Последний день Смещения

*

Антон так и не понял — сам он споткнулся и упал, или это капитан скомандовал «стой» — и они присели, а потом повалились наземь. Голова уже напрочь отказывалась соображать. Крайняя степень усталости. Тело еще можно было заставить двигаться, а вот мысли заставить ворочаться — уже вряд ли. Ощущения притупились, сам себе Антон казался похожим на сверло, которое преодолело деревяшку и уткнулось в бетонную стену — он бодро изображал какие-то действия, не продвигаясь при этом ни на миллиметр. Отчаянно ныло затекшее плечо. Антон сделал вялую попытку его размять. Пальцы были как деревянные — вминались, словно в тесто. Проклятая «дура», подумал Антон, расплющила все плечо.

— Не спать, — жестко предупредил капитан. — Увижу, кто носом клюет...

Ой, да не увидишь, снова подумал Антон. Темнота была — хоть глаз коли. Кошмарные перепутанные звезды сияли ослепительно, но вхолостую. Их свет был словно нарисован на твердом небе. Люди в этом свете виделись смутными силуэтами. Просто не верилось в их существование.

Антон ощупал землю вокруг себя. Сухая трава пружинила под ладонями. Какая-то осенняя лужайка что ли? Или поле? Он надавил посильнее и ощутил тогда твердость и холод подмороженной земли. Ни черта было не разобрать. Земля холодная — это ведь плохо. Застужусь на ней, спину еще прихватит... Антон с усилием приподнялся, подняв зад от земли. Застыл, покачиваясь, на корточках. Сидеть так было труднее, но застудить спину или колени — намного хуже. Если прихватит поясницу, он просто не дотащит «дуру» до следующего привала. Он снова пошарил ладонями вокруг. Зачехленная «дура» нашлась неожиданно далеко, Антон даже испугался мимолетно, что чуть ее не потерял — придвинулся вплотную к шуршащему брезентовому боку, осторожно, чтобы не звякнуть металлом, обнял за кожух ствола.

Потом силуэт капитана придвинулся к нему вплотную — Антон послушно округлил глаза и показал, что не спит. Капитан кивнул и неслышно скользнул дальше, к Спичкину. Антон прислушался, раздастся ли звук пощечины... но не раздался. Спичкин тоже не спал. Антон не видел его в темноте — «дура» сейчас была как раз между ними. Капитан обошел ее, ощупав мимоходом — проверил, не уронили ли затвором вниз. Капитан — все-таки железный, подумал Антон. Сверхчеловек какой-то... Антон силился припомнить — видел ли он капитана спящим? Хоть один раз? Видел ли его просто отдыхающим, сидящим без движения? Гофман уже объяснял ему, что это необходимо — обходить каждого на марше. Необходимо обходить. Не просто пунктик такой, и не стремление задавить панику рутиной. Однажды, сказал Гофман, так вот потеряли одного гражданского. Шли через африканский тростник, кому-то почудилось движение в траве. Остановились и залегли, а того моментально сморило. Уже стало инстинктом — легли, значит можно спать. Ночь была такая же, как эта — ярчайшее небо и полная непроглядь впереди. Да еще и тростник. Все поднялись, а он не поднялся, только при перекличке отозвался машинально. Так и ушли...

Потом искали — бесполезно. Всё ведь меняется. Ни направлений не существует, ни ориентиров. То, что вне пределов видимости — изменчиво, текуче, как ртуть. Когда пошли назад, на поиски — и тростника-то уже не было. — А что было? — сразу же спросил Спичкин. — А какая разница? — удивился Гофман. Но Спичкин запросил и заканючил, дескать — ну очень важно, нужно же понять алгоритм Изменений... и так далее... легче было просто ответить, чтоб отвязался, но Гофман уже и не помнил, что оказалось на месте того тростника. — Не помню, — раздраженно сказал Гофман, — что я тебе, архив ходячий, все запоминать? Вроде кусты какие-то, колючие, тля... — В отличии от капитана, Гофман избегал напрямую материться, подбирал слова созвучные, что удивляло Антона и очень ему импонировало, но полностью обойтись без неопределенных артиклей всё же был, видимо, не способен. Антон уже привык. А Спичкин не отставал. — А место точно было то же самое? Легко ведь в темноте направление потерять. Чуть-чуть не туда повернули и все... — Дурак ты, — сказал ему Гофман. — Туда-не туда... Эх ты, нетудыкомка... — А сколько времени прошло, вернулись сразу же? Далеко ли успели уйти? Никак не могу понять зависимость Изменений — от времени или от удаленности от наблюдателя... — Минут пятнадцать-двадцать, — сказал Гофман, подумав, — тысячу шагов без малого. — И что, — спросил Спичкин, — никаких промежуточных изменений? Ну там — остатки тростника, например, или обрывки какие-нибудь... солома... Нет?

Антон вспомнил все это и боролся теперь со сном, еле ворочая чугунной головой.

Спичкин, конечно, не исчерпаем. Сколько дней прошло с того разговора? Сколько тысяч шагов? Сколько тростника, песка, снега, пахотных угодий. Всякого леса сколько...

Сейчас под ногами осенняя лужайка. Что будет дальше? Что было до этого? Полнейшая чехарда в голове, не вспомнить и не угадать. Мозг всего этого не умещал.

Отрадно хоть, что осталось в мире что-то неизменное. Капитан — железный, Гофман — вполне добродушный дядька, когда не поднимает автомат к плечу, а Спичкин... Спичкин — неисчерпаем.

Антону показалось вдруг, что вокруг слегка посветлело. Он уже видел Спичкина целиком. Тот сусликом окостенел на корточках. Дужки очков разъехались, и от этого лицо выглядело перекошенным. Хрустнула трава под подошвами, Спичкин даже не шелохнулся — это Гофман, чья очередь была идти замыкающим, прошел крадучись вдоль их маленькой колонны. Автомат его качался на ремне — обостренным от недосыпа обонянием Антон уловил густой запах металла и смазки. На всякий случай он снова округлил глаза, но Гофман даже не посмотрел в его сторону, пару шагов спустя он снова превратился в неосязаемый силуэт — и силуэт капитана придвинулся к нему вплотную. Оба присели.

— Что там? — чуть слышно спросил Гофман.

Капитан помедлил с ответом.

— Точно не знаю. Глазами ничего не разглядеть. Но что-то там такое начинается впереди...

— Живое? — шепот Гофмана подобрался и отвердел.

— Нет... — капитан снова помолчал, словно перекатывая во рту камушки мыслей. — Странно ведь такое чувствовать — все никак не привыкну...

— Изменения? — сказал Гофман.

— Да, точно... Изменения...

Они оба замолчали, вслушиваясь и вглядываясь в темноту.

— Ну так что?

— Не знаю, — повторил капитан. — Не знаю. Очень сильные Изменения, очень. Словно что-то чужое впереди. Не хочется туда идти. Странное чувство. Впереди и слева. Словно шершавое на вкус. Я так вижу.

Он вопросительно посмотрел на Гофмана. Тот хмурился, соображая. Конечно, «я так вижу» — это не довод. Столько тащились сквозь темень, устали, как собаки... и вдруг — «я так вижу». Что ж теперь — назад поворачивай? Антон подумал, что вот он — так бы и сделал. Добрести до ближайшего Изменения... господи, пусть это будет обычный подмосковный березняк с толстенным матрасом из прелых листьев... зарыться в него с головой и заснуть. Ну ладно, пусть не березняк... березняк — это слишком жирно, это как подарок... пусть будет хоть тростник, хоть колючий травяной ворс саванны, что угодно, лишь бы заснуть. Выставить караул, он даже согласен караулить первым, но потом — спать. Уйти бы только с этого мерзлого поля... Надо же, воздух над ним умеренной температуры — когда стоишь вроде бы и тепло... но ляжешь — и околеешь за ночь. Утром — точно уж не подняться.

Это была идея Спичкина — одна из очередных его безумных и крайне утомительных идей. Многодневный безостановочный марш. Проверить подвержены ли Изменениям географические координаты или же они затрагивают только ландшафт. Сохранились ли на планете часовые пояса? Он собирался измерять в пути точное время рассвета и относительную высоту каких-то звезд, но Антон так ни разу и не застал его за этими измерениями. Вообще вся это затея была жидкой кулебякой. Пустые спекуляции вместо расчетов, гипотезы одна невероятнее другой... и каждый раз все дальше от науки, всё ближе к балагану. Слишком много «допустим», слишком много «а вдруг». Капитан клюнул на это только от отчаяния. Нужно было что-то делать, как-то решать ситуацию или хотя бы понять ее. Военные так устроены — им необходимо действие. Бездействовать можно только выжидая момент.

Сейчас он молчал, лихорадочно соображая.

— Мы должны двигаться прямо, — напомнил Гофман. — Мы так условились.

Капитан молчал.

— Мы можем двинуться в обход, — сказал Гофман. — Но я не гарантирую, что выйду на прежнее направление, если трасса будет ломанной. Мы можем сделать пологую правильную дугу, тогда я гарантирую направление, но это ведь займет много часов. Вряд ли мы столько выдержим. Но в любом случае — надо двигаться. Ночевать здесь мы не сможем.

Капитан молчал.

— Я могу пойти один и посмотреть, что там... — глухо сказал Гофман.

— Нет, — отрезал капитан. — Ни в коем случае. Мы держимся группой. Это самое главное. Иначе опять потеряем друг друга.

Правильно, устало подумал Антон. Это единственное, что мы знаем наверняка. Держаться вместе. Группой. Иначе не найдем друг друга. Он представил вдруг, что опять остался один. Так уже было. Темный метущийся страх, волнами поднимающийся запах опасности. Он мчался, не разбирая дороги... сердце колотилось так, что казалось ребра сейчас треснут и рассыплются. И потом — эти Черные. Антон уже видел одного — днем, с пологой вершины кургана. Черный не делал ничего, он просто стоял и смотрел вдаль, Антон сумел различить только тыльную сторону его далекой фигуры, но и этого оказалось достаточно. Антон помнил ужас, который ощутил при виде этой фигуры... помнил, как сполз с кургана и побежал куда-то... а потом ничего больше не помнил... До самого последнего момента своего одиночества — только панический бег, только цепкие касания ужаса. Спичкин рассказывал, ухмыляясь при этом — когда Антон, шатаясь и падая, вышел на их группу — то плакал, как заблудившийся ребенок при виде взрослых. Скорее всего, он говорил правду. Так оно и было. Томительно страшным было даже представлять такое — остаться в одиночестве. Лично он не отойдет от группы ни на шаг.

— Мы идем вместе, — твердо повторил капитан, к огромному его облегчению. — Идем вперед. Порядок движения прежний. Дистанцию сокращаем до трех шагов. По команде сокращаем до предела — рука на плече впередиидущего. Если... — он помедлил, словно собираясь с мыслями, — если препятствие окажется труднопреодолимым... движение прекращаем, ждем рассвета. Всем ясно? Встали!

Антон выпрямился, обнаружив, что его здорово покачивает. Утвердившись на ломких, как травяной стебель, ногах, он снова нагнулся, подхватив «дуру» за ствол локтевым сгибом, кряхтя взвалил на плечо. Была его очередь нести ствол, Спичкину досталась тяжеленная станина, и по тому, как его болтало, можно было догадаться, что никуда они уже не пойдут. Ни вперед, ни в сторону. Проковыляют десяток шагов и рухнут — в помороженную траву носом. Сколько же она весит? Килограммов шестьдесят неудобного угловатого металла. А ведь когда-то казалось, что это не так уж и много. Антон пытался подстроиться под неровные шаги Спичкина. Плечи и поясницу сразу же заломило. Плюс навьюченный на лямки боекомплект — смотанный в громадную бобину и нашпигованный патронами трак. Антон хребтом чувствовал бутылочные донышки патронов. Интересно, в кого капитан собирается стрелять из этой штуки? Однажды, когда «дура» была еще не неподъемной, а просто тяжелой, Антон рискнул обратиться к Гофману — обратиться с подобным к капитану он не решился бы ни за что на свете — зачем мы ее таскаем? Толку от нее — расчехлить, собрать — это ж прорва времени... — Я бы и ракетную установку таскал, — ответил Гофман, — да только взять негде.

К его удивлению, они не упали ни через десять шагов, ни даже через сотню. Как два муравья, придавленные одной былинкой — скрежетали зубами, но шли. Один раз, когда Спичкин споткнулся и едва не выронил «дуру» — она амплитудно заплясала в руках, и их сгорбленный оружейный тандем потащило в сторону — он подумал — всё! Абзац. Но каким-то чудом удалось устоять и выровняться, они снова шли вслед за капитаном отставая на положенные три шага, и снова старик Лужин всхлипывающе булькал горлом, семеня рядом. Гофман замыкал колонну, запах настороженности шел от него, как пар от чайника.

Размеренно шагающий впереди капитан шевельнул вдруг плечом и обошел голый, словно высушенный куст... в котором Спичкин, пыхтящий под станиной, очень ожидаемо завяз ногами. Антон так разозлился на его неуклюжесть, уже порядком надоевшую, что не почувствовал плотного запаха, разлитого впереди. Под ногами капитана вдруг отчетливо плеснуло, словно тот наступил в лужу. Он остановился и присел, и они со Спичкиным остановились тоже. Старик Лужин, терзаемый легочными хрипами, остановился покорно и безразлично. Подтянулся перекрученный напряжением Гофман, повернулся спиной и отгородил их от всего остального пространства.

Капитан коснулся темной земли, зачем-то понюхал ладонь, потом достал фонарь и, прикрывая рефлектор, быстро посветил себе под ноги.

— Что там? — не выдержал Гофман.

— Вода, — отозвался капитан. — Болото. Или... нет...

Он еще раз понюхал ладонь, осветил ее фонарем.

— Странная какая-то. Грязная вроде.

Антон сделал пару шагов в его сторону, чувствуя, как болтается на прицепе одеревеневший от усталости Спичкин. Запах болота, до сих пор не ощущаемый, вдруг появился — сразу, а на следующем шаге набух и затвердел, заставив съежиться ноздри.

— Стоять! — приказал капитан. — Куда?

Запах был таким плотным, что напрямую ощущался лицом. Он был странно знакомым и походил на вонь закисшего солидола, источаемую «дурой», только без металлического привкуса.

— Нефть! — сказал Антон. Капитан смотрел, не понимая. — Это же нефть.

— Назад, — сказал тогда капитан. — Отходим назад.

Они отпятились — туда, где под ногами не чавкало. Капитан подошел к Гофману и опять коротко мигнув фонарем, осветил перепачканные пальцы. В электрическом свете они масляно лоснились.

— Как думаешь? — спросил он. — По виду — очень похоже, но нефтью вроде не пахнет. А? Что скажешь?

Гофман осторожно понюхал растопыренную капитанскую пятерню.

— А как должно пахнуть? Я вроде не нефтяник?

— Так же как мазут, надо думать.

— Антоха... — сказал Гофман. — Ты — нефтяник, что ли?

Антон помотал головой.

— Нефтепровод? — спросил капитан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Может это быть нефтепровод, а? Ведь они же длинными бывают. Тысячи километров. Через тайгу.

— Тайгу? — оживился Спичкин. — Где тайга?

Капитан задумчиво всмотрелся в мутнеющую темноту впереди.

— Светает, — сказал Гофман. — Через полчаса — рассветные сумерки. Там посмотрим.

Циферблат его часов зеленовато светился. Гофман поправил рукав и свечение пропало. Опять была непроглядная ночь — никакого намека на рассвет.

— Необязательно, — сказал Спичкин. — Время не совпадает. Часовые пояса тоже все перемешаны. Я уже понял...

— Понял... — тихо взорвался Гофман. — Чего ж ты молчал, если понял? Шарахаемся в темноте, как колобкова корова.

— Надо было убедиться, — сказал Спичкин. — До конца убедиться.

Его конец «дуры» все тяжелел, Антон с большим трудом держался прямо. Спичкин, надо полагать, уже просто висел на нем. Антон подумал, что сейчас он упадет тоже. Они еще немного поспорят, и он упадет. И уже не встанет.

— Это молодая нефть, — сказал он, чтобы не упасть. — Незрелая нефть. Нефтяное болото, как в Девоне.

— Это черт-те что ты сейчас говоришь! — отрубил Спичкин и повис уже совсем откровенно.

— Это точно? — спросил Гофман. — Антон, ты ручаешься? Да? Такая информация — откуда?

— На Земле нет нефтяных болот, — как заведенный твердил Спичкин. — Они были — миллиарды лет назад. А сейчас нет.

Пожать плечами совершенно не представлялось возможным — на одно плечо давила «дура», другое оттягивал боекомплект, насмерть прогибая ключицу. Поэтому Антон просто стоял и молчал, производя впечатление, должно быть, туповатое. Ему было все равно сейчас. Слишком устал. Отчего, почему, откуда... Сколько можно спорить? Только и делаем, что идем и спорим. До хрипоты, до сердечных перебоев. Молодая нефть — это же очевидно. Запах молодой, незрелой нефти — запах сгнивших под давлением водорослей, сдавленной черной жижи, которая томится под земляной толщей, и верхний бесполезный слой которой выносится на поверхность грунтовыми водами. Так очевидно, что не требует пояснений.

Капитан вдруг выпрямился и, опять сделавшись решительным и железным, вытер о штаны перепачканную ладонь.

— Уходим, — сказал он.

— Куда? — это был Гофман, голос доносился словно из-за черной ширмы, и Антон испугался, что теряет сознание — потряс екающей чугунной головой.

— Уходим, — повторил капитан. — Назад и правее. Гофман... Коля! Держи его.

Антон сделал несколько шагов по инерции, потом вдруг до него дошло, что станину «дуры» никто кроме него не держит. Спичкин, видимо, упал. Стоило только об этом подумать, как спину свела мгновенная свинцовая судорога. Его невесомо потащило в сторону. Злясь на себя, и на Спичкина, и вообще на всех — он переступал по лужайке, наклоненной как штормовая палуба. Потом ноги подломились в коленях. Он уронил с плеч лязгнувшее железо, кубарем полетев следом, в травяной перемороженный хруст.

Потом обнаружил, что стоит на коленях, опираясь на неохватный кожух «дуры», лямка боекомплекта съехала на шею, он загнанно и мелко дышит верхушками легких, и колени уже вовсю мерзнут и ноют.

Он напрягся нечеловечески и встал прямо... содрогаясь, как в лихорадке.

Гофман, ругаясь, поднимал Спичкина, тот ворочался, ободрительно мекая и извиняясь — мол, отключился, не понимаю, как это произошло, извините, ребята, я встану, я пойду. Ему, наверное, и впрямь казалось, что он держится бодрячком, на самом деле тело его совершало вялые бессмысленные копошения. Он никак не мог утвердиться на корточках. Ноги волочились — как плети, не имеющие ни костей, ни суставов. Гофман упрямо тянул его кверху. Антон вспомнил вдруг про старика Лужина и его словно кипятком обдало. Если и старик упал... Он в ужасе оборотился, но старик Лужин стоял, уронив руки, скособенясь, с апатией восставшего мертвеца, но стоял. Крепкий дед, с уважением подумал Антон. Высохший, но крепкий. Как дерево.

— Вставай! Вот хер вялый... Вставай!!! — уговаривал Гофман.

— Идти надо, — сказал подошедший капитан. — А ну... Замерзнем к...

Он добавил что-то до такой степени матерное, что Антон не сумел осмыслить.

Спичкин, наконец, поднялся — тряс головой, рассыпая вокруг извинения и запах смертельной усталости.

Антон наклонился, обхватил «дуру» посередь ствола и начал тянуть, не особенно веря в успех. Неожиданно она подалась — выворачивая поясницу Антон закатил ее на плечо и оказалось, что теперь они несут ее вдвоем с капитаном, причем именно несут, а не тащат, как было до того — капитан, принимая на себя основную тяжесть, отодвинул его вперед, к ребристому цилиндру пламегасителя — что широченный Гофман идет теперь впереди, а Спичкин и старик Лужин ковыляют чуть поодаль, сцепившись руками и раскачиваясь, как два усталых бестелесных духа.

**

Он был абсолютно уверен, что сознания не терял, однако солнце ярко светило прямо в распахнутые веки. Глаза совершенно отвердели от этого света, словно тот досуха высушил роговицы. Антон с усилием моргнул — под веками песочно заскребло, и из глаз тотчас потоком хлынули слезы.

Заснул с открытыми глазами, что ли?

Поздравляю, сказал он себе. Такое у тебя впервые.

Он пошевелился и вдруг ощутил под собой гладкое струганное дерево. Приподнялся и сел, помогая себе руками. Капитан посмотрел на него и кивнул, а потом отвернулся, наблюдая за открытым пространством. Антон обнаружил, что сидит на скамейке... обычной парковой скамейке с изогнутой спинкой и брусчатым ребристым сиденьем. Вторая скамейка стояла напротив, развернутая чуть кривовато. Вместе они напоминали ячейку плацкартного вагона — сиденья, обращенные друг к другу. Запрокинув голову и сползая каблуками на землю, спал Гофман — сомкнув громадные клешни на автомате. Бесформенным кулем, раскинув руки и ноги и распахнув пиджак, валялся Спичкин. Старик Лужин дремал, примостившись на краю скамейки.

Солнце стояло в зените. Жидкие облака кипели вокруг, не решаясь приблизиться.

Подсыхала пышная клумба, окаймленная розовым камнем. Камень был прохладен на вид, но многие цветы обморочно свешивали через него тяжелые бутоны.

Расчехленная «дура», полностью изготовленная к стрельбе, стояла посередь, между скамейками, раскорячившись на трехногой опоре. Патронная лента была заправлена, и ее бухта, от одного взгляда на которую заныли плечи, возлежала поодаль. А над скамейками, вознеся на гладких стволах пенные кроны, шумели высоченные буковые деревья.

Антон смотрел на блескучие, словно вырезанные из кости, стволы... на пеньки аккуратно срезанных нижних веток, подкрашенные известковыми белилами... на желтые взъерошенные верхние кроны, которые начали уже терять листья... на прожилки голых сучьев... на листопадный ковер между стволами... на розоватый гранит, окаймляющий цветники... на черные чугунные завитушки ограды, от которой оставался отрезок метров в двадцать длинной, а остальная часть ограды просто отсутствовала, словно отсеченная лезвием...

Дерево скамеек согревало ладони, на которые он опирался.

Парк, старый добрый английский парк шумел и шумел, и брошенные с высоты двухсотлетних деревьев сонные листья планировали, слетая к родительскому подножию.

Антон приблизил ладони к лицу и начал тереть его — щеки, глаза, щеки, глаза, виски, лоб, щеки. Как замечательно просыпаться в подобном месте. Замечательно. Просыпаться и мечтать — что наваждение рассеялось, не будет никаких Изменений больше, и не надо теперь ни идти никуда, ни тащить ничего, а просто сидеть и сидеть... и сидеть.

Английский парк.

Скамья, яркое солнце.

Он отнял ладони и посмотрел в просветы меж буковых деревьев, зная наверняка, что горечь разочарования не замедлит прийти, как приходила каждый раз, стоило только проснуться. К разочарованию он уже притерпелся. Наваждение и не думало рассеиваться — не собиралась исчезать колченогая, развернутая стволом к опушке «дура», не собирались исчезать спящий Гофман и капитан, карауливший его сон.

Английский парк струил прохладу и умиротворение меж стволов... но вплотную к парку подступала каменистая осыпь, где торчали сквозь щебень чахлые и кривые, похожие на кабаньи хвостики, сосенки, а с другой стороны — распахивалась в неописуемую ширину голая, словно выглаженная катком равнина, с комковатыми гребнями у самого горизонта.

Английский парк шумел осенними листьями, зажатый меж горным склоном, где каменное крошево пересыпано твердыми крупицами снега, и степью, насмерть выжженной солнцем.

Английский парк, впадая в ересь, стал лыс и желт, как кришнаит.

Он подумал так и снова уснул...

***

— Ладно, — сказал капитан. — Давайте думать.

Солнце уже клонилось к закату — но, к счастью, не за горную гряду, иначе сумерек не было бы никаких, а в сторону голой степи — вызолачивая растресканную глиняную корку.

— Говорите свободно.

Таким манером он, должно быть, обращался раньше к подчиненным в неформальной обстановке — на ты и без званий. Например, когда откупоривалась бутылка. Говорите свободно. О бабах, о футболе. На подчиненных это должно было производить впечатление — либеральный, свойский начальник. На Антона не произвело. Они тут все были гражданские. Даже Гофман, сросшийся с автоматом. Даже, наверное, сам капитан — скорее всего, он лишь бывший военный, мало ли ходит по свету гражданских капитанов.

Спичкин все еще щурился осоловело, видимо не до конца проснувшись, да и Антон тоже не чувствовал себя полностью оклемавшимся. Хотя целый день они только спали и ели, подчищая запасы провизии. Да бегали за цветник, облегчить животы.

Английский парк стерпел и это.

— Двигаться только днем, — сразу же предложил Гофман. — По возможности выбирать открытые места для продвижения. На ночь — укрепленный бивак и дежурства.

Капитан поморщился, наклонил голову — согласен.

— Вообще, дурацкая была затея, — продолжал Гофман. — Мы же не налегке. Двигаться нужно размеренно, сохраняя силы. Вообще, давайте получше определимся с целями.

Капитан вздохнул и выпрямился.

— Я буду честным с вами, ребята, — сказал он. — И с тобой тоже, Миша, — он покосился на Спичкина. — Я очень надеялся, что эта аномалия имеет локальный характер. Что рано или поздно мы выйдем из зоны ее действия. Мне и сейчас хочется в это верить. Может быть, я человек слишком ограниченный для понимания проблемы. У меня не укладывается в голове — до сих пор не укладывается — что такая катавасия творится по всей планете. Этого я принять не могу.

Все слушали молча.

— Поэтому... — сказал капитан. — Я могу решать только тактические задачи. Для определения стратегии мне нужна ваша помощь.

Антон вспомнил вдруг самый первый день этих Изменений — когда, вывалившись из переполненного автобуса на конечной остановке, он увидел вдруг прямо за картофельным полем совершенно нереальные, рассеченные наклонными полосами, жемчужно-красные горы. Скорее всего, это был не самый первый день, конечно же — какие-то мелкие незначительные Изменения возникали намного раньше, на них просто не обращали внимания. Никто не обращал. Даже тогда, при виде столь крупной аномалии, при виде этих ненормальных гор, словно нарисованных кистью поверх привычного пространства, на том самом месте, где только вчера были тополиные веники лесополосы и мешанина дачных домиков — никто особо не поразился. Так, поудивлялись, повсматривались из-под козырьков ладоней, потыкали пальцами, пошушукались негромко, а потом — разобрали тяпки и побрели по своим наделам.

И он сам, тоже начал огребать картофельные кустики, то и дело посматривая... но, наконец — не выдержал, бросил тяпку, отмахнулся от теток и пошел по меже в сторону гор. Сначала ему казалось — это какие-то отвалы, рытье огромного котлована, расстояния до них было — порядком, но не так чтобы уж очень много. Он рассчитывал обернуться за пару часов и до вечера вдоволь еще «натяпаться».

Через пару часов картофельные поля скрылись за горизонтом, а вот горы не приблизились ни на йоту. Только тогда он понял, что никакой это не отвал вынутой из котлована земли, раскрашенной неведомыми шутниками, что никакая это не стройка, и вообще — никакая это не земля — самый настоящий скальный массив, посреди гигантской пустоши... и что до гор он не дойдет ни за пару часов, ни за пару дней, а вообще, видимо, не дойдет, так как площадь, этой пустошью занимаемая, просто огромна. Этих сотен километров редкотравянистого дерна просто не могло здесь быть — под боком у миллионного города, среди мозаики пригородных поселений. Горы эти явно занимали теперь чужое место... а все, что было тут до них — все это просто исчезло... видимо бесследно, и видимо навсегда... и здоровенная пестрая змея, с рассерженным шипом поднявшаяся вдруг из травы — даже не убедила, а лишь послужила еще одним неоспоримым доводом.

Он повернулся и поспешил назад — к родному картофельному полю, к милым теткам, к тяпкам и теплому смородиновому морсу. А через час побежал. А еще через час — понесся, что есть мочи. А через сутки непрерывного — ходьба-бег... ходьба-бег... — перемещения, без сил повалился в траву, содрогаясь от вездесущего змеиного шипа...

Первая ночь была самой страшной.

Стронциановое свечение с неба... созвездия, ломающие привычные очертания... хлопья звезд, смешивающихся словно в гигантском миксере. Он думал, что повредился рассудком. Ветер тащил целые полчища насекомых. Он исколотил себя ладонями, отмахиваясь. Оводы, слепни, жуки — твердые, как орехи. Родимые комары, такие же перепуганные, как он сам. Какие-то жуткого вида мохнатые мухи с огромными слюдяными крыльями. Гудящий, зудящий, ноющий ковер над степью.

Он был на грани истерики. Вернее, истерика состоялась, но была тихой и осторожной. Метаться в панике по ночной степи оказалось крайне опасным... словно сотни грабель были разбросаны в траве — взметывались то и дело змеиные головы на шнурках напружиненных тел. Резиновые сапоги вряд ли бы от них защитили.

Утром он побрел дальше... но, впрочем, и утро было понятием очень условным — словно включили свет над степью, как подброшенное выскочило солнце и застыло на плече полосатой горы. Поток насекомых пал и растворился в траве. Небо налилось синевой и остекленело. Вместе с солнцем пришла жажда. Он снял штормовку, обвязав ее вокруг пояса и шел, натянув майку на затылок. Жгло и через майку — так, что плавились черепные кости. У него был один ориентир — спиной к горам. Тень ползла по траве чуть впереди, она была такая глубокая и прохладная, что хотелось нырнуть в нее, как в омут. Ему и правда начинало казаться, что это омут — речной чернильный подкоряжный холод. Недосягаемый, как сад Эдемский. Так, должно быть, чувствует себя осел с морковкой на удочке — уловка понятна, но так желанна... Господи...

Он, конечно, умер бы в этой степи, но к полудню она кончилась.

На выжженную солнцем траву теперь напирали, пучась, голубые сугробы... петляли цепочки лисьих следов и рябили мышиные натоптыши. Там, где снег выползал на траву, лопалась и клокотала разогретая талая каша.

Он улыбнулся, вспоминая, как приблизился... разрешил своей тени упасть на темную воду и с наслаждением рухнул следом.

— Эй, — сказал вдруг Гофман, обхватывая его за плечо здоровенной пятерней, чтобы встряхнуть. — Э-эй.

Запах оружия и человеческого пота вновь обострился, как тогда, ночью. Мгновенной судорогой свело ноздри. Ладонь Гофмана, распростертая и корявая как ветка дерева — нависала, обдавая целым коктейлем запахов. Коктейль этот был чуть мутноватым, но достаточно прозрачным, Антон без особого труда улавливал составные части — резкий запах загорелой кожи... пыльца, растертая пальцами... следы прикосновений к металлу, грязь под ногтями... даже козюля, выковырнутая давеча. Антон не понимал, что происходит. Ночью эта носовая чувствительность показалась ему очень естественной — наверное от усталости, от невозможности связно мыслить. Словно, пока он спал, неведомые шутники подменили ему нос — родной умыкнули, а вместо него подсунули этот, новый. Антон с испугом потрогал нос, ожидая нащупать влажную собачью блямбу, но нос был обычным, человеческим, чуть распухшим, но обычным.

— Он что — «проваливается»? — спросил капитан. — Как Ломакин?

— Антоха! — пахуче выдохнул Гофман, и его пальцы, сомкнутые на плече, сделались вдруг железными тисками.

— Да все нормально со мной, — охнув, сказал Антон. — Чего навалились-то? Отпусти — раздавишь.

Плечо и так болело после ночного перехода, а тут он еще.

Гофман отпустил.

— Чего у тебя с рожей? — спросил он добродушно. — Перекосило так... Зуб заболел?

— Да нет. Не проснулся еще, наверное. Голова кругом идет.

— Пойдет тут кругом, — легко согласился Гофман. — Черт-те что... Мы думали, ты «провалился».

— Куда?

— Да не куда... Черт его знает, как объяснить... Как Ломакин, короче... — он повернулся к Спичкину. — Его перед тобой нашли.

— Не помню, — помотал головой Спичкин. — Вообще ничего не помню. Как в тумане всё.

— А ты и не можешь помнить. Тебя ближе к вечеру нашли, а он утром помер ещё.

— Умер? — спросил Спичкин. — От чего?

— Я же говорю — «проваливался» он, — сказал Гофман. — Может, он сразу был припадочный, а может это Изменения так на него повлияли. Мы когда на него набрели — он синий был, как покойник. Ты понял? Мы втроем шли. С дедом вон... — он кивнул на старика Лужина. — Огибаем распадок, а он стоит там, как столбик. Я его окликнул — эй, парень — он поворачивается... Бог ты мой... Глаза выкаченные, морда синюшная, перекошен весь. Чуть не пристрелил его с перепугу.

Он замолчал, подвигав кожей на голом, как колено, черепе.

— Ну, — жадно потребовал Спичкин. — Ну!

— А что — ну... — сказал Гофман. — Я же говорю — на человека не был похож. Мы думали сначала, что он один из этих — Черных. Только синий.

— Недоразвитый, что ли?

Гофман насупился, смыкая розовые брови.

— Ну! — взмолился Спичкин. — Ну!!!

— Не нукай, — сказал Гофман. — Не запряг. Мы за сутки до этого впервые увидели... этого... Черного. Шарахнулись, конечно, как лошади. Несколько часов чуть ли не бежали оттудова. Дед вон — надорвался, до сих пор не отойдет. А тут он. И стоит — совсем как они стоят...

— На себе не показывай, — быстро сказал капитан, и Гофман вдруг улыбнулся, оглянувшись на него.

— Понял, — сказал он. — Тогда описываю — торчит столбиком, вытянут, как струна, будто что-то его за маковку кверху тянет, руки висят плетьми, и их будто ветром болтает. Жуть. — Гофман сделал странное движение горлом, словно что-то вдруг помешало ему говорить. — Хотели отступить тихонько — так он очнулся вдруг, залопотал.

— Заговорил?

— Ну, да... Только — не совсем, чтобы прям заговорил... Говорю — «залопотал».

— Это как? — допытывался Спичкин. — На другом языке что ли? На каком?

— Да, как тебе объяснить, Миша... — Гофман сдвинул на сторону берет и шумно почесал за ухом. — Я сначала решил, молдавский или польский — но нет... По-русски, только вперемешку еще с чем-то. Вроде бы всё привычно — спасите, там... помогите... а начинаешь прислушиваться — странные какие-то незнакомые слова мелькают, через два на третье...

— Думаете, сумасшедший?

— Да нет, нормальный вроде — только как припадочный... идет, идет, потом встанет вдруг и... «провалился» — хоть кричи, хоть тряси его, ничего не чувствует. Вытянется кверху, морда синеет, раздувается... пот на лбу, как виноградины. Губами шевелит, и не понятно ни черта.

Они оба помолчали.

— И часто? — спросил потом Спичкин. — Часто подобные припадки случались?

— Да когда как. Но раз в пару часов точно.

— А длительность?

— Точно не засекали, но очень недолго. Застынет, потом вдруг задрожит весь... и отпустило... Только шатается потом, как пьяный. Мы потом и не трогали его даже, пережидали просто.

— А умер он отчего?

— А ты любопытный такой — зачем? — спросил Гофман.

Спичкин вскочил, потом сразу же сел и заерзал коленями.

— Это же важно, — сказал он. — Любая информация важна. Мы должны понять, что происходит.

— Никогда вас, очкариков, особо не любил, — дружелюбно сообщил ему Гофман. — Обожаете вы в каждой заднице поковыряться.

— Капитан, — воззвал Спичкин. — Ну капитан же... скажите ему.

— Помер человек... — строго сказал Гофман. — Помер, и все тут. Даже зарыть его не смогли — нечем копать. А земля твердая была, камень. Какая разница, как он помер? Вам, умникам, только бы выпотрошить кого...

— Капитан! — сказал тогда Спичкин. — Был же приказ говорить свободно. Даже если информация кажется бесполезной, она важна. Даже если мы не можем пока сделать выводы, мы должны накапливать информацию. Каждый член группы должен обладать всей ее полнотой — мало ли что. Да я не каркаю, не каркаю... — он делал массу размашистых предупреждающих жестов. — Но — мало ли что... Информация, добытая с таким трудом, должна сохранятся... и быть, если не использованной, так значит переданной кому следует...

Ай да Спичкин, подумал Антон. Ай да сломанные очки. Кого угодно в чем угодно убедит. Получается, капитан ОБЯЗАН проследить, чтобы каждый из них вывернул душу. Как человек, которому предстоит докладывать и отчитываться, если мы выберемся. Если... Он ведь и сам в это не верит, с тоской подумал Антон. Никто больше не верит. До вчерашней ночи может и верили, или заставляли себя верить. Но только до вчерашней ночи, пока они не вляпались ногами в эту доисторическую нефть. Теперь капитан выглядел как человек, начисто лишенный опоры. Облокотившись на «дуру», он наблюдал за бессмысленным и пустым перемещением падающих листьев меж деревьями.

Хотя к взываниям Спичкина прислушался и утвердительно дернул Гофману коричневой щекой — продолжай.

— Ладно, — сказал тогда Гофман. — Ладно.

Лицо его выражало явное неудовольствие.

— Ну... — беспокойно терзался Спичкин.

— Нехорошо помер, — сказал Гофман, осуждающе глядя на капитанскую щеку. — У него и раньше кровь шла. Не в каждый припадок, конечно, но всё равно — часто. Из носа в основном. Пару раз было — из глаза. Словно слеза кровавая — пробежала и капнула. И в тот раз тоже из глаза полилось... обильно так, будто заплакал. Потом сразу — бряк на колени, осел на землю и всё...

— Уже кое-что... — обрадованно сказал Спичкин. — Мозговое кровоизлияние. На почве чего, интересно?

Глаза его вдруг прыгнули за стеклами очков. Он снова вскочил, несколько секунд возбужденно сучил ногами, потом плюхнулся обратно на скамейку.

— Слишком невероятно... — сказал он, — но вдруг... Если отбросить причины естественного толка — самые ординарные, но и самые скучные — ничего не объясняющие, а значит, для нас бесполезные... Я когда-то читал о таком. Симптоматически это схоже с реакцией мозга на усвоение повышенного объема информации. Не просто повышенного — огромного информационного массива. Опыты, говорят, проводились. Ведь мозг — это, условно говоря, биологический конденсатор, способный удерживать электрические потенциалы на разных участках. Если на этот конденсатор подать напрямую большой объем информации — к примеру, методом электрической индукции — она превысит способности мозга эту информацию обработать, распределить по ячейкам памяти... и вызовет волну последовательных коротких замыканий между этими ячейками. Отсюда — и сбой в работе мозга, и потеря ориентации, и органические нарушения... И судорожная поза — как у Черных... — всех передернуло при этом упоминании, но Спичкин, не замечая, продолжил. — Что если он воспринял некий информационный пакет, содержащийся в пространстве... или откуда-то наведенный... каким-то образом... Тот самый информационный всплеск невероятного объема... Что-то же вызывает эти самые Изменения...

— Во дает очкарик! — возмутился Гофман. — Чуть что — у него уже, тля, целая теорема готова.

Спичкин взвился возражать, но капитан, потерявший терпение, рявкнул на обоих — Антон уже мало что слышал. Обоняние вновь одним плотным толчком обострилось — мешающие запахи придвинулись вплотную, почти растворяя его в себе. Ворохнулись, сжимаясь, какие-то тонкие пленочки в носу. Все смешалось и потекло — тяжелый запах разрытой земли, сладковатая лиственная прель, вонь недавних экскрементов дохнула из-за цветника, примешавшись к приторному цветочному духу. Ужасающее сочетание, отстраненно подумал Антон. Просто ужасающее — как, например, селедка в сметане. Бр-р... Оживая, шевельнулся один из обморочных бутонов —здоровенный, мохнатый как медведь, шмель выпростался наружу и тяжело прочертил воздух. Больше не опробованных им цветников в парке не оставалось — шмель отправился прочь, в просветы меж буковых деревьев. Добравшись до того места, где на аккуратно стриженную лужайку вываливался бурый, перемешанный со снегом щебень, шмель недоуменно замер, почувствовав ток холодного воздуха, надолго завис, вхолостую буравя крыльями... потом дернулся и медленно поволокся по пологой дуге, вдоль границы смыкающихся пространств.

Почему-то именно эта картина — шмель, знающий что пора улетать, но не понимающий куда — его доконала. Антон едва не затрясся — сдержало то, что это сразу заметят и, чего доброго, влепят по морде. Всем и без того тяжело, наблюдать чужую истерику никому неохота.

Он резко вытолкнул воздух из носа, как собака выталкивает мешающий запах... и снова стал слушать, как препираются Спичкин и Гофман.

Тем более, что говорили опять о нефтяном болоте, и до вопроса «как ты узнал» оставалось совсем немного.

— А как он узнал? — возбужденно спросил Спичкин. — А? Антон... Как ты узнал?

— По запаху, — ответил Антон.

Гофман и капитан продолжали смотреть вопросительно.

— Мы ведь тоже нюхали, — сказал Гофман. — По-моему, вообще запаха не было никакого. Вода и вода, черная только и мажет.

— Я всегда хорошо запахи различал, — подумав, сообщил Антон.

Это было почти правдой. Вернее, совершеннейшей правдой, но не всей... Способность различать тонкие запахи была всегда, с самого, пожалуй, детства... а в бытность свою студентом он сумел бы отличить на спор портвейн от кагора, обнюхав стакан, из которого пили... но не более того... Эта сплошная волна запахов, замещающая и вытесняющая остальные чувства, не шла ведь ни в какое сравнение... Он попытался припомнить, когда это с ним началось. Самое первое обострение... Не вспомнил. Позапрошлой ночью — вроде уже было. Он почувствовал тогда, как пахнет от старика Лужина. Словно от прокисшей огуречной кадки. Слабость. Смертельная усталость. Безразличие ко всему на свете. Этакий перебродивший рассол.

— Ладно, — Спичкин энергично от него отмахнулся и принялся поправлять очки. — Ладно... В общем-то неважно, как он узнал. Просто примем это за аксиому. Нам нужно от чего-то оттолкнуться в рассуждениях. Итак — болотистая местность, явно не имеющая аналогов в земной природе. Хвощи, папоротники... Нефть, разлитая на поверхности... Да, не имеющая — это совершенно точно. Я бы знал... Что из этого следует?

— Что? — спросил Гофман, то ли подыгрывая, то ли искренне ожидая от Спичкина правдоподобной гипотезы.

— Раньше мы считали... мы просто вынуждены были так считать... что все изменения ландшафтов, которые мы условились называть просто Изменениями... имеют планетарную привязку. Я хочу сказать, что они ограничены земной поверхностью. Теперь я уверен, что это не так. На Земле нет нефтяных болот, и нет никаких предпосылок к их внезапному появлению, следовательно... Никакие это не Изменения...

Приехали, подумал Антон и отвернулся. Даже в пустых потугах шмеля ему виделся больший смысл, чем во всех этих теориях, которые Спичкин скармливал им — одну за другой. Гофман, однако, не потерял интереса — энергично подбадривал Спичкина, да и капитан — молча слушал, не прерывая.

— Я хочу сказать, — распалялся Спичкин, — что терминология, при всей своей необязательности, способна, однако, существенно искажать воспринимаемые нами факты. Вот мы говорим — Изменения — и сразу представляем их — как вспучивается земля, формируя горы... или, наоборот, горы рассыпаются прахом, образуя пустыню, и... даже если отставить пока в сторону осмысление механизма всего происходящего... то и тогда простое логичное и последовательное размышление замечает ряд огрехов в этой теории.

— Ну?! — удивился Гофман так воодушевленно, что Спичкин даже сбился — сорвал очки, покрутил их в руках и снова надел.

— Да... Смотрите... — какое-то время он пытался объяснять понятно и просто... но очень скоро увлекся и снова понес горячей скороговоркой. — Например... скорость формирования новых ландшафтов — никому из нас ведь ни разу не приходилось видеть ход этих самых... хм... Изменений. А? Что скажете? Кто может похвастаться, что был тому свидетелем — как равнина исторгла гору? Или хотя бы, как вылез лес посреди равнины. Еще больше вопросов — если лес не вылез, а наоборот, исчез — куда подевались все его останки? Это же прорва органики. А ведь даже эта картина, что наблюдается сейчас за нашими спинами... — он так энергично указал на край парка, что все против воли повернулись и посмотрели — нежный зеленый газон, а шагом дальше перекрученный со льдом каменный фарш... — даже эта картина совершенно опровергает наши сформировавшиеся представления. Посмотрите, каким образом смыкаются эти пространства... Посмотрите же... — словно не уверенный, что все смотрят в нужную сторону, он побежал к фрагменту чугунной парковой ограды, что внезапно обрывался на границе парка и каменной пустоши... — Смотрите, — закричал он оттуда, указывая на отсеченный край, — нет никаких признаков граничного смешивания, никаких переходов одного в другое — как будто кусок пространства вырезали, будто кусок торта — и положили на одну тарелку с салатом. А потом еще добавили омлет... — он собрался было для наглядности добежать до начала высушенной степи, но вовремя опомнился, снова остановился перед Гофманом, который медленно, но неуклонно мрачнел. — Эта часть ограждений, что мы видим здесь — просто чистой воды подсказка, я ведь уже осмотрел ее, пока вы спали — она словно отсечена чем-то острым, и линия этого отреза идет дальше — вдоль всей границы смыкания... Если вы приглядитесь, то увидите, что у половины этих травинок... у тех, что были с самого края во время Изменения — будто отстрижены кончики... — он сделал отчаянную попытку сбегать и принести доказательства, но Гофман, ожидавший подобного рывка, успел поймать его за плечо и решительно вернул на место...

— Задрал уже! — сказал Гофман. — Хорош мельтешить...

— Я думаю, что если каждый из нас как следует покопается в памяти, — сказал Спичкин, трепыхаясь в плотном захвате, — то сумеет вспомнить, как наблюдал ландшафты, которые ну никак не могли быть ландшафтами нашей привычной планеты...

— Тля, — сказал Гофман, выпуская его плечо, — ну, тля, так ведь и знал...

— Другая планета? — сомневаясь, спросил капитан, но Спичкин отчаянно замотал головой, молитвенно воздевая нелепые свои долгопалые ладони.

— Не совсем так... Я потому и заостряю особое внимание на неверно принятой нами терминологии, — заспешил он, — что неправильно сформулированное определение действительно способно спрятать всё от нашего понимания... Когда-то кто-то сказал первое, что пришло ему в голову — Изменения... и вот этот навязанный образ мешает нам увидеть очевидное несоответствие...

— Не Изменения, мы поняли, — потерял терпение капитан. — Как ты предлагаешь это все называть?

— Смещение! — сказал Спичкин, и замолчал — будто давая всем возможность как следует прочувствовать важность сделанного им открытия.

Антон едва сдержался, чтобы не фыркнуть. Капитан переглянулся с Гофманом, и оба они пожали плечами. Антон понимал их усталое равнодушие — так или иначе, но один из этапов ежедневной лекции «Спичкин об увиденном» вроде уже позади. Смещение, так Смещение... Все удержались, конечно, от вежливого «почему?», но Спичкина это не остановило. Он умел слышать незаданные вопросы. Он улыбался во все свои белые зубы — тем более, что объяснение само заключало в себя некий удачный каламбур.

— Объясню на пальцах, — придурковато щурясь, заявил Спичкин и показал им обе свои растопыренные пятерни... потом, не дождавшись немедленной реакции — соединил их вместе, переплетя пальцы друг с другом. По мнению Антона, у него были ужасные руки — длинные толстоватые пальцы, похожие на сегментированные сосиски. Дай такими руками пощечину — пожалуй, синяки даже на затылке останутся.

— А, ну понятно тогда... — неопределенно сказал Гофман.

— Ну, вы чего? — опешил Спичкин и опять проделал то же самое движение руками.

Шутка, повторенная дважды, становится в два раза смешнее.

— Каждый из пальцев, — объяснил Спичкин, отчаявшись, — это фрагмент пространства, смещаемый относительно другого. Эта невероятная смена ландшафтов, что мы наблюдаем — просто сдвиг реальности, его Смещение. Я думаю об этом уже довольно давно, но лишь вчерашнее нефтяное болото меня в этом окончательно убедило. Да, именно болото. Почему именно оно? Так это же явный дополнительный фактор, которого не хватало в головоломке — либо Смещение не ограничено одной планетарной локацией, либо не ограничено временны́ми координатами. Первое мне кажется гораздо более логичным... по крайней мере, оно не вносит качественных поправок к моей гипотезе — только количественные. Проще говоря, если мы допускаем, что некая сила перемешала массивы пространства, отчего не бы предположить, что в этот миксер брошена не только наша старушка Земля, но и... многие другие планеты?

Это и так понятно, подумал Антон. Эти чертовы жемчужно-полосатые горы. Он украдкой облизнул пересохшие губы.

— Во, тля! — опять сказал Гофман.

Для него это, видимо, оказалось полнейшим сюрпризом.

— Такое допущение не заставляет пересмотреть нашу прежнюю гипотезу, — словно оправдываясь перед ним, сказал Спичкин. — Механизм взаимодействия нам по-прежнему неизвестен, но он становится хотя бы непротиворечив логически... К сожалению, — добавил он, косясь на капитана, — к сожалению это ставит крест на нашем предположении о локальности данной аномалии. Столь масштабное действие просто не может быть узко локализовано...

— Что ты хочешь сказать? — жестко расставляя слова, спросил капитан. — Что человечество разбросано по всей вселенной?

— Ну... — сказал Спичкин. — В общих чертах, конечно...

— Я не могу говорить об этом серьезно! — отрезал капитан.

— Это теория тоже не окончательна, — примирительно сказал Спичкин. — В ней много слабых мест... Например, если смешивание пространства было бы хаотично и бессистемно, то все окружающее... — он обвел вокруг руками, — просто растворилось бы в вакууме. Удельный процент твердой материи во вселенной ничтожно мал по сравнению с пустотой. Пока я склонен полагать, что какая-то система безусловно есть. Например — взаимному Смещению подверглась пара планет — какая-то неведомая нам сила заставила Землю обмениваться фрагментами своей массы с каким-нибудь своим далеким близнецом... с планетой земного типа из далекой-далекой галактики... Или, например...

Антон представил вдруг, как посреди голой пустоши появляется пузырь космического вакуума, величиной с... с Кемеровскую область... как со взрывоподобным звуком схлопывается воздух, заполняя эту брешь, как дергается и рвется рыхлое одеяло атмосферы, как с высоченных буков единым порывом срывает листья, все до единого, и как, влекомые лиственным ураганом, катятся по земле скомканные человеческие фигурки. Это было бы как взрыв, только наоборот, снаружи внутрь — неопадающий вихрь хлопьев отвердевшего воздуха вздувается в центре, стеклянно лопается переохлажденная земля... и всё...

— Почему это — херня?! — запальчиво спросил Спичкин. — Вы оглянитесь. Нет, вы оглянитесь, я вам говорю. Фрагментация пространственных массивов все равно сохраняется. Вот, пожалуйста — справа жара, как в духовке, слева — снег. А там, где находимся мы — вполне комфортный климат. То есть какие-то границы все же существуют, пусть и материально проницаемые. Если принести оттуда снег — он растает, вынести туда воду — она замерзнет. Мы видим, что даже атмосферные лоскуты не диффундируют мгновенно друг в друга. А ведь по физике должны, ведь наверняка существует разница парциального давления между ними... И по метеорологии — должны. Смотрите — область горячего воздуха... область холодного воздуха... И где ветер, а?

— Кстати, — он прервался на мгновение. — Когда мы переходим в другую область... из ландшафта в ландшафт... никто не замечает... ничего такого? Пусть на уровне ощущений? Ну там... непривычное чувство какое-нибудь? Никто не замечает?

— А как же! — сказал ядовитый Гофман. — Каждый раз замечаю. Такое чувство, будто мозги тебе взбивает — миксером этим твоим.

— Ой, не надо так, — расстроился Спичкин, — Не надо шутить! Разговор-то серьезный...

Антон на сей раз не удержался — фыркнул. Спичкин сейчас же оглянулся на него, и Антон, смутившись, отвел взгляд. К счастью, Спичкин, видимо, вовсе не умел обижаться.

— Антон! — обрадованно сказал Спичкин. — Ну, скажи ты им! Ты же сам видишь — и я говорю — пример с миксером неудачен! Чего вы так прицепились? Заладили — миксер... миксер... Дело тут вовсе не в механическом перемешивании близлежащего с близлежащим. А, словно кубик Рубика — один поворот... и вот тебе ряд белого посреди красного...

Гофман и капитан снова переглянулись.

— Вы чего? — спросил их Спичкин. — Не согласны? Нет? Тогда опровергните, если не согласны...

— Да как же это тебя опровергнешь? — махнул на него Гофман. — Я вообще за тобой не поспеваю. Теорем Теоремович... Чего мы тебя слушаем только?

— Вакуум... — уцепился капитан. — Ты это серьезно?

Реальные угрозы интересовали его куда больше, чем всё прочее.

Спичкин уселся прямо, поерзал на скамейке.

— Мне это не больше вашего нравится, — сказал он. — Но, теоретически — это было бы наиболее вероятным развитием событий. Что такое планета — крохотный же шарик посреди пустоты... Так что, теоретически опять же — ничего не мешает возникнуть и пузырю космического пространства... — он прищурился — завороженно, почти мечтательно. — Где-нибудь, посреди океана, например... Бац! Синий лед кружевами... Вот это было бы зрелище!

— Гад ты, Миша, — заметил Гофман. — Сердца у тебя нет, что ли?

— Я же просто пример привожу, — вкрадчиво сказал Спичкин. — Чтобы понять — мы должны представить на что это похоже. Пока что, похоже на кубик Рубика... Вот только, что же его проворачивает? — Спичкин задумался, и вдруг его глаза снова расширенно прыгнули за стеклами очков, поймав очередную сногсшибательную мысль...

И тотчас, всполошив белых бабочек на цветнике, выпрямился капитан...

С проворством волчка крутнулся подскочивший Гофман, взяв под прицел противоположную часть парка...

Растерянно замолчал Спичкин. Глаза его медленно возвращались в нормальное положение...

— Что? — выдохнул Гофман, поводя автоматным стволом. Просветы меж стволами выглядели по-прежнему мирно. Единственное, что там двигалось — было листьями. — Ну... что? Не вижу!

Капитан оглянулся на него ошалело, словно и сам не понимал причины своей же тревоги.

— Что-то там есть... — сказал он и показал на пустошь.

Все повернулись и посмотрели — пустошь лежала, палимая солнцем, распахнутая и пустая... ватной пылью курилась далекая гряда, и съеживался внимательный взгляд, отказываясь оценить расстояние.

— Пока еще нету, только будет... — совсем недоуменно сказал капитан. — Но уже — как бы есть.

Гофман беспомощно опустил автомат.

Было слышно, как течет желтая листва с деревьев.

От напряжения ныло в затылке. В пустошь глядели все, даже безучастный ко всему старик Лужин — повернулся на скамье вполоборота и вглядывался, подслеповато щурясь.

— Будто зреет... — неподвижными губами вылепил капитан.

Антону показалось на миг, что какая-то вертикальная черточка шевельнулась вдали, среди снопов света и температурных миражей. Шевельнулась, мелькнула искоркой и пропала... взгляд замылился и потерял ориентир. Над ухом напряженно сопел Спичкин, облизывая губы.

— Черт, оптики нету никакой, — посетовал Гофман.

Антон моргнул, и черточка шевельнулась опять. Взгляд зацепился. Антон навесил обе ладони козырьком и вгляделся, казалось до хруста в роговице — черточка дрогнула, обретая очертания далекой человеческой фигуры...

Не совсем человеческой...

— Это же... Черный! — срываясь в беззвучный шёпот, запричитал Антон, одновременно с капитаном, который вместо шепота ненавидяще заскрежетал зубами... и Гофман, и отшатнувшийся Спичкин — повторили друг за другом, словно дурное эхо.

— Черный! Черный!

Будто плотину прорвало. Темный ужас поднялся стеной и затопил. Что-то, сердито шипя, испарялось в середине груди.

Гофман сгреб его рывком и потащил за собой. Антон с трудом успевал переставлять ноги. Каким-то чудом он сразу понял, чего от него хотят. Гофман, оказавшийся вдруг далеко впереди, уже разворачивал «дуру» — стволом поперек его бега. Антон поднырнул под дырчатый кожух ствола, вцепился в трак патронной ленты и уже держал навесу, как Гофман показывал ему когда-то — на предплечье, чтобы «дуре» было сподручнее пережевывать ее, подхватывая с земли.

— Отставить! — тишайшим воплем остановил их капитан. Гофман подчинился, с явным усилием — хотя ему тоже было понятно, что слишком далеко... слишком мал шанс попасть с неисправным прицельным приспособлением.

— Уходим! — рычал на них капитан, подгоняя. — Живо. Живо. Собирай манатки.

Антон уже терзал вставший колом брезент. Пересушенный солнцем за долгий день, он никак не хотел разворачиваться. Путались картонные сгибы. Гофман, лязгая металлом, отмыкал треногу. Пот брызгами отлетал от его разгоряченной шеи.

— Скорее! — надсаживался капитан. — Скорее.

Словно прозревший кожей спины, Антон почувствовал вдруг, как черточка далекой фигуры опять шевельнулась — и жуткий, пугающий одним своим присутствием Черный начал вытягиваться в тугую струну, заламывая кверху провал лица и чудовищные свои многопалые руки, словно пытался облапить ими всё небо... и как в последний раз перед тем, как закоченеть, будто растянутый на невидимом распятии, он обмел взглядом окрест и ненароком коснулся этим взглядом оголенной Антоновой кожи — и мгновенная корявая судорога свела все тело от этого прикосновения. К счастью, длилось это совсем недолго — короткую часть мгновения — и истерическое желание содрать с себя паутину этого взгляда, пусть даже с клочьями собственной кожи, не успело оформиться ни во что конкретное. Очень мешал Спичкин, бестолково суетящийся под ногами и наспех хватающий с земли что попало — хватающий, роняющий, нагибающийся за оброненным. Множество мелких бесполезных движений смазывались в одно — большое и бесполезное. Потом Антон увидел вдруг прямо перед собой кирпичное от загара лицо капитана, распахнутый мелкозубый рот, выкрикивающий что-то, целое усилие потребовалось, чтобы включиться в звук — «сейчас лопнет! — орал капитан, уже не таясь... — скорее... сейчас... лопнет!»

Этот выкрик, совершенно непонятный, однако добавил им прыти... хотя казалось, что двигаться быстрее уже невозможно — Гофман, выламывая затвор, выпутывал патронную ленту из горячих оружейных потрохов. Выдернув, не глядя швырнул за спину — она больно стукнула Антона по плечу. Не обращая внимания на ушибы, тот наваливал ленту на себя — тяжеленные гусеничные сегменты. Скорее, скорее. Они швырнули «дуру» на брезент, кое-как смотали этот чудовищный сверток. Гофман, крякнув, подсел под ношу, рывком оторвал ее от земли, рывком же поправил на плече. Парк словно отлетел куда-то назад. Обнимая обеими руками оружейный скарб, Антон еле поспевал за тяжело рысящим Гофманом, они обогнали Спичкина, который тянул за собой старика Лужина, потом их обогнал капитан. Перемороженный камень осыпи покатился им под ноги, ощипанные метлы сосновой молоди зашлепали по резиновым голенищам. Гофман, швыряя щебень из-под каблуков, шустро уходил вверх по склону с «дурой» на одном плече. Антон безнадежно отстал. Болталась размотавшаяся лента — пребольно долбя о колено. Он думал только — не наступить ненароком. Внезапно осыпь закончилась, округлившись в присыпанный снежной крупкой гребень. Антон судорожно через него переполз, увязая ногами. Гофман был уже далеко внизу — летел по склону, вздымая снежно-пылевые облака. По ту сторону снега было побольше, но все равно он был сухой, крупчатый, смешанный с толченым камнем.. Ухая и шлепая, как спешащий тюлень, мимо пробежал Спичкин. Антон перевел дыхание, перехватил проклятую расползающуюся ленту, и побежал тоже, разгоняясь под уклон. Слава богу, Черный остался за гребнем. Слава богу. Камень сползал вниз, шелестя вокруг, как ореховая скорлупа.

Потом камень закончился. Полетел под ногами подмороженный спутанный дерн, должно быть и бывший альпийским лугом. Здесь уже попадались целые островки настоящего снега. Их приходилось огибать, виляя как заяц — под снегом наверняка таились выбоины, только и ждущие неосторожного шага. Блестела поверх слюдяная корка.

Разогнавшись, Антон обогнал старика и Спичкина. Потом споткнулся и уронил ленту — пока поднимался, пока сматывал, они опять протопатали мимо, брызгая снегом из-под обуви и потом из-под одежды.

Склон никак не мог закончиться. Наконец, он изогнулся под ногами и пошел более полого. Миновав группу корявых сосен — их сучья были словно нарочито замысловато искривлены — капитан остановился.

Гофман сбросил «дуру» на дерн, упал рядом на колени и захрипел, словно загнанная насмерть лошадь.

Добежавший Спичкин, отпустил старика и тоже повалился. Тихо, словно присушенный морозом стебель, осел старик Лужин.

Чувствуя, что и сам сейчас свалится, Антон доковылял до «дуры» и, задыхаясь, принялся сматывать с себя звенья патронной ленты. Они все не кончались. Господи, да сколько же их тут? Росла брякающая груда у ног. Лаокоон, удушенный железными змеями.

— Это они... — задушенно просипел Гофман. — Видели?! Это они делают!

— Я понял, — сдавленно сказал Спичкин, растирая пунцовые пятна по щекам. — Я все понял...

— Молчать! — сказал капитан. — Не надо. Все всё поняли...

Клубящийся пар дыхания возносился над головами. Почувствовалось вдруг, насколько здесь холодно. Особый высокогорный холод, проникающий в самые кости.

Они сгрудились плечами в тесный кружок — опаляя дыханием сомкнутые в единый комок руки.

— Это ты что... почувствовал его, что ли? — просипел Гофман. — Или что смещаться сейчас начнет?

— Да... — сказал капитан. — Почувствовал.

— А как это?

Тот помотал головой.

— Не спрашивай. Все равно не знаю. Просто почувствовал и все...

— Сходить бы, — с тоской сказал Гофман. — Подняться на гребень. Посмотреть... Что там сейчас?

— Море... — приподнял голову Спичкин. — А вдруг море, а?

— Да какая разница... — сказал капитан.

Спичкин опустил голову и вдруг затрясся — ходуном заходили плечи. Очки, дребезжа стеклами, поехали с носа.

— Эй! — Гофман не глядя ткнул его локтем. — Уймись!

— Да я просто... так просто... — Спичкин шмыгнул носом. — Только сейчас в голову пришло — я ведь никогда еще моря не видел. Ни разу. Представляете? Не только моря — вообще большой воды, чтобы без берегов. Я ведь на Урале жил. Какое там море?..

Некоторое время все молчали. Сквозил ветерок, елозя по камню — ерошил дерн, и хвоинки на ближайшей сосне с неживым звуком стукались одна о другую.

— Вот ведь суки, — не выдержал наконец Гофман. — А ведь я давно чуял, что не без них обошлось. А оно вон как! Суки Черные... припадочные!

— Не надо! — опять сказал капитан. — Не надо сейчас.

Гофман выудил свои здоровенные ручищи из сердцевины клубка, которым стали их ладони, и накрыл ими клубок сверху.

— Много порастеряли-то? — спросил он.

— По-моему — ничего, — ответил капитан. — По мелочи может что и пороняли, а так — все на месте.

— Уходить надо, — сказал Гофман. — Прямо сейчас. Одеты легко... Это же горы — померзнем на хрен.

— Можно эту штуку вон — развернуть, — Спичкин кивком указал на «дуру». — Взять брезент и использовать как пончо. В горах же солнце всегда, а холод только от камня. Теплая одежда не очень нужна, а нужна защита от ветра...

— Ну, турист! — возмутился Гофман. — Придумал тоже — расчехлить. Если б ты еще не ронял ее через два шага на третий. Она же грязью забьется, стрелять не будет. Чистить чем будешь? А смазывать? Козюльками?

— Ладно, закончили, — велел капитан. Вытащил руки, разом расцепив тесный клубок. — Укладываем снаряжение и идем.

— А куда? — вяло поинтересовался Спичкин.

— За мной! — сказал капитан, изобразив что-то похожее на усмешку судорожным уголком рта. — Только за мной, Миша. В ближайшие теплые страны.

****

На этот раз оказалось — пустыня. Ребристый полосатый песок. Очень твердый — то ли утрамбованный ветром, то ли просто слежавшийся — ноги не проваливались совсем. Шагалось — не как по асфальту, конечно, но как по очень хорошо утоптанной тропинке. Только тропинка была очень широкой — от горизонта до горизонта.

— Стоп, — скомандовал капитан. — Привал.

Они вышли к пустыне после почти восьмичасового непрерывного марша. Хорошо еще, что путь шел под пологий уклон, подъем они вряд ли осилили бы. Проклятый ветер выдул, казалось, все тепло из тела. Страшно мерзли пальцы. Ног Антон просто не чувствовал. Больше всего мучений доставляла патронная лента — перевязать бухту оказалось нечем (веревку потеряли), она постоянно расползалась, и приходилось поправлять ее, обжигаясь о накаленные холодом гильзы.

Даже сейчас, распластавшись на горячем песке, он мерз.

Колени стучали, соприкасаясь.

Да падет холод на живот твой, на кровь твою, на твою кость. От кого он это слышал? Или читал? Не помню.

Неважно, подумал Антон. Главное — живы.

Главное — капитан не ошибся. Повернул куда надо и вывел — прямо на границу смыкающихся пространств. Просто угадал, или опять почувствовал? Ох, пора бы разобраться с нашими чувствами, ох, пора бы... Явно что-то не то с ними творится. Обостряются, замирают — когда им вздумается.

Он догадался, наконец, вылезти из штормовки, хрустящей смерзшимся льдом на сгибах. Стало гораздо лучше. Горячий песок приятно затекал под майку. Отдавливая пятки, он тянул с ног холоднющие сапоги. От носков уже оставались лохмотья и выпирающие кости ступней опасно багровели. Срочно пора сделать что-то с обувью. Резиновый сапог на голую ногу — неудачное сочетание. Надо было надеть шерстяной носок, когда собирался на картошку, тетка всегда так говорила — надень носки, не порть ноги. Вот старый мудрый человек. Надо было послушаться.

Они какое-то время лежали на песке, обратив кверху пупырчатые животы — обессиленные, как рыбы. Потом зашевелились в поисках брошенной одежды. Солнце здесь полыхало немилосердно — внутрь тепло еще не проникло, а кожа уже краснела и сшелушивалась.

Для отдыха пустыня годилась не больше, чем каменный склон. Так, перевести дух... и двигаться дальше.

Но они всё медлили с выходом, всё никак не могли прийти в себя.

— Мы же туда не пойдем? — с надеждой спросил Спичкин.

Пустыня, распахнутая куда-то в бесконечность, пугала. Стиральная доска твердых песочных горбов. Абсолютно голая, если не считать редких былинок, с крючковатой загогулиной на конце. Дно древнего высохшего моря. В отвесных лучах солнца песчаная соль блестела, как стекло.

Из неприметной норы вынырнул вдруг скорпион — большой, как комнатная черепашка. Посмотрел на людей, изгибая полумесяцем костистое брюшко и отпятился назад, в горячую темноту.

— Попробуем двигаться вдоль границы, — решил капитан.

Они попробовали тащиться по раскаленному песку вдоль снежного склона, время от времени переходя на сам склон, когда жара становилась совсем уж невыносимой. Рельеф склона понемногу менялся — дерн и щебень уступали место плотно притиснутым глыбам. Горная круча поднималась все выше и выше, подножье горы все истончалось. Белели над головой присыпанные снегом карнизы. До них было уже не дотянуться.

Сколько мы так продержимся? — подумал Антон. — Ну, вот правда, интересно — сколько? Жар, холод, жар, холод. Из огня, да в полымя, так кажется. И это на фоне постоянной крайней усталости. Вряд ли долго. Он понял вдруг, что совершенно спокойно, цинично, с какой-то даже отстраненностью, размышляет — кто первый из них умрет. Скорее всего — старик Лужин. Хотя, кто его знает, со стариками всегда так, есть же порода — гнить будет заживо, а родню всю переживет. Лужин, он и на вид-то был уже мертвый, ткни — развалится... но, с другой стороны — поклажу на него не вьючат, как на лошадь, налегке идет, да еще и помогают иной раз, а жрет, как молодой, тушенки вон полбанки умял, флегматично так... Он удивился своим мыслям — словно подслушал кого-то чужого внутри головы.

Звереем потихоньку, что ли? Наверное... И, если бы не усталость, давно бы уже озверели.

Ещё через пару часов путь им преградило препятствие — в том месте, где скала становилась совсем отвесной и горячий песок наметало прямо на камень, победила пустыня... гора треснула и обрушилась, засыпав половину пустыни обломками. Впереди, насколько хватало глаз, громоздилась мешанина из расколотых черных глыб, уже присыпанных песком. Опасно зубрились острые отломы.

— Ну, на хрен... — раздосадованно сказал Гофман. — Ноги переломаем...

Их робким планам снова пришел конец, даже Спичкину это было понятно. Двигаться по лету вдоль зимы сделалось невозможно — язык этого грандиозного обвала уходил далеко в пустыню, словно рухнувшая гора была размером с Эверест. Капитан долго всматривался туда из‑под ладони и ничего не сказал, но Антон увидел ненароком — во взгляде его сквозила тревожная черная тоска.

Солнце и нулевая влажность были способны высушить человека за сутки.

Они поочередно наполнили водой обе пластиковые бутылки — пришлось бегать туда-сюда по скалам к снежным карнизам, натрамбовывать рыхлые снежки в бутылочное горлышко, потом на песочную сковороду — растапливать темную влагу. На это ушло часа два, тающий в бутыли снег прибавлял в ее содержимому объем не толще пальца.

Потом — а говорят, что подарки не падают с неба — они набрели на тушу винторогого козла, задушенного большой хищной кошкой, немного похожей на барса. Но не барсом. Шкура зверя была косматой, грязновато-белой с рыжими подпалинами. Словно звездчатая. Зверь пронзительно зашипел на них с уступа, но защищать добычу не решился. Гофману даже не пришлось тратить запланированный патрон — когда до зверя оставалось шагов двадцать, тот не выдержал, белой молнией взметнулся на уступ повыше, оттуда — на гребень, еще раз зашипел на приближающихся людей и сгинул.

Они, вдвоем со Спичкиным — Гофман прикрывал их на всякий случай — выволокли тушу, отчаянно цепляющуюся рогами за что не попадя, на границу двух пространств и, опять-таки вдвоем, но уже с капитаном — ножей было только два — освежевали, насекли не слишком-то обильное мясо на тонкие полосы и развесили в пустыне на ствол «дуры». Мясо вялилось, издавая неприятный травянистый запах, и через еще пару часов обратилось под солнцем в неопрятные бурые лохмотья, лопающиеся на сгибах, как пересушенные лепешки.

— Ничего, — сказал капитан. — Если найдем котелок, сварим похлебку.

Если найдем. Если дойдем. Если сварим. Слишком уж много «если» накопилось.

— А вы уверены, что это земной козел? — встрял Спичкин. Пребывание в пустыне, кажется, давалось ему труднее, чем остальным. Его светлая кожа сделалась цвета вареного рака. Очки он снял — сквозь линзы солнце выжигало глаза — и ходил теперь, на всё подслеповато щурясь. Без очков его глазки оказались вдруг комически крохотными. — Уверены, что это вообще можно есть? Не отравимся?

— Ты о чем? — спросили его. — Он же травоядный.

— Я о совместимости протеиновых цепочек. Мышечная ткань, да и вообще любой белок ведь из таких цепочек состоит. Если они сильно отличаются, то кровь насыщается непереваренным белком и... В общем, дело тут в различной физиологии. Я что-то слышал про такое, в теории, разумеется. Если, допустим, организм не земной, и его физиологические процессы иные...

Гофман рассердился уже по-настоящему.

— Почему бы тебе, — сказал он, — нормальную теорему не придумать? Оптимистическую, а... Чтобы хоть раз жизнь медом оказалась. Так нет... только каркать... А еще очки... снял... Никогда вас не любил, умников.

Они вернулись на склон и придирчиво осмотрели козлиную голову — замысловато гнутые рога, распухший синий язык, кустистую шерсть на нижней челюсти.

— Вроде обычный козел, — сказал капитан, заглянув в тесные сточенные зубы. — А? Миша... чего молчишь? Обычный козел или нет?

— Не знаю, — уныло ответил Спичкин. — В Свердловске такие не водятся. У бабки был на даче — не похож вроде. У этого глаза грустные.

— Тьфу! — сказал Гофман.

— А разве козлы еще, кроме как на Земле, где-нибудь водятся? — допытывался капитан. — На других планетах? Ну, или в других мирах — откуда они сюда сместились? Маловероятно ведь?

— Козлов всюду хватает! — заявил обиженный Гофман.

Они дождались, когда яркость солнца чуть ослабнет, всё мотаясь между пустыней и снежным предгорьем — рассчитывая в недолгих сумерках одолеть километров двадцать. Тащится в полдень по такой жаре — наверняка было бы самоубийством. Но частые переходы из климата в климат убили в них последние силы. Антон чувствовал, что его серьезно лихорадит. Когда слепящий диск скатился до половины неба, он ходил уже словно на соломенных ногах. «Дура» потяжелела, кажется, еще килограммов на пятьдесят. Штормовка драла обгоревшие плечи, как наждак — майкой, равно как и другими «нижними» вещами, пришлось пожертвовать, оберегая от солнца патроны. Гильзы раскалялись моментально — так, что не прикоснуться.

— Вроде не должны от солнца рвануть, — сказал Гофман, — но хрен его знает, что это за солнце... Лучше перестраховаться.

Антон со Спичкиным привычно впряглись в «дуру». Спичкин волок тяжелую казенную часть — выставив бледный живот из распахнутого пиджака.

Солнце уже не пекло как сумасшедшее — склоняясь к горизонту, слепило глаза. Но вечер не приносил прохлады — этот странный песок был до того раскален за день и остывал до того медленно, что они шли будто по углям.

Он понемногу начинал бредить...

А ведь еще была такая штука — испанский сапожок. Тесный сапог из сыромятной кожи — надевался на ногу связанного человека, и того придвигали к огню. Антон сосредоточенно смотрел себе под ноги, и на сами ноги — на размягченную, как пластилин, резину картофельной обуви. Шаг... шаг... раз-два-три... Двадцать километров — это сорок тысяч шагов. Нет, считать шагами страшно — слишком уж большие числа получаются. Лучше так — двадцать километров, это четыре часа ходьбы. Уже легче. Хотя, это если налегке... да на холодке. Пять километров в час. Скорость пешехода. В их положении — скорее три километра. Значит часов шесть, шесть с половиной. Господи, подумал Антон. Да это же вечность. Лучше уж шагами считать — так хоть цифры меняются. Шаг... шаг... раз-два-три... А, вообще, какая разница — ясно же, что если он и дойдет до края пустыни, то просто останется без ног. Или сотрутся или расплавятся. Это же нереально — в резиновых сапогах по сковородке. Даже если эти двадцать километров когда-нибудь кончатся — что там... за ними? По крайней мере, они уже не выйдут из зоны этих невероятных Смещений, как им мнилось поначалу. Никакой финишной ленточки не будет, это же ясно. Как божий день. Раз-два-три... Ну, все, хватит, сказал себе Антон. Что-то ты зациклился на перечислении тягот. Сколько же можно? Не о том надо думать. — А о чем? — сразу же спросил кто-то внутри его головы. — О том, что происходит, вот о чем. Спичкин — трепло, конечно, но он прав, нужно искать объяснение, искать решения, бороться. — Ну, ищи... — согласился этот кто-то. Солнце плеснуло в глаза, словно расплавленное стекло. Он честно пытался начать думать, и у него почти получилось, но тут — «бу-бу-бу-бу» — за спиной опять заболботал Спичкин. Против воли Антон начал прислушиваться. — Скорпион — жуткое существо, — бормотал Спичкин. — Жуткое, опасное... и неэффективное. Оно нарушает принцип разумной достаточности. Это самый главный принцип в природе, должно быть. Эволюция всегда отсеивала избыточность. Ни к чему иметь три ноги, если достаточно двух. — Недостаточно, — подумал Антон. — Мне нужны целых четыре. Я шел бы ими по очереди. — Возьмем змею, — сказал вдруг Спичкин, и Антон перепугался — вдруг и вправду возьмет. Голыми руками. — У змеи, — сказал Спичкин, — очень скупая вооруженность — два ядовитых зуба и всё... Всё! Змея — узкий специалист. — Тонкий специалист, — хотел поправить Антон, но опять не успел. — Змея — воплощение принципа разумной достаточности. Теперь возьмем скорпиона. Черт... убежал... Но, все равно, посмотрите — клешни, когти на остальных лапах, клыки, жвала вокруг челюсти, да еще и ядовитый хвост. Он, должно быть, опасен самому себе. А нам, сказал Спичкин, нам зачем столько оружия, оно же тяжелое, я считаю, нужно взять только нож для хлеба и нож для отрывания консервов. — И тяпку, — сказала невесть откуда взявшаяся тетка. — Тяпку не забудь. Вдруг найдем нашу картошечку. — Ну, хорошо, — неохотно согласился Спичкин. — Тяпку можно. Но... без черенка — во‑первых, с черенком тяжелее, а во-вторых, можно нечаянно наступить. — Так-то грабли... — обиженно сказала тетка. — Эх, вы, тюхи городские... Да, ну вас... — Антон забыл о тетке сразу, как только увидел — солнце коснулось горизонта и вдруг опять начало подниматься. Его обдало горячим ужасом. — Вы чего делаете? — едва не заорал он. — Чего творите? Мы же подохнем все здесь... — Солнце немо и немилосердно жгло прямо внутрь черепа — не было сил ему сопротивляться. Вообще ни на что не было сил. «Дура» весила уже целую тонну. Причем, это была не честная тонна стального сплава, а тонна мертвого, глухого к стонам свинца. Даже глупо было спорить — что тяжелее. Что бы там не утверждали физики, как бы не выгораживал их Спичкин... Они же все ошибались, с внезапной ясностью понял Антон. Ошибались все, как один. Мир устроен совсем не так. Это тоже ясно, как божий день... День Божий... громко сказал Антон. Какой же он к черту Божий, если такое пекло? Пекло, громко сказал Антон. Не пекло, поправил сам себя, а пеклО. Пек-лО. Печеные яблоки, понимаешь. Или картошку — пеклО. Ну, ладно, согласился тот, первый Антон, ладно, но все равно — филологически неверно. Второй Антон обрадовался было появлению эрудированного собеседника, но потом решил, что спорить с самим собой глупо и вновь помрачнел. Некоторое время оба Антона молча шли рядом, никак не желая соединиться. Потом первый Антон спросил, сколько времени-то прошло, сколько идем-то?.. два часа, сказал второй, два часа истекло. Какое стекло? — не понял Антон. — Зачем стекло? — не понял другой Антон, — и так все видно. — Ты только что сказал — стекло, — напомнил Антон. — Я так сказал? — удивился Антон. — Я не сказал, я перечислил. — В том то и дело, что ты перечислил, — сказал Антон. — Ты не должен был это перечислять. Это несопоставимые предметы. — Как это так? — возразил Антон. — Это имена существительные, они подлежат перечислению. — Тогда, где здесь стекло? — закричал Антон. — Где ты видишь стекло? — Да кругом, — примирительно сказал Антон. — Видишь, кругом блестит. — Кругом действительно блестело. Кругом. — Куда ты? — удивился Антон. — Эй, вернись... — Ты же сказал — кругом, — заорал Антон, совершенно сбитый с толку. — Сказал — кругом! Что теперь делать? Куда нам теперь идти? А? — Антоша, — сказала тетка, выдыхая удушливый запах смородинового морса. — Антоша, сынок. Ты уже покрасил гараж? — Да подожди, теть Маш, — сказал Антон. — Ты слышала — он сказал «кругом»? — Вижу, — кивнула тетка, — вижу, что покрасил... Молодец! — Я сказал «стекло», — отрезал тот, неуступчивый, Антон. — Ты, — задохнувшись от тихого бешенства сказал Антон, — ты объединил два несвязанных существительных соединительным местоимением, ты... — Ни хрена себе, — над самым ухом сказал Гофман, но Антон от него только отмахнулся. Сейчас Гофман был ему неинтересен. — Тогда... — потребовал Антон, припертый к стенке, — тогда скажи куда истекло? Куда, вообще, обычно истекает стекло? — Антон сбросил «дуру» на песок и вялой обескровленной рукой замахнулся, чтобы ударить.

Потом пустыня, в которой кругом стекло повернулась кругом, потом еще раз кругом, потом на голову Антону полилась до отвращения теплая вода. Пахучая, как смородиновый морс. Он замотал протестующе головой, и сразу обнаружилось, что он лежит затылком в чьих-то ладонях, и затылок его мокр, и во рту мокро, и прямо в лицо направлено горлышко бутылки, из которого нестерпимо несет снегом и вяленым козлиным мясом. Хватит, хотел сказать он, но вода всё текла — худенькой струйкой, едва смачивая растрескавшиеся губы. Потом он вдруг весь стал мокр, с головы до пят. Пробило испариной — словно обернуло мокрой простыней. Сразу стало легче — какое‑то неимоверное облегчение. Даже сухой треск в ушах — который, только сейчас понял Антон, был все это время — даже треск поутих.

— Ну, слава богу, — сказал Гофман, голосом, становящимся все более четким по мере исчезновения треска. — Живой.

Его лицо было в поле зрения — совсем обычное лицо, только обугленное солнцем до черноты.

— Сколько же он его тащил? — с ужасом почти благоговейным сказал капитан. — И его, и установку. Часа два, наверное. И ведь не пикнул даже.

— Кремень! — подтвердил Гофман, ободряюще похлопывая Антона по разным местам. — А я смотрю, они даже ронять ее перестали...

— Лучше надо смотреть! — раздраженно выговорил ему капитан. — Ты же замыкающий...

— Дык... едреный корень... — нечленораздельно оправдывался Гофман. — Их же не разберешь... Они же оба бормочут все время... Кто ж думал, что этот на том повиснет... Они ж бодро топали, только шатались...

— Не знаю, как так получилось... — бормотал Спичкин. — Отключился, наверное. На жаре голова вообще не соображает. Да я бы не в жизнь... Дядь Коля... Я же всегда нормально шел.

— Короче, толстый... — сказал ему Гофман. — Я тебя предупреждал уже — стой сам на своих культяпках... Еще раз повиснешь на ком-нибудь...

— Ну, дядя Коля... — сказал Спичкин. — Я же говорю — отключился. Не знаю, как получилось. Ну, давайте — я дальше ее один понесу.

— Понесу! — передразнил Гофман. — А потом — ко мне, на закорки? Ты же филонишь — рефлекторно... Патроны лучше возьми. Антоха, отдай ему. И смотри... смотри у меня! — он соорудил огромный пятнистый кулак и показал его Спичкину. — У-у... х-химера...

Капитан снова возник рядом, хмуро посмотрел на обоих, потом перевел взгляд на полурасплавленные Антоновы сапоги.

— А с ногами что?

— Твою ж мать! — спохватился Гофман.

— Не снимай, — предостерег капитан. — Срезай лучше...

Они распороли дымящуюся резину ножом и осторожно отняли от ног липкие лоскуты.

— Не так плохо еще, — констатировал капитан, осмотрев распухшие ступни. — Ходить сможешь. Сможешь ведь?

— Смогу, — сказал Антон. — Куда я денусь...

Голова уже совсем не кружилась. Только горячая игла, вонзенная в темя — чуть-чуть в нем подрагивала.

— Чуни тебе свяжем, — сказал Гофман. — Сейчас тряпок найду.

— А почему нельзя ночи дождаться? — виновато спросил Спичкин. — Ночью хоть не жарко...

— Потому что здесь тебе не Свердловск... — уходя, сказал Гофман.

Ночь все-таки состоялась, но была короткой, как выстрел, и совершенно непроглядной, как угольная шахта. Ярчайшие звезды существовали в ней сами по себе, не освещая ничего, кроме небесной выси. Сумерки заняли секунд тридцать — они едва успели выбрать ложбинку для ночлега, и уронить на нее вещи. Потом свет разом померк и растворился...

Антон стоял во мраке под этими звездами, едва держась на ногах, но опасаясь ложиться — слышал, как стучат, пересыпаясь, песчинки, как звонко щелкают, остывая, горбы барханов... и как хрустит песок, вминаясь под лапами невидимых в темноте скорпионов.

Потом он уснул... или подумал, что уснул — почти сразу солнце выплеснулось из-за горизонта, а он всё еще был на ногах.

Торопясь в крепнущем зареве рассвета, они подняли снаряжение и впряглись в «дуру» — и Антон готов был поклясться, что видел свою ухмыляющуюся смерть в стремительно редеющей темноте между барханами.

Но утренние двадцать километров, к его огромному удивлению, никого не убили. Быть может потому, что они плюнули на темп движения и теперь просто тащились куда-то, поминутно останавливаясь и вытряхивая из тряпочных чуней набившийся туда песок. Песок был просто вездесущ. На зубах то и дело наждачно поскрипывало.

К полудню — не к астрономическим двенадцати часам, а к тому времени, когда солнце оторвалось от песка и снова занялось выжиганием по мозгу — они добрели наконец до границы очередного Смещения. Капитан, почуявший вдруг какую-то перемену впереди, перестал быть мрачным, как грозовая туча, и заторопил их изморенную жарой вереницу.

— Давайте-давайте. Веселее. Немного осталось.

Через сотню шагов пустыня вокруг действительно сделалась другой. Исчезла слепящая знойная завеса перед самым лицом, исчез полосатый слежавшийся песок, под ногами теперь была пухлая, мучнистая пыль — очень тонкая и летучая, похожая скорее на прах или перемолотый пепел. Каждый шаг вздымал целые облака этой пыли. Страшно что будет, если поднимется ветер...

Другим же, грязновато-белым, как шкура того косматого кота, было небо... и уж совершенно другим было солнце — пронзительного голубого цвета, очень яркое... но, видимо, очень далекое — с железный рубль размером, абсолютно не греющее.

Гофман снял с плеча «дуру» и осторожно, стараясь не поднимать пыли, опустил ее у ног.

— Ну, — сказал он, промокая лысину рукавом. — Чего молчишь, профессор? Давай свою теорему...

— Не будет теории, — сказал Спичкин. — Факты опять противоречат... Я ничего уже не понимаю.

Он осторожно понюхал воздух, сделав непонятное движение ртом, должно быть — попробовал его на вкус. — Суховат, вроде. И горьковат... — Потом вдруг обессиленно подпрыгнул, поднимая обильные клубы.

— Это явно ведь не фрагмент Земли! Но почему тогда я не чувствую никакой разницы? Атмосфера... сила тяжести... Дыхание. Раз мы дышим — значит кислород есть... и азот — в той самой, примерно нужной нам пропорции. Кто‑нибудь чувствует что-нибудь странное? Дядя Коля, ну не надо опять, — попросил он Гофмана. — Ты же понимаешь, о чем я говорю? Головокружение... или там тошнота? Какие-нибудь симптомы отравления? Через легкие отравиться проще всего. Газовый состав крови — это ведь основа физиологии. Я понимаю — мы так устали, что трудно понять... Но хоть что-нибудь? Нет?

— В носу свербит, — сказал Гофман. — Но это от пыли.

— Ничего не понимаю, — почти всплакнул Спичкин. — Я ошибался, думая, что это пара из двух планет обмениваются массой друг с другом. Каждый раз, когда мы переходим... я смотрю на небо. Прежде всего — на небо... Знаете, что я заметил? Каждый раз это разное солнце, и каждый раз у него своя особенная траектория перемещения через небосвод. Мы словно шагаем с планету на планету. Но, если так, то какова вероятность, что Смещению подверглись только миры с идентичным газовым составом атмосферы? Почему везде, даже в самых невероятных ландшафтах, мы сохраняем способность дышать? Это совершенно не вяжется... Если только... — он полез в карман за очками, знакомо округляя глаза. — Смещение проходит отнюдь не бессистемно — существует какой-то фильтр, комбинирующих фрагменты по совокупности признаков... Очень может быть... Правда, механизм этого явления не совсем понятен...

Гофман ошалело покрутил лысой головой.

— А другие механизмы, — спросил он, — значит, тебе понятны? Ну и фрукт же ты...

— Дядя Коля, — задергался Спичкин, — ну я же объяснял уже. Не в этом дело. Я же не претендую... Я лишь логикой пытаюсь осмыслить. Если выводы не противоречивы, и не расходятся с наблюдаемыми фактами...

— Не пыли! — посоветовал ему капитан. Присев на корточки, он принялся сгружать с себя ношу. — Место вроде бы не опасное. Давайте отдыхать.

Они присели вокруг груды вещей, заворочались, выбирая положение поудобнее. Такого, однако, не оказалось. Зады проваливались в мягкую пыль, колени шатко в ней расползались. К тому же каждое движение поднимало кубометры пыли в и без того запорошенный ею воздух. Через пару минут уже першило в горле и слезно щипало глаза.

— Вот тебе твои симптомы... — проворчал Гофман.

Антона вдруг словно толкнуло.

Как всегда, внезапно, пробудилось сверхчувствительное обоняние — словно жаром обдало рецепторы. Он вскочил, содрогаясь... руки сами собой зажали нос. Немыслимая вонь сгоревшей плоти и паленого волоса затекла в горло и закупорила его — спазмом сомкнуло гортань. Почти сразу же отпустило — шок, должно быть, оказался слишком силен. Была только одна мысль — не закричать. Это же пепел. Пепел. Он боялся шевельнуться — казалось стоит переступить, как хрустнет под ногой уцелевшая, не перемолотая огнем косточка. Такого, конечно, не могло быть. Не могло. Но в этот пепел он все равно больше не сядет. Ни за что!

На него посмотрели и молчком зашевелились, словно всё поняв.

— Ладно, пошли, — не выдержал капитан. — Не отдохнем толком, только измаемся.

Они поднялись, нагрузились поклажей, и побрели дальше. Ноги наступали в пепел-пыль мягко и беззвучно, пухлые облачка поднимались и оставались висеть. Насыпавшийся в чуни пепел ощущался нежным, как детская присыпка.

Все равно, ступать по нему было до одури страшно.

Голубое солнце отблескивало на выбеленном картонном небе, совершенно мирное на вид.

Но пепел под ногами говорил об обратном.

Так, наверное, чувствуют себя приговоренные под занесенным уже топором, подумал Антон. Или перед расстрелом. Предчувствие пули, должно быть, вот так же сдавливает затылок. Смотреть на солнце было жутко, но и не смотреть — невозможно. Он то и дело стрелял наверх глазами. Чтобы занять чем-то голову, он снова начал считать шаги. Дважды он доходил до тысячи, потом сбивался.

Но сбиться в третий раз не успел — они увидели грузовик. Антон ждал, когда же кто-нибудь из них воскликнет удивленно, или укажет рукой... или хотя бы остановится... но удивление почему-то никак не приходило. Они продолжали монотонно шагать, поднимая ногами концентрические облачка. Антон решил было, что они безразлично пройдут мимо. Конечно — не прошли.

Кабина грузовика была пустой — топорщилась распахнутая дверца, обреченно лоснился кожзам сидения. Пепла внутрь почему-то не натекло. Лаково блестело рулевое колесо. Они остановились у самой кабины и постояли в нерешительности, словно соображая — стоит ли тратить время на очередную бесполезную находку. Потом капитан сунулся под капот, Гофман же — Антон отметил вдруг, что тот еле-еле волочит ноги — обошел грузовик со стороны кузова, грузно повис на заднем борту, а потом, деревянно шаркая ладонями, полез наверх.

— Что там? — спросил его капитан.

— Доски... — отозвался Гофман, перевесившись через борт. — Еще доски... Пиломатериал, короче. Кому-нибудь, надо?

Никто не улыбнулся.

Капитан отошел от капота, вытирая ладони.

— Баки сухие, — мимоходом сказал он. — Пошли.

— А водитель где? — в пустое пространство спросил Спичкин.

Тяготясь молчанием, они снова, как муравьи, облепили поклажу. Антон, опережая непривычно вялого, видимо смертельно уставшего Гофмана, подставил плечо под тяжелый конец «дуры»... грузовичок с распахнутой дверцей незаметно отодвинулся назад, сжался до размеров иголочного укола и, наконец, исчез бесследно. Пепел все тянулся и тянулся, безучастно выстилаясь километрами под ноги. Теней не было. Направлений не было тоже. Время остановилось еще вечность назад. Только сердце продолжало по инерции трепыхаться.

Темная полоса забрезжила было впереди, но через несколько часов стало понятно, что это горы — высокие, безжизненные и, видимо, непроходимые... — капитан, неловко дернувшись всем телом, повернул влево и повел группу в обход, по пепельной пустоте.

Голубое солнце незаметно опустилось в прах вздыбленного горизонта... оставаясь, однако, незамутненно‑голубым, и непомерные призрачные тени, шершавыми кляксами поволоклись рядом.

Спичкин снова начал бредово бормотать на ходу, и Антон с опаской от него отодвинулся.

— Это же просто... — говорил Спичкин. — Очень просто и очень понятно. Необязательно обладать специальными знаниями. Нужно просто оперировать логикой. Нужно согласиться воспринимать мировую среду, как информационную структуру. Тогда многое становится объяснимым. Например, похожесть совмещаемых пространств, или даже идентичность их физических параметров... просто Смещение имеет какие-то дополнительные условия в виде, допустим, одной размерности информационного массива... или привязки одиночных элементов математического множества к себе подобным... или группировки элементов по совокупной сходности признаков. Дело лишь в том, что алгоритм сортировки массива несовершенен, не учтены все свойства сортируемых объектов, привязка их к выделенным семействам весьма условна, и размерность массива плывет... плывет...

Антон ничего не соображал в математике. Это были жуткие дебри. Некоторые слова были вроде знакомыми, но вместе не склеивались никак. Ни капли смысла не было в этом бормотании. Каша. Рисовая каша. Зернышко к зернышку.

Спичкин тоже говорил теперь о рисовых зернах. Еще древние индийцы... или шумеры... кто-то из них... в общем... подозревали... дескать, история мира записана на рисовых зернах! Представляете? Поэтому рис нельзя было ни молоть, ни толочь — чтобы не изменить упорядоченную богами структуру мира. Варить, только варить... Священнейший, самый святейший из запретов... Корову можешь ты доить... но рис молоть — не думай даже! Дядя Коля, а ты хоть знаешь, сколько информации можно записать на одном рисовом зерне? Эх, дядя Коля... До шести центнеров с гектара... — Он шумно упал, вздыбив целый пепельный ураган. — Кстати, — сказал он, выпроставшись из урагана, — отчего это все так выгорело? Звезда, которую мы наблюдаем — это, несомненно, голубой гигант... Голубой, хм... — он решил не развивать нахлынувшую ассоциацию... — гигант относится к классу очень крупных и очень горячих звезд. Орбиты их планет обычно имеют огромный эксцентриситет. Проще говоря — не круг, а сильно вытянутый эллипс... Планета, описывая подобную траекторию, то удаляется от солнца, то опасно приближается к нему...

— Замолкни, — прикрикнул кто-то из медленно тускнеющей темноты.

И из той же темноты, но уже сзади:

— Не отставай. Не отставай! Спичкин!

— Кстати... — оживился он. — Кстати о спичках... На спичке тоже можно записать историю мира. К счастью, это не легенда, это лишь логическая головоломка. В роли спички может выступать отрезок произвольной длины. Теоретически — любой, больше абстрактной точки и меньше бесконечности. Фокус в том, что текстовое послание любой длины можно представить в виде десятичной дроби. Не понимаете? Всё ещё не понимаете?! Тогда слушайте — любой алфавит... а так как мы люди русские, то будем иметь дело с русским алфавитом... можно перевести в бинарную систему исчисления. Нет, не в двоичную, а в бинарную — это совсем другое... То есть каждый символ выразим цифровой парой. Букву А запишем как ноль-один, букву Б — как ноль-два, В у нас станет ноль-три... и так далее... десятую по счету букву представим как один-ноль... какая у нас десятая? Да, неважно... Всего букв тридцать две, а максимальное значение, которое можно выразить парой цифр, девяносто девять... То есть комбинаций хватит и для знаков препинания, и для пробелов... И даже для смайликов... Мне кажется, что в истории мира, написанной богами, обязательно должны быть смайлики... Вот так... Потом все буквы, слова и предложения, образованные парами цифр, мы записываем в непрерывную строчку и получаем о-о-очень большое число. Чем длиннее текст, тем это число больше. Потом в начале строки добавляем ноль и десятичную точку. Образуется этакая длиннющая сверхточная дробь. Принимаем спичку за целую величину — и нам остается лишь найти инструмент, способный поставить на ней отметину, соответствующую данной дроби. Конечно, инструмент подобной точности невозможно себе даже вообразить, поэтому интерес этот метод представляет лишь теоретический. Важно не это — возможно кто-то, владеющий подобным методом, я не говорю этим, я говорю — подобным, сможет сохранять сколь угодно большие массивы информации на сколь угодно малом носителе. На спичках или рисовых зернах — все равно... Фактически... — он споткнулся и едва не упал, тон его сразу же стал возражательным. — Фактически это означает сравняться с Богом... Мир... — сказал он. — Мир не познан нами ни на мгновение. Мы видим лишь то, к чему обращаем взгляд, не охватывая картины не то, что целиком — не охватывая ее и более‑менее крупными фрагментами. Наш взгляд, наша мысль — они тонут в мелочах. Мы не зрим сути. Не зрим ни концов спички, ни отметины на ней... — он споткнулся снова — упал и больше не поднимался...

Антон устало прошел мимо него и, если бы не замедлил шаги Гофман, несущий противоположный конец «дуры», наверное, так и не остановился бы. Но Гофман замедлился — постепенно, словно освобождаясь от зависимости ритма спасительных шаганий. Они оба остановились. Постояли, соображая — что теперь? Сняли с плеч давящую тяжесть, и сознание сразу же прояснилось. Спичкин лежал, погрузившись лицом в пепел, вытянутый как труп... и оброненная им патронная бухта валялась шагах в двадцати позади. Медленно, отдыхая после каждого шага, Антон сходил и принес.

Гофман перевернул лежащего. Вставай, вставай-вставай... Сейчас... — очень ясно и отчетливо сказал Спичкин. Сейчас встану... Но оставался лежать в том же положении. Грудь его ходила ходуном и поднятый дыханием пепел свободно затекал в горло... Вставай, заорал на него Гофман. Спичкин страшно напряг лицо — до помидорной мякоти. Ноги его мелко-мелко засучили, расталкивая пепел. Гофман сграбастал его за одежду и принялся тянуть, ревя, как белуга. Это уже было, подумал Антон. Было ведь? Много раз. Карусель какая-то. Вдвоем они подняли Спичкина на ноги и держали его прямо, позволяя продышаться и прокашляться. Он мягко обвисал у них на руках.

— Что опять? Что такое? — спросил капитан. У него был такой вид, словно ему пришлось вернуться, прошагав многие километры. Вид бесконечно разочарованного человека.

— Информация — это уникальное понятие... — сообщил ему Спичкин. — Она нематериальна по своей сути, но в процессе своего существования нуждается в материальном носителе... — капитан сморщился, но терпеливо слушал. — Мы научились накапливать ее и обрабатывать, но до сих пор не представляем первичного механизма. Ясно одно — информация лежит в основе всего. Это тот самый цемент в фундаменте мироздания. Кто владеет информацией — тот владеет этим миром. И другими мирами, если они существуют, он владеет тоже...

— Это бесполезно... — сказал Гофман. — Я знаю. Если его отпустить, он просто упадет.

Капитан ухватил Спичкина за что-то... неразличимое по периметру лица... и подтащил того к себе — едва ли не на расстояние поцелуя.

— Миша! — сказал он. — Миша, послушай-ка меня.

— Когда-то... — ответил Спичкин. — В среде интеллектуалов была популярна следующая гипотеза. Весь мир — а имелась в виду вся познаваемая вселенная, вся мировая материя — представляет собой не что иное, как особым образом организованную информацию, использующую в качестве носителя саму себя. Конечно, частично это возвращение к ветхой головоломке — что более первично, курица или яйцо, но все же...

— Миша... — с тоской сказал капитан. — Миша, послушай... остановись... — он вдруг порывисто перехватил Спичкина за само лицо и бережно, очень бережно, накрыл ему рот ладонью. — Послушай... Не надо ничего говорить — просто послушай меня! Миша! Четыреста... Ты же математик — ты понимаешь, что значит «четыреста»? — Спичкин часто закивал из-под ладони. — Это немного... — успокоил его капитан. — Совсем немного... Четыреста шагов, Миша... Всего четыреста шагов... Ты должен их пройти. Я там был, я дошел... Но мне пришлось вернуться. За тобой... Там кончается эта пыль... Миша, там — счастье! Там другая земля... мягкая трава... тепло, сухо... Можно будет лечь... Нет! — заорал он, потому что чьи-то колени вдруг подогнулись при этих словах, и их счетверенный уже человеческий сноп шатко закачался... — Спичкин, блядь... Не смей падать! Держите же его. Не сейчас, Миша, не здесь... Еще четыреста шагов.

— Я пойду! — сказал Спичкин.

— Не донесем... — глухо сказал Гофман.

Капитан отпустил Спичкину лицо — остались сиреневые, похожие на пролежни, пятна — и откатился на шаг назад. Он все еще старался оставаться железным. Левая нога у него заметно подволакивалась.

— Можно бросить оружие... — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Можно бросить члена группы... Можно остановиться всем и умереть...

— Я пойду... — повторял Спичкин.

— Я потащу его, — неожиданно для себя сказал Антон.

Стоять на месте было убийственно трудно. Ногам хотелось шагать. Приводить в движение окружающий мир. Без этого Антон уже чувствовал себя мертвым. Спичкин цеплялся, как утопающий. Держать его на весу — это ведь все равно, что тащить, сил тратится столько же, так что разницы никакой. А так хоть цифры меняются... Четыреста шагов — это действительно немного. Несколько часов ходьбы, может быть... Антон всё ждал, когда ему ответят, но вдруг оказалось, что вокруг никого нет, и что они медленно, с совершенно черепашьей скоростью — левая нога... правая нога... — ковыляют по непроницаемо-черному пеплу, что вокруг уже настоящая, жуткой красоты инопланетная ночь — стеклянный фиолетовый мрак, антрацитовое свечение неба... И гигантские голубые звезды падают на них сверху, расходясь в полете веером... бутоном салюта... метеоритным роем... насквозь протыкая газовый шелк атмосферы. Была настолько нездешняя, настолько щемящая красота вокруг, что Антон не выдержал — наклонился зачем-то к самому уху, и прошептал, мстительно съеживаясь, «Я не верю тебе... Спичкин...». На эту простенькую фразу ушли, наверное, последние силы — Антон почувствовал, что внутри у него что-то кончилось, он расслабился и начал падать... но упасть всё не получалось... они продолжали ковылять, только теперь Спичкин поддерживал Антона мягким и округлым, как пудинг, плечом... ухо Антона оказалось напротив его рта, и Спичкин горячо шептал в него. — Я тебе по секрету скажу... — Не надо, — подумал Антон, но вслух возразить не успел. — Они думают, что от нас что-то зависит... — сказал Спичкин. Слова долетали вместе с комочками слюны. Непостижимо было, где Спичкин её брал — среди этого сухого пепла... — Ничего от нас не зависит. Ничегошеньки. Мы даже собственные поступки не можем определять. Они же говорили — идти только днем, силы беречь — а вот крохотная ошибка в одном разряде дроби — и мы шагаем уже двое суток подряд... — Двое суток?! — ужаснулся Антон. — Ты говоришь — двое суток?! Быть не может! ... — они ковыляли, сцепившись в одно неповоротливое шаткое существо. Их мысли и слова, произнесенные и мелькнувшие, тоже сцеплялись в одно целое. — Ты не понимаешь, — убеждал Спичкин. — Если принять то, что вселенная постоянно изменяется, совершенствуется, оставаясь при этом упорядоченной — то информационный массив, ее определяющий, должен быть самоорганизующимся, подверженным постоянным самопроверкам на структурную целостность. Одна ошибка, всего одна, способна внести сбой в алгоритм сортировки, и тогда Смещения элементов, его составляющих, нарастают... лавинообразно... — они оба споткнулись, Спичкин ужасающе громко чакнул зубами и — словно граммофонная игла перескочила на другую дорожку — продолжил невпопад. — Мы говорили о спичках, ты что же — не запомнил ничего? Если Вселенную принять за целую спичку, а наше место в ней — принять за значение дроби, можно прочитать историю мира, написанную для человечества. Неужели так сложно понять? Остается лишь один вопрос — что делать с постулатом о бесконечности границ познаваемого? Ведь еще Лейбниц утверждал, что... — что там такого утверждал Лейбниц Антон уже не расслышал — все поглотил треск под ногами. Какие-то сочные плети обвивали колени, потом надламывались и рвались с влажным хрустом. Прямо в лицо дохнуло вдруг развороченным черноземом. Они упали, сцепившись... потом долго и медленно пытались подняться, не разнимая объятий... потом до них вдруг дошло, что это и есть обещанная мягкая трава в конце пути. Мягкая трава за быстрой рекой в тени деревьев. — Там и отдохнем, — сказал полковник. — За рекой, в тени деревьев. — Почему — полковник? — еле ворочая языком, подумал Антон. — У нас нет никакого полковника. У нас — капитан. Это еще круче. Только ему тоже никто не пишет. Значит... и его можно называть полковником? — Он отпустил Спичкина и провалился в черное...

Потом вынырнул — недоуменно посмотрел на измочаленные стебли около лица и снова скользнул в глубину... Проснулся еще раз — от того, что трясли за плечо. Капитан-полковник с лицом, которое поражало полнейшим отсутствием глаз, совал ему в руки неподъемный, перепачканный землей автомат и повторял... раз за разом повторял совершенно бессмысленную фразу — «охранять... охранять... охранять...». Антон глубокомысленно кивнул ему, капитан исчез, и он смог, наконец, снова заснуть...

И снова проснулся — от болезненных сердечных колик. Автомат отдавливал колени — где-то вне пределов досягаемости. Хватая ртом вязкий, как кисель, ночной воздух, он лежал, ощущая спиной комковатую землю и смотрел на смутно знакомый, хотя и несколько искаженный, рисунок созвездий. В астрономии он не был силен, но Большую медведицу узнал, даже развернутую под неприличным углом... так, что Малая Медведица оказалась внутри Большой. Она же беременная, понял Антон, беременная вторым Медвежонком...

Он снова заснул и уже не просыпался до самого утра...

*****

Те стебли, в которых они столь безалаберно продрыхли всю ночь, оказались помидорными зарослями. Или томатными, Антон не знал, как будет правильно... Сам момент пробуждения не запомнился, как и процесс поиска оружия, разбросанного повсюду. В памяти о той ночи теснились обрывки — изломанные сочные кусты с крупными помидорами на них, пунцовая щека Спичкина, деревянные колышки с кукольными тряпочными бантиками. Снова Спичкин, который ошалело дотянулся до ближайшего помидора и съел... Потом красные прожилки в глазах Гофмана. Чтобы легче было прятаться в помидорах... Ствол «дуры» с налипшей жирной землей...

Полностью в себя Антон пришел уже около фермы...

Это была именно ферма, а не что-то иное — одинокий просторный дом в окружении обширных капустных и развесистых помидорных грядок, проволочная сетка забора, маленький, словно игрушечный трактор... лишенный кабины, а от того еще более игрушечный. За домом — они обошли строение кругом — на высоких деревянных опорах, высился цилиндрический, огромный, деревянный же резервуар. Скорее всего — бак для воды, обшитый досками.

Вялыми листьями были припорошены ступеньки высокого крыльца.

Далее возвышалась открытая терраса... или веранда... Черепичная кровля держалась на столбах. Темнели простые перила. Новенькой заплатой на фоне конопаченной стены выделялась дверь.

Наверное, ее полагалось вышибить ногой — так, чтобы кривовато повисла на одной петле. И прицелиться внутрь. Но вместо этого Гофман просто ее открыл. И так же просто вошел.

И все остальные — тоже вошли, даже старик Лужин.

Распахнулась навстречу передняя комната — большую ее часть занимал громоздкий и приземистый, добротный до оскомины стол, окруженный крепенькими, как молодые груздочки, табуретами. Какие-то плесневелые корки безнадежно засыхали на нем. Очень картинно, напоказ, совсем как в театральных декорациях — стоял в углу прислоненный веник.

Они прошли и сели вокруг стола, положив сверху тяжелые локти.

Все вокруг казалось им чуть более тусклым, чем являлось на самом деле, и чуть менее значимым. Пленочка смертельной усталости всё ещё застила взгляд. Ничего, упокоенно подумал Антон. Ничего... Новый день ее непременно растопит.

Непременно.

Они сидели молча и смотрели — кто на потемневшую изрезанную древесину стола, кто на низкий, с налипшей тонкой паутинкой потолок, кто просто — за окно.

Качался маятник настенных часов — замысловатый, испачканный неаккуратными вензелями деревянный стержень. Вручную вырезан что ли?

Стрелки, такие же замысловатые, дергались рывками.

Антон отметил время и сразу же позабыл.

Спичкин следил за стрелками, судорожно двигая губами.

Оцепенелый от усталости Гофман заметил его взгляд, проследил за ним и тоже уставился на циферблат. Теперь на него смотрели все. Тяжело, с влажным присвистом, дышал старик Лужин. Потом внутри механизма часов, среди тракающих шестерней, что-то дрогнуло, сомкнулось, пришло в движение — механизм зазвучал, со стуком откинулась заслонка, и из чердака часового домика трусливая птица, затаившись, произнесла: «у-кху-ку...».

— Мементо морэ... — глубокомысленно добавил Спичкин.

— Что? — не понял Гофман.

Шевельнулся капитан и поднялся, словно разорвав сонное оцепенение. Они принялись за дело и обыскали дом, все четыре комнаты — везде пусто — поднялись на чердак, имеющий два входа — из дома и с веранды. Там хранились старые хозяйственные инструменты, стыдливо распиханные по углам. Промеж балок было навалено опилок вперемешку со старыми листьями — настолько утоптанными, что шаги выбивали из них чуть приглушённый стук. Гофман осмотрелся на чердаке — два окна во фронтонах напротив друг друга, неширокий балкончик. Идеальная позиция, сказал Гофман. Установку — сюда. К этому вот окну. Антон высунулся в него и посмотрел. С этой стороны дома рос, свешивая ветки на балкончик, еще не старый, но очень взрослый вяз с пятачком зеленой лужайки вокруг корневища. Дальше лоснилась раскопанная земля огромной грядки, почти поля, усеянного валунами капустных кочанов. Нечесаные космы колючих кустов окаймляли дальний край грядки, а за ним — и за узкой полоской открытого голого пространства — поднимался фантастический лес. Антону почувствовал, как что-то сдвинулось в голове — странный эффект узнавания неведомого. Словно уже видел нечто похожее. Или сам себе это напридумывал — вознося на высоту фиолетовое кружево стеблей и листьев, смыкались крестообразно наклонные суставчатые стволы с мясистыми наростами в местах их скрещивания. Росли они вроде бы не густо... но разглядеть, что там, за ними, никак не удавалось — непрерывно горбилось что-то плотное, моховое... да трепетали занавесками огромные, растущие прямо из земли листья.

Гофман всмотрелся в этот лес и покривил коричневое лицо.

— Враг у ворот... — непонятно сказал он.

Они занесли на чердак «дуру», не без труда развернувшись с ней в узком проходе. Тренога заняла почти весь балкончик. Гофман приник к ней в позе стрелка и поводил стволом из стороны в сторону, проверяя, велик ли сектор обстрела. Дырчатый кожух вокруг ствола с шелестом раздвигал ветки. Лес был как на ладони.

— Далеко она бьет? — осторожно спросил Антон.

Гофман пожал плечами.

— Незнакомая машинка, никто не проверял еще. Но, если бы починить целеуказатель — две тысячи запросто возьмет! — он потянул на себя ленту и с лязгом закатил первый патрон. — Пойдут клочки... — оживленно добавил он. — По закоулочкам...

Сверху «дуру» венчала трубка с резиновым раструбом на конце. Гофман бережно разматывал дерюжный бинт, высвобождая — верньеры, жгутики проводов, линейку кнопочных переключателей. Обнажился стеклянный зрачок — мутный, как глаз больной ящерицы. Гофман пальцем поправил проводки и что-то нажал — обрамленный резиной экранчик слабо затеплился, потом высветил прощальное «backup battery very low» и погас.

— Ну, что? — спросил капитан, выглянув из-за плеча. — Наводится?

Гофман помотал голым теменем.

— Ни хрена... Даже не включается. Батарея сдохла, вроде бы...

— Плохо... — сказал капитан.

— Да, ладно, — Гофман тяжело уронил руку. — Не до жиру. Перебьемся без электроники. До тех деревьев можно и с обычными прицельными работать.

— Перебери ленту тогда, — приказал капитан, помолчав в некотором сомнении. — Перемежуй с трассерами. Не до маскировки уже.

— Идет, — легко согласился Гофман. — Сейчас сделаем. Антошка поможет. Да ведь, Антон?

— Да я не умею вроде, — растерялся Антон.

— А чего там уметь? — Гофман показал, как выщелкивать патрон, тем самым разделяя ленту на части. — Ищи, где донца желтые, да подавай мне. Если два красных подряд идут — тоже расцепляй. Как светофор должно быть, короче...

Скашивая глаза на лес, они занялись лентой и провозились с полчаса, расцепляя и соединяя звенья... Антон основательно ободрал костяшки о железные запятые, что удерживали патроны в своих ячейках. К тому времени, как Гофман остался доволен результатом, пальцы у него совсем перестали сгибаться. Потом они ещё походили по чердаку, подавили изнутри на кровлю — проверяя, крепко ли лежат черепичные пласты, можно ли их откинуть в случае чего. Если попрут не от леса, а из пустыни. Да кто попрет-то? — не удержался Антон. — Кто? — Капитан тяжело зыркнул на него и отошел, не проронив ни слова, а Гофман, подождав, когда тот уйдет подальше, ответил: — Да скорее всего — никто... Никто, Антоха... но готовиться надо так, будто — обязательно попрут. Причем — массово. — Да зачем? — не понял Антон. — Зачем делать вид, что мы — партизаны на чужой земле? — Затем, — жестко сказал Гофман, — чтобы был хоть какой-то смысл в нашем брыкании. Затем, чтобы людьми оставаться. Вот зачем. — Антон мало что понял, но спорить дальше не стал — дел и без этого было невпроворот. Следуя распоряжениям капитана, они словно готовили дом к осаде. Блокировали двери... грудами наваливая домашний скарб, укрепляли оконные проемы. В доме обнаружился погреб — скорее даже подвал с земляными стенами — уходили в темноту добротные ступени. Электричества, конечно, не было — пощелкав неработающим выключателем, Спичкин спустился по ним, светя под ноги красноватым, чуть живым фонарем. Потом вернулся — весь перепачканный паутиной и жирной свечной копотью.

— Ничего себе, — сказал он, подслеповато щурясь. — Как там всё вкусно!

Обросшие пылью банки оттягивали обе его руки.

— Сколько там? — спросил капитан.

Спичкин поставил банки — незнакомой, правильно-цилиндрической формы, и очень большие, должно быть пятилитровки — на пол и освободившейся ладонью провел черту, высоко над головой.

— Ну — пруха! — восхитился Гофман. — И мясное?!

Банки были подхвачены с пола и быстро, с каким-то даже остервенением, откупорены. Антон опасливо потянул носом, ожидая, что появление нового запаха опять обострит обоняние, обожжет волной трупно-квашеной кислятины и навсегда отвратит от аппетитного содержимого банок. Но — обошлось. Пахло так, как и должно было — консервированными овощами. Довольно вкусно. Многовато чеснока, но это можно было пережить.

Медленно... очень медленно и незаметно вытаивал день. Пурпурное солнце расплывалось в облачных развалах — приглушенные отблески прыгали, задевая окно. Скрипело дерево стола, подаваясь под локтями, тренькали часы со стены. Брякали ложки — ударясь о баночное стекло, о зубы, друг о друга... Голод, давно обжигающий нутро — умер, наконец... осталась лишь затяжная желудочная резь. Ватным комом изнутри головы подкатила сонливость. Спичкин, развалясь напротив — тер глаза, забравшись пальцами под очки. Антон пожалел, что табурет не имеет спинки, очень хотелось откинуться назад. Деревянный стол был странно мягок на ощупь. Словно вырезан из пробки — пружиняще продавливался под ладонями. Спать за столом... подумал Антон. Никуда не годится. Локти, однако, уже разъезжались. Антон самонадеянно попытался утвердиться на них и неожиданно клюнул носом. А когда выпрямился снова — всё, за окном уже пестрели сумерки, густой красный закат облепил силуэт трактора и, остывающе темнея, отползал в сторону пепельной пустоты.

Антон потряс чугунной головой — сонная тяжесть от этого не уменьшилась, но будто бы откатилась от глаз и ушей.

Трик-трак — выдохнули часы. Стрелки их конвульсивно шевельнулись, уже неразличимые в полутьме.

— Хорошее место, — тем временем говорил Гофман. — Я понимаю... Пожить бы тут... по-человечески. Конечно — хочется... Еще бы... Но ведь, это означает — сдаюсь! Не знаю. Может мы просто слишком устали... а, Леонид?

Антон попытался вспомнить, кто из них Леонид, и даже растерялся... Не помню... Вот ведь... Неожиданно заговорил капитан, отозвавшись на имя, и Антон удивился еще раз. Выходит, это он — Леонид. Леня... Железный дровосек. Мы же ничего друг о друге не знаем, екнуло в голове. Даже имен. Или я один такой — с дырявой памятью?

— Это был старый план, — сказал капитан Леонид. — Основанный на недостаточной информации. Мы не сможем двигаться дальше такими темпами. Мы слишком тяжело нагружены и слишком слабо экипированы. Мы не выдерживаем марша. — Он посмотрел на спящего лицом в стол Спичкина и на старика Лужина, дремотно окостеневшего на краю табурета. — К тому же — Миша прав, как это ни смешно. Все эти «Смещения», — он скривил лицо, произнося, — конечно же не локальны. А я-то, дурак, надеялся — если не выйти из зоны бедствия, то хотя бы опередить темпы ее расширения.

— Да, — сказал Гофман. — Да... Выйти к людям.

— Хотя бы — встретить людей! Увеличить группу...

— Мы их встречаем, — сказал Гофман. — Время от времени.

— И теряем на марше...

— Да, — помолчав согласился Гофман. — Теряем. И все равно — под лежачий камень... даже под удобно лежачий... Надо просто осторожнее быть... Обоих молодых вон — встретили же... И деда — довели — не потеряли... А сидели бы в той многоэтажке — так и остались бы вдвоем.

Капитан отрицающе покачал головой.

— Я тебя уважаю, Николай, но... То, что ты говоришь — это всё не то... Да, хорошо, что нашли молодых. Но важнее ведь — сколько растеряли. А растеряли почти всех. Кого растеряли, кто не выдержал... Пространства нам встречаются всё необычнее... все хуже. Этот пепельный мир... — он понизил голос. — Я решил — всё, конец... Чудом ведь дошли, не упали. В таких местах и мы с тобой — все равно, что туристы. Навыков необходимых — нет...

Гофман промолчал.

— И еще, — сказал капитан. — Плотность людей быстро сокращалась, ото дня ко дню, я когда ещё это заметил. В самый первый день тогда, вспоминай — люди чуть ли не толклись вокруг. Человек по десять мы встречали за день.

— Жалко, что плотняком не держались, — быстро добавил Гофман. — Эх... знать бы...

— Да... — на миг споткнувшись, продолжил капитан. — Но чем дальше мы шли, тем меньше людей нам попадалось. А теперь — вообще никого. Последняя встреча — это Антон. Пятеро суток назад. И то — случайность почти. Видимо, нижний предел уже достигнут. Нас ведь разносит — как дым по ветру. Или того хуже — бродим мимо друг друга. Следы, которые мы встречаем... уже никуда не ведут.

— Какие, на хрен, следы... — согласился Гофман. — Себя — и то уже не помнишь...

— В общем так, — сказал капитан. — Старый план не работает. Обыскивая окрестности, мы никого не соберем. Только последних растеряем. Нужен новый план.

— База? — быстро спросил Гофман. — Ты ведь о базе говоришь? Сигнальный костер, место сбора... все дела?

— Да! — кивнул капитан. — База! Место сбора. Оборонный периметр. Пора менять тактику.

Гофман еще помолчал, в сомнении пробарабанив пальцами. Зазвякали одна о другую брошенные рядом ложки.

— В общем-то складно, — сказал он наконец. — Клочок земли небольшой, зато привычный. Любой человек остановится на таком — просто передохнуть. И мы заметим... или он нас... Только ведь — это всё ненадолго. Наступит Смещение... и всё — кранты — даже тушенку доесть не успеем.

Капитан недолго помолчал, буравя столешницу ногтем. Поднималась витая коричневая стружка. Он словно взвешивал что-то, прежде чем начать говорить.

— Давай, пока Спичкин дрыхнет — сами порассуждаем немного, — усмехнувшись, предложил он . — Только мы с тобой люди военные, прямые. А потому, не будем загадки разгадывать, а поговорим сразу о возможностях, которые открываются.

— Ну... давай попробуем... — растерялся Гофман. — Мне начинать? Что же... Смещение... Черные... Мы, вроде, поняли уже — это они творят.

— Давай-давай, — подбодрил капитан. — Правильно идешь. Смещению всегда предшествует появление Черного.

— Приходит Черный... — повторил Гофман голосом, полным отчаянного непонимания. — Встает в центре... Я думаю, им необходимо стоять в центре фрагмента местности, иначе зачем они бродят тут ногами... помнишь, там — на пустоши... Он не просто брел — перемещался туда и сюда, будто потерял что-то, пока не... Ну вот, Черный находит центр фрагмента, и мы можем прикинуть — где это будет... Можем ведь?

Капитан кивнул.

— Уже, — сказал он. — Конечно, нужно это максимально уточнить. Утром разбудим нашего математика и поставим ему задачу. Но, предварительно — это на капустной грядке, вон там...

— Да, согласился Гофман, проследив за его пальцем. — Верно... Но все равно, я не очень тебя понимаю. Ну, приходит Черный — встает, вытягивает башку в зенит, ну и... начинает вокруг дерьмо клокотать... Так ведь?

— Нет! — очень жестко сказал капитан. — Неправильно. Ничего клокотать не начнет. Будет так — Черный находит центр... и мы его валим!

— Ох, ты! — ошеломленно выдохнул Гофман.

Антон тоже почувствовал, как болезненным волдырем надувается внутри эта мысль — находиться рядом с Черным... пусть не совсем рядом, но достаточно близко... смотреть на него... сражаться с ним...

Шумно заворочался проснувшийся разом Спичкин. Очки его светились в сумраке — как совиный взгляд.

— Вы что?! — мятым спросонок голосом сказал он. — Да вы что!?

— Валим! — решительно повторил капитан. — Наглухо! И — никаких больше Смещений! А появляется следующий — валим следующего! И так — пока есть боеприпасы... А они — есть!

— Да вы что!!! — беспомощно повторил Спичкин. — Что вы!!!

— Плацдарм, — глухо проговорил капитан. — Это будет плацдарм в тылу врага. Территория Земли! Пусть знают! Если они начали экспансию... помолчи, Миша — любые действия на территории государства, не санкционированные законным правительством, на любом языке называются вооруженной экспансией. Если оперативная связь утрачена — любые действия по пересечению или из-ме-не-ни-ю границ государства расцениваются, как вторжение! Вторжение, Миша. Мне очень не нравится то, что эти Черные здесь творят. И я очень зол на них!

Он встал и очень картинно положил лязгнувший автомат на стол.

— Можно ли их завалить? — с сомнением сказал Гофман.

— Для чего мы разобрали зенитную установку? — напомнил капитан. — Для чего тащили ее столько километров?

— Против Черного? — уточнил Гофман.

Капитан коротко кивнул.

— А может, Его вообще оружие не берет? Кто они, вообще, такие? Думаешь, это инопланетяне? А может он — это дух бесплотный?

— Тогда, — сказал капитан. — Тогда наши дела — копейка ржавая. Тогда — ложись и помирай. Мы ничего о них не знаем — кроме того, что они устраивают Смещения... да еще своим присутствием вселяют в нас панический страх. Этого очень мало для правильной оценки... Но, пока меня не убедят в обратном, я буду считать противника очень серьезным, но в принципе уничтожимым. И я намерен попробовать.

— Ура... — уныло сказал Гофман. — Не нравится мне твоя идея, не очень я верю, что получится, но... надо же во что-то верить. Я согласен. Я просто бегать уже устал... Ладно, решили — ставь задачу. Ох, Леонид, соскучился я по задачам, которые вроде можно выполнить...

— Да вы что!!! — это опять был Спичкин. — Что вы!!!

— Отлично, — сказал капитан, даже не посмотрев в его сторону. — Итак, этим утром, сразу как рассветет...

******

Ночь высеивала звездный бисер в пространство над крышей. Черепичные чешуйки в этом свете казались серебряными. Трактор полностью утонул во тьме — тень от дощатой пристройки укрывала его, как одеялом. Огороженная терраса оказалась совсем коротенькой — десять шагов на четыре шага. До темноты они успели наколотить уйму деревянных решеток, закрепив их между перилами и потолочной обвязкой — так, что терраса превратилась в клетку.

— Противоакулья клетка, — пошутил Гофман. — Мишка, ты хотел в море? Вот тебе — море, целый океан. Сиди, наблюдай.

Они и сидели. Антон вроде как часовым, Спичкин — просто так.

Клубилась наползающая темнота, светлели в ней плотные кочаны. Смыкались, шурша как черный шелк, помидорные листья.

Молочно светился не слишком далекий чужой лес.

Мучнистые искры порой срывались с его верхушек и, беззвучно брызнув, растворялись во тьме.

Антон поправил автоматный ремень на саднящем плече и прошелся еще раз туда-сюда, посматривая в сторону леса.

— Да, не мельтеши, — сказал ему Спичкин. — Чего ты, правда? Ты «Случай в карауле» — читал?

— Нет, — сказал Антон, останавливаясь.

— Там часового — убили. За то, что ходил всю ночь. Спать мешал. Мне поговорить с тобой нужно.

— Да ну тебя, — отмахнулся Антон.

— Нет, серьезно, — сказал Спичкин и придвинулся. — Они вот говорят — Вторжение. Ты-то — что думаешь?

— Если честно — ничего я не думаю, — сказал Антон. — Вообще ни одной мысли в голове.

— Это от усталости, — сразу же объяснил Спичкин. — Помню, мы как-то ходили в горы всем факультетом. Нас повел декан — у него были странные убеждения, что физические нагрузки хорошо прочищают голову. Я первый раз в жизни был в походе, так что поверил на слово уважаемому человеку. Но вечером уселся простенькое уравнение посчитать — и ни в какую. Не могу, и все тут. Представляешь? В походе мозг быстрее ног устает — потому что вся энергия идет в мышцы.

— Да понял я, понял, — оборвал его Антон. — Дальше-то что?

— Во вторжение я не верю, — задумчиво сказал Спичкин. — Здесь опять терминологическая путаница у них. Вторжение ведь всегда имеет целью как-то использовать захваченные территории. Иначе — для чего вторгаться? Нелогично. Вообще вся теория со вторжением никакой критики не выдерживает. Здесь скорее аннексия... присоединение... только к чему, интересно... А?

— Хрен редьки... — равнодушно сказал Антон.

— Если Черные — это захватчики, вдруг их цель — нареза́ть обитаемые планеты ломтями и раскладывать их, как слоеный пирог по разным тарелкам? Это очень многое бы объяснило, разве нет? Но, какой в этом может быть смысл?

— Какой угодно, — сказал Антон, против воли опять ввязываясь в бестолковый спор.

— Например? — моментально вцепился Спичкин. — Стой, погоди-ка... Например, ты хочешь сказать — они являются изначальными хозяевами вселенной... ну, то есть каждый из них владеет какой-то одной планетой, и вот... они вдруг решили поделить все обитаемые миры так, что каждый забирает свою долю, и складывает в одном месте? Интересная мысль! Вот, ты молодец какой...

Антон устало пожал плечами.

Похоже, Спичкину вовсе не требовался собеседник — ему требовался слушатель.

— Если твое предположение верно, — сказал Спичкин, — оно объясняет даже то, почему Черные вызывают у нас такой безотчетный ужас. Нет, вид у них, конечно, весьма отталкивающий... да и пугаться неведомого — это глубоко в человеческой природе, но... я всё думаю о том, почему мы драпаем, лишь только их заприметив? Среди бела дня, на таком расстоянии, как они могут быть нам опасны? Мы ведь — отлично вооруженная группа... — он запахнул на бледном животе свой нелепый разодранный пиджак — видимо, продрогнув. — Но нет — этот ужас не имеет ничего общего с простым ощущением опасности. Это — откуда-то из подсознания. Должно быть — генетическая память. Ты знаешь, например, почему нас пугают пауки, совершенно безвредные создания? Да просто потому, что в Африке, колыбели человечества — все пауки ядовиты. Они — бич диких племен, смерть младенцев. Чтобы выжить, люди вынуждены были воспитать в себе генетический страх перед пауками. Детишки должны были научиться бояться и избегать их раньше, чем начинали понимать слова. И вот теперь — этот страх настолько глубоко встроен в наше существо, что стал надрациональным. Что, если эти Черные — еще более древний, незапамятный страх. Такой, что даже оба наших вожатых... — он кивком указал на дверь, за которой предполагались спящие Гофман и капитан, — при их виде улепетывают без оглядки? И вот теперь — они что-то вбили себе в голову... и всерьез решили с ними сражаться? Тебе не кажется, что это... глупо? Самонадеянно?

Он выждал немного, словно в надежде быть услышанным внутри дома... но никто не выбежал оттуда с извинениями, и он разочарованно продолжил:

— Сталкивалось ли с ними человечество, когда еще не было человечеством? Я имею ввиду — те живые твари, что были до нас... задолго до... даже до позвоночных — трилобиты, кольчатые черви... Кто там был еще раньше? Простейшие формы жизни... Содрогалась ли инфузория, если тень Черного падала на ее лужу? Знаешь, чем дольше я размышляю над твоей идеей, тем больше я... Подожди... — вдруг загорелся он. — А другие животные? Что насчет животных с других миров? Мы видели всего нескольких, а ведь должны были встретить куда большее разнообразие... Они тоже избегают встречи с Черными? Как думаешь? Действуют ли на них те же самые генетически запрограммированные защитные механизмы? Насекомые... — вспомнил он. — Ты помнишь? Миграция насекомых... Мы думали, что их сносит ветром, но среди них были довольно крупные, как те жуки — они никак не должны были зависеть от ветра. Помню, я еще удивился — какого дьявола они все дружно летят в одном направлении, но я совершенно не придал... Нет, это было еще до тебя... А ведь потом мы увидели Черного вдали...

Антон почти засыпал под этот монотонный нескончаемый поток умозаключений.

Спать было нельзя, он и так уже достаточно всех подвел прошлой ночью. Вчера им повезло, так сказал Гофман. Нам повезло, что мы проснулись. Антон не совсем верил в необходимость ночных вахт, но все равно ему было стыдно.

Борясь со сном, он снова начал прохаживаться вдоль веранды, надеясь, что Спичкину надоест его молчание и он отстанет — уберется в дальний угол, додумывать очередную свою гипотезу, объясняющую все-и-сразу... но тот, не прерываясь ни на секунду, рассеянно бродил за ним следом — туда, сюда... Антон разозлился и присел на ступени.

— Вчера... ночью... — сказал тогда Спичкин. — Такая стройная логемма высветилась в голове. Потрясающе просто... Ни одного слабого места, — он усмехнулся. — Острый приступ гениальности — с кем не бывает... Сегодня ничегошеньки не могу вспомнить — должно быть, заспал. Какой-то важной детали не хватает — никак не могу додумать, а без нее... не построение, так — карточный домик. Кашица-жижица, как наш декан говаривал. Слушай, я ведь тебе ее растолковывал, пока шли — может ты запомнил чего?

— Ничего я не запомнил, — буркнул Антон. — Да и нечего было запоминать. Рис да спички. И математика сплошная. Ты что — математик?

— Да, — Спичкин кивнул. — Я в науке работаю... работал... Хотя, и по смежной теме. Структурная лингвистика... — он встал вдруг в картинную позу и натужно продекламировал: — Воет ветер дальних странствий, раздается жуткий свист — это вышел в подпространство структуральнейший лингвист. Читал наверное?

Антон отвернулся в сторону, скрывая улыбку.

— Конечно — читал... — Спичкин тоже растянул было улыбку поперек лица, но сразу же погруснел, плачуще клокотнул горлом. — Все читали. Просто с ума сходили — какое оно, Будущее? Я считал — у человечества огромный, еще не реализованный потенциал. Ведь мы любознательны, пытливы, нам вечно не сидится на месте — нам так много суждено сделать. Кто ж мог подумать, что вот так всё... закончится... толком не начавшись даже. Кто же знал, что вселенная окажется тонким льдом под ногами — треснет однажды, поплывет, да так поплывет, что опереться будет не на что. Вся физика — где она теперь? — он остановился и проглотил тугое... — ...А математика — она держится пока. Я вспоминаю — давний это был разговор — кто-то сказал, что высшая математика — это абстрактная наука, но не потому, что оперирует абстракциями, а потому, что существует лишь в головах очень ограниченного круга людей. И еще тот же человек сказал — я уж и не вспомню, откуда такое вытекает — что если бы Бог существовал в действительности, то он был бы прежде всего математиком.

— Ну уж, — скривился Антон. — Старо. Как там... я алгеброй гармонию проверил и тэ-пэ-тэ-пэ...

— Ладно, — сказал Спичкин-подавленный, словно сетуя на себя за внезапную непрошенную слабость, и легко, как по мановению, вновь становясь привычным Спичкиным-пустомелей. — Ладно... Не будем, друг мой, спорить и острить... Хоть вы, я погляжу — гуманитарий...

Скрипнула дверь, приоткрываясь, и на веранду выступил недовольный Гофман. С минуту он смотрел на них, заспанно бычась, потом махнул рукой и грузно уселся.

— Что, пацаны? — сказал он. — Я смотрю, тля, у вас тут вечер поэзии в самом разгаре. Что ж — самое время. Красотища, небо-звезды... Я встретил вас и всё такое...

Антон насупился и отошел в дальний угол веранды, без особой надобности поправив автоматный ремень. Спичкин, напротив, разулыбался от уха до уха, как первоклашка при виде доброго завуча. Съешь лимон, посоветовал ему Гофман. Спичкин расплылся еще сильнее.

— Дядь Коль, — сказал он, энергично ему подмигивая. — А у тебя хорошо тоже получается. Ты — присоединяйся. Хочешь, мы тебя в наш кружок запишем?

— Надо же... — буркнул Гофман. — Ожил, профессор, отоспался. Все-таки, Миша, трепло ты... качественное... Идешь — треплешься, стоишь — треплешься. Ты вообще, молчишь когда-нибудь? Во сне, и то рот у тебя не закрывается...

— Во сне? — спросил Спичкин.

— Во сне, во сне... Каждую ночь почти. Это же несчастье — рядом с тобой упасть... А вчера — ну, после пепла, когда в помидорах залегли — всю ночь... бу-бу-бу... Бу-бу-бу...

— Интересно! — сказал Спичкин.

— Это тебе — интересно, — ощерился Гофман. — А мы вот — расстрелять тебя хотели.

— А? — не понял Спичкин. — Чего?

— Расстрелять! — пояснил Гофман. — За систематическую преступную демаскировку положения группы идиотскими восклицаниями. Собрали трибунал, вынесли решение. По закону военного времени. Жалко, в исполнение не привели — уснули...

— А, — догадался Спичкин и облегченно заулыбался. — Юмор. Я понял...

— Это конечно — юмор, — успокоил его Гофман. — Но учти, что решение вынесено и пока остаётся в силе...

— Серьезный ты человек, дядя Коля, — уважительно сказал Спичкин. — Даже и не подумаешь, что еврей...

— Кто — еврей? — удивился Гофман и, удивившись, вдруг обиделся. — Это я — еврей?! Слышь, за еврея можно и по едалу схватить! При чем тут, вообще, евреи? С чего ты взял?

— Ну... фамилия же... — смешался Спичкин.

— Фамилия... — передразнил Гофман. — Эх, ты... А еще лингвистом назвался. Врешь ты все. Это немецкая фамилия, понял? У меня отец — немец...

— А! — вздохнул Спичкин. — Немец. Вот в чём дело. Воинственный тевтон!

Чуть заметно наддав, усилился ветер — только что воздух стоял недвижим... и вдруг ожил, потек... Упруго зашелестела листва вяза... и кончики ветвей — там, наверху, заскребли об оружейный металл. Антон поглядел вверх — ствол «дуры» едва заметно выделялся на фоне неба. По-особому ярко горели звезды. Их свет почти осязаемо клубился на коньке крыши. Кровля слепяще сияла — словно оклеенная фольгой. Редкие невесомые блики отрывались от крыши и светлячками упархивали в небо. Это было поражающе красиво. Настолько красиво, что сами собой повлажнели глаза. Антон покрепче обхватил автомат от внезапной боязни расплакаться. Слишком уж нелепо, картинно и глупо это бы выглядело. Но почему сейчас? — надрываясь подумал он. — Почему только сейчас открылось, насколько это красиво? Столько раз я смотрел на звезды над крышей. И столько раз — не смотрел. Почему целый мир был однообразен и скучен, а мир, рассыпающийся в пыль — поражает красотой этих самых пылинок? Каждая из них — это совершенство, сокровище... а вместе они были — просто куча серого песка... Ценно только то, что потеряно навсегда, подумал Антон. Мысль была далеко не нова, но сейчас — она оглушила. Слезная влага снова подступила к глазам, потом проступила сквозь них, Антон поспешно повернулся спиной к препирающимся и стал смотреть наружу сквозь брусья решетки — на искрящийся звездный свет... на восхитительные черные кружева помидорных листьев, которые размыкались и смыкались, образуя каждый раз все новые неповторимые узоры... на слюдяные скульптуры разрытой земли. Каждое мгновение было ценным, каждый зрительный образ завораживал пронзительной щемящей красотой. Той самой, которая спасет мир... Ни черта она не спасет, подумал Антон, раздирая тугим глотком перехваченное горло. Только заставит горевать об утраченном. Да, и то — не каждого. Спичкин, например — похоже, вообще не верит в красоту. Он верит в математику. Она для него — более первична, более значима. Нет, эхом отозвался Спичкин-воображаемый. Это несопоставимые категории, их нельзя сравнивать — одно с другим. В изящном уравнении есть своя красота — поверь мне. А в красоте, я уверен, всегда присутствует математическая стройность. Что такое красота, как не совершенство? Что такое совершенство, как не сложнейшая, но уравновешенная структура? Антон скривился и промокнул глаза рукавом, изо всех сил стараясь, чтобы со стороны это выглядело, как смахивание пота.

И, приведя зрение в порядок, обернулся к брызгающему словами Спичкину, понимая уже, что опять опоздал к самому интересному.

Спичкин сказал:

— Дядя Коля, ты не обижайся — я же разобраться хочу...

— Пошел на хрен! — ответил Гофман. — Заладил — направление, да направление. Да, чувствую я направление. У меня всегда так было. Будто компас — вот здесь, — он с силой ткнул пальцем в бильярдно-лысый череп — так, что осталось тающее пятно. — Я, если что, знаешь где служил?

— Догадываюсь... — быстро сказал Спичкин.

— Нас же этому учили, балда! В том числе и направление запоминать.

— Верю-верю! — Спичкин, сверкая очками, примирительно поднял ладони и сразу стал похож на фашиста, который сдается. — Я ведь так и говорю — обострились именно те чувства, которые и раньше были развиты... гипертрофированно...

— С гусем меня сравнил! — остывая, буркнул Гофман. — С гусаком. С пустожопым. Да, в другом месте — с тобой знаешь, что за гусака сделали бы?

— Ну, пусть не гуси... — Спичкин поискал в уме более приличное сравнение. — Пусть — киты! Ты, дядь Коля — как кит направление чувствуешь! А!?.. Через целый океан — ни на метр не отклоняясь!

— Короче, — велел Гофман. — Чего сказать-то хотел?

— Я просто заметил, — заторопился Спичкин, — каждый из нас ведь что-то прибрел в этой суматохе, а? Ты вот, дядя Коля — чувство направления. Такое, что даже специально тренированному человеку вряд ли под силу. Антон у нас — человек с собачьим нюхом... причем, говорит, всегда обоняние было на высоте, но с тем, что сейчас порой приходит — ведь никакого сравнения. Антон, правда ведь? И у всех это приходит как-то неровно — накатит, отпустит... А наш капитан... — Спичкин заговорщицки понизил голос. — Наш... военный министр... Он ведь чувствует сами Смещения... С этим вообще много неясного, чувство это не имеет аналогов ни с человеческими пятью, ни с остальными двенадцатью, отмеченными в живой природе. Но напрашивается аналогия с этим... ну, у которого припадки... который умер...

— Ломакин? — подсказал Гофман.

— Да-да... Согласитесь — все это очень необычно...

— Да уж, — проворчал Гофман.

— Даже более необычно, чем то, что творится сейчас вокруг. Подумайте только — проявление новых чувств, ранее не свойственных человеку! Дальше — старик Лужин... — Спичкин задумался. — Пока, вроде бы, ничего такого не проявил, но мне кажется — старик скрытничает. Он ещё свое слово скажет, я уверен.

— Ладно, — сказал Гофман, — убедил... Почти... Только зачем все это?

— То, чем я занят, — изрек Спичкин, — в прикладных науках называют выявлением закономерностей. Это обычный метод — выявить как можно больше закономерностей, установить связи, их определяющие... и можно говорить уже хоть о каком-то понимании...

— И что же ты такого понял? — насмешливо спросил Гофман.

— Пока немного... очень немного... Но мне кажется, уже само появление таких вот новых, равно как и усиление старых чувств, все-таки говорит против гипотезы вторжения. Как-то не принято наделять порабощаемые народы дополнительными способностями, не так ли? Я всё больше склоняюсь к мысли, что никакого вторжения нет и в помине, и эти Смещения пространства не имеют четкой определенной цели... Кстати, термин «Смещение», который я сам же и предложил... теперь я думаю, что он не вполне точен... я сказал бы так — реструктуризация пространства.

— Да пошел ты! — неожиданно снова обиделся Гофман.

— Это очень корректный термин, — удивился Спичкин.

— Да его хрен запомнишь!

— Ну, хорошо, — Спичкин сделал над собой усилие и уступил. — Пусть остаются «Смещения». Важно другое — скорее всего им подвержены не только объекты материальной природы, но и... — он на секунду задумался над определением... и родил... — элементы чувственной и мыслительной сферы. То есть — то, что делает нас живыми существами. Человеческими существами. Не исключено... — он остановился, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, но не утерпел — продолжил. — Не исключено — что-то постепенно начнет исчезать из наших голов, из наших мыслей, из наших понятий... так же, как исчезает пространство вокруг нас... и взамен начнет появляться нечто совершенно чуждое нам и совершенно не нужное, как появляются вокруг эти мертвые миры...

Гофман глубоко и шумно вздохнул, потом поднялся, отряхивая колени. Лицо его выражало полное неодобрение, гримаса была такой, точно он разгрыз нечто твердое и неспелое.

— Я вот одного не пойму, Михаил, — тяжело сказал он. — Зачем мы только тебя с собой таскаем? Никакой пользы от тебя. Один вред... причем немалый.

— Дядя Коля... — разочарованно протянул Спичкин.

— Да какой я тебе дядя? Тоже мне — племянничек... Пельменничек... — Гофман говорил, постепенно заводясь. — От твоих рассуждений тоска одна, хоть вой. Сам-то как думаешь? Все вы такие — которые в пиджаках... Наговорите дерьма отварного четыре ведра, нет чтоб хоть сверху сметанкой подмазать... Хлебай, дядя Коля, ложкой брякай... Эх вы, наука! Пойду я, нахрен отсюдава — уши вытру...

— А ты сам... — спросил вдруг Антон. — У тебя усилилось что-нибудь?

Спичкин ошеломленно замер, и глаза его за стеклами очков снова стали огромными... он несколько раз вхолостую шевельнул губами, потом обрадованно — словно снизошло озарение, сказал — да!

— Да! Точно! Я ведь не подумал поискать такие усиления у самого себя. Логическое мышление! Да!!! Оно и раньше было развитым, но теперь... Конечно! Тогда ночью, пока мы шли через пыль, я ведь решал на ходу уравнения четвертого порядка — в уме! Представляете?! Нет — не представляете... Как семечки щелкал! Ах!!! — он вдруг вцепился себе в волосы, стиснул их — до белизны пальцев. — Нужно обязательно вспомнить — до чего я тогда додумался. Была же гипотеза — я попытался вам ее объяснить, выразить словами, но увяз в мелочах... и всё... всё растерял... Обязательно нужно вспомнить!

— Тьфу! — сказал Гофман. — Вот же, непобедимый.

Они уже, конечно, не разговаривали шепотом, а возбужденно едва не орали, поэтому голос капитана через закрытую дверь хоть и долетел, но рассудком не воспринялся — так, что-то вроде «черти... спать...». Фраза не опасная, потому как полностью ожидаемая. Они начали замолкать, но замолкать постепенно — отходя от горячки спора, но все еще клокоча. И тогда голос возвысился до стального рыка — молчать! — они замерли, окаменев... чувствуя, как от внезапного ощущения опасности твердеет затылок, а капитанский голос приказал, уже сухим скребущим шепотом:

— Быстро сюда... Черный...

Спичкин сразу же присел на обмякших ногах.

Вокруг словно разом стало темнее. Съежились звезды в острые иголочные проколы. Антон понял вдруг, что не видит ничего дальше деревянной решетки. В темноте Гофман сграбастал его за плечо — отобрал автомат. Антон не без труда выпустил ремень. Вдруг словно невидимые, но толстые пальцы опять сунулись ему в нос — так, что толчком расширились ноздри. Волной вспучились запахи, до сих пор дремавшие вокруг. Он поспешно загородился от них рукавом. Гофман осторожно, по миллиметру, тянул на себя дверную ручку. Они втроем, обмирая, ждали — скрипнет или не скрипнет... Обошлось. Гофман неслышно скользнул внутрь. Они, двое, полезли следом, столкнувшись в проходе и едва — ...сердце пропустило несколько ударов... — не своротив узкую дверь.

Изнутри дом показался вдруг пустым и хрупким, как вылущенная скорлупа. Ткни пальцем — и пробьешь дыру. Черный был где-то рядом... возможно, смотрел на них прямо сквозь хлипкие стены, и от этого ощущения — поджималось в паху. Зачем в дом‑то? — запоздало подумал Антон. Нужно было — на чердак, к пулемету. Прямо с веранды, по второй лестнице... Уже было поздно. Выйти сейчас из дома, из скорлупы пусть хрупких, но все же стен — было уже превыше сил человеческих. Он тихонько пошел в темноте, потом натолкнулся на твердый и шаткий столб, невесть откуда взявшийся посреди комнаты, в панике обхватил его руками, предотвращая падение и грохот... потом до него дошло, что это не столб — откуда здесь взяться столбу? — а старик Лужин, сухонький, твердый, угловатый. Он обошел его, осторожно придерживая, словно какой-то неодушевленный предмет, потом отпустил — квадрат окна, забаррикадированный утварью, едва светился... силуэт Гофмана застил и этот скудный свет, и ни черта не было видно... и ещё где-то под ухом шумно дышал Спичкин, сбивая с толку... Антон чуть шевельнул ноздрями — запахи вспенились и опали, но дополненное ими зрение ожило, сделав все вокруг бесцветным и четким. Гофман и капитан скрючились у окна, присев и сблизившись головами, оружие в их руках было взведено и выжидающе пахло, пол серовато светился, испуская из пригнанных щелей сукровичный блеск, и прямо под ногами, в опасной близости — валялась оброненная ложка, трепеща фиолетовым уксусным запахом. Антон перешагнул через нее и прижался к стене. Черный был очень близко — метрах в тридцати, где-то среди переспелых бледных кочанов. Словно потусторонним сквозняком тянуло оттуда.

— Как? — страшным шепотом спросил Гофман. — Как он, падла, подкрался? Давно стоит? А? Смещение... Прямо сейчас, что ли?

— Нет, — сказал капитан. — Нет ещё. Чувствую — зарождается... но ещё нет.

— Вот сука... — прошипел тогда Гофман. — Отоспаться, и то не дал.

Терпкий желтоватый аромат ненависти трепетал вокруг его шеи и затылка.

Антон зажал пальцами ноздри — как прищепкой. Это уже слишком. Сразу же, рывком — сомкнулась темнота. Гофман обратился в размытый силуэт, капитан сделался совсем невидим.

— Ладно, — сказал Гофман. — Как договаривались? Делаем его?

Капитан, видимо, кивнул... или сделал какое-то иное утвердительное движение. Гофман сразу же горячо зашептал:

— Как? А? Прозевали... Неудобно стоит — толком не прицелишься под таким углом ... Давай, я пойду... С улицы его возьму... Сосчитаешь до двадцати, потом — очередь за окно... Если не попасть, так отвлечь... но лучше попасть... А я его из-за угла срежу... А?

— Нет, — жестко сказал капитан. — Тут надо тихо... Я пойду.

— Уймись, Леонид... Не время шкурки делить...

Капитан опять что-то сделал в темноте — шевельнул рукой? — тускло заблестело лезвие.

— Прокоптить надо было... — сдавленно сказал он. — Сверкает, как фонарь...

— Да ты что?! — аж заскулил Гофман. — Леонид! Не надо! Зачем?

— Он не один, — сказал капитан. — Коля, спокойно. Я чувствую еще кого-то — там, около леса.

Гофман судорожно смотрелся в темень.

— Ничего не вижу, — беспомощно сказал он. — Антоха... Ты где там? Нюхни, что ли...

Антон помедлил и разомкнул пальцы, убирая их прищепку с носа.

Запахи закружились и запульсировали. К мертвому сквозняку, что испускал Черный, примешалось еще что-то — нечистое, беспокойное, как от животного. Оно двигалось, прячась за темными стволами — задевая и оставляя на них трепещущие языки запаха.

— Ясно... — сказал капитан, отводя дергающийся взгляд от Антона. — Коля, слушай сюда... Наблюдаешь с этой позиции. Глаз не спускать. Я — вон оттуда пойду, вдоль стены, по тенечку... Если не смогу подойти тихо — тогда шуми, пробуй сам. Если вдруг подойду, но не смогу его взять — бей прямо в кучу, не выцеливай... Николай... Ты понял?

— Понял, — глухо сказал Гофман.

Какие-то неистовые плясуны выскочили на деревянный помост и ударились в присядку, рассыпая из-под каблуков дробный грохот. Ритма не было никакого, только азарт и бешеный, сжигающий нутро, темп — Антон не сразу понял, что это колотится его сердце. Словно собирается выпрыгнуть вон. Он медленно пятился от окна, забыв прикрывать нос. Запахи выворачивали ему мозги... Доски сипели, прогибаясь — облачка лежалых запахов взлетали из щелей. Нестерпимый пряный дух вяленых листьев оплетал потолок. Приблизился во тьме негативно-четкий капитан. Что-то сказал ему — одними губами. Лицо его было видно совершенно отчетливо и даже укрупненно — двухкомпонентная смесь ярости и страха выгорала у него внутри, проступая через поры кожи зеленоватым свечением. Он шел бы совершенно бесшумно, если бы — от страха? — чуть-чуть не подволакивались ноги. Страх его был слишком очевиден. Страдая, Антон снова зажал нос... и потому протянутый ему автомат принял одной рукой, едва не уронил. Еле различимый и оттого абсолютно бесстрашный капитан указал ему в сторону окна и несильно подтолкнул — Антон пошел, осторожно переступая в темноте... и Гофман подвинулся, освобождая место.

Автомат оказался немыслимо тяжел для одной руки — плясал, как сумасшедший... опасаясь, что громко заденет стволом за что‑нибудь в темноте, Антон присел и обжал его коленями.

Стекла матово меркли — снаружи понемногу становилось светлее. Гофман молча указал стволом за окно. Сначала он ничего не увидел там — чернела земля, бледными шарами теснились капустные кочаны на ней. Серебрился проволочный забор. Взгляд Антона вдруг натолкнулся на брешь — там обвисали проволочные заусеницы, и склонялись до самой земли сломленные стебли. Дыра в заборе была совсем рядом. И почти сразу же Антон в упор увидел того... Черного... непонятно как различимого в темноте. Антон покрепче стиснул прищепку пальцев — сердце, бултыхнувшись, едва не выпрыгнуло через нос. Черный шевельнулся... потом медленно, как сомнамбула, скользнул между кочанов. Он был сплошь задрапирован в длинные колышущиеся одеяния — ниспадающие полы едва не волоклись по земле. Из-за этого было не понятно — идет ли он по земле ногами, или парит над нею. Он опять скользнул невесомо — прямо на них и чуть в сторону, словно огромная черная пешка по контрастному капустно-черноземному полю. Все-таки, он шагал — под струящимися складками хламиды угадывались движения странно расположенных, слишком многочисленных суставов. Антон зажал и рот тоже, чтобы не завопить ненароком. Черный еще раз шагнул, немного... но ощутимо приблизившись. И еще раз. Одеяния на Черном продолжали шевелиться, даже когда он замирал — после каждого шага... будто прислушивался к чему-то. Антон смотрел на это и непостижимым образом всё понимал — Черный пробовал на вкус их маленький мир. Крохотный, чудом уцелевший мир привычного, где был деревянный дом, капуста, серебряные листы вяза. Пробовал, прежде чем разгрызть это всё злобными своими челюстями... Антона трясло — он чувствовал, как страх внутри него перекипает во что-то, имеющее ту же природу, но теперь совершенно иное. Ярость, узнал он. Это точно была она — алая пелена, клубясь, вставала перед глазами. Черный сделал еще шаг — прямо навстречу ему. Влажно заскрипел подвернувшийся под ногу качан. Он ищет центр, вдруг вспомнил Антон. Центр. Черный впервые находился столь близко от него. Непостижимо близко. Темнота смазывала зрение, да и сердечный пулеметный грохот добавлял ему дрожи, но Антон видел достаточно ясно. Черный был высок — намного выше среднего человека, даже намного выше Гофмана, но вместе с тем оказался странно неуклюж и хрупок. Вовсе не та хищная громадина, которой виделся издалека. Смыкались плечи, состоящие, казалось, из одних ключичных костей, и обвисали от них длинные, изломанные суставами руки, в которых по-прежнему грозными казались теперь только кисти — нервные, живые, трепещущие совершенно по-паучьи. Черный опять замер — неловко, словно в нерешительности... потом сделал совсем крохотный шажок — лодыжки его со стуком соприкоснулись. Видимо, центр был совсем рядом. Антон услышал вдруг странный скребущий звук — почему-то внутри дома — это Гофман облизывал пересохшие губы. Автоматный приклад сросся с его щекой. Левую, дальнюю от приклада сторону лица колотил непрекращающийся тик. Надо было — к пулемету, снова подумал Антон. Зачем, спрашивается, тащили? Надрывались... Гофман разглядел что‑то в темноте — весь сжался, закаменел, только щека снова подернулась рябью. Антон тоже увидел — между светлых кочанов за спиной Черного словно шевельнулась земля, придвинулась... замерла... снова придвинулась, обратившись в распластанную человеческую фигуру — это был капитан... он чуть приподнялся, подтянул под себя ноги и — переждав гулкое мгновение — оскалился из темноты отсверкнувшим вдруг лезвием. Что-то тотчас дернулось к ним со стороны леса — столь стремительно и явно, что Антон на секунду ослеп. И Гофман не выдержал — с харканьем выдохнул и коротко пальнул... прямо над ухом... Это что-то снова отпрыгнуло в лес — Антон содрогнулся всем телом и тоже выстрелил... ватный толчок в лицо, неживое оранжевое пламя, пороховая резь, жалобный звон гильз, отлетевших в темноту... Черный даже не шевельнулся — так и продолжал стоять, запрокинувшись в небо... и только когда рыкающим темным псом бросился на него капитан — только тогда он сделал неловкую попытку защититься, но и того не сумел — капитан ударил его плечом в середину туловища и он сложился вдвое... и, как ветхое, совершенно не опасное чучело, рассыпался, рухнул в чернильную земляную мякоть. Одним движением капитан навалился сверху, и лезвие, метнувшись, ужалило... вздыбился тогда Гофман — по‑медвежьи заревев, брыкнул ногой, метя каблуком в переплет... плеснуло стекло... локтем укрывая лысину, он грузно вывалился наружу... вскочил, побежал... Черный лежал неподвижно, а капитан бесновался сверху, прижимая его к земле... — Дверь, — не своим голосом крикнул он... Антон метнулся к двери и едва успел распахнуть — они с Гофманом втащили Черного внутрь, волоча, как куль... Вблизи он оказался еще более длинным, по при этом — корявым и сухим, как валежина... — Веревки... — заорал на него капитан. — Любые. Быстро... Спичкин присунулся сбоку, подавая какие-то спутанные мотки. Они свалили Черного у стены и, упираясь коленями, принялись яростно опутывать... — Ага! — рычал страшно перекошенный Гофман. — Ну, суки, теперь — мы вас! — Он подскочил вдруг с корточек и размашисто, как по футбольному мячу, заехал ногой по черной, здоровенной и причудливой, как кувшин, голове. Черный беззвучно ворохнулся. Гофман остервенело лягал и топтал его, придерживаясь за стену. Из-под ботинка то и дело брызгал пересушенный хруст.

— Хватит, — прикрикнул капитан, опомнившись. — Коля, стой. Зашибешь...

Гофман оборотился на него, обмел бешеным невидящим взглядом.

— Допросить... — сказал капитан.

Гофман моргнул, приходя в себя. Потом глаза его приняли почти осмысленное выражение.

— Точно, — кивнул он, переводя дыхание. — Допросить гада... У меня тоже вопросы накопились.

Он зачем-то вытер лицо, только сильнее измазав его землей.

А капитан выпростал потемневший нож — откуда-то из-под одежды.

— Вот прямо сейчас и начнем... — просто сказал он. — Спичкин, а ну сюда... Переводить будешь...

— Переводить?! — с ужасом спросил Спичкин. — Я?!

Капитан кривовато на него ощерился.

— Ну, ты же у нас — лингвист...

— Я — математик... — залопотал Спичкин. — И, как это — переводить?! Как это? С какого языка?

Они с Гофманом переглянулись молча.

— Ладно... — медленно произнес капитан. — Ничего... Раз так... Он, у меня и по-русски заговорит. Сейчас...

Он наклонился, упираясь коленом, и коротко ткнул ножом — отчетливо было слышно, как скрежещет острие, протыкая плотную, растерзанную в лохмотья хламиду, в которую был задрапирован Черный... Тот дернулся и заерзал по полу, стуча суставами, но капитан сильнее навалился коленом и удержал...

— Заговорит... — с какой-то слабоумной убежденностью повторил капитан. — А если не заговорит...

Он вытянул нож из раны с каким-то песочным скрипом и снова ткнул...

— Если — нет... — заорал он, входя в тот же безумный раж, как только что Гофман... — Тогда и хрен с ним!!

Нож снова задвигался, вспарывая хламиду Черного, путаясь в распускающихся нитях...

И тогда Черный, запрокидывая раздутую голову, совсем по-человечески закричал...

И тоненько, по бабьи, шлепая морщинистым ртом, заголосил старик Лужин.

Это были первые звуки, которые Антон от него услышал, если не считать кашля и легочных хрипов. Удивленно обернулся Гофман, и Спичкин, округляя глаза, высунулся из своего угла. Капитан придержал занесенный нож, пока еще ничего не понимая. Черный задвигался под его коленом. Старик сразу же будто охрип, голос его упал, невнятный шелест потек из горла, он сделал какой-то совсем уж бесполезный шаг, качнувшись на одном месте... потом ниточка, удерживающая его на ногах, лопнула — он подломился и, скручиваясь в коленях, упал. Дощатый пол барабанно громыхнул под ним. Слежавшиеся запахи опять фонтанами ударили из щелей...

Гофман наклонился над упавшим.

— Старик, — позвал он и тронул рыхлую тряпичную груду. — Эй, старик... Ты чего?

— Сожаление... — надрываясь, выговорил старик Лужин.

— Что? — не понял Гофман.

Старик откинул голову назад и заскреб затылком об пол. Гофман бережно сграбастал его ладонями и приподнял, придерживая.

— Сожаление... — повторил старик. — Только сожаление в крике его...

— Сожаление?! — спросил Гофман. — Сожаление, ты говоришь? Весь мир, тля, рассыпается, а у него — сожаление? Зачем они это делают? Ты его понимаешь? Тогда спроси его — зачем...

— Его сожаление, — беспомощно втолковывал старик Лужин. — Его вина. Их вина... Сожаление, вина и стыд... Желание исправить... Стыд и немощь...

— Ничего не понимаю, — сказал капитан.

Нож в его руках заметно прыгал — испачканное острие выписывало замысловатые фигуры.

— Просьба не мешать ... — взмолился Лужин и с каким-то благоговейным ужасом выплакал вдруг две крупные мутные слезы. — Просьба разрешить... и не мешать... Нельзя медлить... Нужно пытаться исправить... Пытаться удержать...

— Старик... — ласково сказал Гофман. — Старик, что ты говоришь? Ты понимаешь его? Спроси, зачем они рушат?..

Старик Лужин дернул сухой, как грабелька, рукой — ухватил Гофмана за плечо, вцепился накрепко, комкая рубашку. Гофман осторожно приподнял его с пола и усадил. Спичкин помогал, придерживая с другой стороны. Шея старика была, как пустой рукав — голова свешивалась.

— Была гордыня... — каркающе сказал он. — Было желание улучшить... теперь только стыд и сожаление...

— Не понимаю, — с отчаянием сказал Спичкин. — Не понимаю...

Старик Лужин оттолкнул его и распрямился, голубиным зобом выворачивая грудь. Задвигался кадык между двух отвислых кожистых складок.

— Сначала было Слово... — голос его сделался совсем глух и невнятен. Шипели стертые фразы. — Слово отделило свет от тьмы... Отделило жизнь от смерти... порядок от хаоса... Слово жило... держало и связывало... Слово было всем... Очень, очень долго... Но потом пришло их время... Обретение знания, обретение могущества... Почтение и гордость... Прикосновение к Слову... Желание улучшить... И Слово было повторено... Теперь — сожаление и стыд ...

Он сотрясался всем телом. Дергалось тонкое птичье веко. Внезапно горлом хлынула кровь — пачкая подбородок. Гофман бестолково обхватил его за подмышки.

Старик сучил ногами — сваливались войлочные галоши.

— Он что, правда, переводит? — растерянно спросил капитан.

Гофман развел руками. Черный валялся у стены — совершенно без признаков жизни. Было непохоже, чтобы он нуждался в переводчике.

— Если не переводит, то откуда он может знать? Он — не может знать... Это же бред какой-то...

Старик Лужин последний раз дернул ногами и — вытянулся...

— М-мать... — сказал тогда Гофман.

В горле у него булькнуло.

Внезапно, как подстреленный заяц, заверещал Спичкин.

Суетящийся его палец тыкал за окно.

Там, в светлеющем сумраке, за полосой земли, усеянной кочанами, из гряды темнеющего леса словно брызнула белесая капля — выкатилась пузатая туша... крутнулась, вышвырнув мягкие комья и, коротко взрыкивая, запрыгала в их сторону... Она была еще далеко и на таком расстоянии напоминала чуть вытянутый мускулистый пончик... и лишь по тому, как стремительно она увеличивалась в размерах, понятны были ее прыть и опасная мощь...

Треть разделяющего их пространства она покрыла за какие-то секунды...

Капитан закричал, срывая голос с нарезки — Николай! — но Гофман и так уже грохотал ботинками по чердачной лестнице. Потом — словно чугунный шар прокатили по потолку — он перебежал чердак, сигая по балкам... И сразу же, уронив треск из напряженных углов — содрогнулся дом. Это выстрелила, наконец, «дура» на чердаке — короткая серия оглушающих, рвущих барабанные перепонки разрывов. Доски на потолке упруго прогнулись, потом подпрыгнули — словно рука пианиста пробежала по клавишам. Посыпались сверху щепки и закорючки отлетевших гвоздей. За окном трескуче лопнуло, плеснув жадным огнем. И в этом огне стало видно всё — туша летела на них, почти не касаясь почвы, только с поршневым напором молотили короткие ноги. Кусками отлетала из-под них отшибленная земля. Пасть была раззявлена и клацала на бегу — словно большущий чемодан, доверху набитый зубами. Следующим же залпом Гофман попал — очередь ударила прямо под брюхо, земляной разрыв вздыбился и швырнул тушу отвесно вверх, и пока она падала, изворачиваясь и исступленно рыча, «дура» выстрелила еще раз — перекрученная падением туша лопнула в воздухе, будто перезрелая тыква... влажно брякнулась оземь, бесформенно перекатилась и замерла.

— Вот так! — заорал Гофман наверху. — Вот вам, суки!

Катились гильзы по потолку, звякая, как пустые бутылки. Сизый пороховой дым, курясь, затекал в щели.

Снова ударила очередь. Гофман палил куда-то еще — судорожно натягивались в сумерках струны огня и лопались где‑то... в невидимой отсюда зоне.

Капитан молнией метнулся к выходу.

В коротких промежутках между выстрелами, Гофман прокричал:

— Еще прут... Двое таких же... На четыре часа...

Отупевший от грохота Антон не понял, что это значит... Четыре часа бегут? Потом — дошло... Он тоже побежал было к двери, волоча за ремень неудобный автомат. Там было уже почти светло — что-то грузное ревело и металось, запутавшись в проволочном заборе. Еще одна туша летела на них прямиком через поле, сшибая кочаны. Капитан, наполовину высунувшись из проема, короткими очередями бил ей навстречу поверх помидорных грядок — порхали срубленные пулями листья. Антон отметил вдруг краем глаза движение в том углу, где лежал связанный Черный. Он обернулся... и сразу забыл про автомат в руках...

Черный стоял на коленях и исступленно извивался, силясь освободиться от пут. Его одеяние то натягивалось, то собиралось складками. Из дыр, пропоротых капитанским ножом, толчками выдавливалась мазутная кровь и плюхала, расплескиваясь по полу. Длинные паучьи пальцы тошнотворно изгибались, царапая веревочные узлы. Антон шевельнулся — просто потому, что потерял равновесие. Черный почувствовал его движение — поднял огромную, словно раздутую изнутри голову, выжидательно посмотрел на Антона... Тот вслепую шарил руками, нащупывая спусковой крючок. Трясущиеся пальцы соскальзывали. Он вдруг ощутил вокруг — в самом воздухе — отчетливый хруст... будто весь дом... со всеми ними, находящимися внутри... стиснули в огромных твердых ладонях, сжали что есть силы, пытаясь разломить... Медленной горячей дрожью вдруг подернулся пол. Антон подался назад и вжался в стену, не замечая спиной наполовину вылезших гвоздей. Стену сводила та же колючая дрожь. Черный будто узнал ее и испугался — задергался, заелозил по полу... потом одним паническим движением выпутался из веревок — одна рука при этом хрустнула и словно отломилась... повисла, болтаясь, как палка на шнурке. Поле за окном явственно подернулось рябью. Жирная земля мгновенно натянулась и прорвалась, как полиэтилен под солнцем, и оттуда, из развороченного нутра — полезло вдруг нечто твердое и острогранное, застывая на воздухе искрящимся льдом. Чуть поодаль, кинжально проткнув почву, вознесся и затвердел еще один кристаллический утес. Дымясь, подгорала черноземная пенка вокруг него. Нехотя занималась чадным пламенем натрушенная сухая солома на дворе. Капустные кочаны квёлились и съёживались на глазах, пуская длинные космы дыма. Черный доковылял до окна и торопливо выкарабкался наружу, оставляя клочки хламиды на застрявших в раме осколках.

Капитан не стрелял больше — обхватив голову, орал благим матом. Его автомат бесполезно валялся рядом.

Гофман топотал наверху, снова перебегая чердак, запинаясь о гильзы и… матерясь.

Через второе разбитое окно Антон видел, как Черный, волоча негнущуюся ногу, бредет между коптящих кочанов — на то же самое место, где его схватили... и через несколько судорожных шагов достигает цели. Он потоптался там, будто отыскивая ногами вмятины от собственных старых следов — потом выпрямился одним мгновенным рывком, сделавшись чуть ли не вдвое длиннее... дернулись, приподнимаясь, плечи, и со стуком соприкоснулись костяные лопатки под складками... Одна рука у него так и болталась, тяжело оттягивая плечо... Черный вытянулся макушкой к зениту и затвердел, будто скрученный немыслимой судорогой... Тотчас трясинно заколебалась земля вокруг него, а всё прочее тлеющее поле, что занималось уже душной чадной копотью — содрогнулось и выпрямилось, разом переставая дымить... Кристаллический утес, что возвысился среди капусты, вдруг треснул со звоном и просел метра на два... Намечающиеся рядом язвы сомкнулись, топя в черноземе неживые ртутные кляксы. И Антон решил было, что всё обошлось... чудесным непостижимым образом обошлось... но тут вторая исступленно рычащая туша выпуталась, наконец, из-под витков поваленного забора и, бешено заорав, прыгнула, дернув за собой упирающиеся проволочные жилы... Антон опять увидел только пасть, распахнутую на всю ширину туловища... ракушечные гребни зубов... Туша рухнула на неподвижного Черного сверху, с хрустом сомкнув челюсти, когда подбежавший Гофман дал истеричную очередь почти в упор — так, что полетели ошметья от бугристого загривка... Всё было кончено. Перекушенный пополам Черный слабо обвис в этой чудовищной пасти... которая, не обращая никакого внимания на разносящие ее пули — всё пережевывала его и пережевывала, дробя ломкие кости. Всё кончилось, тотчас и сразу — лопнула влажная земля, страшный разрез пробежал по ней от края до края. Трактор как раз попался у него на пути — разрез чиркнул его по ребристым задним колесам и разрубил надвое. Края их маленького бедного мира прыгнули в разные стороны — будто разодрали скатерть и рванули ее со стола, сметая тарелки и рюмки. Беспомощный дом крутнулся юлой, разом разошлись трещащие бревна, дощатый пол встал дыбом, почти дотягиваясь до лица, все летело и рушилось... упали доски с потолка и горячим латунным дождем пролились следом стреляные гильзы... Антон блохой прыгал по ожившим половицам. Еще один удар потряс всё — до самого основания... пол разметало в клочья. Антон провалился прямо на лед, напирающий снизу — едко ожгло ладони, и цветным химическим огнем полыхнула штормовка у него на животе... но кто-то поймал его за воротник и выволок... Непонятно как, но он оказался снаружи... Дом последний раз хрипнул и просел, обвалившись в бездну. Сползающая крыша, теряя звенящую черепичную чешую — накрыла развалины, уцепившиеся за самый край. Смертельно бледный Спичкин поднялся, отряхиваясь — откуда-то из-под ног. Очки он, конечно же, потерял... Антон взял его за руку и повел, не обращая внимания на боль в сожжённых ладонях. Зыбко содрогалась земля — то тут, то там волдырями надувались округлые кочки, сразу же ощетиниваясь ярко-розовой травой. Шатаясь, подошел капитан — оборванный и жалкий, без автомата в руках. — Все целы? — спросил он. — Вроде все... — кашляя, сказал Гофман. — Кроме старика... Они прошли с десяток шагов и остановились — на узкой галечной полосе, уходящей в бурлящую воду.

Позади них отвесной стеной поднимался призрачно-голубой лед, с жемчужным талым налетом вдоль разломов. Он был, видимо, опасен смертельно — серебряный лист вяза спланировал на него, прилип к боку и съежился, почернел... Антон посмотрел на ладони — сквозь язвы химических ожогов местами просвечивались кости. Он убрал руки за спину. Слева топорщился жесткий ковыль, растущий наклонно, а за ним... в тридцати метрах... тягуче растекались оранжевые лавовые языки.

— Леонид... — сказал Гофман, кашлем растягивая щеки. — Леонид, а? Вон оно как... — капитан обессиленно кивнул ему, и Гофман, совсем растерявшись, обмел вокруг себя руками. — Как нарезало-то... Мелко-то как... А? Леонид...

У их ног шелестела волна, накатываясь из ниоткуда, солоноватые брызги летели в лицо и трепыхалась на гальке очумелая рыбина.

— Ну вот... — глухо сказал Спичкин. — Море! Наконец-то...

Антон прикусил задрожавшую губу и осторожно, предплечьем — придержал Спичкина за плечо.

— Повезло...

— Да, — сказал Спичкин, не оборачиваясь. — Повезло... Я уж думал, что так и не увижу...

Гофман стер яркую кровь с лысины и равнодушно посмотрел на ладонь.

— А я вот, дурак старый — опять ни хера не понял... А? Миша, тля... Черные эти... Рушат или держат? А? Миша... Козлы они или... не козлы?

Спичкин смотрел на него, как на безнадежного двоечника.

— Ну, дядя Коля...

— Ты мне не дядькай давай, пиджак херов! — враз озлился Гофман. — За гиппопотама тут меня не надо держать. Имею я право знать, наконец — что за бодяга тут творится? За кого воевать-то? А?

— Не ругайся, дядь Коля, — попросил Спичкин. — Ты же сам слышал — сложно всё...

— Опять вокруг да около? — с тоской проговорил Гофман, успокаиваясь так же внезапно. — Давай, Миша, мать за ногу. Просвещай... пока успеваешь...

— Вроде не козлы, — сказал тогда Спичкин. Без очков он не казался больше таким комичным — обычное грустное человеческое лицо. — Ну, изначально-то — козлы, конечно... Они же всё это затеяли... И неважно совсем, что их намерения были благими. Если старик и правда переводил, а не городил от себя — тогда вообще всё сходится...

— Они исправляют, что ли? — спросил его капитан. — Сломали мир, а теперь исправляют?

Спичкин развел руками — мол, что тут добавить...

— А смогут? — воспрял капитан, снова обретая смысл жизни.

— Вряд ли... — сказал Спичкин. — Насколько я понял, вообще никакой надежды. Сами подумайте — сможет ли ребенок собрать назад будильник, который из интереса раскурочил? Да, он плачет и пытается, снова и снова... Все эти непонятные шестеренки... Понимаете, о чём я? Даже если он сумеет распихать их по своим местам, сможет ли заставить это всё опять работать? Даже если бы все существа на свете не ополчились на него за это...

— Эти-то... здоровые... у которых морды чемоданом... — сказал Гофман. — Так на него набросились... Как бешеные. Никогда такого не видел.

— Да, — кивнул капитан. — Такая ненависть. Как вспомню — трясет всего. Зубами ведь хотел рвать... А надо было — наоборот. Прикрывать... Поздно поняли.

Он поднял взгляд от земли — посмотрел на каждого, через силу... Потом — не выдержал, снова отвёл глаза.

— Знать бы... — сказал ему Гофман.

— Это же выше нас, дядь Леня, — Спичкин тоже попытался как-нибудь его успокоить. — Генетическая ненависть. Прямиком из подсознания — ненависть и страх. Да... Понятно теперь, откуда страх берется — это же их защитное поле, страхом они отгоняют тех, кто способен мешать. А ненависть... Не знаю... Явно тоже что-то искусственное, как и наши с вами сверхспособности. Так что, скорее всего, этому вообще невозможно сопротивляться. А может, это Бог их проклял...

— Бог... — буркнул Гофман. — А как же наука твоя, академик?

Спичкин снова развел руками.

— Ну, может не Бог... Может — высший Разум. Это же всего-навсего терминология. Называйте, как хотите. Тот — чьё Слово. Черные же пытались его повторить, так старик сказал, но — не преуспели, нарушили что-то... Я был прав, Слово — это некий пакет первичной информации, которая структурирует мир. Я же вам говорил — информация лежит в основе всего. В общем, как это ни странно, но Бог сейчас науке не противоречит. Более того, если всё виденное нами понято верно — это первое за всё время существования науки доказательство Бога...

— Слышь... не заводись, — одернул его Гофман. — Ты что — богослов теперь? Лихо переобулся...

Спичкин закашлялся от близкого дыма.

— Сам не верю, что это говорю, — согласился он. — Дико звучит. Но больно уж складно выходит. Смотрите — а если Бог сразу... еще с Сотворения — знал, что Черные однажды поумнеют настолько, что решат поиграть со Словом... с самой основой мироздания? Может, он и проклял их — заранее и навечно? Сделал так, чтобы все существа в мире боялись их и ненавидели...

— Зачем?

Он только плечами пожал.

— Ну, не знаю... чтоб неповадно было...

— Что-то больно мудрено, а? — сказал Гофман, подумав. — Философия одна... Чего делать-то?

— На этот вопрос, дядя Коля, — усмехнулся Спичкин, — нету ответа у здешних мудрецов. Ни у академиков, ни у богословов.

— И тьфу на вас, — сказал ему Гофман.

— Ну что... — сказал капитан через некоторое время. — Пойдем, что ли?

— Куда? — спросил Спичкин. — И зачем? Какой смысл? Я — не пойду...

Капитан набычился на него недобро.

— А ну-ка, не раскисай, — велел он. — Нужно действовать. Мы, конечно — тоже наворотили дел... Почему-то мне кажется, что тот Черный успел бы... стабилизировать. Если бы мы — помогали, а не мешали. Прикрывали бы, пока он... колдует.

Волна гулко накатила на берег, обдав его брызгами. Он сбился и замолчал. Пена тронула выброшенную рыбину, толкнула ее в бок. Рыбина изогнулась, затрепетала плавниками, подпрыгнула — из последних сил метя в отползающую воду, но не успела... или не смогла — беспомощно шлепнула хвостом по мокрой гальке.

Капитан весь затрясся при виде этого, но тотчас взял себя в руки.

— Теперь, когда мы всё знаем, — сказал он, оскаливая мелкие зубы, — мы же можем помочь! Мы вооружены, мы подготовлены. Найдем Черного... будем его защищать... Отгонять зверей. Пусть это всё, что мы можем... но — это‑то мы можем... Стоять до последнего...

— А может, — прервал его Спичкин, — это и был последний... Может, остальных давно уже сожрали...

Капитан смотрел на него, опустив руки.

— Ну, дядь Лень... — сказал Спичкин. — Вы же сами видите... Это почти финал. Фрагменты катастрофически мельчают. Раньше, с самого начала, всё дробилось на обширные пространства, которым конца и края было не видать, а потом — вспомните сами — мы вдруг оказались способны преодолевать по паре фрагментов за один пеший переход. Мы ведь не стали ходить быстрее, нет? А наша милая ферма? Та уже была чуть больше футбольного поля, а вокруг — всё чужое и разное, во все стороны... А теперь что?

Он кивком указал на воду, подернутую морщинами волн. Все проследили за его взглядом. Антон насчитал с десяток волн, косо идущих к берегу... и там, за гребнем десятой, обнаружился неожиданный край мира — растекался, переплёскиваясь через горизонт, какой-то полутвердый пластмассовый ноздреватый клей. Клочья облаков прилипали к нему и конвульсивно замирали, переставая клубиться по ветру.

— Если я верно понимаю прогрессию происходящего, — сказал Спичкин, — то следующее Смещение, должно быть, создаст мозаику из метровых кусочков. Нижнего предела, видимо, вообще не существует. Потом будут горошины, потом — рисовые зерна. И, наконец — пыль, атомы... Тогда — какой смысл в наших перемещениях? А тут хотя бы — море... Я же не видел его никогда!

Он вздохнул.

— Я тут хочу побыть... Мне здесь нравится...

Он присел около рыбины, осторожно подвел под нее ладони, приподнял — рыба судорожно ворохнулась в горсти, раззявила немой глотающий рот — и понес к воде.

— Сейчас как ЦАП-нет за палец! — сказал Гофман.

Спичкин улыбнулся.

— А я — пойду... — со вздохом решил капитан. — Не могу стоять — ноги не держат...

— Ладно... — сказал Спичкин и выпрямился, вытирая о пиджак мокрые ладони. — До свиданья, дядь Леня...

— Гм... — сказал капитан.

— Эх, ты... пиджак с кармана́ми, — грустно сказал Гофман. — Ладно тогда, студенты. Как знаете...

Спичкин помахал ему вслед, потом уселся лицом к морю, прямо на гальку, влажно хрупнувшую под ним. Поелозил ногами, стаскивая полуистлевшие кеды. Носки у него были что надо — сплошные дыры, грязные расползающиеся кружева. Носки он тоже снял, стыдливо сунул под себя. Волна облапила его ступни — вспенилась, отползла.

— Теплая! — сказал Спичкин, не оборачиваясь.

Тогда и Антон — осторожно присел... потом лег, придерживая саднящими ладонями затылок, запрокинул голову... и стал смотреть на небо, которое тоже состояло сплошь из лоскутов, из небрежно отстриженных разноцветных солнц... которое было местами дневным, а местами глубоким и звездным... в котором средь ярчайшего калейдоскопа незнакомых созвездий летели, стремительно вращаясь, Большая и Малая Медведицы — то удаляясь на противоположные витки звездоворота, то — почти соприкасаясь...

Иллюстрация: Marika Stanovoi