Попавшие в шторм

Глава 1

Мы – люди, попавшие в шторм. Мы ещё живы, – ура!

Мы сломлены и сломаны, как корвет, напоровшийся на безжалостные зубья скал.

Наше золото на дне, наши карты разорваны.

Мы ещё живы, – увы…

(Надпись на стене станции «Вечная Невеста», сделанная Мартой Л. Робинсон перед вылетом на Землю).

***

«Ваш муж попал в вероятностный шторм на Времени»

Мои глаза – сухие.

«Вы понимаете, о чём я говорю?»

О да. Более чем.

«Если вы отправитесь туда, мы не сможем гарантировать вашу безопасность. Ваш уважаемый дедушка…»

«Он поддержит меня. Он любил Серёжу! Мой муж, он был…».

«Вы говорите так, будто ваш муж уже мёртв. Но Сергей жив. В этом-то всё и дело… Анна Михайловна, вы даже не представляете, что такое вероятностный шторм!»

«Как и вы. Считаете меня дурой? В моей семье три поколения астронавтов. То, что я выбрала музыку, не значит…»

Он приносит самые искренние извинения. Смешно. Агент секретной службы по делам дальнего космоса оправдывается перед девчонкой. Неужели мой знаменитый дед и правда внушает всем такой страх?

«Кажется, вы с Сергеем не виделись полтора года? Ваши отношения…»

«Это касается только нас!»

Мой собеседник смотрит на меня со смесью восхищения и ужаса.

Он думает, что я знаю, что делаю. Но я не знаю.

***

Огромный чёрный шар. Недружелюбный мир песков и гор.

Крохотная чёрная жемчужинка, горошинка перца, бусинка на бесконечном полотне вселенной.

Планета, похитившая моего мужа.

«Я улетаю на Время. Вчера подписал контракт»

Исследователям дальнего космоса положены воистину «космические» зарплаты. Но мы не нуждались в деньгах. Зачем же тогда?..

Мне этого не понять. Я не летала дальше Марса. Я не астронавт. Я играю на скрипке. Сначала в оркестре, потом – сольно. Я могла бы добиться успехов. Записать, в конце концов, альбом, но…

Дедушка не пытался меня удерживать. Сказал, что я достаточно взрослая, чтобы решать самой.

«Время находится в частной собственности. Это наша лазейка. Если решила лететь – торопись! Скоро планета отойдёт государству, и ты никогда не сможешь…»

Конечно, если бы мои родители были живы, то, быть может…

Смешно. Именно в очередной межпланетной экспедиции они и погибли. Как я же на них злилась, когда была маленькой! Как я же плакала, прося маму остаться со мной, не садиться в эту чертову ракету…

Я клялась, что никогда не покину Землю. Не ступлю на холодную палубу корабля. Клялась своим друзьям, поклонникам… клялась себе.

***

У каждого места есть своя музыка. И у этого тоже есть. Воздух наполняет один лишь звук – из глубины, из-под земли; обрастающий новыми вариациями, стихающий и усиливающийся. Проходящий сквозь тело, заставляющий его подчиняться безумному, гипнотическому ритму. Нечто отдаленно напоминающее старинных минималистов вроде Гласса или Райха.

Эта не та музыка, которую мне хотелось бы слушать. Куда больше я любила Вивальди и современную неоклассику.

Я чувствую себя маленькой девочкой, тайком сбежавшей из дома. Я падаю на колени и прячу лицо в ладонях. Мне страшно.

«Господи, ведь это же не игра!..» – стучит в голове.

Во рту до сих пор отвратительно резиновый привкус дыхательной трубки, шея и плечи гудят после противоперегрузочного костюма; хочется просто упасть на спину и долго-долго не вставать.

Нужно вернуться. Ещё не поздно, и никто меня не осудит, никто, даже дедушка…

– Вы там чего, плачете? Вот, утритесь-ка!

– Не нужно.

Бумажная салфетка медленно, медленно падает на песок – такой всепожирающе чёрный.

Бескрайняя Изабелла. Пустыня пустоты.

– Поглядишь на эти дюны – и в голове такие «качели» начинаются, мама не горюй…

Местный станционный смотритель. Раздражающе болтливый старик.

– Вы уж… замолвите за меня словечко? Мне бы… домой, – он смущённо почёсывает затылок. – Я ж как началось всё, в челнок и на орбиту… вот как они стали шалить, сразу понял, что жареным запахло.

Он задирает рукав и показывает старинные наручные часы.

«Чёртов трус», – со злостью думаю я.

И лгун, к тому же. Предугадать вероятностный шторм нельзя. И причём здесь часы?..

– Серёжка, он сам… Вы не подумайте! – он машет руками. – Звал его с собой. А он отказался!

– Чего вы так боитесь? – спрашиваю я с усмешкой. – Шторм уже прошел. Следующего ждать не раньше, чем через пару лет.

– Так-то оно так… да только Серёжка говорил, что все эти исследования – чушь собачья! Он умный… был.

– «Был»?! – я почти кричу. – Он ещё жив! Он здесь!

Этот человек до чёртиков боится моего мужа. Боится… их.

– Вероятностный шторм, он… взбалтывает время. И пространство тоже, наверное. Тут когда были эти учёные, уж они-то знали, – устало вздыхает смотритель. – Изучали-изучали, да ненаизучали…

Я не отвечаю. Боюсь, что собьётся дыхание.

Почти пятидесятиградусная жара. Тяжело, но выносимо. Если, конечно, не ходить по пустыне пешком.

«Никакого межпланетного транспорта рядом со станцией! Тебя встретят и доведут до места...»

Проклятая секретность!..

«Серёжа! Думай о нём!»

***

Станция «Вечная невеста». Она напоминает храм. Нечто среднее между собором святого Павла и испанской Саграда Фамилия. Строгость и безумие. Блестящее «яйцо» купола. Острые шпили устремляются к небу, к пылающему солнцу Времени, голубой звезде под именем Кариатида.

Дейв Бейкер, человек, открывший планету и построивший «Невесту» был эксцентричным миллиардером, склонным к мистицизму. Он верил, что Время станет центром вселенной, новым Эдемом, где не будет смерти. К сожалению (или к счастью), дети Бейкера его идей не разделяли. Они пустили на Время учёных и начали процесс передачи планеты государству. Скоро здесь будут и военные.

Кажется, что станция движется: плывет, рассекая дюны Изабеллы, как огромный океанский лайнер. Игра света, иллюзия. Особенности атмосферы. Здесь такое бывает.

***

Здание, отстроенное совсем недавно, выглядит заброшенным. Древним, словно осколок позабытой цивилизации. Оно едва ли не разваливается.

Здесь потрудился вероятностный шторм.

– Систему жизнеобеспечения мы заменили, – обнадеживает меня смотритель. – А опоры крепкие, лет тридцать ещё продержатся.

Если бы шторм делал с людьми то же, что и с техникой и сооружениями, всё было бы куда страшнее. И проще…

Вокруг купола танцует стая существ, похожих на серых, будто отлитых из стали, птиц.

Бессмертные бабочки. Их крылья со свистом рассекают воздух, словно заточенные клинки в руках убийцы. Вверх-вниз, вверх-вниз…

– Их так просто не прогнать, – хмурится смотритель. – Залепили все окна, а вечерами скребутся, посвистывают. Будто мёдом намазано!

Я пытаюсь найти их музыку, – и она приходит, накрывает, уносит. Множество коротких этюдов; атональных, чуждых слуху и слушателям. Будто неведомый пианист все время промахивается мимо нужных клавиш. И всё же…

Мне хочется взять инструмент и попытаться сыграть это, – сейчас, немедленно. Иррациональное, почти мазохистское желание. Я почти чувствую знакомую тяжесть смычка в руке.

– …не опасные они, но надоедливые – жуть. Поймал как-то одну… Я уж её и расстреливал, и молотком лупил, и под пресс, – не дохнет!

Мне становится противно. Хочется быстрее отделаться от этого человека.

– Надо бы вас… подготовить как-то. Вы ведь понимаете, что увидите? Не каждый такое выдержит…

– Я готова.

Лгать незнакомым людям – легко. Самой себе – куда сложнее…

***

Мой муж сидит на кровати, скрючившись, словно эмбрион.

Лицо… неживое, будто истоптанное. Под глазами – чёрные ямы кругов. Изо рта стекает струйка слюны.

– Привет, – шепчу я.

Вяло дергаётся. Моргает. Он не узнаёт меня. И я – почти не узнаю его, изъеденного этой темнотой.

– Это Сергей-Первого-января, – озабоченно сообщает старик. – Его бы не надо… трогать.

– Почему вы держите его в этой… норе?! – взрываюсь я. – Он болен? Что с ним?!

– Он тогда наркотик принял, м-да… – мямлит смотритель. – Больше года прошло, а я как сейчас помню. Вот после того, как вы ему позвонили, крышу-то и снесло…

Я тоже помню тот день.

«Я сделала аборт»

«Что?! Погоди, ты в порядке?»

Голограмма Серёжи в смешной новогодней шапочке мечется по моей комнате.

«Да, я здорова. Просто я не могу. Я не готова»

«Мы же хотели… начать всё сначала, когда я вернусь! Ты сказала про ребёнка, и я подумал…»

«Мы хотели?! Или ты?.. Ты спросил меня, когда подписывал контракт? А я… Я хочу играть. У меня начало получаться только теперь… по-настоящему».

«Из-за этого ты… нашу дочку? Ради такого пустяка?..»

Его голос дрожит.

Я срываюсь, и начинаю говорить что-то пустое, ненужное, а потом обрываю связь.

«Подарочек» на новый год от любящей жены. О да, я такое умею.

– Вы не волнуйтесь, он потом оправился. Проблевался, как говорится… – успокаивает меня смотритель.

«Подойди к своему мужу. Обними его. Имей совесть, дура!» – ругается внутренний голос.

И я подхожу к койке со смятыми простынями, подхожу на негнущихся ногах.

– Стерва, – Сергей вдруг поднимает голову. – Ты меня никогда не любила. Выскочила замуж назло деду. А я ведь сюда… ради тебя. Твоя семейка меня нахлебником считает!

В грудь упирается взгляд, холодный и неожиданно злой. Я отступаю назад.

Не такой я представляла себе эту встречу. Зачем я здесь, ради чего?..

Я не слышу его. Совсем. Тут нет музыки. Ничего не осталось.

– Анька, ты?..

В каморку вбегает молодой парень. Он – воплощение жизни, в каждом движении.

Именно такого я его когда-то…

– А мы знали! Вот знали, что ты прилетишь! – широко улыбается внезапный гость.

Я больше не могу. Я кидаюсь ему на шею, запускаю пальцы в копну золотых волос, осыпаю неловкими, детскими поцелуями лицо.

– Анечка… Ну, зачем!..

Смеется.

– Серёженька… – шепчу я сквозь слёзы.

Это же он. Серёжка-солнышко, Сергей Дуров-десятого-июня, того самого дня, когда он только прибыл на станцию.

Три года назад.

Я не верила, что это возможно. Даже после того, как мне показали фотографии.

– Так я и знал. Всё самое «вкусное» – новобранцу. А мне, может быть тоже «обнимашек» хочется!

В проёме двери стоит ещё один Сергей, такой родной и знакомый, со смешными усиками над губой, в дурацких круглых очках без стёкол.

– Сергей Юрьевич двадцать первого июня того же года, собственной персоной! – шутливо раскланивается он.

Это так на него похоже. Я слышу его. О да, я слышу!

Литавры. Джембе. Японские барабаны. Гавайская гитара. Тромбон.

Хаос…

Весело и громко.

Скрюченная фигура на кровати вдруг взвывает, сжимая ладонями виски:

– Замолчите! Заткнитесь!!

Удушливая темнота, наконец, добирается до меня.

***

– Очнулись? Ну и славно!

Ухмылистая рожа смотрителя. Потолок плывет, мысли путаются.

– Я, когда после шторма вернулся, а они… отделились, чуть кукушкой не съехал. Слышал ведь, что такое уже бывало, но своими-то глазами…

Со мной занимались психологи и психиатры. Меня готовили. К тому, к чему подготовить нельзя. Нельзя научиться познавать непознаваемое. Нельзя смотреть на солнце, не щуря глаз. Можно преодолеть страх пред непознанным; непознаваемое же будет повергать в ужас всегда.

– Вам бы лучше пока не видеть… их. Сергеев. Нужно время.

К сожалению, времени у меня нет.

«Если вы не хотите сойти с ума, то…»

А если я хочу?!

«Я твой дед, и боюсь за тебя, но если ты так сильно любишь этого мальчика…»

А если я не люблю?..

***

Сергеи десятого и двадцатого июня стараются держаться вместе. Называют себя «ровеснички». Наверное, так легче переживать это безумие.

Мой муж всегда умел адаптироваться к любым обстоятельствам. У него идеальная психокарта. И всё же…

Какого это – узнать, что неведомая сила выдернула тебя из своего времени? Нет, не так. Какого увидеть свое лицо, – не в зеркале, не на записи камеры, а наяву?

Лицо… лица.

Нужно взять себя в руки. Вспомнить всё, что рассказывал дед.

Но перед глазами – лишь бабочки, серые, как сталь. Говорят, что у них идентичное ДНК, – у всех.

– А что, если всё началось с одной, безумно одинокой бабочки? – говорю я своему отражению в зеркальном потолке. – Бабочки, попавшей в шторм…

Я зажмуриваюсь, и даю себе пару звонких пощечин.

Специалист по Времени, которого нашел мой дед, только мямлил. Он даже не смог объяснить, что такое вероятностный шторм.

«Это непросто… объяснить. В один момент песок Изабеллы начинает движение, и наступает поразительное безветрие. И он… шторм просто приходит. Он длится всего мгновение. Его действие может распространяться на всю планету, а может – лишь на несколько километров. Вот и всё, что мы знаем. Грубо говоря, мы не знаем ничего. Предстоит много работы… разумеется, в режиме строжайшей секретности. Возможно, мы наткнулись на Эльдорадо!».

«Или на ящик Пандоры», – подумала я тогда.

«Impossible Storm» – так звучит это по-английски. Просто и безыскусно. На моем родном языке в обиходе куда более изысканное название.

Наше правительство не спешит «рекламировать» Время. На их счастье, планета расположена в очень «удобном» месте, далеком от межпланетных трасс. К тому же, в частном секторе.

***

– Не доверяю я ему… им, – откровенно признаётся смотритель. – Даже ночую в палатке, а то мало ли что…

Его руки по локоть в какой-то густой серо-черной жиже, напоминающей битум.

– Померла она. А я уж её не так сильно… пристукнул, – качает он головой. – Не к добру это… Что-то да грядёт. Слышал, перед тем как беде случиться с Мартой да с её командой, бабочки пачками замертво падали. Вот тебе и «бессмертные»!

– Вас никогда не выпустят с Времени, – вдруг говорю я ему. – Вы сгниёте здесь.

Он не обижается, лишь осуждающе качает головой:

– Я просто хочу предостеречь вас!..

И тут мне становится жалко, до боли жалко этого человека, обреченного человека, у которого нет связей и возможностей, чтобы вернуться домой.

Что же со мной стало?.. В кого я превратилась?

***

Внутри станция почти пуста. Под ногами хрустит чёрный песок. Он здесь повсюду; он в своём праве.

Большая часть помещений вообще непригодна для жизни. Этот безумный проект так остался незаконченным, как и творение Гауди. Вот только собор достроили, а «Невесту», скорее всего, просто демонтируют. Особенно теперь, когда вероятностный шторм обезобразил её старостью.

Я поднимаюсь наверх, под купол; словно на эшафот, готовая уже ко всему. Я вспоминаю день, когда мы с Сергеем венчались. В той церкви была почти такая же лестница. Мы забрались на колокольню и выпустили пару голубей…

У огромного окна-витража стоит незнакомый мне человек. Его фигура, обрамленная цветными лучами, кажется слепленной из разных частей, сшитой из непохожих друг на друга кусочков

Тронутые сединой виски. Широкая линия шрама, разделяющая лицо на две неровные половины. Глаза – до боли чужие.

– Так бывает, малыш, – говорит он вместо приветствия. – Люди меняются.

Это последний Сергей, Сергей шторма.

Полтора года назад, после того злополучного звонка… Мы почти не общались. Я лишь получала краткие сообщения вроде: «Все в порядке. Работаю», и отвечала так же кратко. Последние месяцы писем не было вообще. А потом моему деду позвонил человек из комитета дальнего космоса…

– Я почти закончил, – он отходит в сторону. – Кажется, я понял закономерность.

Часы… вещь, давным-давно утратившая свою ценность. Их непросто найти даже в антикварных лавках. Но исследователи этой планеты – находили. И пилоты, и рабочие, – все, кто когда-либо сюда прилетал. Они оставляли свои часы на Времени. Традиция?.. Народная примета. Гарантия того, что ты вернёшься домой. Как говорится, «дальше Юпитера материалистов нет».

Их так много… здесь, в этой зале с витражными окнами. Больших и малых. Электронных, кварцевых, механических. И древних, из настоящего дерева.

– Спасибо, – мой муж улыбается; его глаза холодны, как замерзающее море. – За тот звонок. Я стал понимать, что делаю, только когда смог тебя отпустить.

Вот и всё. Конец истории.

Он берёт в руки будильник со смешным мишкой на циферблате.

– Он принадлежал Марте Робинсон. Самому талантливому астрофизику в Солнечной системе. Эта женщина мечтала попасть на Время. И она попала. Её дети и муж даже не знали, куда она летит.

В самой первой экспедиции участвовало шестнадцать человек. Немного, – но ведь всю основную работу делали машины.

На Землю вернулось… шестьдесят четыре трупа в алюминиевых гробах. По крайней мере, так сказали родственникам.

«Инфекция, поразившая всех пассажиров, авария в мед блоке…»

Дедушка рассказал мне, что произошло на самом деле. В корабле просто «перекрыли» систему жизнеобеспечения. Дистанционно.

Впрочем, те люди знали, на что шли. Как там говорится в «информированном согласии»?

«…вплоть до пожизненной изоляции или физического уничтожения, в случае угрозы галактического масштаба».

Программа колонизации дальнего космоса – козырь нового правительства. После неудач с «опасными» планетами, сюрпризы никому не нужны. Обыватели не готовы… к такому. Да никто не готов!..

– Марта разделилась на шестнадцать человек. В том числе, двух маленьких детей. Думаю, она была даже рада такому исходу. Она… они, – задумчиво произносит Сергей. – Это трудно – быть ходячей аномалией. ВременнЫм парадоксом. Чем-то намного бОльшим, чем просто человек.

Говорили, что копии Марты имели общее сознание. Быть может, они могли как-то влиять и на других людей?

Я думаю о том, что же будет дальше с этой планетой. Конечно, её не уничтожат, как Рощу или Серую Сестру, – планеты, в своё время признанные опасными, – нет, за Время возьмутся всерьёз. Уж слишком лакомый кусок. А энтузиасты, готовые рискнуть собой ради науки (и больших денег), найдутся всегда.

– Кто из нас более настоящий? А может, мы – чуждый разум, обретший форму? Здесь обитают насекомые, которых почти невозможно убить. Кто знает, что ещё прячется на Времени?

– Прекрати! Ты меня пугаешь!!

– Всего лишь стараюсь мыслить рационально… кстати, как там Марк Олегович?

– Переживает за тебя. Это он… он помог мне добраться сюда.

– Передавай ему привет, – по губам Сергея скользит горькая усмешка. – Хороший у тебя дед, все-таки. Жаль, что я уже не увижу, как он втаптывает в грязь этих идиотов из Комитета Дальнего Космоса…

«Увидишь, обязательно!», – почти говорю я, но слова вдруг застревают в горле.

Он знает. Господи, он знает!

«Ты можешь выбрать… забрать одного Сергея. Я брошу все силы, чтобы ты… чтобы вы смогли жить без особых проблем. Сделаю, что смогу».

Мой дед – один из самых влиятельных людей на Земле. Но он не всесилен.

– Ты уже сделала выбор, правда?

Он улыбается, – такой чужой улыбкой.

– Но подумай вот о чём, – Сергей посерьёзнел. – Сможешь ли ты жить с нестареющим мужем, живущим в «тюрьме» единственного дня? Пусть даже и хорошего дня, например, десятого июня… Мы все, – как мухи в янтаре.

«Неправда!» – хочется закричать мне.

Но я молчу. Ведь он только что озвучил мои собственные мысли. Воистину, «муж и жена – одна сатана»!..

Сколько он пробыл в «сердце бури»? Что он там видел? Почему так изменился?

Но разве не изменилась я сама, – за эти три года?

Становится тихо.

Его музыка – незнакомая, едва уловимая. Она пугает меня.

– Впрочем, это неважно. Я в любом случае не собирался улетать. Близится ещё один шторм, шторм невероятной силы…

– Откуда ты… знаешь это?

Я смотрю на своего мужа с уже нескрываемым ужасом.

– Чувствую. И вариантов всего два. Либо шторм вернёт мне меня, либо… – взгляд Сергея утыкается в стену. – Я не знаю, что случится. Никто не попадал в вероятностный шторм дважды. Возможно, именно на этой планете родилось время. И она – точка отчета. Время, начавшееся на Времени… символично, правда?

Мне плевать на все эти сказки. Меня начинает наполнять злость. Ради чего?.. Ведь он знает, чем я рисковала, прилетев сюда. Я чуть не поджарилась в этой грёбаной пустыне, я… Можно же… хотя бы вести себя по-человечески! Послать меня к черту, – пусть! Но это…

И я кричу, я обзываю его психом, роботом, которому плевать на всех. Я пытаюсь перекричать собственный страх. Я сметаю с полок часы, эту ненужную рухлядь, и бросаю об стену, топчу ногами.

Умрите, умрите, умрите!..

– Эй, мальчики-девочки! Мы тут ужин разогрели, вкуснятина – закачаешься!

Два всегда радостных Серёжи, как всегда, врываются без приглашения.

Передо мной – три родных лица, таких похожих, – и таких разных.

***

Моё время на Времени тает, как снег в горячих руках. Я не выхожу из своей комнаты.

Наверное, это к лучшему.

Мне снится чёрное яйцо, парящее в пустоте, ослепительно белой и пугающе бесконечной. Вот по его середине пробегает трещина.

Она так похожа на шрам на лице моего мужа.

Яйцо лопается. И я понимаю, что оно черное от черноты внутри. Она выплескивается наружу, и заполняет собой белизну, словно чернила, пролитые на белую салфетку.

Чернильница и перо. В кабинете моего дедушки. Он любит старые вещи. А я боюсь их, этих призраков прошлого.

Скорлупа рассыпается на множество кусочков. Они сияют: алым, оранжевым, голубым. Они радостно мерцают, освободившись от своей тьмы. Они не видят, что чернота не исчезла, не растворилась. Она прямо за их спиной.

Она живая, эта густая тьма. Она звучит. Её песнь, пока ещё тихая, накрывает, как приливная волна. Я знаю, что это сон, но знаю и то, что меня не станет, если я услышу эту музыку, хотя бы краешком уха. Ещё мгновение, и она ворвётся в меня…

Пожалуйста, не надо! Нет!!..

Я просыпаюсь в холодном поту. Огромное окно черно от шелестящих тел бессмертных бабочек.

Этажом ниже спит мой муж. И тремя этажами выше. И в подвале.

Мой Сергей. Как же он нужен мне сейчас.

Я не плакала семь лет. Меня воспитали иначе. «Нет ничего бесполезнее слез», – говорил дедушка.

Как же он был прав. И как ошибался…

***

В салоне корабля – усилитесь связи. На экране монитора – тридцать непрочитанных сообщений.

Я отрываю случайное, заранее зная, что там.

«…возвращайся!! Я не должен был отпускать тебя на Время! Это было ошибкой»

Бедный, бедный дедушка!.. Ведь я единственная, кто у него остался.

– Госпожа Волкович, пристегнитесь! – заботливо просит автопилот. – Вставьте дыхательную трубку по моей команде!

Вчера мы пили замечательный синтетический чай. Вчетвером. Неразлучная «парочка» Сергеев шутила. У них здорово получалось заканчивать фразы друг друга. Я сказала, что останусь ещё на пару недель.

Я солгала и о многом другом.

«Шторм невероятной силы…»

Они сошли с ума. Они все, и смотритель, и эти ученые, бессильные перед страшными тайнами Времени, и мой муж… мужья? Но я – ещё нет, и поэтому…

Я возвращаюсь одна. Другого выхода нет, и не может быть.

– …и подтвердите координаты пункта назначения!

Дедушка, прости меня.

***

Кровавые разводы заката и чёрное, такое чёрное море песка. Ещё немного, и оно сожрёт, проглотит Кариатиду, а Изабелла погрузится во тьму. Триллионы и квинтиллионы песчинок поднимутся в воздух, и на Времени на одну сотую мига станет абсолютно безветренно.

А потом настанет шторм, шторм, шторм…

Мой муж сидит на дюне, уронив голову на колени. Я поднимаюсь к нему, а удушливый ветер стирает цепочку моих следов, словно желая отрезать дорогу назад.

– Привет.

– Зачем ты?..

На лице – удивление, едва ли недоумение.

– Мы не закончили, – говорю я и сажусь рядом. – А где… остальные?

– С Третьим. Ему плохо. Мы пытались снизить концентрацию наркотика в крови, но она через какое-то время снова растёт.

«Мухи в янтаре, вот значит как…»

Так странно. Чёрный песок не обжигает руки. Он будто вообще не имеет температуры. Я беру двумя пальцами одну большую песчинку. Она похожа на драгоценный камень. Такая красивая.

– Всё хотела спросить… как это? Видеть себя со стороны?

Сергей шторма долго молчит, и наконец, отвечает:

– Сначала думал, что сойду с ума. Но ведь не сошел. Они – не я. Они моё прошлое. Если рассуждать так, то...

Я закрываю глаза и вспоминаю день, когда мы впервые встретились. Оказывается, это не так просто. Ссоры, пустые разговоры – вот они, кружатся, как карусель. Плохое помнится дольше хорошего.

– Это был худший день в моей жизни, – говорю я с улыбкой.

Сергей не понимает, о чём я, но я продолжаю.

– Мой учитель музыки сказал, что у меня «блестящая техника». И предложил заняться чем-то другим. Оказалось, мне не хватает чего-то важного. Моя музыка – пуста и мертва. Я бежала и плакала. Не знаю, чем бы всё это закончилось. Но я наткнулась на тебя. Случайность… Помнишь? Ты играл со своей собакой. Огромной псиной. Страшной, как моя жизнь.

– Чернушка, – вспоминает он с улыбкой. Настоящей, не вымученной.

И я узнаю его, своего Серёжу – а ведь так боялась, что не узнаю.

– Я спросила: она не кусается? А это страшилище в ответ напрыгнуло на меня и испортило макияж за пару сотен долларов…

Наш смех – как и раньше, общий. Один на двоих.

– Это было самое лучшее время, – тихо говорю я, и, наконец-то, сама себе верю.

– Ну, пошутили, и будет, – вздыхает Серёжа. – Уходи. Зря ты вообще прилетела сюда. Это небезопасно.

Я молча качаю головой.

Он посерьёзнел:

– Это не игра, Аня!

Дурак. Он всё ещё не верит.

– Я отпустила свой корабль. Он вернётся на Землю пустым.

О том, что я посадила в него оторопевшего от счастья старика-смотрителя, я умалчиваю. Потом. Если будет время…

– Что?!

Я накрываю ладонями его побелевшее лицо:

– Не делай такое страшное выражение! И без того непросто привыкнуть к тебе… такому. И не спорь со своей женой.

Он плачет, а я – смеюсь:

– Знаешь, если что, будем петь для вас хором. У меня высшее музыкальное образование, если ты забыл.

***

Два человека на дюне из чёрного песка. Их шторм скоро настанет; их ожидание тягостно. Их руки сплелись. Воздух полон предчувствия бури.

Краткое мгновение между ударами сердца. Время замирает, как оркестр перед первым взмахом дирижерской палочки.

В темнеющем небе кружат бабочки, бессмертные, как истинная любовь.