Поколение ЛЁД

Глава 1

Бетонная чаша летнего амфитеатра научно-технологического университета «Сириус» уверенно остывала от августовского зноя. Дневная духота отступила под давлением вечернего бриза всего на несколько часов, и только редкое сочетание индиго и лилового в темнеющем небе намекало на близкий финал лета. А на земле наблюдалась кульминация большого научно-практического слёта юных талантов.

В полумраке каскада рядов то и дело вспыхивали тысячи крошечных огоньков персональных вотчей, собравшихся на торжественную церемонию школьников. Умники и умницы обменивались контактами, результатами завершённых олимпиад, делились записями любопытных митапов и непременно френдили своих персональных нейропитомцев. Кто проголодался: хрустели снеками и заправлялись газировкой.

Трибуны взорвались аплодисментами, когда на сцену поднялся спикер — профессор Григорьев. Грузный, румяный и очень умный дядька из прошлого века. Он слегка улыбнулся в микрофон, и этот жест завёл присутствующих ещё сильнее.

— Друзья, — его голос мягко, но уверенно разнёсся по амфитеатру. — Программа нашего замечательного слёта выходит на финишную прямую. Мы просмотрели и проработали тысячи идей, сотни революционных концептов и удивительных изобретений. Сегодня мы отмечаем несколько работ, которые по-настоящему изменят правила игры.

Он сделал широкий жест рукой и в ночном небе над амфитеатром появился огромный шар Земли.

— Я не оговорился. Пришло время прервать десятилетия исследовательского и технологического забвения. Наконец, мы перестали смотреть под ноги и начали смотреть туда, где есть настоящее будущее, — торжественно заявил Григорьев, а огромная проекция развернула Солнечную систему по всем осям, приблизила пару тысяч очарованных глаз к Юпитеру и его спутникам.

— Лёд. Бесконечный океан структурированной кристаллической воды. Лёд-девять, лёд-шестнадцать, лёд-двадцатьчетыре. Это не просто полиморфы структурированного льда. Это топливо, это защита от радиации, это строительный материал. И сегодня мы представляем три ключевых проекта, которые научат нас работать с этим универсальным источником жизни и прогресса.

Проекция снова зашевелилась и превратила еле заметную блестящую точку на орбите нарисованного лазерами Ганимеда, в огромный и невероятно красивый космический корабль.

— Спускаемый модуль «Стило», — голос Григорьева стал ещё торжественнее. — замечательный проект новосибирского школьника Павла Синицына допущен для инженерных испытаний.

Гауссова горловина, проецируемого в небе «Сириуса» межпланетного корабля, выплюнула в сторону, противоположную движению, сильно вытянутый по оси цилиндр, чем-то похожий на перьевую ручку.

Огромное полое копьё воткнулось в ледяную поверхность Ганимеда, спускаемый аппарат продолжил падать внутри цилиндра, по инерции, но электромагнитный контур цилиндра и пиропатрон затормозили капсулу.

— Расчётные перегрузки — пять Же. Мелочи. — Григорьев махнул рукой в направлении симуляции. — Если у вас нет атмосферы, мы привезём свою!

Амфитеатр взорвался овациями.

— Второй проект, — спикер не стеснялся качать аудиторию. — Ледяной лаунчер, разгонная шахта с газотермическим ресивером для запуска ледяных кернов, вырезанная в толще льда, со сказочным названием «Снежная Королева», авторства москвички Вероники Трофимовой.

И снова овации.

— И наконец третий проект, — Григорьев сделал театральную паузу. — Низкочастотный параметрический емкостной генератор переменного электрического тока «Волчок». Ротор генератора будет собран из сегментов структурированного льда различной морфологии. Представитель группы разработчиков — ростовчанка Марина Образцова.

В небе вращалась бати-проекция огромного ледяного ротора, похожего на волчок.

— Эти проекты победили. Но победа в технологических номинациях — это только право на старт. Впереди неделя жёсткого отбора лучших из лучших в исследовательские команды, которые отправятся в начале южнополушарного лета в Антарктиду, чтобы испытать эти изобретения. Мы сформируем два корпуса, два экипажа по 45 претендентов.

Да, вам будет непросто… И туда поедут только избранные.

Он обвёл зал тёплым, почти отцовским взглядом.

— Но сегодня — праздник. Сегодня мы закрываем академическую часть слёта, поэтому у нас праздничный ужин, дискотека и салют над морем. Отдыхайте, ребята, знакомьтесь, спорьте. Завтра начнётся настоящая работа.

Зал взорвался овациями. Пашка Синицын судорожно выдохнул, чувствуя, как по спине бежит приятный холодок. Его сосед, такой же очкарик, протянул половинку румяного яблока.

— Неплохо учудили, да? — спросил он, кивая на угасающую симуляцию.

— Ага, — улыбнулся Пашка. — Неплохо.

***

Середина августа в «Сириусе» пахла морским прибоем, перегретой галькой и арбузными корками. Герман лежал на спине, закрыв глаза, а лёгкая лазурная волна накатывала на его загорелые ступни.

— Лежак свободен?

Он приоткрыл один глаз. Над ним стояла девушка — худенькая, в оранжевом купальнике, с мокрыми волнистыми волосами.

— Шезлонг?! — переспросил Герман. — Мне не нужен…

— А меня Марина зовут.

— Очень приятно.

— А я знаю, кто ты…

— Даже я не знаю, кто я… — абсолютно честно ответил Герман.

— Ага, — сказала Маринка и плюхнулась на шезлонг рядом. — Капитан Немо собственной персоной.

Герман хмыкнул. Открыл оба глаза и уставился на незваную гостью.

— Чем обязан?

— А какие манеры у нашего капитана?!… — Маринка подтянула колени к груди и посмотрела на него с тем выражением, с каким смотрят люди, которые уже решили, что ты им нравишься, и теперь просто ждут, когда ты это поймёшь. — Я просто хотела познакомиться.

— С капитаном Немо?

— Пффф… С тобой.

— Зачем?

— Потому что ты чемпион… И потому что ты лежишь тут один, как будто тебе нечего сказать Миру.

— Мне есть что сказать Миру, — не согласился Герман. — Просто Мир не слушает.

— А я послушаю.

— Ты меня не знаешь.

— Я видела финал.

— Это было случайно…

— Ну-ну…

Волна накатывала на загорелые ступни чемпиона, а Маринка сидела и как будто слушала, что же Герман скажет Миру.

— Ладно, — сказал Герман. — Ты меня знаешь. А я тебя не очень… Видел в столовке пару раз, кажется, у тебя научный тизер?!

— Марина. Курсант-химик, биолог, гидролог и тэдэ. В общем, я работаю с водой.

— С живой и мёртвой?!

— Хммм. С любой.

— Зачем?

— Потому что вода — это жизнь.

— А мёртвая вода — смерть?

— Мёртвая вода — самая главная загадка человечества.

— Ну ты же её обязательно разгадаешь?!

— Мы разгадаем.

— Десять претендентов на место… — Герман заложил взрослую складку на лоб. — Думаешь, пройдём?

— Несомненно!

— Хмм…

Договорить претендентам не дали. Шлёпая босыми ногами по кромке прибоя, появилась неожиданная Тень… в лёгком пляжном сарафане. Тень остановилась между Германом и Солнцем, оценила взглядом сидящую на лежаке Маринку и уверенно поинтересовалась:

— Кто здесь Павел?

— Какой такой Павел? — спросил Герман, разглядывая, сквозь не до конца сомкнутые ресницы, стройный абрис Тени.

— Курсант. Изобретатель. Сказали, он где-то здесь…

Маринка тут же махнула рукой в сторону моря.

— Вон там. Плавают.

Тень приподняла тонкие прямоугольники солнцезащитных очков и прищурилась. В полусотне метров от берега мелькали несколько дайверских буйков. Там что-то происходило, потому что изредка было видно, как над водой взвивались яркие ласты.

— Он там?

— Там, — кивнула Маринка. — Парень в оранжевых ластах — Ким. А который ныряет — Павел.

Тень вздохнула, бросила на песок небольшой тубус, быстро скинула сарафан, собрала копну золотых волос в небрежный пучок… — За документами приглядите, пожалуйста, — сказала и с разбега нырнула в прибой.

— Теперь точно краба найдут, — заметила Маринка.

— Какого краба? — спросил Герман.

— Зелёного.

— Зелёного?

— Ким сказал, что он там есть.

— Ким? — удивился Герман. — Кто это?

— Чемпион.

— Тоже рэндзю-ка?

— Не переживай. Этот — гадю-ка, гонщик и геймер.

— Да я и не переживаю, — возмутился Герман. — А девушку эту знаешь?

— Ну приехали…

— В смысле?

— В смысле — Вероника её зовут.

***

В большом конференц-зале «Сириуса» пахло озоном лазерных проекторов, а в абсолютной тишине можно было услышать биение молодых сердец, все взволнованно ожидали итогов отбора.

На сцену поднялся профессор Григорьев, поправил воротничок изрядно помятой рубашки, протёр очки, оглядел зал близоруким взглядом человека, который в мучительной дискуссии с коллегами провёл ночь.

— Марс, — в этот раз голос прозвучал сухо. — Атмосфера в тысячу раз разреженнее земной. Уплотнение газов на дне каньонов и расщелин дарит наивную надежду, но тепловые щиты не оттормаживают, парашюты не раскрываются. Аппараты просто разбиваются о поверхность.

— Луна. Гравитационная ловушка без атмосферы. Казалось, гасить скорость можно избыточным поджогом топлива. Накидаем топливных танкеров на орбиту, дунем мощно, поднимем пыль. Мы долго не верили своим глазам… Цифрам… Теряли людей…

Бати-проекторы конференц-зала развернули изображение земного шара в плотном парике из спутников и прочего мусора.

— Человечество заперто пределами околоземных орбит. Здесь границы осязаемой эффективности, здесь мы обмениваем тонны керосина на километры удаления и на градусы склонения. Но в Солнечной системе есть другое топливо. Удивительное и до конца неопознанное соединение кислорода и водорода.

Ганимед, Церера, Каллисто, Европа…

Здесь залегает бесконечное количество топлива, которое открывает новые горизонты для глубокого исследования Солнечной системы.

— Лёд, — произнёс Григорьев. Слово прозвучало как заклинание. — Лёд. Чистый лёд, лёд структурированный, известных и ещё не открытых морфологий, бесконечный лёд. Рабочее тело. Топливо для маршевых двигателей и роторов Гаусс-тоннелей. Лёд — щит от радиации. Мы полетим строить новую ледяную индустрию. Нам нужны люди, которые откроют новые горизонты для цивилизации…

Григорьев выдержал паузу. Зал молчал.

— Но прежде чем назвать имена… я должен озвучить главное. Ключевой фактор финального отбора — не баллы, не олимпиады и не результаты тестов. Ключевой фактор — осознанное согласие. Ваше личное согласие и согласие ваших родителей на большое космическое путешествие. — Профессор выдержал паузу. — Поэтому прямо сейчас ваши вотчи сгенерировали системный запрос. У вас есть ровно одна минута, чтобы отправить его вашим законным представителям и дождаться ответа. По регламенту, у родителей есть двадцать четыре часа на изучение документов и юридическое подтверждение. Но давайте будем честны: те, кто не готов поставить всю жизнь на алтарь науки, уже забрали документы. А те, кто готов… они ждут этого уведомления прямо сейчас.

У вас минута. Время пошло!

Тысяча вотчей мигнула синим. Пашка тапнул проекцию: «Запрос отправлен». Рядом Ким — тапнул устройство и замер, нервно постукивая костяшками пальцев по колену. Вероника отправила запрос и откинулась на спинку, скрестив руки на груди — она знала, что родители не заставят долго ждать. Марина посмотрела на свои вотчи, потом на Германа, потом снова на проекцию и тапнула «отправить».

Время остановилось, секунды тянулись как расплавленная карамель.

Вотчи Кима загорелись ровным, уверенным зелёным. Родители ответили мгновенно. У Вероники — тоже зелёный. У Марины — зелёный. Она тихо выдохнула и улыбнулась, поймав взгляд Германа.

Пашка пристально смотрел на свои вотчи. Сердце колотилось. Он представил, как отец сидит на кухне, держит наготове допотопный смарт-браслет, читает сухие строки оферты, как мать стоит за его спиной, прикусив губу.

Зелёный!

Пашка закрыл глаза на секунду. Открыл.

Огонёк горел уверенно, спокойно.

У какого-то парня в зале вотчи полыхнули красным. Он посмотрел на проекцию, потом поднял глаза. Лицо было белое. Он встал, и без звука пошёл к выходу. За ним встала девочка из второго ряда. Потом ещё один. И ещё… Не меньше сотни…

Григорьев кивнул.

— Те, у кого тизер зелёный, — вы в игре. Остальные могут быть свободны. Спасибо за ваш труд.

***

Уайт-холл «Сириуса» гудел тысячей голосов. Сочи прощался с умниками и умницами. Музыка глушила увлечённое общение, но скучающих не было: кто-то пританцовывал, другие стримили или забивали ленты радостным контентом.

В диванную зону, где собрались избранные, влетел хищник. Это была не птица. Угольно-чёрный кам-дрон с красным глазком у объектива. Он влетел почти неосязаемо, лишь еле заметный поток сдвигаемого воздуха мог заставить внимательных поднять голову. За дроном, лениво раздвигая толпу, шёл Рыжий СкайУокер, аккредитованный на слёте блогер-миллионщик Борис Ряженцев. Научный скептик, платиновый инфлюенсер с тридцатью миллионами подписчиков.

— Привет, земляне! — кам-дрон выдал струю холодного света, и Борис запустил стрим. — Вместе с вами на главной планете бескрайней Вселенной — Рыыыжий СкааайУооокер! Ставьте свои закорючки, тапайте стрим! Паааехали!

Борис даже крутанул на каблуке, поправил лацкан платинового кардигана и живо принялся дирижировать трансляцией.

— Вы видите это? Вы видите эти счастливые лица?

Кам-дрон плавно развернулся, выхватывая из толпы счастливые подростковые улыбки.

— Организаторы этой удивительной затеи называют происходящее триумфом науки. Триумфом, Карл…

Отправить полсотни детей в длительную экспедицию на спутник Юпитера — это отправить несмышлёных недоучек в радиоактивную микроволновку на четверть века, без каких-либо гарантий выжить или вернуться.

Как к этому относиться?

Как вы к этому относитесь, дорогие подписчики?

Ставьте свои закорючки.

Тапайте стрим.

Кам-дрон снизился, завис прямо перед Пашкой Синицыным, замершим с колбой газировки в руке. Красный глазок камеры уставился на него в упор. Поток воздуха от ультрасоников шевельнул чёлку на его талантливом лбу.

— Давайте посмотрим на наших героев. Павел Синичкин, — продолжал Рыжий СкайУокер. — Создатель уникального спускаемого модуля «Стило». Тебе сколько, Паша? Четырнадцать? Пятнадцать?

Пашка, не спеша, поправил очки на переносице. Взгляд остался спокойным.

— Мне пятнадцать. И я Синицын.

Ряженцев хмыкнул и оценивающе прищурился.

— Понятно, да?! Синицын! Скажи, а правда ли, что академик Благовидов недавно предположил, использовать твой «заточенный карандаш» для пилотируемой посадки на Луну?

Пашка даже не моргнул. Он ответил ровно, с той педантичной точностью, которая свойственна людям, уверенным в своих расчётах:

— Во-первых, достаточно будет немного изменить конструкцию наконечника, кое-чего добавить. Во-вторых, академикам можно чуть больше, чем простым профессорам. В-третьих, я считаю, что Луна мало отличается от Ганимеда. И абсолютно уверен, что опыт Ганимеда позволит нам, наконец, освоить непокорённую Луну.

Дрон на секунду замер, будто переваривая ответ. Ряженцев рассмеялся, искренне и громко.

— Слышите? «Опыт Ганимеда позволит…». Ему пятнадцать, а он уже на ходу переворачивает науку. Блестяще!

Дрон рванул дальше, завис перед Маринкой и группой курсантов-гидрологов.

— А это Марина Образцова. Будущий гидролог внеземных океанов. — Ряженцев прицелил указательным пальцем в глаз одного из мальчишек. — Ребята, вы понимаете временны́е рамки? Экспедиция продлится не менее четверти века. Двадцать пять лет в ледяной пустоте. Там, в изоляции, дети родят детей. А потом дети этих детей родят своих. Где-то там… — Борис ткнул тем же пальцем вверх. — Скажи, Марина, могут ли дети воспитать детей? Достаточно ли изолированного взросления, без земного опыта и инстинктов предков, для появления жизнеспособного потомства? Или мы отправляем вас строить новый вид, который даже не будет знать, что такое дождь?

Марина сжала колбу газировки так, что композит жалобно заскрипел. Она уже было открыла рот, чтобы возразить, но Ряженцев отвернулся, не дожидаясь ответа, а кам-дрон метнулся к Веронике.

Вероника сидела, скрестив руки, и смотрела на камеру с холодным, почти скучающим превосходством.

— А вот и наша Снежная Королева, Вероника Трофимова. Архитектор ледяного комплекса из… эээ… льда и палок. Вероника, подписчики интересуются: если мы накидаем льда с Фобоса на Марс, будут ли там цвести яблони?

Вероника едва заметно улыбнулась уголком губ.

— Если накидать лёд в герметичный кратер, сначала вырастет мох, Борис. А яблони подождут.

Ряженцев натянуто рассмеялся и показал дрону-оператору наигранную гримасу.

— Слышите?! Они гениальны. Они непобедимы. Но космос плевал на их гениальность! Космос проверяет на прочность самых крепких из нас, а тут — дети…

А дети ломаются…

Дрон резко снизился, зависнув между двумя столами.

С одной стороны, сидел Герман Алов, спокойно наблюдающий за происходящим.

С другой — Ким Ветров, который что-то стримил для своих подписчиков-геймеров.

— И самое странное, — голос Ряженцева стал ядовито-сладким. — Кандидатуры на роль лидера экспедиции ещё не обсуждались, а трещина в фундаменте уже есть, и корень её в некомпетентности самых перспективных. Посмотрите на них…

Кам-дрон метнулся к Герману.

— Герман Алов. Стратег-теоретик. Рэндзю-ка. Мастер игры «Пять в ряд». Человек, привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперёд в стерильных условиях игровой доски.

Дрон, читая мысли режиссёра, развернулся к Киму.

— А это Ким Ветров. Геймер-переросток. Суперуспешный пилот виртуального звездолёта. Человек, привыкший полагаться на кнопочные рефлексы и диванные инстинкты…

Ряженцев максимально приблизил разгорячённую физиономию к летающей камере, и, обращаясь к миллионам по ту сторону экранов и проекций — брызнул злорадной слюной.

— Так кто из них будет настоящим лидером этого ковчега? Чьи сопли длиннее?

Вопрос к вам, мои дорогие тридцать миллионов землян. За кого вы? За теоретическую дисциплину и приблизительную неуязвимость? Или за молниеносную игровую реакцию и азарт? Голосуйте. Ставьте закорючки прямо сейчас.

Красный индикатор дрона мигнул. Аппарат с тихим свистом взмыл под купол и открыл панораму массового гулянья.

Ряженцев мгновенно сменил маску. Цинизм куда-то испарился, осталась лишь вежливая, чуть усталая улыбка взрослого дяди. Он подошёл к Пашке, положил руку ему на плечо.

— Ничего личного, парень, — тихо сказал он, так, чтобы не разбудить микрофоны. — Только хайп. Удачи в Антарктиде!

Хлопнул Пашку по плечу и растворился в толпе, отстёгивая клипсы заснувших микрофонов.

***

Атомный ледокол «Курчатов» вышел из Кейптауна в начале декабря. В Антарктиду ехали спецы, пресса, какие-то чинуши и целый генерал.

Ряженцеву повезло — по непонятной причине его пригласили на ужин с капитаном. Посадили по левую руку, как простого пассажира, которому выпал жребий. Стримить ужин с капитаном было не принято, и это обстоятельство слегка обезоруживало Бориса. Тридцать миллионов подписчиков остались за бортом, в буквальном смысле…

Рядом с Григорьевым посадили человека в штатском, который не представился, но держался так, будто имел право молчать, когда остальные говорили. Напротив него расположилась женщина в ярком костюме цвета электрик — вроде бы доктор биологических наук и член медицинской комиссии. Далее — генерал, несколько офицеров и всякие представители госкомиссии.

Капитан уверенно отпиливал куски стейка и рассказывал о ледоколах, атомном флоте и полярных льдах полярных океанов, Григорьев рассказывал про льды на Ганимеде, военные про подлёдную рыбалку, а когда заговорили о детях, Ряженцев уверенно вписался в дискуссию:

— Почему именно эти дети? Половина этих умников, даже на первый взгляд — физически неразвиты, в психологически устойчивых ботаников никто не поверит… Почему они?

Женщина в ярком костюме подняла глаза на Бориса, и впервые за весь вечер произнесла несколько слов, которые шарахнули блогера-миллионщика, как асфальт по рыжему затылку:

— Потому что они прошли не только интеллектуальный отбор. Их генетическая устойчивость к радиации в три раза выше средней по популяции. Клетки восстанавливаются быстрее. Метаболизм избранных эффективнее использует кислород. По некоторым наблюдениям, они вполне устойчивы к стрессам и психологическим потрясениям. Эти ребята — отличный биологический материал для длительной миссии.

В кают-компании повисла тишина.

— Материал? — Ряженцева посетило не очень приятное озарение. — Вы что, специально изучали генотипы претендентов? Вы отбирали и комбинировали детей по ДНК, предполагая, что за время длительного перелёта им нечем будет себя занять, кроме…

— Мы не можем пустить естественные процессы на самотёк…

— То есть, плодитесь детки и размножайтесь… — Борис негодовал. — Вот тебе, Машенька, партнёр по разнарядке, вот тебе, Петенька, план по выводку. Вот вам план развлечений нашего «инкубатора»…

Григорьев вдруг закашлял скрипучим кашлем, будто подавился кусочком выращенной в неестественных условиях телятины…

— Мы отбирали тех, у кого есть шанс выжить, — ответила женщина. — Радиация убивает медленно. Те, кто не прошёл генетический скрининг, были отсеяны ещё до конкурсов. Это прагматизм.

Ряженцев почувствовал, как зашевелилась шерсть на его рыжей спине, встала дыбом и упёрлась в базовый слой. Его стримы строились на историях «героев-подростков», победивших в честной борьбе. Теперь он понимал: борьба была нечестной с самого начала.

— Но они — лучшие, — Григорьев попытался снизить градус дискуссии и ещё раз прокашлялся… — Их интеллект не менее важен, чем гены.

Ряженцев посмотрел на человека в штатском. Тот молчал, изучая его. Блогер набрал воздух.

— Тогда второй вопрос: почему, наша миссия самая опасная? Атлантический альянс летит на Каллисто, Глобальный Юг — на Цереру. Почему мы летим на Ганимед?

Человек в штатском отложил вилку. Посмотрел на Ряженцева долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что Ганимед — это ключ. Тот, кто контролирует Ганимед, контролирует всю внешнюю Солнечную систему. Англосаксы и азиаты идут туда, где проще. Мы идём туда, где выигрыш. Чем сложнее задача, тем выше профит.

Ряженцев снова опешил. Эти люди не просто отправляли детей в космос. Они отправляли их на войну. Тихую войну за контроль над Солнечной системой.

— А дети знают? Они в курсе, что их отобрали по ДНК? ...и что они идут воевать?

Григорьев опустил взгляд и тихо произнёс очевидное:

— Они знают, что миссия опасна. Они согласились. Их родители тоже согласны.

— Но они не знают — для чего. Родители думают, что их дети, самые достойные из достойных. А они — расходный материал.

Женщина в ярком подняла бровь.

— Расходный материал не стоит миллиарды. Мы вложили в них всё, что имеем на данный момент. Все доступные ресурсы, технологии, политические козыри.

— Но они пятнадцатилетние дети. Они должны учиться, влюбляться. А не лететь на Ганимед умирать за геополитику.

Человек в штатском посмотрел на него с холодным интересом, как смотрят на скучный музыкальный инструмент, который вдруг заговорил человеческим голосом.

— А что вы предлагаете? Отменить миссию? И через десять — пятнадцать лет наблюдать, как наши уважаемые партнёры осваивают внешние планеты и планетоиды?

Ряженцев молчал. Внутри него что-то надломилось, и он как будто утратил те смыслы, ради которых попёрся на край Света…

Капитан ледокола мгновенно прочитал паузу и закрыл дискуссию пафосным тостом:

— За тех, кто идёт первыми! За тех, кто знает цену лидерства!

***

Полярный день упрямо подбрасывал слепящее солнышко в бесконечно-синее декабрьское небо. В гражданский полдень можно было даже позагорать: минус двадцать, двадцать пять, для бывалого полярника — жара. Станция «Аврора-Мирный» — приземистый жук на самом высоком ледяном панцире Антарктиды, принимал юных покорителей космоса для важнейших технологических испытаний.

Центральный купол станции — «шайба», цилиндрическое здание со столовой, кают-компанией, конференц-залом, мини-стадионом и другими признаками центральной усадьбы. По левую и правую сторону головной конструкции — два жилых крыла: левое — корпус «Ригель», правое — «Шедар».

Во дворе, в «объятиях жука» — ценнейшая полярная техника: батботы, ратраки, бурильные, рубильные и пилильные установки, снегоходы и вездеходы. Полигоны и технологические катакомбы кучковались в полутора километрах по направлению взлётно-посадочной полосы, связанные, с укрытой рукотворным ледяным гребнем базой, тоннелями.

В «шайбе» за огромным, подобным кольцу, столом собрались все девяносто. В центре зала появился полковник Ерёмин. Лётчик-космонавт, руководитель инженерного лагеря проекта «Ганимед».

— Согласно регламенту нашего лагеря, вам предоставлено право самостоятельно определить административный профиль своих корпусов. Задать структуру, сформировать контур лидерства, определить зоны ответственности. Пока полигоны готовятся к испытаниям, мы с вами учимся создавать крепкий экипаж… Шедар. Ваша презентация и заявка.

На условную сцену, бегло обозначенную проекционными лучами, вышла Маринка.

— Корпус Шедар определил административный профиль единогласно и дружно. Тизер Лидера получает Герман Алов. Прошу аплодисменты.

Правая часть «шайбы» бурно и весело зааплодировала, а сам Герман театрально вскочил с места и изобразил то ли книксен, то ли шляпную проводку мушкетёра.

— Павел Синицын — экзекьютив сектора крио-инженерии и проект-лидер испытательной программы «Стило». Ваша покорная слуга, я, Марина Образцова — экзекьютив сектора морфологии льда и гидрологии, в проекте «Волчок» отвечаю за сборку ледяного ротора. Тимур Магомедов получает тизер экзекьютива сектора крио-металлургии. Дина Правдина — руководит сектором двигателей и движителей. Доклад закончен.

Ерёмин повернулся к «трибуне» корпуса Ригель.

— Ригель, пожалуйста…

Ким и Вероника сидели через человека друг от друга. Ким крутил в руке расстёгнутые вотчи. Вероника смотрела прямо перед собой, но её взгляд то и дело скользил по профилю Кима — быстро, незаметно.

Ким, наконец, встал, криво улыбнулся и попытался быстро закрыть презентацию актива:

— Как вы уже поняли, общее руководство и тизер Лидера у меня. Соня рулит всеми пусковыми регламентами. Рустам — энергетика, пиротехника, давление. Алиса — полётный контроль. Вероника — архитектура шахты, авторский надзор, контроль строительства оголовка и ресивера. Как-то так… Вопросы есть?

— Есть вопросы, — еле слышно объявила Сонечка Полякова, руководитель ЦУП и соседка Вероники по кубрику. — Я считаю, простого голосования по позиции Лидера недостаточно. Мы даже прения не проводили…

— А были кандидатуры? — поинтересовался Ерёмин.

— Вероника. Она человек высокоорганизованный, самодостаточный и вполне могла бы стать Лидером корпуса Ригель.

— А что по этому поводу сама Вероника считает? — снова включился Ерёмин.

Вероника пожала плечами и попыталась изобразить рассеянную незаинтересованность. Соня было попыталась снова открыть рот, но Рустам почему-то толкнул её локтем, и она тут же закрыла рот.

Ерёмин нахмурился.

— У вас же есть согласованная структура?! Роли расписаны… А в чём всё-таки проблема?

— Нет проблем, — сказал Ким. — Давайте закончим деструктив. Голосование прошло, итог известен… Чего баламутить? Делами надо заниматься, а не прениями…

Ерёмин снял пилотку.

— Однако дела у нас и правда очень серьёзные, но чаще всего в космосе формальности уходят на второй план. Нам нужно научиться выстраивать гармоничное взаимодействие всех и каждого, а вам придётся быть вместе десятилетиями.

Ерёмин надел пилотку.

— Поэтому я объявляю прения! Кто ещё готов высказаться?

Герман неожиданно вскочил со своего кресла и почему-то обратил взгляд на Ветрова:

— Поздравляю, Ким! Мы ещё ничего толком не сделали, а у тебя уже двоевластие.

— А у тебя диктатура.

— Зато, у нас нет проблем с принятием решений и шепотков за спиной.

— Зато, у вас нет инициативы, а о чём говорят люди «за глаза», ты даже не интересовался.

— Я вижу проблему, — Герман постарался говорить чуть более сдержанно. — Из-за конфликта интересов Ригель рискует потерять по итогам финального отбора тех, кто не вписался в коллектив, даже если они справились с испытанием. В силу возраста никто из нас пока не видел других форм организации, кроме семьи или учебного класса. Кстати, никто из нас до конца не осознаёт, кого он хочет видеть ответственным за всё. Маму или папу… Маму или учительницу… Папу или физрука…

Вероника побледнела. Ким закатил глаза и в спор не полез, ну пусть покудахчет петушок…

— Поэтому я делаю ход, — продолжил Герман. — Я предлагаю свой лидерский тизер Киму, а сам готов пойти на любой сектор в Ригель. Тем более, Ким и Павлик сдружились. А ещё команда корпуса Шедар первым делом закрепила принцип: цели экспедиции выше целей каждого из нас в отдельности…

В зале воцарилась тишина. Абсолютная.

Герман повернулся к Шедару.

— Шедар. Готовы ли вы ради общего дела принять лидерский тизер Кима Ветрова? Паша?

Зал загудел. Пашка посмотрел на Германа. Потом на Кима. Потом кивнул.

— Я согласен, — сказал Павлик. — Цель превыше всего.

Следом подняли руки Марина, Тимур, Дина и ещё несколько человек.

— А те, кто не готов... — Герман не сдавался. — Предлагаю обмен. Не больше пяти-шести курсантов. Те, кто хотят в Ригель, — переходят. Те, кто хотят в Шедар, — обратно. Без обид. Без политики. Просто рабочая логика.

В зале зашевелились. Несколько человек из буллпена Ригеля переглянулись. Кто-то встал с кресел в порыве пересесть на другую сторону стола.

И тут встала Вероника. Она посмотрела на свой корпус. На Соню, Рустама, Алису. На союзников, которые голосовали за неё.

— Остановитесь. Я обращаюсь к вам, — сказала она тихо, но отчётливо. — К тем, кто поддержал меня. К тем, кто считает, что я должна быть лидером. — Она сделала паузу. — Примите лидерство Кима!

В зале повисла тишина.

— Задача выше симпатий, — продолжала Вероника. — Мы здесь не для того, чтобы выбирать кого-то, кто нам нравится. Мы здесь для того, чтобы построить то, что полетит на Ганимед. Ким — лучший пилот среди нас. Он быстрее всех принимает решения. Он лучше всех работает в стрессе. И да, он сдружился с Пашкой — это отличная связка, которая непременно пригодится потом, в долгом полёте на Ганимед.

Она посмотрела на Кима. В её взгляде было что-то необычное — не разочарование, не обида. Может быть, симпатия. Может быть, что-то большее…

Рустам вяло захлопал. Потом Соня. Потом Алиса. Потом весь Ригель.

Ким посмотрел на Веронику, но глаза её уже не увидел. Она сосредоточенно смотрела в стол.

Ерёмин снова снял пилотку.

— Структура утверждена. Завтра в 07:00 выходим на полигоны. Секторам логистики разослать рабочие задачи до 21:00. Все свободны.

***

Столовая антарктической станции «Аврора-Мирный» гудела как растревоженный улей. Шедар ввалился полным составом — шумно, весело, с раскрасневшимися от морозных ожогов лицами и каким-то задорным блеском в глазах, который бывает только у сильно увлечённых людей, сделавших за день больше, чем запланировали, но легко и задорно.

Монтаж опорных конструкций под «Стило» закрыли на три часа раньше срока, логистика отработала безупречно, и теперь Пашка что-то азартно доказывал Тимуру, размахивая ложкой над тарелкой с борщом, Марина смеялась, откинувшись на спинку кресла, а Герман с неизменной полуулыбкой листал вотчи, где в общий канал проекта сыпались радостные рилсы с полигона.

Однако следующий раз дверь столовой распахнулась нерадостно, и смех начал стихать душной волной, пока весь зал не обратил внимание на входящих. Ригель опаздывал, опаздывал сильно, что было странно само по себе, но ещё страннее было то, как они вошли. Тяжело, безмолвно, в рабочих комбинезонах, мимо душа и зеркала.

Ким шёл первым, и лицо у него было серое. Задумчивый. Сосредоточенный. Он смотрел сквозь столы, сквозь людей, куда-то в одну, только ему видимую точку. За ним — Вероника, а вот она была по-настоящему напугана: та самая Снежная Королева, которая на конференциях держалась так, будто весь мир обязан ей аплодировать, сейчас выглядела потерянной, оглушённой, с чуть приоткрытым ртом и глазами, в которых стоял не страх даже, а какое-то детское, совершенно растерянное изумление.

Остальные — Соня, Рустам, Алиса — просто схватили по паре стаканов компота и рухнули за первый попавшийся столик, даже не сняв рабочих курток, и никто из них не взял еды, хотя в воздухе висел запах борща и свежего хлеба, плотный, дразнящий.

Шедар затих. Ложки замерли над тарелками. Герман медленно отодвинул тарелку, встал.

— Что случилось, Ким?

Ким сидел мимо стола и почему-то разглядывал свои руки. Потом обвёл взглядом зал — тяжело, как будто этот взгляд весил килограммов сто.

— Мы сегодня рубили оголовок шахты, — сказал он негромко, и голос у него был хриплый, посаженный. — Ну, как рубили. Должны были расширять и углублять черновой забой… Мы не трогали шахту. Мы просто увидели глубину… — Голос дрогнул. Он недоговорил.

Махнул рукой.

В столовой повисла тишина. Пашка медленно опустил ложку, снял очки, протёр их краем свитера, надел обратно. Марина тревожно крутила головой.

И тут один из мальчишек Ригеля, 14-летний пацан из сектора энергетики, — вдруг всхлипнул. Громко, некрасиво, по-детски. Уткнулся лицом в ладони, и плечи у него затряслись, и это была настоящая, неприкрытая истерика, без всякой позы и бравады, просто страх, который копился весь день и, наконец, прорвался.

Никто не знал, что делать. Соня было потянулась к нему, но он отмахнулся. Все как будто оцепенели.

И тогда из-за стола Шедара поднялся один из механиков — крупный, спокойный парень, которого даже по имени мало кто знал, потому что он весь день молча бурил гильзы для опорных конструкций. Парень вытер руки салфеткой, положил её аккуратно на край тарелки и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Сегодня я закрыл полторы нормы, а завтра добью участок сильно заранее. Часа четыре будет в запасе. Если нужно — я готов спуститься в забой Ригеля. Я готов пойти ниже, установить оборудование, освещение и датчики. С шахтёрским снаряжением я знаком, отец шахтёр… не думаю, что ледовое сильно сложнее.

Вероника медленно повернула голову. Посмотрела на парня. В глазах у неё всё ещё стоял тот самый шок, то самое растерянное изумление, но губы чуть дрогнули, и она кивнула — коротко, почти незаметно, и в этом кивке было столько благодарности, сколько она не смогла бы выразить словами.

Полковник Ерёмин сидел за угловым столом, неторопливо пил чай, и никто не знал, сколько времени он уже наблюдал за этой сценой. Он не сказал ни слова. Не напомнил о формальном допуске. Он просто тихо улыбнулся про себя и сделал ещё один глоток душистого таёжного чая, который непременно таскал с собой в командировки на ледяной континент. А чем ещё перебить это ледяное безвкусие, безмолвие и бездушие?!

***

Страх не враг. Страх — это инструктор, который никогда не берёт больничный. Полковник Ерёмин наблюдал за Ригелем не из праздного любопытства, он точно знал: пока они не испугаются по-настоящему, они не научатся работать по-настоящему. Поэтому к гражданскому полудню следующего гражданского дня, когда полярное солнце кульминировало, на полигоне появились бородатые полярники, снаряжённые как настоящие космонавты. Упали с неба на странном планере с канадскими листьями на зеркальном фюзеляже. Разгрузили какое-то оборудование, и тут же спустились в забой.

К тому моменту, когда восемь механиков и такелажников Шедара во главе с Германом запросили у Ерёмина доступ в шахту Ригеля, чтобы помочь,полковник распорядился завершить все работы на стенде «Стило» и выслал проходческий мотовоз для всего состава Шедар. До конца смены девять люлек с избранными спускались для лёгкой экскурсии в черновой ресивер шахты, в котором бородатые полярники установили яркие осветители и подвели вентиляцию. Свободные от экскурсии школьники шуршали на спонтанно организованном «субботнике» в оголовке шахты, где за несколько часов разместили и закрепили все компоненты стартовой оснастки.

К гражданскому вечеру следующего дня, когда ледяная шахта приобрела явные признаки ракетной а бородатые полярники, похлопав Кима по плечу, убрались на какой-то другой полигон, погрузившись в зеркальный планер, у проекта «Волчок» появилась возможность «сдвинуть влево» часть задач и привлечь техников обоих экипажей для финишной формовки генераторного зала.

Марина к возможности отнеслась как к должному, и недолго думая — вызвала Кима и Германа в генераторную пещеру.

— Воронка статора должна быть идеальной, — Марина становилась невероятно убедительной, когда дело касалось обращения со льдом или водой. — Ни одной трещины. Ни одного постороннего включения. В финале работы понадобится много ручного труда, но и технику нужно распределить согласно объёму извлекаемой выработки.

— У тебя есть хотя бы приблизительный план выработки по дням? — поинтересовался Герман.

— Воронку придётся резать слоями, — продолжала Марина. — Несколько слоёв режем крупной техникой, делаем что-то типа цирковой арены, потом более компактной техникой, а потом — ручками.

Ким, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и наблюдая за очевидными раскладами, вдруг сказал:

— А давайте сыграем?!

Герман обернулся, а Марина прервалась на полуслове.

— В хоккей, — уточнил Ким. — Воронку долбить дня три, оборудование катать туда-сюда. А пока муть да дело — трафик по тоннелям, у нас тут целую ночь будет стадион простаивать, да и у полярников в ангаре не только щитки вратарские завалялись, но и ворота. Я видел.

— Ким, — сказала она осторожно, — у нас «Волчок».

— Не ложися на бочок, придёт старенький волчок… — неожиданно запел Ким. — И укусит за бочок… А вот ребята будут довольны. Мы тут уже неделю загораем, и я до сих пор не знаю, на кого можно положиться, кто кого страхует, кто в стрессе дрейфит. А в командном бою это видно сразу. Без тестов и прений.

Герман посмотрел на Марину. Потом на Кима. Потом на вешки, которые воткнули механики для предварительной разметки воронки.

— Один матч, — согласился Герман. — Три тайма по пятнадцать минут. Шедар против Ригеля. Кто проиграл — катит сегменты ротора в генераторный зал. Ручками…

— Кто выиграл — намораживает тропинку. — Ким улыбнулся в тридцать два зуба и протянул пятерню для скрепления договора…

***

«Курчатов» пришёл за два дня до Нового года, привёз комиссию, прессу, военных, всяких спецов и настоящую, живую ёлку. Военные развернули мобильный ЦУП как и положено по боевому расчёту — за шесть часов. Спецы-реактивщики спустились в ресиверную камеру и колдовали над разгонным цоколем до ужина, к Павлику собирались ночью, делов там осталось на один пиропатрон.

Меньше всего дел оказалось у энергетиков, они быстренько прозвонили все цепи «Волчка», прикинули в уме соответствующие импедансы, закоротили обмотки и доложили, что генераторная пещера готова к испытательному пуску.

Предновогодняя гражданская ночь в «шайбе» пахла мандаринами, хвоей и взрослой парфюмерией.

Праздничный дух поселился на станции, но Маринка почему-то совершенно не находила себе места, была какой-то растерянной, что, конечно, не мог не заметить Павлик. После ужина спецы подкручивали задержку на пиропатрон «Стило», цокали языком, всячески расхваливали Пашкину идею и постоянно шлёпали юного изобретателя по плечу. В конечном счёте поспорили, что из заложенного в испытательную капсулу инвентаря мало что уцелеет. Предлагали даже фуфырик заложить…

Несостоявшееся пари прервала экстренная бати-грамма от Маринки: она судорожно натягивала комбез и громким шёпотом орала: — Паша, они не привязали «Волчок»!

Павлик сначала завис. Ему понадобилась целая минута, чтобы сложилась неотвратимая логическая цепочка. Не привязали, значит, он подвижен… Не испытан, но вращается… И вращается, потому что… Потому что «нормальный гражданский электрик» закоротил обмотки.

И тут Пашу прошиб холодный антарктический пот. Он прыгнул в припаркованный в тамбуре испытательного корпуса дежурный ратрак, и насколько позволял вялый движок гусеничной каракатицы, двинул к генераторной пещере, молясь всем богам, в которых не верил, лишь бы Маринка, эта упрямая, гениальная, сумасшедшая девчонка, не полезла внутрь — размыкать вручную перемычки.

Он увидел её в конце приёмного тоннеля. Она бежала в расстёгнутом алом комбезе, с алым пожарным топором в руке, она почти добежала до распределительного щита и готова была совершить смертельную глупость, однако хоккейный поединок выиграл Ригель, именно они заливали тропинку в приёмном тоннеле. Хорошо заливали.

Размахивая хрупкими конечностями и топором, юная изобретательница жёстко «прилунилась» на ледяной пол тоннеля в нескольких метрах от контактной группы…

Пашка мгновенно вылетел из кабины, подхватил Маринку на руки, и, не обращая внимания на её отчаянное сопротивление и крики, зашвырнул в салон ратрака. Рванул рычаг газа и насколько мог быстро, развернул на пятачке гусеничную черепаху.

Они отъехали, пожалуй, метров на триста, когда накат под ратраком тряхнуло и превратило «корочку безе» в «кондитерские отходы». Импульс пришёл снизу, глухой, утробный, удар, от которого заложило уши.

Пашка заглушил мотор.

В наступившей тишине было слышно, как звенит в ушах, как тяжело дышит Маринка, прильнувшая к его плечу.

И вот тут стало понятно, что беззаботное детство закончилось, и уже завтра придётся собирать «Волчок» заново. С нуля. Но уже без права на ошибку.

А потом со стороны базы послышалась сирена.

***

Когда маленькие дети ломают дорогие игрушки, за дело берётся генерал Чипцов. Для военного, любая сирена — сигнал тревоги и руководство к действию, поэтому уже через десять минут в ЦУП станции «Аврора-Мирный» состоялось построение ограниченного контингента совершеннолетних, и каждый получил своё персональное поручение, согласно боевому расчёту. До момента торжественного испытания спецы должны были перемерить и перепроверить все узкие и широкие места, все зазоры и допуски, найти критические неисправности, и, если понадобится, тут же исправить.

***

Сброс «Стило» с самолёта прошёл ровно так, как и должен был проходить по расчётам Пашки Синицына. Процесс сброса контролировался двумерными камерами из рампы багажного самолёта, пара оранжевых конвертопланов снимали трек с различных ракурсов, камера на самой конструкции показала зрителям, как изделие воткнулось в снежную корку каньона Аврора. Штатно. Даже камера на капсуле показала качественную картинку торможения, до того момента, когда пиропатрон сжёг камкордер. Как электромагнитный контур тормозил капсулу, смотрели по цифрам.

ЦУП, где за проекционной графикой следили все допущенные, взорвался аплодисментами, и Пашка выдохнул так, будто не дышал пару часов.

После обеда запускали ледяной керн в синее антарктическое небо. Вероника, стоявшая напротив проекции своего терминала, прямая как струна, заметно улыбнулась уголком губ, когда огромная ледяная ракета пробила ледяной потолок стартовой шахты.

Ким посмотрел на неё, а она посмотрела на него, почему-то чуть дольше, чем нужно для демонстрации признательности за одобрение…

Человек в штатском подошёл к профессору Григорьеву, который придирчиво вычитывал телеметрию баллистической ледышки.

— Профессор, у нас тут, оказывается, ледяные ракеты летают, а мы ничего про это не знаем?!

Григорьев нехотя обернулся.

— Запускать лёд на орбиту Земли непрактично, да и невозможно. Другое дело лёд Ганимеда… Его можно сбросить на Марс или другие безводные объекты Солнечной системы, чтобы зародилась жизнь… Не наоборот.

Человек в штатском кивнул, отошёл в сторону и снова стал тем, кем был — человеком, который имеет право молчать, когда остальные говорят.

***

— Привет, земляне! — Борис появился в кадре между тазиками оливье и мимозы в дурацком красно-белом колпаке и мишуре. — Вместе с вами на единственной, обитаемой во всей бескрайней Вселенной, планете — Рыыыжий СкааайУууокер! До Нового года тридцать минут. На южной шишке Мира — полярный день и минус тридцать за бортом. Хотите встретить Новый год в компании избранных?! Ставьте свои закорючки, тапайте стрим… Пааааехали!

Кам-дрон плавно облетел праздничный стол, и как будто нарочно стал заглядывать в лица подростков, которые толпились вокруг ёлки. Кто-то пританцовывал в такт лёгкой музыке, кто-то активно обсуждал итоги испытаний, самые находчивые — поздравляли близких, перехватывая внимание летающей камеры. Могло показаться, что циничный космоскептик подвесил дрон в толпе детей от доброты душевной, чтобы те передали приветы и поздравления своим близким.

— Хелло, йеври бади, дорогие родители! — Ряженцев выскочил из толпы счастливых детей, как тот чёрт из табакерки. — А вы знаете, что ваши талантливые отпрыски попали в число избранных исключительно благодаря своему главному таланту — генетической способности сопротивляться радиации? — Борис скривил в камеру дрона издевательскую улыбку. — Но это ещё не всё сюрпризы. Буквально несколько минут назад, в сеть слили «таблицу генетической и психологической совместимости будущих членов экипажа». Оказывается, вашему подростку назначено по несколько подходящих кандидатур для… кхе… для создания пары.

В кают-компании повисла вязкая тишина, а Ряженцев мгновенно переместился за спину Вероники.

— Вероника, прости, ты всё равно узнаешь это вот-вот… — Сайнс-блогер отыгрывал архетип змия-искусителя на камеру. — Ким Ветров не герой твоего романа, то есть совсем никак. У тебя «мэч» с Германом… Вы первые в списке друг у друга.

Пока присутствующие удивлялись, как Ким покрылся неуправляемым румянцем, Вероника стыдливо опустила глаза, а Герман не смог скрыть удивления — змий-разоблачитель оказался рядом с Образцовой.

— Марина, — продолжал резать правду-матку Рыжий провокатор. — Германа нет в твоём списке подходящих партнёров. — Но, зато у Павлика, ты третья по списку... — и уже на всю кают-компанию, громко. — Ребят, чесслово, это откровенный слив! Это такое испытание для вас. Испытания продолжаются. Оливьешечки порубайте, и вперёд семейную жизнь устраивать… Без бутылочки.

Дрон, повинуясь плану Ряженцева, развернулся к группе взрослых, которые посасывали запрещёнку у бара.

— Зачем, матьвашу? — взвизгнул блогер. — Зачем вы устроили этот эпически-безумный слив? Почему вы не сохранили эту страшную правду втайне?

Женщина в костюме цвета электрик медленно подняла на него глаза. Её ответ был язвительным и обвиняющим:

— Кажется, среди нас только один провокатор, заинтересованный в скандале. Это же вы постоянно что-то вынюхиваете и сливаете в эфир. Ищите заговорщика в зеркале. — сказала, и, бегло взглянув на соседа в штатском, отвернулась к бару.

Человек в штатском даже не повернул головы в сторону детей и камеры, а его голос прозвучал как приговор:

— Сентиментальность — роскошь, которую Земля больше не может себе позволить. Избранные сделают то, что потребуется. А вы, господин блогер, просто боитесь признать, что ваши тридцать миллионов подписчиков будут примерять обстоятельства эксперимента на свой счёт… и, чего доброго, отпишутся.

— Вот именно! Кто вам дал право лишать детей этой прекрасной планеты возможности любить и делать ошибки? Очевидно, что «космическая евгеника» это лишь повод. Повод превратить всех оставшихся на Земле в безвольную скотину…

Но никто не ответил, и тогда, в поле зрения камеры вошла Вероника. Приподняла подбородок и уверенно обратилась к тем, кто по ту сторону объектива:

— Мы не скот, — сказала она тихо, но каждое слово резало слух, как скальпель. — и мы сделаем, что потребуется. Мы сами разберёмся, кого любить и как рожать. Мы летим не для того, чтобы подарить чинушам ощущение абсолютного контроля. Мы летим, чтобы подарить всему Миру НОВЫЙ ПУТЬ!

Это всё, что нужно было сказать. Вероника не знала, как поступать дальше, поэтому глубоко вдохнула, и, глядя в глубину трансляции, запела:

— Ночь прошла, будто прошла боль,

Спит земля, пусть отдохнёт, пусть.

У Земли, как и у нас с тобой

Там, впереди, долгий, как жизнь, путь...

Ким подошёл к Павлику, по-дружески положил руку на плечо и тоже запел. Пашка поправил очки, тихонько потянул за руку Марину. Герман зацепил крепкой рукой обоих и тоже пел.

— Я возьму этот большой мир,

Каждый день, каждый его час,

Дети знали, что в космос полетит только половина из них, но все девяносто сдвинули плечи, сплотили друг друга в плотный хор и пели.

— Если что-то я забуду,

Вряд ли звёзды примут нас.

Взрослые молчали. Петь без причины — ребячество. Взрослые так не делают…

Полковник Ерёмин аккуратно скрывал улыбку.

Генерал Чипцов, человек с каменным лицом, уронил на орденскую планку огромную мужскую слезу.

Остальные пытались сместиться на задний план…

Растерявшихся официалов спасли куранты.

Захлопали пробки.

Дети по-настоящему, по-детски, проголодались, загремели тарелками, приборами, и тут же забыли о всяких испытаниях.

***

К некоторым обитателям южной полярной станции захаживал мистический представитель северного заполярья и оставил подарочки под ёлкой. Маринке достался небольшой кусочек медной обмотки статора, погибшего «Волчка», красиво упакованный в коробочку от каких-то деталей. Маринка завизжала от восторга, и Павлику обломился горячий поцелуй в щёку.

— Слушай, — Павлик понизил голос, чтобы не привлекать внимания. — А какой лёд мы плавили, чтобы тропинки в приёмном тоннеле заливать?

Маринка пожала плечами.

— Да там целый сектор льда-девятого при выгрузке с самолёта откололся. Его в теплообменник и засунули, чтоб под ногами не мешался, а потом этой водой дорожку залили.

Пашка почесал подбородок, приглаживая проект будущей бороды. Качнул бровями задумчиво...

— А каток мы этим же заливали? Лабораторным?

— Да. Девятым… — подтвердила Маринка, а в её взгляде мелькнула та самая интуитивная искра, за которую и берут в космонавты…

— Хочешь сказать, он сохранил морфологическую память при фазовом переходе?

— Чщщ, — Павлик прервал откровения, потому что неизвестно откуда вынырнул кам-дрон.

Он схватил Маринку за руку и потащил в ближайший коридор, где было хоть сколько-то тени, в наивной надежде скрыться от навязчивого наблюдателя в количестве тридцати миллионов любопытных.

— Достал. — Марина сползла по стенке коридора и уселась на полу.

Дрон повисел какое-то время в рамке прохода, и, неудовлетворённый экспозамером, вернулся в освещённый полуночным солнцем зал.

— Помнишь, как ты меня тащил? — спросила Марина — Я брыкаюсь такая, а ты меня раз, и зашвырнул в кабину, как мешок с костями.

— С подарками.

— Ага, на руках тащил, в снаряге — килограмм семьдесят.

— Восемьдесят. — слегка преувеличил Павлик, и тоже сполз по стенке.

— Павлик Синицын, не перестаю удивляться твоим скрытым талантам.

— Жаль, мой репертуар сквернословия с твоим не сравнится. Я даже слов таких не знаю…

— Паша…

— Как ты назвала меня? Стрекозёл очкастый?

— Ну, Паш…

— Ты была такая целеустремлённая, такая смешная с этим топором.

И Павлик честно рассмеялся. По-настоящему.

Маринка тоже рассмеялась и прислонилась головой к его плечу. Они сидели на полу в полумраке коридора и слушали, как за переборкой спорят про логичный порядок разрезания праздничного торта.

Вероника прошла мимо. Остановилась. Посмотрела на них сверху вниз. Ким шёл за ней, доедая кусок торта прямо на ходу, с кремом на носу.

— Вы чего на полу? — спросила Вероника.

— Тёплый, — сказал Павлик.

Вероника фыркнула. Села рядом. Прямо на пол. Ким постоял секунду, пожал плечами и тоже сел.

А потом появился Герман с тазиком безе, которое осыпалось с торта при делёжке, и целой связкой вилок.

Они сидели впятером на полу коридора антарктической станции, хрустели осколками неземного безе и молчали… потому что говорить было не о чем.