Полина

Пока светит солнце

Глава 1. Плавление

Нужно впустить солнце внутрь, чтобы почувствовало сердце.

Эльчин Сафарли

Глава 1. ПлавлениеАнна снова взглянула на экран монитора. Нет, никаких сомнений быть не могло: ее дом, ее крепость, ее убежище было окружено. Камеры не врали.

Гончие подбирались со всех сторон, опутывая окрестности паутиной электронных датчиков. Расставляли ловушки — механические приспособления и живых сторожей. Надеялись, что сегодня она не рискнет бежать и сдастся.

На этот раз ей удалось избавиться от преследователей совсем ненадолго. Что ж, техника шагала вперед все быстрее, и ее, наконец, нашли. Люди работали с радостью: они двигали прогресс человечества.

Люди работали с радостью: они двигали прогресс человечества. Искали ее, она убегала, хотя могла прекратить эту погоню в любую секунду. Как все-таки странно!

Вечная жизнь… Само звучание этих двух слов заставляло их сердца биться чаще. Тем более что цель была так близка и… вдруг ускользнула из рук.

А ненависть — всего лишь еще одна человеческая черта. За все приходится платить. В том числе и за жизнь. Скрываясь в темноте.

Времени оставалось совсем мало.

Анна встала из-за компьютера и подошла к большому зеркалу. Этот образ ей нравился. Вряд ли удастся создать еще раз нечто настолько идеальное.

Когда-то, в самом начале, она была иной: просто серой, обыкновенной. Может быть, именно из-за своей внутренней пустоты она и согласилась на все это.

Но отныне жалеть не о чем. Хотя Анна никогда и не жалела. Просто история чересчур затянулась, и она решила, что уже ничего не хочет.

Рука на мгновение замерла над кнопкой. Неужели у нее остались какие-то человеческие чувства? Страх? Любопытство, что будет дальше?

— Берегитесь солнечного света, Анна. Слишком интенсивное излучение может внести дисбаланс и разрушить межклеточную структуру.

— И тогда я умру?

— Э-э-э… Нет. То есть доподлинно нам неизвестно.

Бедняга Корнелиус… Интересно, что с ним стало? Впрочем, он давно умер и уже ничего не расскажет. Умер и его эксперимент. Так же как и она.

Палец нажал на кнопку. Электродвигатели заработали почти бесшумно. Жалюзи поднимались медленно, не спеша.

Штурмовики уже были у самого дома. В полной защитной броне они напоминали гигантских жуков.

Известно ли им, что иногда их называют смертниками? Выйти на бой с тем, кого невозможно убить, — то еще удовольствие.

Первые солнечные лучи коснулись кожи. Пара шагов, и Анна стоит у окна. Солнце слепит, но не греет.

Ничто не может согреть ее. У нее нет чувств: они умерли вместе со всем остальным. Восемьдесят лет назад. Или дольше. Это неважно.

Солдаты опустили оружие и замерли по ту сторону стекла. Сквозь тонированные визоры их шлемов нельзя было различить лица.

«А мне так хочется знать, о чем они могут думать, глядя на меня», — пронеслось у нее в голове.

Мало кто может похвастаться таким зрелищем. Все же внешне она ничем не отличается от человека. Вот только сердце давно уже не бьется. И она даже не уверена, есть ли оно у нее вообще.

Похоже, что-то происходит. Будто дымка, серый туман появляется над ее ладонями. Искры черного мелькают то там, то здесь.

Солнце действительно действует. Может, она сгорит в его лучах? Или просто растает этим серым туманом, который густеет с каждой секундой?

Пожалуй, нужно ускорить процесс, пока тело еще подчиняется.

Анна скинула блузку, освободилась от юбки.

Короткий взгляд на солдат: они все так же стоят, опустив оружие. Немного обидно, что не видно их глаз.

Теперь туман окутывает все ее тело, и черных искр в нем становится все больше.

Если воспоминания не обманывают, раньше она любила купаться в солнечном свете. Ей было радостно от того, как тепло нежно ласкает ее детские ладошки.

Боль пробивается сквозь обрывки памяти. Но это все, что у нее есть. Она как молния во время ночной грозы: разрывает темноту так, что мгновенно слепнешь. Так же, как и Анна сейчас. Почему-то все перед глазами мутнеет, расплывается.

Похоже, это конец. Полный распад. Но, наверное, это очень красиво — раствориться в солнечном свете. Позже эксперты будут прокручивать эту запись раз за разом и рассматривать, как золотые лучи прорываются сквозь исчезающий силуэт. Начнут комментировать, обсуждать, шутить за чашкой кофе.

Внезапно ей стало так жаль себя. Странное, забытое чувство. Глаза защипало, и она уже не могла сдержаться. Словно на автомате подняла руку, и пальцы ощутили на щеке влагу.

Холодную влагу…

Анна плакала. Кажется, у людей это называется так.

Солнечные лучи окончательно разогнали окутавший ее серый туман. И она поняла, что чувствует.

Чувствует, как холод гранитной плитки проникает в босые ступни. Чувствует, как мурашки бегут по рукам. Чувствует, как солнечные лучи согревают кожу все сильнее и сильнее.

Запахи слетаются со всех сторон, обступают невидимой пеленой. От ворвавшихся в ее жизнь ароматов она задыхается и… вдруг, совершенно неожиданно, чихает. Раз, другой!

Слезы катятся по щекам, и она не успевает их вытирать.

Теперь ей тепло. И с каждой минутой все теплее. Солнце поднялось уже высоко, и комната залита ярким светом.

«Да, Корнелиус, это было опасно. Для вас».

Анна сделала глубокий вдох и закашлялась, потому что воздух с непривычной силой ворвался в легкие.

А под ее ногами несколько черных точек все еще дергаются в странном ритме. Они уменьшаются, тают, испуская клочья серого тумана. Исчезают.

Боль пронзает грудь, и Анна ощущает, слышит, как внутри нее что-то оживает.

Это начинает биться сердце.

И тогда силы ее покидают…

Сколько прошло времени, Анна не знала. Резкий запах вынудил ее открыть глаза, и она попыталась оттолкнуть от себя человека с ватой в руке, который наклонился над ней. Визор его шлема сдвинут на лоб, во взгляде — удивление и страх.

— Анна Рейнхард?

Она кивнула и улыбнулась.

Так просто — улыбнуться кому-то другому.

— Вы арестованы по обвинению в государственной измене.

Это так смешно. И так прекрасно.

Глава 2. Взгляды

Ожидание длилось не меньше десяти минут, а может быть, даже дольше. Анна сидела за столом в боксе одна и скучала. Взгляд здесь совершенно ни за что не цеплялся, поэтому она просто убивала время, делая небольшие глотки кофе с закрытыми глазами.

На пути сюда, около входа в комнату, ей встретился кофейный автомат, и она остановилась перед ним, не обращая внимания на сопровождавших ее здоровяков. Но, как обычно и бывает в таких местах, напиток оказался горячим, почти обжигающим и… абсолютно безвкусным. Без аромата. Никаким. В отличие от нее самой.

Теперь она тоже обладала собственным запахом, как и все окружающие ее предметы.

Потрясающе!

Хотя сейчас она уже немного к этому привыкла. Привыкла к оттенкам ароматов, преследующим ее на каждом шагу: терпким, сладким, горьким, ярким или непонятным, но таким близким — как вспышки неясных воспоминаний.

Анна видела старый мир не сквозь призму упорядоченного, не сквозь отметки вчерашнего, позавчерашнего и так далее, как разложенные по полочкам даты в календаре. Ее память рассыпалась и перемешалась, подобно содержимому банковских ячеек, вскрытых бандитами во время налета. Будто в них хранились маленькие, но важные кусочки мозаики под названием «Жизнь». Вот только сложить эту мозаику было сложно. Может быть, для этого ей понадобится еще одна жизнь. Но ведь она уже живет, не так ли?

Человек по другую сторону стола появился, как призрак из тени. Он ступал почти беззвучно и старался походить не на живого мужчину в деловом костюме, а изо всех сил изображал функцию системы. Это было смешно, но Анна сдержалась, ведь еще не решила для себя, стоит ли ей смеяться всегда, когда она так считает.

На бейджике этого человека было написано «Маурицио Боселли», но он был словно запрограммированная многочисленными тренингами машина. Как датчик, включающий новую программу в зависимости от ответа «да» или «нет». А сама Анна была машиной, потерявшей машинную логику.

Так как ему было понять, что чувствует она? Живая!

В каждом отблеске света, в каждом солнечном луче, горячем до невозможности, мелькали кусочки того, что нельзя было назвать реальностью, того, что по большей части состояло из боли. Каждый фрагмент, вырванный из тьмы, отныне играл для нее совсем другими красками. Рассказ о том, как жить, будучи монстром. И что вообще такое монстр.

Когда Анну впервые вывели на прогулку жарким летним днем, случилось нечто. Позже врач объяснил ей, что это был обыкновенный обморок — гормональный шторм. Такое случается с женщинами, особенно молодыми.

В следующий раз ее вывели во двор клиники ночью. И она кричала. Билась в истерике. Ей нужно было увидеть солнце. Чтобы вспомнить.

А этот яйцеголовый в костюме… Разве он был способен ее понять?

— Анна Рейнхард?

На этот вопрос она отвечает, даже не глядя на него. Накручивает прядь волос на палец, только и думая о том, как бы все это поскорее закончилось.

— Родились в 1927 году?

Что ей остается? Просто кивает. Потом встает и подходит к окну. На нем шторы из тяжелой синтетической ткани. Чуть раньше это не стало бы преградой. Но сейчас…

— Да. Родилась. Может быть, зря.

Мужчина бросает на стол пачку фотографий.

— Зачем вы врете?

Анна смотрит на снимки. На них молодая девушка. Очень похожая на ту, из ее воспоминаний. Возможно, это действительно она. А возможно — и нет. Она очень давно не смотрелась в зеркало просто так. Очень…

— Что скажете, номер тридцать пятый?

— Вам не понять меня, Боселли.

— Почему же?

Анна пересмотрела фотографии еще раз.

«А ведь он нервничает. Хочет скрыть свое беспокойство за внешним холодом. Неужели считает, что именно со мной так будет легче?»

— Когда появляешься на людях раз в несколько лет, никто уже и не помнит, какой ты была до этого. Даже ты сама.

Услышав это, человек напротив поправляет на груди бейджик и неожиданно расплывается в улыбке.

— Я вас понимаю. Вернее, пытаюсь это сделать, мисс Рейнхард. И у меня для вас хорошая новость.

Он сгреб фотографии в одну стопку и спрятал их куда-то под стол.

— Обвинения с вас сняты. Но мы все равно вынуждены просить вас остаться. На некоторое время.

«Обвинения? Забавно».

Анна принялась поправлять волосы, едва сдерживая улыбку. Обычно незакрепленные пряди вызывали у нее раздражение, но так она чувствовала себя более свободной. А заколки у нее все равно забрали.

Боселли терпеливо ждал, пока она закончит. Все с той же улыбкой, будто склеенной из нескольких кусочков цветной бумаги.

«Ему полезно подождать. А мне — покапризничать».

— Вы привезли мои вещи? Я не могу находиться тут, цепляя на себя это больничное тряпье!

— Мисс, мы начнем проводить исследования, брать кровь на анализ… Мне казалось, что такая простая одежда подойдет для этого лучше всего.

Конечно, он готов услышать ее ответ. И, конечно, она должна сказать «да». Ее собираются исследовать.

«В этом, наверное, есть смысл. Определенно. Да и можно привыкнуть быть живой».

— Надеюсь, ничего болезненного? Или опасного для моей новообретенной жизни?

Боселли промолчал, только оттопырил нижнюю губу и медленно покрутил головой.

«Надо же. А я была о тебе лучшего мнения, мистер ученый».

Мужчина снова расплывается в лучезарной улыбке. Он так предсказуем.

— Тогда я согласна.

Глава 3. Воспоминание

Бюро медицинской компании выглядело так, будто сюда приходили не за помощью, а затем, чтобы поставить точку. Унылость без малейшего намека на шик. В углу диванчик с потертой обивкой, письменный стол с папками, засохшее дерево, а сквозь полуоткрытые жалюзи на узком окне с трудом пробивается луч света.

Менеджер то появлялся в этом луче, то снова растворялся в полумраке над креслом. В линзах его круглых металлических очков вспыхивали тусклые искры. Темнота скрывала его глаза, но Анне и не нужно было их видеть. Она пришла сюда не за этим.

Все началось со случайной вывески по дороге к мосту — к тому самому конечному пункту ее маршрута. «Ваш вклад в продление жизни». Ниже, чуть кривовато: «Оплата вперед». Щит стоял у подземного перехода, и ветер тихонько покачивал его за край. Анна поежилась. Лето выдалось промозглым и туманным.

С западной стороны города тянулся черный дым из труб сталелитейных заводов. Он привычно оседал на улицах, словно так и должно быть. Рабочие знали, что это ненадолго. Знали банкиры. Хозяева заводов тоже знали. Им уже не требовались толпы серых людей, которые каждое утро вливались в заводские ворота, а вечером выливались обратно, едва переставляя ноги.

И уж совершенно точно никто не думал о ней — молодом бухгалтере без опыта, без жилья, без накоплений. И без жениха, которому не повезло в последний день бойни. Белая бумажка, полученная ею вчера, исключала сомнения.

Так что сегодня Анна поняла: у нее осталось только одно место для свиданий. И отправилась туда.

Ветер разбрасывал по земле обрывки вчерашних газет. На фотографиях люди радовались. Заголовки трубили победу.

Она неожиданно улыбнулась. Что ж, возможно, ее поступок и правда принесет человечеству пользу. Все лучше, чем несколько глотков грязной речной воды.

И вот теперь она сидит перед менеджером, скрывающим лицо в полумраке.

— Анна Рейнхард, вы ознакомились с договором?

Да, разумеется. Она прочитала все очень внимательно. В конце концов, она бухгалтер.

— У меня есть одно условие.

В линзах очков сверкнуло отражение электрической лампы. Кто-то вошел во вторую дверь, и воздух сразу стал чужим — резкий запах медицинского препарата ударил в нос. Спирт? Или хлороформ?

«Я все помню. Моя мать была медсестрой. Ненавистный аромат. Ненавистные воспоминания».

— Я бы хотела получить наличными только часть вознаграждения.

— А все оставшееся?

— Две трети — облигациями. Военных компаний.

Менеджер напротив не моргнул. Он просто сканировал ее сквозь линзы, в которых плясали бледные прямоугольники света. Чем не окошко терминала?

Сквозь приоткрытую дверь лился голос счастливого Армстронга. Джаз нынче торжествовал на всех широтах. А следом, почти в насмешку, из дальнего коридора долетел выкрик с тем самым странным акцентом — словно кто-то маршировал под другой ритм.

— Не вижу проблем, мисс.

Анна опустила взгляд, больше не желая смотреть ему в глаза, и дежурно улыбнулась его губам. Почти бесцветные, чуть дрожащие, они жили сами по себе. Странные. Она моргнула, и совсем уж нелепая мысль медленно проплыла на границе ее сознания: «Если бы знала, что все так повернется, обязательно бы накрасилась».

— Мисс собирается жить вечно? — спросил человек сзади, не выговаривая некоторые буквы.

Так хотелось обернуться и заглянуть ему в глаза, но она лишь положила ладонь на край стола, выдохнула и начала ставить подпись на каждом листе договора. Аккуратно, черными чернилами, выводя внизу страницы: «Анна Мередит Рейнхард».

Перо скрипело, как в школе. Будто кто-то нарочно подкидывал ей воспоминание о том времени, когда все еще можно было исправить. Она прикусила губу до боли, чтобы не дрогнул почерк.

— Я собираюсь пережить всех вас.

— Конечно, Анна. Конечно. — В линзах очков менеджера на долю секунды появился отблеск лампы, как если бы кто-то провел по их поверхности пальцем. И он тоже споткнулся на звуке «р»: — Вы проживете долго. Я вам обещаю.

Оставалось надеяться, что он не ошибается.

— Но ведь это все не просто так? Чем-то придется пожертвовать?

Тот медленно сложил листы в тонкую папку и чуть поправил очки.

— Вы пожертвуете всем.

Глава 4. Распознавание

Сегодня профессор Боселли пришел к Анне на встречу в униформе врача — салатовой, спокойного цвета. И сам был похож на человека. Никаких намеков, угроз. Стетоскоп на шее — прямо киногерой.

Вот только жилка на виске подрагивала. Чуть заметно.

Может, он хочет выведать что-то прямо здесь? Но узнать больше о ее теле уже вряд ли получится. За последние дни люди в таких же костюмах провели столько анализов, экспериментов и исследований, что, казалось, должны были раскрыть все потайные уголки ее организма.

И все же с каждым новым днем она считывала их замешательство по мелочам. Вчера один лаборант уронил папку с результатами и тут же сделал вид, что ничего не случилось. Другой, проходя мимо, бросил взгляд на солнечный луч, упавший на пол, и поспешно отвернулся — будто свет делал все происходящее еще более странным. Или просто непонятным.

Ее заставляли бесконечно бегать по движущейся дорожке, поднимать тяжести, прыгать через скакалку, бросать мячи, набитые опилками. Чаще всего их лица оставались пустыми. Ведь почти все в ней было таким… обыкновенным. Как у любой другой женщины с ее комплекцией. Но иногда внезапно наружу прорывалось нечто совсем другое.

Тогда ее оставляли в покое на долгое время. А потом вновь засовывали в аппараты, вливали в вены какие-то вещества…

Сама Анна ждала только одного: когда ей позволят выйти во двор. Чтобы солнце коснулось ее тела. И души.

— Мисс Анна…

Она чуть не подскочила на стуле.

— Неужели теперь я уже не номер тридцать пять? Я снова человек?

Боселли прикусил ноготь на большом пальце. Это было так непохоже на обычно совершенно бесчувственного исследователя, что она растерялась.

Впрочем, это чувство — «растерялась» — спустя мгновение заставило ее сознание ликовать: еще одно человеческое состояние добавилось в эмоциональную копилку!

Она готова была расцеловать своего мучителя. И не могла сдержать улыбку — улыбку в лучах солнечного света. Впрочем, в том свете, что проникал сюда сквозь двойное оконное стекло, почти не было жизни. Но это ей не мешало.

Профессор наблюдал за ней с каким-то болезненным вниманием.

— Может быть, нам стоило привлечь к работе с вами психолога?

— А для вас — психиатра?

Один из солдат у дверей не выдержал и издал нечто наподобие смешка. Анна улыбнулась ему. А вот Боселли продолжал грызть ноготь, старательно не встречаясь с ней глазами.

— Все ваши анализы как у нормального человека. Молодой, здоровой женщины. Но иногда…

Ей сразу вспомнился разбитый баскетбольный щит. Тогда ей было смешно. И немного страшно. Хотя в темноте она была способна и не на такое.

И профессор об этом знал. И другие, повыше его, тоже знали.

— Иногда вы становитесь в десять раз сильнее. Не скажете мне, почему?

Анне вдруг стало холодно. Мурашки побежали по спине и плечам. Она заметила, как один из солдат непроизвольно положил руку на кобуру. Хотя, скорее всего, они ничего бы не смогли. Или смогли бы.

Она медленно опустила ладонь на край стола, и солнечный луч как раз коснулся ее пальцев — тонкий, бледный, но настоящий.

— Я понимаю, что вы стоите перед дилеммой: убить и препарировать меня — и все равно ничего не найти. Или придумать способ исследовать мою живую ткань, не залезая внутрь, — и вновь ничего не выяснить. Я знаю. Вы боитесь. Но не можете отказаться от попыток. Все хотят жить вечно.

Боселли не ответил. Он уперся взглядом в стол и принялся выстукивать пальцами одному ему понятный ритм.

— А когда вы жили в темноте, вы также любили провоцировать собеседников?

Анна задумалась, пытаясь вспомнить, как это было совсем недавно. Тогда она еще пряталась от солнечного света.

— Мне это было не нужно. За меня это делали другие.

Потом она снова улыбнулась и скосила глаза в сторону охранников.

— Но сейчас мне это нравится. Не правда ли, забавно учиться жить заново, когда тебе уже сто лет?

Глава 5. Изучение

В комнате было душно. И это раздражало. Впрочем, здесь его раздражало все.

— Она нас не видит?

— Не видит и не слышит. Можете быть спокойны. Это место специально создано для наблюдений.

Сквозь тонированное стекло громадного панорамного окна сад казался кадром из сюрреалистического авторского кино: сумрачные тона чуть скрадывали яркое солнечное сияние. Девушка сидела в резном кресле в тени извечного дерева. Она раскрыла какую-то книгу и читала, шевеля губами.

— Это стихи?

Майлз приложил ладонь к уху, как если бы собирался уловить звук сквозь преграду.

— Квантовая физика.

— Что за чушь?!

Профессор Боселли рассмеялся. В его голосе звенел сарказм.

— В доме Анны нашли более двух тысяч различных научных трудов. В том числе по физике и информатике. — Он потер ладони друг о друга, словно в предвкушении. — Vivere est cogitare! Жить — значит мыслить! Ей подходит. Не так ли?

Майлз хотел придумать достойный ответ. В конце концов, он выпускник Кембриджа, и латынью его было не смутить.

— Ваша протеже слишком умна?

Боселли помрачнел. Тень накрыла его лицо прямо на глазах.

— Черт возьми, да! Умна и исключительно образована. И с этим нельзя ничего поделать!

Майлз не пытался его понять. В конечном итоге каждый в этом мире стремится к одному — заработать. Абстрактное знание — ничто. Капитал, сила воли, стремление к цели — вот самое важное.

— И что за книги собирала наша «ночная ведьма»?

— Физиология человека, молекулярная биология, ядерная физика. И это самый общий перечень.

— Странный список для женщины. Пускай даже такой особенной.

Профессор нахмурился. Он долго смотрел в сторону, не поднимая взгляда на собеседника. На стекле перед ним остался едва заметный след от его дыхания. Потом заговорил медленно, буквально размышляя вслух:

— Мистер Хаймер, я не просто так это утверждаю. У меня нет впечатления, что Анна нас опережает — я это знаю! Все, что мы только выясняем, ей уже известно. И, боюсь, в глубине души она просто посмеивается над нами.

Майлз сдержал удивление. И это заявляет руководитель целой лаборатории, где даже искусственный интеллект обрабатывает полученную людьми информацию?! Так откуда такое уныние…

Он снова кинул взгляд на идиллию снаружи. Теперь у него было ощущение, что девушка в тени лиственной кроны читает какой-то роман. Выражение ее лица менялось, будто она действительно становилась героиней бульварной книжонки. Красивая. Изысканная. Но ученая? Сумевшая разобраться в том, что недоступно всей этой кодле пожирателей грантов?

— Профессор, в чем все-таки суть проблемы? Мой отец не может выбрасывать на ветер миллионы с таким постоянством. Тем более его здоровье уже не позволяет ждать результатов бесконечно.

Боселли, казалось, его не слышал. Он не отводил взгляда от девушки, которая по-прежнему не отрывалась от чтения. Она словно купалась в солнечном свете. Просто наслаждалась жизнью!

— Мистер Хаймер, говорят, у вас два высших образования. Если это не секрет, не подскажете, какие именно?

Майлз рассмеялся и потянулся, раскинув руки над головой. В отражении его силуэт на мгновение стал огромным и нелепым.

— Наверное, с вашей точки зрения, дорогой профессор, все это ерунда. Но именно эти две вещи правят миром: юриспруденция и экономика.

В этот миг он поймал короткий взгляд девушки. Она будто состроила ему глазки — на долю секунды, не дольше, — и снова уткнулась в книгу. По ее лицу блуждала улыбка, и Майлзу внезапно показалось, что в ней таится скрытая насмешка.

Боселли продолжил бубнить, разглядывая собственные ладони:

— Мы не знаем, как все происходит. Как это происходило. И что произойдет в дальнейшем. Каждый из «номеров» реагировал и реагирует по-разному.

— Меньше предисловий, прошу. От ваших экивоков у меня уже начинается мигрень.

Профессор отвернулся, подошел к шкафу, достал бутылку и налил себе в стакан янтарного напитка. Вопросительно глянул на Майлза. Тот лишь покачал головой. Сказать, что он был поражен, — все равно что не сказать ничего.

Сам он почти не пил. И не любил, когда люди в его присутствии позволяли себе лишнее. Алкоголь мешал мыслить здраво. Особенно принимать правильные решения. Его отец вложил во все это десятки, если не сотни миллионов, а он сейчас видел не результат, а панику того, от кого этого результата ждали!

— Вы понимаете, молодой человек, доктор Корнелиус был гением. Хотя — и это я говорю вам совершенно серьезно — он мог быть инопланетянином.

Боселли допил виски и снова взял в руки бутылку. На время его взгляд застыл на стекле, будто он видел сквозь него что-то совсем другое. Помедлив, он все же убрал бутылку обратно в шкаф.

— Да, я допускаю и это. Во всяком случае, он достиг успеха. В самом конце. А мы…

— То есть вы, профессор, допускаете, что несколько десятков миллионов долларов растворились в пространстве? А смерть этих «экземпляров»?

Тот потоптался у шкафа, вернулся к стеклу и оперся на него подушечками пальцев.

— Это солнце, мистер Хаймер. Мы все его дети. Разве он этого не учел?

Майлз поправил галстук и налил себе содовой. «Трудно работать с дураками», — мельком подумал он.

— Гений — и не учел? Можно подробнее?

Девушка в тени дерева смешно морщилась, отгоняя назойливую пчелу. Звук ее жужжания на миг прорвался в комнату, стал оглушительным и снова стих.

— Электромагнитное излучение. Надеюсь, вы знаете, что это такое?

В голосе Боселли звучала усталость — та самая, от которой не помогают ни виски, ни содовая. На лице проступили красные пятна.

— Вы издеваетесь, док?

Профессор скрестил руки на груди.

— Мы находим их по излучению от тел. От нас с вами оно тоже исходит. От всех органов — по-разному. И это можно отслеживать. — Он помолчал, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Да, сегодня можно отслеживать все! Людей. Желания.

Майлз одернул манжету рубашки. Ему казалось, что он имеет дело с тем, кто давно потерял связь с реальностью. Цивилизация развивается. От этого не уйти.

— Когда Корнелиус внедрил образцам свои «молекулы», их тела начали потреблять энергию напрямую. Все замерло. Не умерло. Нет. Хотя… не так. Умерло, но не у всех.

Боселли потер лоб. Снова глянул на шкаф, вновь подошел к нему, постоял у дверцы и, не открывая, отступил.

— Теперь живут только его молекулы, и тела объектов выдают излучение иначе. Так мы их выслеживали и ловили.

Майлз вдруг прозрел: да он зря прилетел сюда! Все эти ученые и солдаты добились только одного — они поняли, что ничего не смогут сделать. А это значит, что отец умрет. Очень скоро. «Какое счастье», — подумал он с холодной, чужой иронией.

— Но солнце… Это их враг. Мы пока не знаем с научной точностью почему. Возможно, это комплекс параметров. Не один.

Профессор вновь повернулся к девушке. Она по-прежнему листала страницы книги и просто улыбалась. В его голосе сквозило отчаяние:

— Эти молекулы распадаются, и все начинает функционировать заново. Сердце. Печень. Легкие. В тела возвращается человеческая жизнь.

Девушка подняла глаза и посмотрела прямо на Майлза. Встала и приблизилась к ограждающему стеклу. Что бы там ни болтал Боселли, она их определенно видела. А тот все бормотал, как если бы находился под гипнозом ее пристального взгляда:

— Темные молекулы прячутся внутри… И получается что-то новое…

На стекле появилась тонкая, едва заметная линия. Она побежала дальше, и треск стекла ударил по нервам — громкий, неприятный, будто мир дал первую серьезную трещину.

Тьма плюс свет.

«Может, стоит попробовать убежать?»

Нет.

Как же страшно. Но Анна Рейнхард по ту сторону улыбается.

Все-таки она очень красивая.

Интерлюдия 1

Из дневника Анны Рейнхард.

«Сегодня первый день.

Я решила вести дневник. Попросила принести мне тетрадь и авторучку.

Я люблю писать.

Мне дали только карандаш.

Когда я выйду отсюда, куплю себе «Паркер» с золотым пером. А пока потренирую почерк — делать все равно нечего.

Профессор настаивает, что все будет хорошо. Хочется верить.

Вот только что такое «хорошо» для этого немолодого человека? Чересчур веселого, позитивного. Создающего настроение.

Даже когда мне страшно».

«День второй.

Мне все безразлично. Но я все же буду писать.

Всякие анализы на самом деле меня совсем не интересуют. Я не умерла. А могла бы. Или даже обязана была.

Меня ничто не трогает. Смотрюсь в зеркало. Кто это?

Они говорят, что у меня все впереди. Что может быть впереди у той, что должна была умереть? Потому что весь мир хотел этого».

«День третий.

Пишу, и почерк у меня действительно улучшается. Миссис Рингстад наверняка поставила бы мне высокую отметку.

Сегодня все случится.

Случилось. Оказывается, еще в первый день.

Не понимаю, что именно.

Ничего не чувствую.

Но, наверное, мне могло быть грустно».

«День шестой.

Продолжаю писать.

Вокруг меня круговорот теней.

По-прежнему ничего не чувствую.

Корнелиус приходил и сказал, что он просто счастлив.

А я ко всему безразлична.

Наверное, начну учить французский.

Все равно ведь не сплю».

«День двенадцатый.

J’écris et je meurs de nostalgie. С французского это: «Пишу и умираю от ностальгии».

Не думала, что этот язык такой простой.

Днем мне не разрешили выйти гулять во двор. В глазах людей — страх.

Читаю. И читаю.

Что мне остается?»

«День шестнадцатый.

Мне не хватает книг.

Корнелиус уверяет, что я не умру.

Но как это возможно?

Он тоже не знает. Но скажет позже.

Я спросила его… Нет, не стану писать».

«День двадцать седьмой.

Все так же пишу. Почерк опять испортился: слишком тороплюсь.

Сегодня я поняла, что мое сердце не бьется.

Как это может быть?

Что, если я все-таки умерла?

Корнелиус обещает, что шанс есть.

Но смотрит в сторону. Он тоже боится?

Утром я выбила железную дверь в коридор.

Мне просто захотелось, чтобы кто-нибудь пришел.

Я, наверное, уже не человек».

«День семьдесят второй.

Ночь такая звездная. Это красиво.

Я ушла.

У меня никогда не было велосипеда.

Жаль.

Похоже, это такая жизнь.

Или нет».

Глава 6. Бегство

Анна давно привыкла бодрствовать по ночам. Ее никто не беспокоил, и можно было заниматься делами по своему выбору.

Хотя слово «беспокоил» уже исчезло из ее словаря.

Теперь она очень редко видела чужие лица — раз в неделю, не чаще. Все эти исследования и анализы превратились в череду бессмысленных действий, которые не приносили ничего нового — ни ей, ни ее творцу.

А как еще можно было назвать того, кто создал из теплого живого тела — холодную живую статую?

Профессор Корнелиус, наверное, единственный, кто не боялся прикасаться к ней. Он приходил и пытался объяснять происходящее.

Смешной человек. Сыпал терминами, которые ни о чем ей не говорили.

Из них она уяснила только одно: время для нее остановилось.

Сердце больше не отсчитывало утекающие секунды и минуты.

В его представлении это было бессмертием. Для Анны это не значило ничего. Следующие годы, десятилетия, столетия уже не могли принести ей того, что составляет жизнь обыкновенной женщины.

И хотя Корнелиус убеждал ее, что перед ней открываются другие, неведомые ранее пути, что она может стать кем угодно — ведь «изменение» не касалось главного, как он считал, — она продолжала мыслить как человек. И даже существенно точнее и увереннее, чем раньше.

И действительно: ясность мысли была ее новым достоинством, новым приобретением. Но это совсем не радовало Анну. Ее вообще ничто не радовало.

Все, чего она лишилась, было важно для молодого бухгалтера из промышленного района. Это было все, чем она тогда обладала. Это было важно для номера тридцать пять — в этом она пряталась тогда, в начале. Но для нее сегодняшней это уже было неважно. Она старалась, но так и не вспомнила смысл этих слов. Чувства, эмоции, страх, боль — что означали эти странные понятия?

Дверь распахнулась настежь. Теперь она была самая обычная, похожая на ту, что стояла на входе в ее квартиру. Может быть, она выбрала именно такую — взамен той, скорее тюремной.

Но ведь уже тогда это был не гнев. Нет, совсем другое. Она просто указала всем этим людям на их место. Не рядом с ней. Рядом с ней не было места никому.

Профессор выглядел непривычно: запыхавшийся, испуганно оглядывающийся по сторонам, он еле удерживался на ногах. На бледном лице отражалось отчаяние человека, который понял, что у него осталось всего несколько минут и ничего исправить нельзя.

Из коридора потянуло гарью — и еще чем-то: то ли химией, то ли болотной мутью.

— Анна!

Он говорил… будто это был не его голос — хриплый, отчаянный.

— Ты должна уйти немедленно! Не спрашивай ни о чем!

Она промолчала и осталась на месте. Только закрыла учебник физики, который читала.

Корнелиус шагнул к ней, и только тогда она заметила небольшой рюкзак в его руках. Неприятный запах стал чуть сильнее, и его лицо исказила легкая гримаса.

— Безумцы! Глупцы!

Он протянул ей рюкзак.

— Здесь все: твои документы, адреса банков с вкладами на твое имя, немного наличных. Беги, уходи, пока не поздно.

До них донесся звук выстрела — один, второй. Кто-то закричал, или, скорее, завизжал — так кричат в свои последние мгновения, встречаясь с невообразимым ужасом.

Анна никак не отреагировала. Ей нечего было бояться. Профессор пообещал ей вечность.

— Они просто разбежались. Открыли все комнаты и дали деру. Подожгли лабораторию!

— Вы идете со мной.

Она улыбнулась. Кажется, она научилась правильно разговаривать. Таким тоном можно вести переговоры с любым человеком — вежливо, культурно, по-людски.

— Якоб, это того не стоит.

Корнелиус смотрел на свое творение, вытаращив глаза. Она заметила, как у него дрожит губа, а на рубашке не хватает двух пуговиц. Теперь она была способна замечать все.

— Нет. Не сразу. Я обязан попробовать. Иначе — катастрофа!

Анна склонила голову.

— Понимаю.

— Солнце! Избегай солнца! Прячься где сможешь!

— Я погибну?

Он задумался буквально на пару секунд.

— Ты не такая, как они. Нет! Ты невероятная!

— Я — невероятная. Понимаю.

Где-то вдалеке вновь началась стрельба. Охрана комплекса явно не желала умирать просто так.

— Там, в конце коридора, выход. Открытая дверь. Рядом велосипед.

Она вслушивалась в сказанное с показным интересом. Похоже, профессор пытался успокоиться — или успокоить ее. Но получалось плохо. Правда, она и так была спокойна. Как мрамор.

— В рюкзаке есть карта и ключи. Доедешь до Грин-Виллидж, 27.

Корнелиус оглянулся. Позади опять кто-то кричал — слова невозможно было разобрать.

— Ты меня слышишь?!

Анна моргнула. Наверное, этого было достаточно. Жаль, что невозможно вернуться к тексту книги. Там был как раз интересный момент. Она сделает это чуть позже.

— Этот дом… Он полностью готов. Ты можешь жить там сколько придется. Свет не проходит… Поезжай же!

Она вздохнула — это она еще умела делать, приняла из его рук рюкзак, расстегнула, взяла с полки дневник и еще пару книг, сунула внутрь. Затем подошла к профессору, встала на цыпочки и коснулась его щеки губами — обыкновенный человеческий жест. Шепнула еле слышно:

— Прощай.

И не почувствовала ничего — ни холода, ни тепла.

Интерлюдия 2

Из сообщения газеты «Питерборо Морнинг Стар», 27 марта 194… года:

«… пожар в медицинском комплексе фонда «Счастливая жизнь». Среди предполагаемых жертв технологической катастрофы — профессор Якоб Корнелиус, известный биохимик.

Доступ на территорию комплекса закрыт. Федеральные власти объявили эвакуацию из-за опасности бактериологического заражения.

В целях безопасности запрещено перевозить в личном транспорте посторонних лиц. При себе необходимо иметь документы, удостоверяющие личность…

Фотографии сбежавших из муниципальной тюрьмы Питерборо — на первой полосе. Просим обратить внимание…».

Из заявления командующего Национальной гвардией штата Калифорния

полковника Р. Х. Питерса, 28 марта 194… года:

«… Солдаты выполняют свой долг…».

Из сообщения газеты «Питерборо Морнинг Стар», 29 марта 194… года:

«Приносим соболезнования семьям наших работников, погибших при исполнении журналистского долга. Трагическая случайность…».

Глава 7. Проникновение

За этим стеклом кто-то был. Анна знала это совершенно точно.

Может быть, это была некая обратная связь: они наблюдали за ней, и что-то внутри чувствовало это.

«В конце концов, все мы посылаем сигналы».

Излучение. Что-то испускает его сильнее, что-то — с более высокой частотой. Список можно продлевать до бесконечности.

Боселли думает, что с ней у него получится. Что когда-нибудь он поймает эти «живые механизмы» и заставит их раскрыть свою тайну.

Сейчас он наверняка старается убедить очередного инвестора, прибывшего с инспекцией, что вот еще немного, еще чуть-чуть — и они во всем разберутся. Расшифруют уцелевшие записи Корнелиуса, прочитают ДНК объекта, воспроизведут эти «черные кровяные тельца» — и заживут. Вечно!

Когда она обсуждала эту проблему с китайскими учеными, они дали свой ответ почти сразу: «Нет».

«Нет», которое означало «быть может». Но позже. И это ее только обрадовало. Точнее, она изобразила радость.

Что бы там ни написал профессор в своей записке, Анна много лет жила не эмоциями — памятью о них.

«Ледяная леди».

Ага. Если бы они только знали! Может быть, тогда назвали бы ее «каменная».

А теперь? Когда все изменилось? Когда солнце все изменило?

Любопытно, кто из них приехал? Швейцер? Роквуд? Нет, эти еще могут подождать.

Хаймер! Да, именно. Последнее, что она слышала: новейший метод не сработал. Ремиссии нет. Сколько еще это продлится? Три месяца? Четыре?

Старик прислал своего старшенького.

Все-таки странно чувствуешь себя, когда… весело. Как-то все вокруг становится светлее.

Майлз Хаймер. А ведь они пару раз встречались — на каких-то коктейлях, вечеринках, посвященных работе Фонда. Вот только ему она была неинтересна. За ней не стояли деньги. Нет, вернее: за ней не стояли настоящие деньги.

Смешно. Настоящие или ненастоящие. Это просто кусочки бумаги!

Анна улыбнулась, ощутив, как солнечный луч пробился сквозь листву и коснулся обнаженной шеи. Как будто кто-то ласково гладил ее кожу теплой, нежной ладонью.

Так ласково, как может делать только влюбленный человек. А как это происходит, она еще вспомнит. Почему бы и нет?

Сердце забилось еще быстрее, и она даже прикусила губу в предвкушении.

Жизнь действительно прекрасна. А все эти годы можно засчитать как бонус.

Как ошибался Корнелиус! Его «микстура» не выдержала испытания солнечным светом. Или теплом. Или излучением. Или всем вместе. Исчезла, растаяла, испарилась, и жизнь вновь забурлила в ней, как ни в чем не бывало.

Не зря кто-то называл людей «детьми солнца». Или она что-то путает?

Но вся эта живая тьма не умерла окончательно. Спряталась где-то внутри. Чтобы выжить.

И Анна теперь задумалась над тем, как ей в этом помочь. Ведь перед ней, женщиной, возникла новая дилемма: она хотела жить — но не хотела стареть. И такая возможность, наверное, существует.

За все это время, за бесконечные годы, ее внешность изменилась. Совсем немного, но внимательный Боселли обратил на это внимание. Ей же казалось, что она все та же — просто проснувшаяся от хрустального сна.

Хаймер явился сюда качать права, но он даже не подозревает, что основным инвестором Комплекса является Фонд. А его учредителем — она, Анна Рейнхард.

Все происходящее могло бы послужить сюжетом для хорошей голливудской комедии: нанятые ею люди поймали ее! Ну разве это не великолепная шутка?

Конечно, можно было бы отдать распоряжение о своем освобождении. Но сначала требовалось получить доступ в офис Фонда или к компьютерному терминалу.

А она просто сидит здесь. В закрытом комплексе. И не желает признаться, что ей это нравится.

Здесь замечательный спортзал. Там она оставляет почти всю накопившуюся в ней энергию. Боже, как же приятно быть уставшей! Хотя энергию можно выпускать и с особым удовольствием.

Никто вокруг просто не представляет, какое это чудо — чувствовать! Простые запахи этого маленького сада стоят десятков лет, проведенных в том доме.

Анна закрыла книжку, глубоко вдохнула — раз, другой. Встала и подошла к панорамному окну с толстым тонированным стеклом.

«Нужно просто захотеть».

Длинная трещина рассекла его поверхность на несколько частей. Темнота, отражавшая ее красивое лицо, задрожала и рассыпалась. Осколки упали в комнату с каким-то погребальным звоном.

Они смотрели на нее, замерев, словно кролики в тени ястреба. Майлз выронил стакан с водой и как-то криво усмехнулся, отряхивая залитые брюки.

«Посмеемся вместе?»

Интерлюдия 3

Из записки профессора Якоба Корнелиуса Анне Рейнхард 26 марта 194… года. Найдено среди страниц дневника мисс Рейнхард.

«Если ты читаешь эти строчки, значит, ты добралась до убежища.

Ты по-настоящему жива. Ты не холодное ничто. Ты — живая! И это самое главное.

Я знаю, о чем ты думала все последние дни. Но это неправда.

Да, ты жива. Жива — насколько это возможно.

И позднее ты сама во всем разберешься. Ты умная женщина. Умнее, чем я считал. И времени у тебя впереди так много… Даже боюсь представить, сколько!

«Младший бухгалтер». «Номер тридцать пять». Как это все смешно! Да, определенно, времени у тебя будет достаточно.

Содержание дома оплачено на три года вперед. А больше… Пока тебе ничего не нужно.

Еще раз повторю: ты живая. Мне удалось!

И твое сердце бьется. Только очень медленно. Очень.

Эти механические сущности станут помогать тебе. А ты — им.

Не забывай есть и пить. Даже если тебе начнет казаться, что это бесполезно. Энергия — это не все.

Жаль, что удача пришла так поздно.

Весь этот мятеж — такая глупость. Солнце…

Будь осторожна.

Может быть, тебе повезет…

P. S. Книги. В подвале множество книг. Есть даже что-то для души. Надеюсь, они позволят тебе не забыть, что чувствуют обычные люди».

Глава 8. Ясность

Анна аккуратно переступила через оконную раму. Осколки темного стекла заскрипели под ногами — четкий, неприятный звук, будто кто-то провел ногтем по виниловой пластинке. Ей нужно быть осторожнее. И внимательнее следить за собой.

На самом деле она и сама не понимала, как это происходит. Энергия, излучение, акустические колебания? Может быть, позже?

Впрочем, это просто стихия — результат какой-то непонятной реакции внутри ее организма. Какие-то уцелевшие в солнечном пламени черно-серые кляксы так поняли ее мысли.

«Дружочки мои, не стоит заявлять о себе так явно, если вы хотите, чтобы ваша хозяйка продолжала жизнедействовать».

Хотя, скорее всего, им все равно. В некоторых вопросах они такие же тупые, как и их изобретатель.

Ну а эта парочка, кажется, вот-вот наложит в штаны. А она? Не боится.

Но разве холодный пот — не один из признаков страха? Однако страх сейчас — лишь еще один параметр, который можно держать в поле зрения, не давая себе сбиться с шага.

Раньше, в ином, как говорит Боселли, агрегатном состоянии, Анна могла вытворять и не такое. А теперь… разве что может установить мировой рекорд в беге или поднятии тяжестей. Но ведь это выглядит почти как случайность. Происходит внезапно. И не поддается никакой систематизации.

Видимо, солнечное излучение серьезно нарушило весь механизм этих зернышек темного существования. Но она чувствует: они достаточно хитрые. Очень хитрые. Но при этом — тупые. Действительно забавно.

Ладно. Нельзя позволить этим двоим опомниться. Да и охрана вот-вот проснется: датчики сразу растрезвонили панические сигналы по всему комплексу. Толпа потных мужиков уже наверняка мчится сюда, сбивая друг друга с ног.

— Профессор, уйдите. Мне нужен доступ в систему. И распорядитесь, чтобы нам не мешали. Лучше всего вообще выйдите в коридор и встречайте охрану там. Пускай они включат мозги и отключат бицепсы.

Компьютер отреагировал тут же. Все-таки здорово, что лаборатория оборудована всем самым лучшим.

Майлз замер, наблюдая, как система реагирует на вход на основе визуального облика Анны, затем — на вторичную идентификацию с помощью отпечатка пальца. И наконец, после введения кодового слова, она открылась.

Вот только интерфейс был совершенно иным.

— Майлз Хаймер, закройте рот. И вообще, вот так молча пялиться неприлично. У вас, насколько мне известно, в детстве была настоящая гувернантка.

Ее руки летали по клавишам с уверенностью профессионального оператора.

Нет, он точно не идиот. Он хуже! Приехал на свою голову. И все же ему удалось найти пару слов и попробовать перехватить инициативу:

— Мы знакомы?

Руки Анны остановились, но почти сразу продолжили свой рок‑н‑ролл.

— И уже давно.

Майлз смотрел, как пальцы «пленницы» отбивают этот резкий, четкий ритм, и пытался сообразить: полный ли он идиот, как и его сотрудник, господин профессор? Или его собственный идиотизм ограничен лишь отсутствием понимания реального положения дел?

«Интересно, мой папаша отправил меня сюда, чтобы посмеяться надо мной? Или, вернувшись, я буду смеяться над ним, если, конечно, выберусь живым с этого рандеву?»

И тут дверь распахнулась. Пьер Портье влетел первым — будто пружина, которая слишком долго была сжата. За ним, чуть отставая, появился спотыкающийся Боселли: на его лице читалось то самое выражение человека, который только что убеждал вооруженных людей, что «все под контролем».

Безопасник набрал в грудь воздуха, чтобы отдать команду столпившимся в проходе охранникам. Его взгляд метнулся к разбитому окну, к осколкам, к Анне у терминала — и он открыл рот, готовый щелкнуть словами, как затвором.

Но коммуникатор на его запястье коротко и сухо пискнул. Он машинально перевел взгляд на экран — и его поза, напряженная до предела, вдруг изменилась, дала крошечную трещину. Плечи едва заметно опустились, а рука зависла над рукоятью оружия.

Анна будто ждала именно этого. Она отодвинулась от компьютера и сложила ладони:

— Аллилуйя.

Две или три секунды в комнате и рядом слышались только тяжелое мужское дыхание да шелест ветра за разбитым окном. Одно из стекол, чудом державшееся в раме, именно в это мгновение отвалилось, упало и разлетелось на куски с отчаянным звоном. И это послужило для нее сигналом.

— Пьер, доклад обо всех происшествиях и работе всех комплексов — мне через три часа.

Портье ответил уже из коридора:

— Слушаюсь, мисс.

— О ваших поисковых бригадах и внешнем контуре безопасности — тоже.

— Как прикажете, мисс.

Грохот тяжелых кожаных ботинок снаружи возвестил о том, что ее приказ был воспринят всерьез. Вместе с безопасником ветер унес прочь запах ядреного мужского пота и оружейной смазки, принеся с собой аромат хвои.

Анна хлопнула в ладони — раз, второй. Между хлопками она мило улыбнулась Майлзу и повернулась к профессору. Итальянец усиленно потел и, комкая в пальцах салфетку, изо всех сил старался этого не показывать.

— Мой добрый друг, я бы даже сказала — коллега, мне искренне жаль, что так получилось.

Боселли потер руки, поглядывая на нее исподлобья.

— Честно признаться, мисс Анна, я что‑то подобное подозревал. И не я один. — Тут он кинул быстрый взгляд на сына миллиардера и как‑то смешно сморщился. — Вообще, вся эта история в последнее время начала чересчур неприятно попахивать.

Она поднялась, сделала несколько шагов, остановилась у разбитого окна, а потом произнесла, не оборачиваясь, с какой‑то необыкновенной горечью в голосе:

— Мне стало очень скучно, Маурицио. Конечно, вы скажете, что в том состоянии я не испытывала эмоций. Но эта пустота… Она преследовала меня ежедневно, ежечасно. Я видела, как другие рядом со мной живут, а я — существую.

— Слабо верится. Вам было доступно практически все.

— Пепел, Боселли. Это был только пепел.

Майлз не выдержал и вмешался в их беседу:

— Но ведь вы, Анна, судя по всему, вели образ жизни обычного человека. Занимались бизнесом, путешествовали. Конечно, о вас писали странные вещи… И еще я ни черта не понимаю… — Он почесал в затылке и перевел взгляд на профессора. — Я в курсе, что на нескольких раутах вы представлялись своим настоящим именем. Неужели никто не связал его с пациенткой этого сумасшедшего гения?

— А кто был способен это сделать? Кто обладал всей информацией?

— Смешно!

Анна обернулась и приложила ладони к щекам.

— Немного стыдно и действительно очень смешно. Я просто захотела, чтобы меня в итоге поймали.

— Какая-то глупость.

— Нет. Просто страх. Я ждала, что меня заставят выбрать.

Боселли вздохнул и взялся расстегивать свой халат. Расстегнул почти до конца, но почему-то вновь застегнул одну из пуговиц.

— Вы знали… знали, что случилось с остальными.

— Конечно, — кивнула она. — Один загнанный вами беглец просто испарился в солнечных лучах. Не стоит называть это успехом.

Ученый покачал головой:

— Не один. Двое. Номер шестнадцатый и та девушка, номер тридцать второй.

— Но был еще и тридцать четвертый. Люди Портье его застрелили.

— Он мог ускользнуть. Он почти ускользнул.

— И с этого момента я начала надеяться. Ведь меня, знаете ли, застрелить не так просто.

Профессор опустил голову. Он достал из кармана мятый платок и принялся вытирать им лоб.

— И после того случая проект умер. Все пошло кувырком.

Анна слегка наклонила голову, чуть улыбнулась, закрыла глаза. А затем открыла их, сощурилась и глянула в сторону молодого человека. Поправила волосы. Очередное стекло хрустнуло у нее под каблуком.

— Ну да. Я устраивала саботаж.

Глава 9. Насилие

Райнер Хольт не любил визиты к старому хозяину. Все уже давно понимали: умирающий властитель телекоммуникационной империи слабо контролирует свои поступки.

Иногда его распоряжения окружающие находили странными, иногда — смешными. Но никто никогда не смеялся. Ведь были приказы и другого рода — о них все догадывались, но знал о них только Хольт.

Место обитания Хаймера-старшего напоминало настоящий современный медицинский центр. Впрочем, почему «напоминало»? Это и был он: ультрасовременный, созданный и функционирующий в интересах одного человека.

Хольт припарковал автомобиль в тени гигантских секвой. Здание рядом с ними казалось маленьким. Но на самом деле в нем было все, что нужно, а весь обслуживающий персонал — врачи, медсестры, техники — обитал рядом, на побережье, в уютных домиках. И сейчас ветер с океана не давал им почувствовать весь этот июльский жар.

— Я знаю, что это ты, Райнер. Думаешь, я сплю?

Голос старика заставил визитера заметить, что глаза того не закрыты, а лишь прищурены. Он не спит — наблюдает с легким, едва заметным подобием улыбки на абсолютно белых, мертвых губах.

Оглядываясь по сторонам, Хольт изучал внутренности палаты. Привычку не отменишь просто так. Да, здесь далеко не один уголок, где можно спрятать спецсредства. Все помещение состоит из подобных мест.

Хозяин поймал его взгляд. Он еще не умер. Что-то заставляло его цепляться за жизнь.

— Этот дом строили китайцы. Им я доверял больше, чем своим. И даже если они сейчас подсматривают за нами, честно скажу, мне наплевать.

Голос Хаймера был еле слышен и по звучанию напоминал рвущуюся бумагу. В нем не осталось той давней силы, громогласной уверенности, которая когда-то сбивала с толку любых недоброжелателей.

Случалось, конечно, и по-другому. Люди есть люди. Ничего не поделаешь. Но ведь именно в этом и заключалась работа Хольта. Где-то он прочитал такую фразу: «Последний довод королей». Она отложилась в его памяти навсегда.

Что ж, служить королю можно по-разному. И в качестве последнего довода тоже. Бизнес как бизнес. Не хуже любого другого.

Ему тоже можно подводить какие-то итоги. Во всяком случае, обе дочери выучились, сделали карьеру, обрели семьи. Иногда даже не деньги — самое главное в жизни. А их наличие… Ха! Еще парочка «правильных» слов. Но теперь, кажется, придется уходить на пенсию. Скучно будет.

— Сколько мы с тобой знакомы, старый мерзавец?

Хольт опустился на стул возле универсальной кровати и окинул взглядом стену приборов за спиной миллиардера, который был больше похож на мумию, опутанную паутиной проводов и трубочек, чем на человека. От этого зрелища сжималось сердце.

«И вот такое тоже называют жизнью».

— Наверное, лет сорок, мистер Хаймер.

— Тридцать девять лет и сто двадцать один день. Память покинет меня последней.

Хольт невольно поежился. Хозяин не смотрел на него, но все равно видел все.

— Я даже помню, скольких людей ты убил по моему приказу.

— Я спас вас в тот день…

Старик широко раскрыл глаза. Только в них уже невозможно было различить зрачки.

— Ты спас меня, Райнер. Поэтому ты жив. И вся твоя семья, эти милые маленькие женщины…

— Мистер…

— Не благодари меня. Я хорошо отношусь к тебе. Лучше, чем ко многим. — Хаймер закашлялся, и по его подбородку потекла слюна.

Дверь тут же открылась, и в комнату стремительно вошла невысокая черноволосая девушка. Она обтерла лицо миллиардера и поправила постель. В сторону убийцы она даже не посмотрела.

«Что же он имел в виду, говоря о женщинах?»

— Майлз все еще у Боселли?

Хольт был уверен: этот вопрос лишен смысла. Хозяин располагал множеством каналов информации. О большинстве из них не знал никто, в том числе и он.

— На столе реквизиты банковского счета. Там достаточно средств. Майлз смеялся… Как он смеялся…

«Мои девочки… не твое дело».

— Райнер?

— Да, я все еще здесь…

— Мы были друзьями. Но бизнес есть бизнес…

— Да. Я понимаю.

— Эти русские… такие серьезные. И у них тоже есть «мертвая рука». Неглупо.

Похоже, они отклонились от сути беседы, однако Хольт всегда был терпелив.

— Комплекс охраняют парни Портье. Что тебе о них известно?

В комнату вновь вошла медсестра. На этот раз она недовольно покосилась на визитера, но все равно промолчала. Покрутив что-то на одном из приборов, она вышла.

— Ха-ха. Они все глухонемые. Не мешают своей болтовней.

Старик замолчал и закрыл глаза.

— Я с Портье не знаком. Но компания у него стоящая. Роботы, FPV, все люди — ветераны.

— Тем хуже для них. Эта женщина должна умереть. Найми кого угодно. Используй все.

— Только она? — уточнил Хольт.

— Все прочие не важны.

— Но Майлз?..

— Это мой ему подарок. Не правда ли, прекрасно — столько ждать… и не дождаться?

Хольт вздохнул. Это просто задание.

— Тебе придется поклясться, Райнер. Своими девочками.

Он не сомневался ни секунды. Только огляделся вокруг.

— Клянусь.

— Ну и славно. Теперь я доволен. — Старик попытался улыбнуться, не открывая глаз.

Хольт встал, склонился над кроватью и сжал ладонью горло своего «друга». Никакого усилия не потребовалось.

«Слепая уверенность — черта глупцов».

— Спи спокойно.

Выйдя на улицу, он перекрестился, а потом сплюнул на землю.

Глава 10. Распознание

Роща вокруг клиники пахла морем и сырой корой. Здесь, под переплетением ветвей, дневной свет дробился на лоскутки, и это почему-то успокаивало.

Даже сюда, к самому краю пространства, огороженного защитными системами, слабый ветерок доносил ароматы барбекю.

«Мы будто на пикнике».

Теперь, когда все раскрылось, Анна должна была почувствовать себя иначе. Но эти вечные осторожность и тяга к тени не отпускали, не давали ей почувствовать себя полностью свободной. Не давали почувствовать себя обыкновенной.

Ну и мелькнувший впереди силуэт охранного дрона. Отныне они берегли ее. Так, во всяком случае, заявил Портье. И она его понимала: ведь его структура по-прежнему получала деньги от Фонда, а Фонд — от нее.

Майлз шел чуть впереди, но вдруг замедлил шаг, как если бы наконец сумел справиться с мыслями и подобрать правильные слова. Помедлил еще немного и выдавил совсем не то, что она ожидала:

— Каково это — жить в темноте? Не видеть солнечного света?

Анна не стала отвечать сразу. Она замерла, подставив лицо под самый тонкий луч, который пробился сквозь листву, и улыбнулась одними совершенно невидимыми морщинками в уголках глаз. Для себя. Или про себя.

— Зато сколько времени появляется на изучение звездного неба. Поверьте, это прекрасно. Темнота бывает такой… разной.

Он покосился на нее. Шутит она или нет?

— В городе ночного неба не существует. Никто не поднимает взгляд вверх. У людей давно выработалась привычка не обращать внимания. Не замечать лишнего.

Анна опустилась на колени и принялась смотреть, как пчела перелетает с одного цветка на другой.

«Здесь ей предстоит потрудиться: на этих блеклых лесных цветочках немного нектара».

— Когда долго живешь без солнечного света, перестаешь воспринимать это как нечто уникальное. Такой мир становится обыкновенным фактом. Как воздух. Ты же не думаешь каждую секунду: «Я дышу». Так и с солнцем: сначала ты его ждешь, затем привыкаешь к его отсутствию, а после просто знаешь — именно оно делает вещи цветными. Но тебе все равно. Ты давно стала льдом.

В голосе женщины было столько грусти, что Майлзу даже показалось: это чувство потери передалось и ему, заставляя испытать совсем не свойственные ему эмоции. Будто он стоит перед дверью отцовского кабинета в ожидании наказания — неизвестно за что.

— Ты говоришь так, словно это было путешествие в научных целях, а не заточение.

— Но так и было. Я ездила по стране в специальном фургоне. Там все было налажено так, чтобы снаружи никто ничего не заподозрил. А внутри… Внутри у меня были книги, вычисления, схемы. Я изучала экономику и физику — не ради диплома, а чтобы понимать, как мир устроен на самом деле. Как энергия переходит из одной формы в другую. Или как деньги работают в качестве системы передачи влияния.

Она встала, прикрыла лицо ладонью и глубоко вздохнула. Где-то вдалеке слышалось уханье совы.

— Как здесь всего много. Вокруг. Цвета, звуки, запахи. Хочется наслаждаться ими еще и еще. А тогда… мне не нужно было отвлекаться.

Анна вновь пошла по тропинке, изредка касаясь кончиками пальцев коры деревьев.

— Я читала, смотрела фильмы. У меня был проектор. И я так легко привыкла жить ночью. Ведь люди мне были неинтересны. Я, конечно, общалась с ними, но это было так прозаично. Они иногда удивлялись. Протестовали. Даже негодовали. А я уходила.

Она сделала паузу, словно проверяя, не слишком ли сухо это звучит.

— Однажды я начала инвестировать. Сначала это было игрой. Пять тысяч через десять лет превратились в сто. Еще через десять — в миллион. А еще через десять — в пятьдесят. Сейчас у меня их четыреста. И мне хватает.

Майлз присвистнул, но в этом не было зависти — лишь растерянность.

— Это что, сказка про волшебника, который щелкает пальцами?

Анна рассмеялась коротко, без веселья:

— Ничего подобного. Это расчет. Пойми: мне некуда было спешить. У меня всегда была уйма времени.

Ее лицо на мгновение замерло, будто маска.

— Никакой магии. Просто я видела точки, где система дает сбой или, наоборот, разгоняется. Я изучала тех, кто принимает решения: их привычки, характер, поступки. И ставила деньги в тот момент, когда происходил толчок. Взрыв. А для меня это было очередное математическое событие. Впрочем, не стану врать. Позже на меня уже работало немало умных людей, которые до сих пор опасаются собственных возможностей. Это тоже можно монетизировать.

Он помолчал, но затем вернулся к своему вопросу, словно боялся потерять нить:

— Но как ты вообще решилась? Жить в фургоне, постоянно в дороге: ни дома, ни… привычного быта.

— У меня не было выбора, как у других. Зато был план. И время. Очень много времени, чтобы выучиться не торопиться. Да и какой быт может наладиться у той, которую ничего не радует?

— Похоже, это не принять вот так запросто. Но почему ты вообще что-то делала? Нет желаний… нет ничего.

— У меня оставались воспоминания. О том, как я страдала, о том, что мне не удавалось. Да и о маленьких радостях тоже. И я решила, что верну их себе.

Пару минут они молча шли, ступая по чистому морскому песку. Здесь все было удобно и красиво. Живой лес. Живой океан. И сотни электронных приспособлений, следящих за всем вокруг.

Фонд создал свою охранную фирму для обеспечения безопасности. Здесь работали люди, которые никогда не были связаны с другими подобными организациями. Она сама поставила такое условие, хотя и не помнила, когда это было. Зато отлично помнила ту ночь, с которой все начиналось. Вот только не удалось выяснить, почему.

А теперь все чудесно. И она вдруг поняла, какое же это было счастье. Какая необыкновенная удача.

«И пускай прошло так много лет… Сейчас я действительно готова».

— С Боселли я познакомилась очень давно. Тогда казалось, что тайна может быть раскрыта.

Анна улыбнулась какой-то горькой, печальной улыбкой.

— Не знаю, узнал ли он меня, когда я оказалась в клинике после захвата… моими же людьми. Говорят, я постоянно меняюсь. Что ж, возможно. Ничего не проходит бесследно. Особенно когда в тебе живут те, кто сами решают, что для тебя лучше всего.

Она наклонила голову и взглянула на Майлза немного кокетливо, но в этом кокетстве не было ни капли легкомыслия.

— Можешь назвать это как пожелаешь. У меня теперь немного другая форма носа. И разрез глаз. Такая ирония… Личный косметический кабинет, который год за годом трудится над моим улучшением. И еще я могу вот так…

Анна подняла с земли шишку, размахнулась и запустила ее между веток. С глухим ударом сверху упала шишка побольше, потом еще одна. Испуганные птицы вспорхнули с веток.

— Боселли работал на твоего отца. Фонд мы создавали с ним вместе, надеясь, что можно все восстановить. Дирк нашел это интересным и вложил в наше предприятие много денег. А мне все было безразлично.

Майлз вдруг ощутил неприятный холодок. Поручение отца становилось все более странным. Или же его детали проступали чересчур отчетливо. Нет, сперва нужно было все это обдумать, а уже после обсудить с ней.

— Мест, где я жила, было много. По крайней мере, в двух из них нашлись следы людей. Совсем незаметные: вмятина на полу, царапина на стене, обрывок ткани. Но по этим мелочам можно было понять: кто-то жил там и пытался выжить.

Она замолчала, глядя, как муравей тащит хвоинку. Сильный. Один на один со своей задачей. Другие муравьи равнодушно пробегали мимо.

— Иногда я думаю: может, это и есть главный навык — не только деньги считать, но и понимать, кто был здесь раньше и чего он хотел.

Майлз неловко потер шею:

— Прости, что заставил тебя об этом вспоминать.

— Ничего. Воспоминания — как эти лучи сквозь ветви. Они не ранят, если не пытаться поймать их в кулак.

Он вновь покосился на нее:

— Ты вообще когда-нибудь злишься? По-настоящему?

Анна улыбнулась, но сейчас в ее улыбке было что-то другое — усталое и теплое одновременно.

— Злюсь. Теперь злюсь. Разве ты забыл? Но я больше не трачу на это энергию, которую можно вложить во что-то полезное. Однако иногда сама возможность выплеснуть накопившийся негатив — это счастье. Такое… человеческое. А злиться просто так… Зачем?

Она подняла руку и коснулась кончиками пальцев еще одного солнечного пятна на своей коже.

— Вот это, например. Ощущение тепла. Это ведь тоже своего рода капитал. Но его нельзя перевести на счет или спрятать в фургон. Его можно лишь прожить.

Майлз вдруг вспомнил ту самую записку профессора Корнелиуса, листок из дневника Анны: «Надеюсь, они позволят тебе не забыть, что чувствуют обычные люди». И, слушая ее, он понял: она не забыла. Просто долго училась говорить об этом на другом языке — на языке расчетов, маршрутов, инвестиций. И хорошо его выучила.

— Странно, — протянул он, рассматривая носы своих ботинок. — Ты рассуждаешь о деньгах, о Фонде, об охоте… а звучит так, будто ты все делала только ради того, чтобы снова почувствовать солнце.

Анна ответила не сразу. Она смотрела вперед, туда, где деревья расступались и за ними просматривалась сероватая стена клиники.

— Может быть, так и есть. Иногда, чтобы что-то вернуть, нужно сперва построить для этого фундамент. Даже если он выглядит как цепочка офшоров и сеть тайных убежищ.

Они дошли до поворота, где тропинка снова ныряла в тень.

— Спасибо, что рассказала.

— Не за что. Я редко говорю об этом вслух. Когда произносишь такие вещи, они становятся реальными. А иногда хочется, чтобы они оставались лишь планом на бумаге.

Она обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то очень уязвимое — то самое, что всегда пряталось за «ледяной» маской.

— Но сегодня это даже приятно. Как будто я разгрузила рюкзак, который тащила сорок лет. А вообще, это так по-человечески — иметь шанс вернуть все в любую минуту, чтобы прожить еще несколько жизней, но не знать об этом и случайно получить то, о чем мечтала.

Майлз кивнул, не находя слов. И они пошли дальше, раздумывая в этой живой тишине каждый о своем.

Глава 11. Непримиримость

Боселли скорчился после ее слов. Он будто стал ниже ростом.

— Вы не можете так поступить! Это все, чем я занимался последние тридцать лет! В этих исследованиях вся моя жизнь!

Анна по очереди прикусывала то одну губу, то другую. Все это было действительно неприятно, но необходимо.

Старое существование закончилось. Этап завершен. Выводы сделаны — и этот лысоватый человечек ничего не изменит.

Еще несколько дней назад сожаление даже не коснулось бы ее. Но теперь она вновь могла сопереживать. И это становилось досадной помехой, заставляя ее замечать, как он дрожит, как вцепляется пальцами в край халата, как ему искренне больно. Раньше она просто отсекала подобные наблюдения как несущественные. А сейчас они мешали сохранять ровный тон.

Но именно из-за этого сопереживания она и не имела права оставить файлы Корнелиуса. Потому что знала, как легко «знание» превращается в повод причинять боль тем, кто слабее. Она не прочла об этом в книгах — она прожила это.

— Маурицио, разве мое предложение вас не устраивает? Займитесь чем угодно. Грейтесь на солнышке всю оставшуюся жизнь, попивайте мартини, не отрывайте свою задницу от шезлонга.

Ученый вздрагивал после каждого произнесенного ею слова.

— Но файлы Корнелиуса должны исчезнуть. И на этот раз навсегда.

Анна сказала это спокойным, ровным тоном — так она общалась со своими сотрудниками во время совещаний. Совещаний, которые «ночная ведьма» всегда проводила после захода солнца.

«Как хорошо мой организм выучил некоторые действия. Совсем не нужно сдерживать эмоции. Насиловать себя».

— Они все еще живут там, в глубине! — Глаза Боселли пылали внутренним, темным огнем. — И пускай я не могу этого доказать, но вы это знаете! Там, где-то в самом сердце, они ждут! Однажды вы вновь погрузитесь в эту ледяную бездну!

Она рассмеялась, но в этом смехе не было веселья — только усталость и сталь.

— Неужели вы думаете меня этим напугать? Все, чего я добилась, произошло, когда я жила в темноте. Восемьдесят лет, Маурицио. Я помню каждый день.

Человечек в белом халате с бейджиком «Босс» на груди невольно отступил на шаг, обильно потея. Анна поморщилась.

— Вы опасны для людей, мисс Анна! Вы опасны для общества! Ваши дети…

Майлз у нее за спиной кашлянул, как если бы хотел заставить их прекратить разговор.

Она не прореагировала никак. Если только чуть побледнела.

«Да, такой шанс имеется».

— Ваши дети, ваши внуки, ваши правнуки — они все будут заражены этой нечистью!

И тут Анна поймала себя на том, что формулирует свою вернувшуюся человечность не как слабость, а как новую возможность. Да, она может использовать любые методы. Да, они кажутся «нечеловеческими». Но цель у них самая человеческая: не дать повторить то, что уже было.

— Надеюсь, никто не лишит их солнечного света. Как это пытались сотворить со мной.

— Но ведь это ненормально!

— Кто знает, что сочтут нормальным через двести лет?

Она наконец посмотрела на Маурицио иначе. Не сквозь него, а прямо в глаза — и это было ужаснее всего, потому что в этом взгляде он прочитал, что она его слышит. Слышит его страх, его отчаяние, его привязанность к этим файлам. И все равно говорит «нет».

— Вы сумасшедшая. Я уверен. Мистер Хаймер, остановите ее!

Майлз отвернулся, молча пригубил свой виски и скрестил руки на груди. Алкоголь уже не был его врагом. В нем таилась некая жуткая прелесть.

Анна не повернулась к нему. Поправила прическу, убрала с плеч разметавшиеся локоны и быстро пробежалась пальцами по клавиатуре компьютера.

— Ваш доступ в систему аннулирован, профессор. Вы никогда у нас не работали. И не стоит придумывать всякие глупости. Впрочем…

Она подняла голову и еще раз поправила волосы — таким легким, свободным движением — а затем потянулась, как это делают люди, только что вынырнувшие из сна.

— Мы можем помочь вам излечиться от фантазий. Есть разные прогрессивные методики. Вы же понимаете. Доктор.

Боселли словно стал еще ниже. Пока Анна говорила это, он все отступал и отступал к выходу. Но смотрел не на нее, а в сторону Майлза. И в его глазах было столько ненависти, что тот поперхнулся своим напитком.

Профессор выскользнул за дверь, и в помещении повисла тишина, в которой звук неловкого человеческого кашля прозвучал особенно громко — как если бы кто-то уронил в ледяную воду теплую, живую вещь. Но она не отреагировала и на этот кашель. Просто разглядывала экран, на котором одна за другой гасли иконки доступа, будто кто-то методично выключал свет в пустых комнатах.

Майлз открыл бар и взял бутылку минералки. Налил себе, выпил с громким звуком, а остаток вылил в другой стакан и поставил его рядом с монитором.

Некоторое время Анна следила за поднимающимися пузырьками, поворачивая стакан в ладони.

— Ты не просто стираешь файлы. Ты стираешь его прошлое. Да и будущее тоже. Ты это понимаешь?

Они встретились взглядами. Анна определенно его слышала, но ее мысли были где-то совсем далеко, хотя глаза и видели его целиком: и то, как он старается держать спину, и то, как ему неуютно от всего происходящего. И Майлз понял сразу: ее решение не изменить.

А она вдруг представила себе странное. Глядя на Майлза, она видела не взрослого мужчину, который пытается сохранить спокойствие, а того самого мальчишку лет семи, что когда-то сбежал от охраны и заблудился в восточном крыле отеля. Он не заплакал, только стоял и упрямо вытирал нос рукавом. А она, наклонившись к нему с платочком, выясняла, кто он и где его родители.

Она отпила воды — медленно, наслаждаясь вкусом, словно это был единственный по-настоящему живой момент за весь разговор.

— Устала немного. Все это ужасно, не находишь?

Ее усталость не была притворной. Она была той самой, столетней усталостью человека, чьи партнеры умирали, а она жила дальше, каждый раз заново собирая себя так, чтобы не сломаться. И сейчас, произнося это, она впервые за много лет не прятала ее. Но и не просила жалости. Просто ставила этот факт рядом с остальными фактами.

«Самое удивительное — как этот негодяй Боселли прочитал меня. Я хочу детей, — промелькнуло у Анны в голове так же буднично, как мелькают рассуждения о погоде. — А ведь я еще не успела признаться даже самой себе, что крепко цепляюсь за эту возможность. Так смогу ли я? Нет, я всегда запрещала себе об этом даже думать. Но Боселли… Он же знает про мой организм все!»

Она аккуратно вытерла невесть откуда появившуюся на щеке капельку влаги и задвинула эти ранящие мысли поглубже — не потому, что стыдилась или боялась их. Просто пока от них не было пользы для дела.

Глубоко вздохнув, Анна отбросила даже видимость бытовой расслабленности и приказала ровным голосом:

— Позовите Портье. Срочно.

Глава 12. Предупреждение

Портье вошел в кабинет так, будто заранее извинялся за то, что вообще существует. В руках у него был планшет, но он не протянул его Анне — просто держал перед собой, как щит.

— Зафиксирован чужой дрон. Он не заходил на нашу частоту, просто висел на границе зоны. И… еще. Кто-то трижды пытался пробить периметр информационной системы клиники. Не грубо. Тихо. Похоже, щупали, где дыра.

Она не шелохнулась. Да и вообще не изменила позы. Просто перевела взгляд с окна — по стеклу снаружи ползала отвратительно жирная муха — на безопасника.

— Трижды?

— Да. Первый раз — вроде бы случайно. Второй — уже с пониманием архитектуры. Третий… третий знал, куда бить.

— Надеюсь, этот некто получил от вас сдачу?

Мужчина пожал плечами. Он никогда не отвечал однозначно, не показывал чрезмерной уверенности. И всегда все перепроверял. Порой за спиной его даже называли «Тройная проверка».

Но было у него и другое прозвище — «Бамбук». Когда он принимал решение, все происходило молниеносно.

— Это не так просто, — сказал Портье. — Во всяком случае, система выдержала.

Анна снова глянула на муху. Та уперлась в стекло, будто не могла понять, почему мир вдруг стал твердым, и снова поползла вбок — медленно, упрямо, бессмысленно. Ей самой было знакомо это ощущение: биться о то, что не пускает, снова и снова, потому что другого направления просто не видишь.

Она оторвала взгляд от окна и наконец посмотрела на безопасника так, что тот едва заметно выпрямился — как бамбук, который только что решил не гнуться.

— «Не так просто» — это не ответ. Это отговорка. Скажи прямо: нам известно, кто это?

Мужчина чуть крепче сжал планшет.

— Пока нет. Но третий заход оставил след. Неявный. Тень. Но она есть.

— Тень — это уже что-то. Ее можно ухватить за край.

Анна проговорила это буднично, без нажима. Так же спокойно, как пару минут назад отобрала у Боселли все. Но в этой ровности был холод, от которого даже у Бамбука невольно пробегал вдоль позвоночника колючий озноб.

— Я уже активировал протокол «Эхо». Если они попробуют еще раз — мы их засечем.

— Хорошо. Но не жди второго раза. Найди эту Тень немедленно. Твои люди пойдут по ней, как по нитке.

Безопасник кивнул — коротко, так, что это могло сойти и за согласие, и за отдание чести. Он уже наполовину развернулся к выходу, когда она добавила, не повышая голоса:

— И пусть кто-нибудь снимет эту муху со стекла. Не хочу смотреть, как она бьется.

Портье снова кивнул, не уточняя, не переспрашивая. В этом кабинете все уточнения были лишними.

Когда дверь за ним закрылась, тишина сгустилась. Анна вернулась к монитору. Иконки доступа Боселли к файлам Корнелиуса по-прежнему гасли одна за другой — методично, неизбежно.

Майлз внезапно рассмеялся. Этот смех был будто смена декораций, будто аплодисменты в зале, где только что отыграли тяжелую, безысходную пьесу. В нем были и горечь, и прозрение.

«Как много всего можно выразить обыкновенным смешком».

Анна впервые отвлеклась от происходящего: поднялась из-за компьютера и прошлась по кабинету.

Потянулась и внимательно уставилась на свои руки, словно проверяя, в порядке ли маникюр — единственная здесь вещь, в которой сейчас можно было удостовериться наверняка.

Покрутила головой, как если бы надеялась отыскать в этом прагматичном офисном помещении зеркало или какую-нибудь другую поверхность, чтобы увидеть себя со стороны.

Затем подошла к нему, забрала стакан с виски и сделала глоток — основательный, решительный. Сморщилась и только потом встретилась с ним взглядом.

— Ну?

Она вернула ему стакан, и он коснулся пальцем следа от ее помады на крае стекла. Лизнул палец, стараясь не отводить взгляд.

— Я всегда считал, что всем происходящим здесь управляет мой папаша. Ты же знаешь, какой он.

В глазах Анны нельзя было прочитать ничего. Эмоции утонули где-то в их темных глубинах. Или были спрятаны так далеко, что добраться до них не хватило бы и столетия.

— Это был мой проект. Твой отец всегда шел напролом. В любом вопросе. Я не могла ему доверять.

— То есть ты просто его использовала?

Она выждала немного, а потом пожала плечами. Такой жест всегда был присущ женщинам, которые просто не хотят говорить ни «нет», ни «да», потому что любое из этих слов потребует слишком долгой предыстории.

— Он решил, что имеет дело с девчонкой, увлеченной фантастическими идеями.

— Внешность бывает обманчивой.

Майлз посмотрел на край стакана, потом на свой палец. Странный вкус: вишня и капелька корицы. Чуть горчит — и в то же время такая притягательно сладкая нота, от которой на секунду становится чуть легче дышать.

— Бывает, люди готовы обмануть сами себя.

Неожиданно Анна рассмеялась. Смех звучал ровно, улыбка на ее лице была совсем настоящей. Но в глазах вновь не отражалось ничего. Он отшатнулся, как от порыва холодного ветра.

— А я, кажется, должна тебя поздравить. Хотя, может быть, это называется иначе. Принести соболезнования?

Майлз не мог оторваться от ее глаз — от этой бездны, которая затягивала глубже и глубже. И на самом ее дне царил совершенный, идеальный ужас. Некоторые находят это страстью.

— Он умер.

Анна вновь рассмеялась. Для нее даже смерть была почти шуткой.

— Вот видишь, я была права. Ты даже не решился произнести слово «отец».

Он поймал себя на том, что грызет ноготь большого пальца. Все это было так ожидаемо — и одновременно абсолютно невероятно.

— Откуда ты знаешь?

— Деньги. Деньги. И еще раз деньги.

— Невозможно. Он предусмотрел все.

— Ну конечно. Как поется в одной песне: «с помощью друзей».

Анна вдруг отступила и закружилась в каком-то необыкновенном танце. Цветы на подоле ее платья ожили.

— Однажды мы с ним танцевали на вечеринке у Джаггера. Боже, какой он был молодой. Но уже строил такие планы!

Она вдруг замерла, прикрыла глаза и вздохнула. А когда распахнула их, сказала с удивленным видом:

— Он так напился, что даже ничего не сделал. Так что я просто ушла.

Майлз слушал ее, и дыхание у него почти остановилось. Она говорила о его отце!

А за окном муха тоже замолкла навсегда: человек обрызгал ее какой-то жидкостью, потом поднял двумя пальцами в резиновой перчатке и отбросил прочь. Жужжание прекратилось, и наступившая тишина оглушала сильнее любых громких слов.

— Все думают, что он просто тихо скончался. Но я раскрою тебе одну маленькую тайну.

Анна открыла буфет, некоторое время изучала его содержимое, а потом извлекла бутылку водки и две рюмки.

— Помянем старика. Наливай. Только по чуть-чуть. На мой мизинчик. Мне еще придется работать, — короткий взгляд в его сторону, — не знаю, как тебе.

Они выпили молча. Водка была отвратительно теплой. И он не понимал, зачем это все.

— Хольт убил его. Совершил, так сказать, акт милосердия. Китайцы прислали мне файл. Только что.

Заметив, насколько это его удивило, Анна добавила:

— Ха-ха.

Глава 13. Давление

Тишина и полумрак. Словно эпизод из черно‑белого скандинавского фильма.

Анна по‑прежнему работает за компьютером. Теперь она в основном лениво просматривает страницы, иногда улыбаясь с отсутствующим видом. Ветер из разбитого окна, которое так и не закрыли новым стеклом, шевелит ее волосы, и она машинально убирает пряди с лица, сохраняя при этом ледяное спокойствие.

Майлз сидит напротив, сжимая в пальцах пустой стакан. Теплая водка давно перестала быть метафорой, превратившись в просто неприятный привкус во рту. Он смотрит на Анну, и в его взгляде все еще горит надежда на то, что сейчас она рассмеется, хлопнет ладонью по столу и скажет: «Извини. Твой отец был титаном. Мы во всем разберемся».

Но эта женщина не собиралась никого утешать.

Она развернула к нему экран. Графики, диаграммы, а в одном окошке — список названий. Известных, дорогих, тяжелых, как фамильные реликвии: «Хаймер Индастриз», «Норд Вест Логистик», «Пасифик Тек». И еще с десяток фирм поменьше — не таких значимых, но все равно бывших на слуху. Их котировки позволяют хозяевам империи Хаймеров занимать почетное место не среди истеблишмента государства, а среди тех, кто решает судьбы всей планеты.

— Очнись. Не время грузить себя ненужными мыслями.

Майлз уставился на пустой стакан. Язык еле ворочался. В голове крутилось одно и то же: «Специально. Он отправил меня сюда специально!»

— Смотри внимательно, — приказала Анна, но в ее голосе не было ни злорадства, ни торжества. Только скука человека, который чересчур часто объяснял очевидное. — Ты входишь в Совет директоров множества компаний. Ты повсюду мелькаешь как старший партнер. Фотографии в журналах, рукопожатия с министрами, благотворительные вечера, где ты стоишь в первом ряду.

Он хотел что‑то сказать, но она подняла палец, останавливая его заранее, и продолжила:

— Но за спиной над тобой посмеиваются. Потому что все знают об одном маленьком нюансе, который твой отец очень тщательно скрывал. От всех. Даже от тебя.

Анна сделала паузу. Не для драматического эффекта — чтобы дать ему самому сложить два и два. Но Майлз не складывал, а лишь смотрел на нее. И в его глаза медленно, как вода сквозь треснувший бетон, просачивалось осознание.

— У тебя нет права решающего голоса ни в одной фирме. Ни в одной. Ты — декорация. Красивая деталь интерьера, чтобы Совет выглядел солиднее. Чтобы инвесторы видели, что династия продолжается.

Он резко отодвинул стул, поднимаясь. Тот скрипнул, царапнув пол, и этот звук прозвучал в тишине как выстрел.

— Ты не понимаешь, Анна! Везде есть участие отца. В некоторых компаниях совсем небольшое, но достаточное, чтобы вместе мы могли принять любое решение. Мы — семья! А ты давно забыла, что это такое!

Она чуть наклонила голову, изучая его, как изучают редкий, но уже мертвый экземпляр экзотического насекомого под стеклом.

— Твой отец умер. Это медицинский факт, подтвержденный коронером.

Майлз почувствовал, как все внутри него сжалось в тугой комок. Не мог же он сказать этой бессмертной старухе с лицом невинной девушки, что наконец случилось то, чего он втайне желал уже несколько лет: выбраться из‑под железной пяты своего родителя.

— Тебе‑то какое дело?

Что‑то проскользнуло в ее взгляде. Как будто царящая там ночь стала еще темнее.

— Идиот! Мне уже сообщили: твой отец не написал завещания! У тебя есть сестра, племянница и кто‑то там еще, и теперь все отцовские акции заморозят до выяснения всех обстоятельств! Что будет твориться в Совете директоров?

Анна не кричала, но для него эти слова были подобны удару грома.

— Это ложь! — сказал он, но даже ему самому было слышно, как слабо, как жалко это звучит. — Отец бы так не поступил!

— Почему? Потому что он любил тебя? — Она пожала плечами, и это движение было таким обыденным, таким домашним, что от него стало еще холоднее. — Возможно. Но власть он любил сильнее. А ты… Ты был слишком предсказуем. Слишком хотел нравиться. Ты улыбался тем, кому не стоило, и молчал, когда нужно было требовать. Твой отец видел это и был уверен, что передавать свое могущество тебе или затюканной дочери нет никакого смысла.

Анна поднялась из-за стола и, шагнув к нему, поправила воротник на его рубашке.

— Разве это не забавно? Мне кажется, напоследок он просто посмеялся над вами.

Майлз сжал кулаки. Костяшки побелели, и на секунду ей показалось, что сейчас он швырнет свой стакан в монитор. Или в нее. Но он сдержался. Сдержался, потому что где-то в глубине души знал, что все так и есть. Невидимая стена всегда стояла между ним и настоящими решениями.

— Ты все это знала, — прошептал он, и это уже не было обвинением. Это было признание поражения. — С самого начала.

— Не смеши меня. Не все. И не с самого начала. Но у меня есть для тебя предложение. В твоей ситуации — идеальное.

Такое впечатление, что Майлз не услышал ее. Или не уяснил сказанного. Но все равно рассмеялся. И его смех получился хриплым, надтреснутым, как старая пластинка.

— Выходит, я был… кем? Куклой?

Анна не стала подбирать слова. Она никогда не умела лгать во благо.

— Нет. Ты был символом. Символом преемственности. Пока ты улыбался и пожимал руки, ты был полезен. Но я скажу тебе одну вещь.

Она так и не убрала ладони от его лица. И даже коснулась щеки — едва‑едва, но так, что его будто пробило электрическим током.

— Думаю, он тебя возненавидел, потому что был маньяком. Продление жизни и отрицание смерти стали для него своеобразной болезнью. Когда старик понял, что вся деятельность фонда не принесет ему желаемого, он сошел с ума.

Майлз наконец заставил себя встретиться с Анной взглядом. В его глазах не было ненависти. Только пустота. Та самая, которая бывает у человека, вдруг осознавшего, что вся его жизнь была построена на песке.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. — Оставила бы меня в неведении.

Она вновь коснулась его щеки. Самыми кончиками пальцев. И это касание вызвало в нем то же желание. Ему отчаянно захотелось выпить, но он не мог сделать ни шага, чтобы отойти от нее.

— Я двадцать лет выкупала акции ваших компаний. С разных юридических лиц. Через посредников посредников. И все это до сих пор оседает на моих счетах. Я никогда не пыталась заявить о себе, но сейчас…

Анна опустила руку и расстегнула пуговицу на его рубашке. Расстегнула и потихоньку проникла под нее ладонью.

— Странное чувство. Я оживаю. Оживаю всем телом…

Майлз растерялся. Нужно было оттолкнуть ее, однако он снова ничего не сделал.

— Ты не помнишь, о чем я говорила? Ах, может быть, это и неважно… Но с моими акциями у тебя будет большинство. Везде.

«И у меня с твоими тоже».

Он положил свою руку поверх ее. Внутри него все горело огнем, а в голове билась совершенно безумная мысль: «Нужно заказать шампанского». Но произнес он совсем другое, и в его голосе зазвучали хриплые нотки:

— Уверен, ты подготовила брачный контракт.

Анна не отдернула руку. Наоборот, чуть повернула кисть так, чтобы их пальцы на мгновение переплелись — не в жесте нежности, а в холодном рукопожатии над пропастью.

— Ну конечно же, дорогой.

Интерлюдия 4

Из неопубликованного интервью профессора Якоба Корнелиуса журналу National Scientist, 14 января 194… года. (Для служебного пользования)

(На полях пометка легкой женской рукой едва заметным карандашом: «Наверное, мне должно быть смешно».)

«… Все, что вы рассказываете, профессор, очень интересно. Но что бы вы хотели ответить своим противникам? Тем, кто уже выбрал для вашего учения термин «новый вампиризм»?

— О, это проще всего. Я отвечу им: «Вы не правы!»

— И это все? Как минимум спорное утверждение. Ходят слухи, что вы держите своих пациентов в особых помещениях и не допускаете их к солнечному свету.

— И что же? Они обычные люди. Общаются между собой и с другими, читают, смотрят телевизор, учатся. Да‑да, именно учатся. Удивительно, но мозговая активность у них только возрастает.

— Но другие способности у них также изменяются.

— Разве это плохо? Но главное не в этом. Они другие. Здесь я согласен с некоторыми своими оппонентами. И все же они — люди. Люди, у которых есть бесконечно много времени.

— Для чего?

— Чтобы понять себя. И то, чего они хотят в этой жизни.

— Или не хотят. И вы думаете, что успеете узнать, о чем они на самом деле мечтают?»

Глава 14. Предвестие

Райнер Хольт медленно спустился по трапу самолета. Солнце здесь жарило с самого раннего утра, и шея мгновенно вспотела.

У автомобиля его ждали двое.

Гердт Бейкер даже внешне, со своим белым лицом, усыпанным массой веснушек разного размера, точно соответствовал своей фамилии. Он не выпускал из рук ноутбук, что было совсем неудивительно.

Сигурд Александерссон скучал. Этому человеку просто необходимо было участвовать в каком‑нибудь движе: казалось, на бегу его мозги работали гораздо интенсивнее.

И сейчас и он, и компьютерщик нервничали. Кто-то другой, скорее всего, этого бы не заметил. Мало ли почему один ковырялся в зубах деревянной зубочисткой, а другой то и дело оглядывался на спецавтомобиль.

— Какой ущерб? — сразу спросил Хольт.

Парни переглянулись, первым заговорил Сигурд:

— Обе основные группы. Одна резервная. Центр координации.

— Противник?

— Все ликвидированы.

Их хозяин провел ладонью по своему сильно поредевшему за последнее время седому ежику.

— Женщины?

— Хелен напугана. Девочка ничего не поняла.

— Памела?

— Спокойна, как горный ледник. К ней они не успели подобраться.

Хольт понимал, что дело совсем не в этом. Никто и не собирался вредить его семье. Это был только намек. Жест.

— Центр?

Тут скривился Гердт. Веснушки нелепо заплясали на его лице.

— Пустили газ. Потом зашли, но ИИ уже стер всю информацию.

Потери явно превышали допустимый уровень. И все же он не думал, что все будет так неспешно и хладнокровно. Жестоко.

— Неужели Портье такой безумец…

Сигурд сплюнул. И это было плохим знаком: им стоило ждать со стороны противника лишних телодвижений.

— Не‑а. Там не было его людей. Какие‑то чужаки. Система их не определила. Внутрь вообще заходил только один.

А вот это было совсем отвратительно! Непонятно! Какая‑то третья сила действовала на стороне этой девахи. И было во всем этом что‑то неправильное.

— Когда все произошло? Девочки звонили мне, рассказывали, что было дома. А в Центре?

— Ночью, ближе к рассвету. На собачьей вахте.

Александерссон когда‑то служил во флоте, и морские словечки были его любимой темой.

— И еще, шеф. Они сбили два наших дрона. И еще…

— Еще?! Такое чувство, что не мы их отлавливать намерены, а они уже вот‑вот закроют нашу фирму!

Тот хмыкнул и доложил:

— Не, это из другой оперы. Чудик Боселли. Они его за ворота вытолкали.

А вот это было еще хуже.

— Все, в машину. По дороге расскажешь.

Просмотр видео не добавил ничего нового к имеющейся информации. Нападавшие не пытались захватить его дочерей. Они зачистили всю охрану, уничтожили средства передвижения и, вступив в перестрелку с группами прикрытия, по большей части погибли.

Теперь перед Райнером возник нелегкий выбор: рискнуть или нет. Отдав распоряжение ускорить подготовку к проведению операции, он поймал парочку удивленных взглядов. Выходит, произошедшее повлияло даже на его парней.

Хольт давно забыл значение слова «сомнение». Но под угрозой было не выполнение задания. Под угрозой было нечто другое.

Он вышел из фургона, в котором был спрятан запасной командный пункт, и прошелся вдоль дороги. День обещал быть жарким.

Присел на обочину и сорвал сухую травинку. Сейчас он неподвижно сидел, покусывая желтый стебель и размышляя над сложившейся ситуацией.

Совершенно ясно: все было кончено. Вряд ли ему удастся пережить несколько ближайших дней. Если он верно понимал обстановку, Ночная Ведьма не оставит ему ни шанса. И правильно. Он сам поступил бы именно так.

А вчерашнее лишь намекало — или заявляло вслух: «Не дергайся, и твоя семья не пострадает». И все вокруг это знали. Они еще были готовы исполнять его приказы, но уже догадывались: игра не стоит свеч.

Поэтому действовать следовало быстро. Очень быстро. Пока не произошло что‑то очень простое — выстрел в затылок. Вполне возможно и иное: пустое пространство вокруг и ожидание, когда за ним приедут люди Портье.

Хольт извлек из бумажника две фотографии.

На первой была его внучка с огромной гирляндой шаров в руке. Она растерянно смотрела в объектив камеры, потому что не представляла себе такого подарка.

«Дедушка, а я не улечу, как Элли?»

«Малышка, с тобой ничего плохого никогда не случится».

На второй фотографии — молодая женщина на каком‑то корпоративном мероприятии. Строгий взгляд темных глаз, бездонных, как сама ночь.

Что ж, обещанное стоит выполнять. Даже если обещание дано покойнику. И пускай этот покойник умер от его руки.

Нужно поговорить с Боселли. Вот только что может сказать этот раздувшийся от ученых знаний индюк? Неудачник в квадрате.

Травинка была горькой. Ну и хорошо! В конце концов, смысл жизни мужчины — в защите своих женщин.

Сомнения? Ерунда.

«Ты считаешь, что я должен уйти? А давай‑ка сделаем это вместе».

Солнце жарило все сильнее.

Птицы радостно пели, отмечая еще один проживаемый день.

Кузнечики просто стрекотали. Неизвестно зачем.

Хольт еще некоторое время посидел на обочине, ни о чем не размышляя, наслаждаясь теплом, и поднялся на ноги, готовый действовать во что бы то ни стало.

Первые беспилотники уже затаились на своих позициях. Обе снаряженные ракетные установки прятались в лесу, и люди рядом с ними не думали о том, кому адресованы эти стокилограммовые стрелы.

Маленькая девочка старательно вписывала буквы в клетки учебника, стараясь, чтобы получилось красиво. Выходило так себе, и она изо всех сил старалась не заплакать.

Двое, которые ничего не знали ни об этой девочке, ни о ее мыслях и желаниях, стояли в двадцати метрах от школы и прятали под куртками оружие. Им было очень скучно.

Ее мама в кофейне рассказывала подруге об ужасном вчерашнем происшествии, а та в ответ выясняла, где ее собеседница приобрела такое шикарное платье.

Профессор Боселли, сидя в баре дешевой гостиницы, пил один дринк за другим, проклиная Анну Рейнхард и Майлза Хаймера. А заодно и свою сломанную судьбу.

Портье нервно курил у одной из лазерных установок на крыше клиники. Все вокруг умирали, но он надеялся выжить. В конце концов, у него тоже была семья.

А внизу, в кабинете директора, одна красивая женщина опустила жалюзи на окне, выключила компьютер и произнесла, глядя прямо в глаза одному красивому мужчине:

— Не бойся. Множество замечательных вещей можно сделать именно в темноте.

Тот отбросил стакан, и стекло разлетелось на десятки осколков.

«Почему бы и нет?»

Глава 15. Искушение

Майлз проснулся от стука двери. Некоторое время он просто наслаждался покоем и даже не пытался открыть глаза. По телу прокатилась сладкая истома — теплая и тягучая, как мед.

— Кофе выпьешь?

Он привстал на локте и окинул комнату взглядом. Шторы были задернуты, вокруг царил полумрак. «Неужели мы до сих пор находимся между сном и явью?».

Но Анна уже абсолютно точно приобщилась к яви. Она успела привести себя в порядок после неспокойной ночи и даже надела платье — словно готовилась выйти из дома. В руках его новообретенная любовница держала две чашки с дымящимся напитком, как бы намекая, что и ему тоже пора встать.

— У них здесь неплохая кофемашина, и я решила, что этот запах разбудит тебя даже быстрее моих прикосновений.

Майлз отбросил одеяло и сел, но тут же прикрылся хотя бы до пояса. Может, он даже сделал это нарочно. Занятия с тренером оставили след на его теле: каждая его пассия непременно говорила, что он просто великолепен — «молодой Геркулес». И он всегда с ними соглашался. Ни грамма жира, рельефные мышцы, никаких излишков — спортивная фигура сильного мужчины. Сейчас он не преминул еще раз продемонстрировать себя. Чисто автоматически.

Но в глазах Анны он не заметил ни намека на огонек. Она не отвела их, но, кроме легкой улыбки, на ее лице невозможно было уловить ни капли эмоций. И это после того, что она вытворяла ночью!

«Да и черт с ней. Если хочет выглядеть холодной богиней, то это ее дело».

— Конечно, выпью. Из ваших рук, моя повелительница, я приму даже яд.

Она взглянула на него слегка удивленно и даже чуть нахмурилась, будто прокручивала внутри себя эту фразу, взвешивала ее на невидимых весах. Потом просто кивнула, решив эту проблему для себя каким‑то известным лишь ей одной способом, и протянула ему чашку.

— Когда я еще была живой, подобных итальянских изобретений не было. Ну или были, но не для таких, как я. Эспрессо был изыском для богатых. Мне он тогда понравился.

Женщина дотронулась до края чашки кончиками пальцев, словно проверяя, не исчезло ли тепло.

— И я сохраняла этот вкус в памяти. Даже если не чувствовала его. Даже когда казалось, что вообще ничего не чувствую. Это помогало… существовать.

Майлз посмотрел на нее. Сейчас перед ним была не холодная и расчетливая особа, которая только что сломала ему всю картину мира, а кто-то, кто много лет назад просто очень хотел выпить хороший кофе.

Он аккуратно принял чашку, вдохнул насыщенный аромат — и вдруг понял, что в этой комнате, где все было построено на власти, деньгах и чужих секретах, этот запах был самым настоящим.

Анна наблюдала за ним, чуть склонив голову.

— А теперь я вновь живу, — прошептала она почти себе под нос и чуть улыбнулась — так, как улыбаются, когда вспоминают что‑то маленькое, но бесконечно дорогое. — И чуть ли не первое, что я попросила, когда люди Портье привезли меня сюда… это сварить мне эспрессо.

Она на мгновение прикрыла глаза, явно представляя себе тот первый глоток: горький, резкий, реальный.

— Я попробовала — и мне снова понравилось. Что все теперь как прежде. Ты понимаешь? Мне не кажется. В солнечных лучах я действительно ожила.

Майлз продолжал смотреть на нее, и в его взгляде не было ни расчета, ни страха, ни попыток угадать, чего от него хотят. Только тихое изумление — будто он видел ее впервые. Не ту Анну, что раскладывала его жизнь по полочкам, не ту, что знала все его слабости, а человека, который радуется обыкновенному эспрессо и солнечному свету. Просто своему существованию.

Он потряс головой, как если бы отгонял морок.

Удивительная женщина! Она словно хамелеон: то показывала ему свою человеческую сущность, открывала самые потаенные, скрытые от всех уголки, то вдруг превращалась даже не в ледяную глыбу айсберга. Нет, она вдруг оказывалась каменной скалой на пути корабля — скалой, не отмеченной ни на одной карте.

Анна сделала небольшой глоток — почти незаметный, слабое прикосновение к краю чашки. На ее лице появилась гримаса, и она легко и совершенно неслышно рассмеялась:

— Не идеально. Они все‑таки перебарщивают с робустой, а я люблю тонкий аромат.

Тут она заколебалась, даже изобразила недоумение:

— Я так думаю. Ну я так решила.

И она опустилась на край постели и произнесла мечтательным тоном:

— Сколько еще впереди необыкновенного! Воистину, отныне для меня жизнь навсегда состоит из тысячи удовольствий!

От нее будто исходило сияние, и Майлз улыбнулся. Он тоже отпил из своей чашки. Кофе уже не был таким горячим, как ему бы хотелось. Зато совсем не сладкий.

Он прищурился и ответил, неожиданно даже для себя:

— Il n’y a pas de roses sans épines (фр. «Не бывает розы без шипов»).

Анна ответила мгновенно:

— C’est la vie (фр. «Такова жизнь»).

И еще через секунду провела по его щеке кончиками пальцев.

— Ce que femme veut, Dieu le veut (фр. «Чего хочет женщина — того хочет Бог»).

Майлз поймал ее ладонь в свою и принялся целовать ее пальцы один за другим.

— Tu parles français? (фр. «Говоришь по‑французски?»).

Она весело рассмеялась, не пытаясь вырвать руку:

— Et six autres langues (фр. «И еще на шести языках»).

Чашка выскользнула из ее пальцев, и кофе растекся по полу черной кляксой.

— Пожалуй, сейчас они нам ни к чему.

— Да‑а‑а… Ах!

Спустя какое‑то время Анна повернулась к нему и вновь коснулась его щеки. Затем смешно надула губы и прошептала чуть слышно:

— Никогда не думала об этом. Мальчик. Мой мальчик.

Но после она посерьезнела:

— О твоем отце сообщают по телевизору. На похороны собирается приехать сам президент. Мы тоже появимся.

Ее голос звучал ровно, буднично, словно она сообщала о погоде. Она несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула и, закинув руки за голову, одну ногу небрежно положила ему на живот. Помолчала, глядя в потолок, и мечтательно добавила:

— Постель… Казенное белье. У меня дома все шелковое. Интересно попробовать на нем… нежно.

Глава 16. Тьма

Виски в этом баре абсолютно точно разбавляли водой. Хотя, кто его знает — может, именно таким на вкус оно и должно было быть? Слишком долго Хольт не прикасался к алкоголю, но сегодня это уже не имело особого значения. В любом случае это конец.

Короткий взгляд на засветившийся от сообщения экран телефона. Она.

«Твое решение?»

Вопрос так и не получил ответа. Он пока еще ничего не решил.

Впрочем, не стоило себя обманывать: он не отменит ничего. Да, это несет опасность и для его девочек, но, если все удастся, он сумеет обеспечить их защиту. А скорее всего, это и не потребуется. Просто Анне Рейнхард пора умереть.

Да и, в конце концов, он обещал старику. Поклялся. Какая нелепица!

Райнер допил свой напиток и попросил налить еще. Затем обернулся к Боселли и произнес:

— Ну рассказывай. Что вообще произошло? Майлз сошел с ума?

Профессор выглядел несколько странно. Он был одет в свой выходной, явно дорогой костюм с галстуком‑бабочкой, который смотрелся на шее довольно уверенно, даже импозантно. Туфли сверкали, брюки были идеально выглажены. Лицо тщательно выбрито, а голова, если можно было так сказать, аккуратно причесана — хотя остаток волос на ней вряд ли нуждался в такой процедуре.

Но весь этот вид никак не соответствовал лихорадочному блеску в глазах и нервным движениям пальцев. Ученый то хватался за лицо, то касался стакана с водой, то принимался затягивать узел галстука. Все это никак не подходило привычному образу всезнайки — хладнокровного потребителя грантов и умелого оратора, способного в любой момент успокоить или раздразнить любую аудиторию.

— Какого черта, Хольт! Старик совсем потерял рассудок?!

Райнер поморщился. Голова раскалывалась, а виски только усиливал боль.

«Ты почти угадал. Старик потерял все».

Он кинул взгляд на экран планшета. Оставалось совсем немного времени. Совсем. Но на разговор хватит. Вполне.

Зазвонил телефон. Хелен.

— Ты должен приехать в этот уикенд.

— Попробую, дорогая. Как наш одуванчик?

— Ждет дедушку. Ты ей кое‑что обещал.

Хольт потер лоб. «Совсем забыл. Нужно бы кому‑то поручить».

— Пускай не волнуется. Дедушка обязательно выполнит обещание. Передай ей мой целунчик в носик. Она помнит.

Боселли даже открыл рот, слушая это воркование. Бармен заулыбался, но улыбка почти сразу погасла — едва Райнер выключил телефон и глянул на него.

Еще один дринк заблестел на дне бокала спеца, но он вновь повернулся к профессору и неожиданно пожал плечами. Ученый вздрогнул, и краска начала заливать его шею и лицо, проступая неровными пятнами то здесь, то там.

— Анна всех съела… Даже не заметила! И Майлза, и Портье, и охрану с персоналом…

Он продолжал бормотать что‑то совсем неразборчивое и краснел все сильнее. Хольт даже подумал, что его вот‑вот разобьет удар.

Бармен опомнился первым. У него явно был опыт в подобных делах. Он сунул в руки клиенту стакан воды, в котором с шипением растворялась какая‑то таблетка.

Итальянец действовал как зомби: не спуская глаз с Райнера, осушил стакан и начал кашлять и плеваться. А тот наблюдал за происходящим, делая очередной глоток пахнущего дубовыми бочками зелья.

Последняя информация, которую профессор сбросил ему, была настолько запутанной и мутной, что спец уяснил лишь одно, но главное: Анна находится в лабораторном комплексе, прибыла туда не по своей воле, и ученый не собирается ее отпускать, занимаясь всей этой бессмысленной белибердой.

Сам Хольт не верил в вечную жизнь. Каждому придется умереть. И, может быть, именно поэтому он не считал свою работу чем‑то из ряда вон выходящим.

Чем его деятельность отличалась от действий каменщика, уронившего кирпич на голову пешехода? Или от работы водителя грузовика, врезавшегося в автобусную остановку? Разве кто‑то преследует всех водителей?

Работа есть работа.

А жизнь заканчивается тогда, когда она заканчивается.

Еще один взгляд на экран планшета. Беспилотники взлетят через пять минут, а ракеты — через пятнадцать.

А Боселли постепенно приходит в себя. Просит еще воды и жадно пьет. Райнер наблюдает, как двигается его кадык. Воспоминания, воспоминания…

По поводу профессора указаний не поступало. Пускай рассказывает все и проваливает.

Еще один звонок. Памела.

Старшая уже давно какая‑то нервная. Развод прошел не так, как она надеялась. Пришлось даже слегка вмешаться. Просто намекнуть.

— Отец, ты мне нужен! Прямо сейчас!

Да она сегодня просто на грани. Это не слова — это крики.

— Ты слышишь?! Нам отказали в аренде! Сразу везде! Везде!

Как же это похоже на Ведьму. Как уверенно она успевает протянуть свои щупальца во все стороны.

«Я задушу тебя так нежно. Просто уснешь».

Хольт выключил телефон.

— Так что у вас там случилось?

Боселли отставил пустой стакан. Бармен открывает новую бутылку. Звук — как у пистолета с глушителем.

— Я же писал хозяину. Она вышла на солнце. При задержании.

— То есть вы со своими дураками в шлемах подтолкнули ее к принятию такого решения?

Профессор сглотнул и задумался. Судя по всему, такая мысль не приходила ему на ум. А сам Райнер даже ощутил горечь во рту.

— То есть вы помогли ей приехать в лабораторию, понять, что там происходит в действительности, и дождаться на месте, пока туда нагрянет сын второго основного акционера?

Итальянец уставился на него в упор, как на умалишенного.

— Это был наш шанс! Искомый продукт не исчез окончательно, он просто спрятался внутри нее! И периодически оживал! Нам нужно было только поймать момент!

Хольту даже стало жалко этого человечка. Вот такие людишки трудятся целыми днями над созданием подобных штучек, способных за минуту убить больше народа, чем он за всю свою непростую жизнь.

— Постой, Маурицио, ты не знал, что она — именно та самая Анна Рейнхард?

Ученый отвел взгляд и снова налил себе воды трясущейся рукой. Половину расплескал. Поднес ко рту.

— Сперва нет. Но позже у меня появились подозрения. Ее внешность… изменилась.

— В каком смысле?

— После того как часть ее сгорела…

— Что ты мелешь?!

Экран планшета загорелся и потемнел. Время пришло. Начался запуск ракет. Но беспилотники пока еще были в пути.

— Когда она подставила себя под прямое воздействие солнца, часть ее испарилась, распалась.

— Бред какой‑то. И она не умерла?

Боселли отпил еще немного воды и отодвинул стакан.

— Ожила. Ты представляешь?! Анна ожила! Теперь она как обычный человек. И даже похожа на себя. Ту, прежнюю. Не совсем, конечно.

Райнер поморщился, вдруг ощутив, как же воняет в этом затрапезном, второразрядном баре на отшибе, вдали от всего.

— Когда хозяин узнал, он приказал ее убить… Усыпить, как больное животное! Но я не спешил.

Голова болела все сильнее и сильнее. Он позвал бармена и попросил обезболивающее. Тот заколебался.

— Шеф, я бы не советовал с алкоголем…

— Давай.

Профессор интенсивно о чем‑то размышлял, поглядывая то на собеседника, то в сторону выхода.

— Тогда он прислал Майлза с прямым приказом разобраться на месте. Но Майлз трус. А я… Я ошибся!

Хольт выпил одну таблетку, потом подумал и добавил еще одну. В этот момент в зал вошел один из парней Александерссона. Заказал пиво и сделал вид, что оказался здесь случайно. Судя по всему, атака на комплекс уже была в самом разгаре.

«Так вот почему Хаймер поступил именно так. Иногда люди ненавидят настолько сильно, что им наплевать даже на своих детей».

Итальянец неожиданно рассмеялся. В его смехе не было ни капли веселья — скорее он был переполнен отчаянием и злобой. И, кажется, смеялся сам над собой.

— Утром, перед тем как Майлз соизволил провести эту злосчастную встречу, перед тем как все завертелось… Я проверил результаты последнего эксперимента.

Он дернул свою бабочку и чуть не задохнулся.

Бармен включил телевизор и принялся переключать каналы. Мелькание раздражало, и Райнер раздумывал: стоит ли попросить парня выключить ящик или просто пора заканчивать и уходить.

— Нам удалось! Удалось сохранить долю активных ядер в смеси нейтральных газов. Они живут уже третий день! Если удастся перевезти мистера Хаймера к нам, то можно будет ввести ему это вещество.

«Смешно вышло».

— И тогда он мог бы лежать как полуживая мумия еще тысячу лет?

Ученый не успел ответить. На экране появилась взволнованная девушка и начала с огромной скоростью выплевывать фразу за фразой:

— Уважаемые зрители! Наша телекомпания только что получила эксклюзивные кадры смерти миллиардера и известного мецената мистера Дирка Хаймера! Он скончался несколько дней назад в семейном медицинском центре в штате Калифорния! Информация получена нами из достоверных источников и порождает новые версии произошедшего!

Спец слушал ее болтовню с легкой усмешкой.

«Ты решила, что все предусмотрела?»

Боселли медленно сполз со своего стула и, сделав шаг к нему, вцепился в его рубашку.

— Ты убил его! Убил в тот момент…

Он не договорил. Как-то странно дернулся, и из его шеи на Хольта брызнула кровь, заливая и его стиснутые руки, и грудь спеца. А тот ощутил, как боль в его голове становится нестерпимой. И через мгновение вдруг стало темно и тихо.

Последняя его мысль:

«Девочки…».

Интерлюдия 5

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО Из письма профессора Якоба Корнелиуса в специальную комиссию конгресса по аномальным явлениям 19 марта 194… года:

«… Итоговые исследования наполняют меня оптимизмом. И действительно, четвертая серия достаточно устойчива.

Считаю возможным после проведения расширенного анализа данных приступить к изготовлению пробной партии рабочего вещества.

К сожалению, некоторые объекты из первых серий психологически неустойчивы. Для них характерно проявление агрессии и полное равнодушие к окружающим и друг другу. В то же время они все еще необходимы как производители рабочего материала. В связи с этим требуется дополнительное финансирование на усиление безопасности лаборатории.

Еще один момент, на который хочется обратить внимание: странные всплески особых, подчеркну, особых качеств объектов! В основном они присущи четвертой серии. К ним я отношу высокую работоспособность, повышение значений интеллекта (коэффициент IQ зашкаливает) и возможность воздействовать на различные предметы без непосредственного касания (пока это не поддается рациональному объяснению).

Одна из объектов четвертой серии несколько дней назад выбила металлическую дверь в своем боксе, не прилагая к этому никаких внешних усилий, и сразу же вернулась к чтению книги.

Эти качества, с одной стороны, вызывают у меня неподдельный восторг, а с другой — ужас. Я даже подумываю о сворачивании эксперимента!

Успокаивает только одно: солнечное излучение разрушает правильно функционирующую структуру. Исследования объектов первой и второй серии подтверждают это в девяти случаях из десяти. Эта информация доведена до них всех.

Надеюсь, в дальнейшем...».

(На документе надпись, сделанная легкой женской рукой едва заметным карандашом: «Забавно»).

Глава 17. Движение

Разбитое окно так и оставалось пустым, и кресла просто вынесли из кабинета Анны через него, чтобы можно было посидеть в саду в наступающих сумерках.

Одна из медицинских сестер заварила по ее просьбе черный чай. Теперь они с Майлзом расположились рядом в густой темноте: слушали сверчков и далекий шум океана, пили очень крепкий ароматный напиток и лишь изредка посматривали друг на друга.

— Я провела очень много часов, сидя под ночным небом и наблюдая за звездами.

Она отставила чашку и обняла себя руками. Воспоминания о времени, когда она могла позволить себе просиживать вот так ночь за ночью, отныне казались чем-то нереальным. Странно и немного горько помнить каждый день своей жизни. Правда, она надеялась, что все это действительно уйдет в прошлое: все нелепое, плохое и даже ужасное. То, что до сих пор заставляло сжиматься сердце. То, что она творила и продолжала творить даже в эту минуту.

— Я думала о том, чтобы стать астрономом. Но для этого нужно было находиться среди людей днем. Так что я просто купила себе книги и выучила все наизусть. А десять лет спустя подобрала хороший телескоп.

Майлз пожал плечами.

— Мне в детстве тоже купили телескоп. Интерес к нему продержался три дня. Мне вообще много чего покупали. Мама пыталась заинтересовать хоть чем‑то, кроме футбола.

Анна глянула на него, будто искала на его лице отражение каких‑то мыслей, будто хотела понять, какие эмоции он испытывает, говоря о том, что когда-то с ним было.

— Твоя мама умерла рано. Ты сильно переживал?

— Мне было двенадцать лет. И я уяснил самое главное: я остался один.

— А твоя сестра?

— Что общего было у подростка и девочки четырех лет, которые встречались пару раз в год?

«Страшно жить так, как жила я. Но чем лучше была жизнь этих детей?»

— Она выглядит умной и серьезной девушкой. Но почти всегда очень грустной.

— Возможно. Ну а я вырос шалопаем. Учился в колледже, потом в университете и все старался показать, что я не такой.

— Не такой?

— Совсем не похож на моего отца.

Анна смотрела на Майлза, а вспоминала Дирка Хаймера. Тот был разным при каждой их встрече. Смешно, но дважды она представилась ему своей дочерью. Сперва он искал в ней черты той, с которой встречался раньше. А затем перестал. Наверное, догадался. И с этого момента он ее возненавидел. Ведь он старел, а она — нет.

Но ей это было безразлично. Ей все было безразлично — или почти все. Она уже планировала будущее его детей.

Время от времени Анне приходилось подсвечивать экран телефона. Сообщения от Портье сыпались не переставая.

План работы с Райнером Хольтом был устаревшим — составленным прежней ею, но наскоро откорректированным вчера. Хотя у нее было подозрение, что все сорвется. И, кажется, это произошло.

Хольт оказался еще одним старым, тупым и безжалостным чудаком на букву «м». Он уже пожертвовал таким количеством людей, что можно было собрать маленькую военную компанию. И был готов сделать это снова. Но самое глупое — или страшное — заключалось в том, что он был готов пожертвовать и своими женщинами. Но, может, он понимал эту жизнь гораздо правильнее, чем она?

Накануне были отменены все приказы, способные нанести дочерям Хольта физический вред. И в этом жесте было признание: та, прежняя Анна, никогда бы не стала сомневаться, та Анна действовала бы без оглядки. Однако Анна сегодняшняя давала ему возможность передумать и все переиграть. И, похоже, он ее не услышал.

Но означало ли это, что она стала «слабее»? И что может в будущем значить это слово? Позже стоит об этом подумать. Обязательно.

— С отцом мы виделись всего два раза в год — на его и мои именины. Но мне хватало неприятных воспоминаний на полгода.

«Да, у Дирка была не самая легкая жизнь. И миллиарды как‑то не сделали ее проще. Но он все равно цеплялся за каждую минуту».

— А сеструха вообще к нему в клинику ни разу не приехала.

На экране мелькнуло сообщение — всего из одного слова: «Началось».

Сначала до них донеслось какое‑то отдаленное странное гудение. Затем над рощей в стороне берега вспыхнул яркий шар — как если бы кто‑то запустил фейерверк.

Майлз задрал голову, и в эту же секунду до них донесся гром. Один раскат, второй, третий.

— Что это?!

Анна вскочила, схватила телефон и глянула на экран: «Приближение ракет. Прибытие через минуту».

— Прощальный привет от твоего безумного родителя.

Он не успел ответить, только нахмурился, а она уже крепко вцепилась в его руку и потащила за собой. Прямо сквозь оконный проем.

«Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…».

Через дверь кабинета, по коридору.

«Двадцать один, двадцать два, двадцать… двадцать четыре…».

Вниз по лестнице.

«Тридцать пять, тридцать шесть…».

Дыхание сбилось. Одна мысль: «Не упасть».

Майлз не пытался вырваться. Спускался за ней все ниже, по железным ступеням.

«Сорок пять, сорок шесть, сорок семь…».

Металлическая дверь. Кодовый замок.

«Не сбиться, не сбиться…».

Дверь распахнулась.

— Быстрее!

«Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь…».

Дверь захлопнулась с отвратительным лязгом.

Земля содрогнулась.

Глава 18. Бесконечность

Когда все затихло и пол перестал качаться, Анна молча опустилась на колени в углу комнаты. Тишина теперь казалась чем‑то необычным. В ушах еще стояли грохот и треск.

А потом ее в очередной раз разобрал смех. Все это было каким‑то парадоксом: их спас от смерти тот, кто хотел убить!

Хольт построил этот комплекс так, чтобы в нем ничего не было страшно. Никогда. Чтобы в нем уцелело самое важное. И они с Майлзом спаслись от нападения ее партнера благодаря этому. А вот она даже не представляла, что настоящий мертвец захочет убить живого мертвеца — ее. И для этого он использовал кого? Человека!

— Дорогой, иди сюда!

Майлз опустился рядом с ней. Сел, вытянув ноги, и заговорил каким‑то не своим, севшим голосом:

— Не думал, что мой отец способен на такое. Там, наверху, был медперсонал, ученые, обслуга…

Глаза уже почти привыкли к темноте, и Анна различала отдельные силуэты предметов. Хотя это могло быть игрой воображения. В этой комнате она провела несколько дней и ночей. Прислушиваясь к своему новообретенному телу и раздумывая, что отныне придется изменить в своей жизни. Прикасаясь к своей коже и вздрагивая всякий раз от потока новых ощущений. Или просто глядя в темноту и слушая, как бьется сердце.

Ей нравилось расчесываться, красить губы, а потом радоваться их запаху и вкусу. Наслаждаться ароматом цветов. Боселли по ее просьбе приносил ей свежий букет раз в три дня. И всегда это были разные цветы. Сильнее всего ей понравились лилии.

Долгие годы она обожала смотреть на растения, любоваться их красотой, но всегда помнила, что главная прелесть, магия — в другом. Запахи были чем-то совершенно особенным, и каждый становился целым открытием. Например, запах мужчины. И сейчас она вдыхала его.

Может быть, не стоило отвечать ему, но привычка была сильнее. Таким образом она все расставляла по полочкам — и для себя тоже. Фигурки выстраивались в ряд перед ее взором. Их лица выступали из темноты, будто освещенные ее внутренним светом. Сколько их, этих людей? Почти все они умерли, некоторые — уже давно.

Анна вздохнула, но сердце уже билось ровно.

— Все эти люди — свидетели его неудачи. И именно поэтому они не имеют права жить после того, как он умер.

— Я не любил его. Считал полнейшей скотиной. Но это уже как‑то за гранью! — Майлз горько рассмеялся. — И вот он умер, а я жив. Некая справедливость в этом есть.

Она задумалась. Слово «справедливость» было забыто ею уже так давно, что она даже не ответила бы себе на вопрос, существует ли на самом деле нечто подобное. Странное.

Мужчина повернулся к ней. Анна почувствовала, как воздух шевельнулся, и спустя пару секунд он наощупь дотронулся до ее щеки, осторожно касаясь подушечками пальцев.

— А твои? Я хотел спросить…

Она прижала его ладонь своей. Теплую, почти горячую. Как приятно ощущать тепло другого человека. Не в этом ли заключался весь смысл? Да, наверное, именно в этом.

Анна ответила почти шепотом. Все равно вокруг царила такая тишина, что можно было услышать падение песчинки. Или слезы.

— Мои родители? Умерли. Много-много лет назад.

Она сделала маленькую паузу, вспоминая. Когда она все-таки решилась приехать в то место, которое для нее носило имя «родительский дом», там уже не было никаких следов ее прежней жизни.

— Я побывала на кладбище. Потом приехала снова. И не пролила ни слезинки. Я понимала, что обязана, но не смогла. Вот такая я была.

Удивительно, но в этот момент она тоже сохраняла спокойствие.

«Жаль, что здесь нет Боселли, чтобы у него спросить. Может быть, такая абсолютная тьма действует на меня?»

— О, конечно, я привезла цветы и заплатила специальному человеку, чтобы он следил за могилами. Сейчас это обязанность его сына. Или внука. Я не помню.

Рука Майлза дрогнула. Кажется, он удивился ее словам.

«Нет, конечно же, я помню. Это внук. И зовут его Гленн. А вот фамилия…».

Но тут вдруг последовал поцелуй, а она, вместо того, чтобы ответить на него, разрыдалась.

Мужчина растерялся. Нет, он был опытным любовником — что, в общем‑то, доказал вчера. Но еще никто и никогда не плакал у него на груди. Более того — никто и никогда не плакал в его присутствии.

И он попробовал приобнять Анну, что, впрочем, у него получилось. Она положила голову ему на грудь, и постепенно рыдания стихли, превратившись в редкие всхлипывания. Наконец и они прекратились. Несколько тяжелых вздохов — и она отодвинулась, поправляя волосы.

— Нужно умыться. Здесь есть даже душ. Только вот не хочется споткнуться и переломать ноги.

Майлз был полностью с ней согласен. Во время одного из взрывов на пол точно что‑то упало с глухим стуком. Но где лежало это «что‑то» и, собственно, что это такое, он не знал.

— А свет включить? Где выключатель?

— Его здесь нет. Не предусмотрено для таких, как я. — Анна рассмеялась. Похоже, она уже пришла в себя. — А так должен быть в коридоре, за дверью.

Он поднялся и начал шарить в поисках дверной ручки.

— Для таких, как ты?

— Ну да. Здесь четыре камеры. Мы забежали как раз в ту, где держали меня все эти дни. Остальные, скорее всего, заперты.

Майлз пожалел, что не мог видеть выражение ее лица. А она явно была этому просто рада.

Дверь распахнулась почти беззвучно, и в комнату ворвался мигающий красный свет. Вместе с этими вспышками, вздрагивающими, как в припадке или нервном танце, на них обрушился запах кирпича, цемента, горелого дерева и еще чего-то непонятного — сладковатого и отвратительного одновременно. Пол был покрыт слоем осевшей пыли, кое-где виднелись обломки камня и штукатурки.

— Ну и вонь!

Он выглянул за порог и начал ругаться, выбирая самые отвратительные ругательства из разных языков.

— Вход завалило! Великолепно! Хрен нас найдут!

Анна протянула мужчине руку, но он уставился на нее, словно не понимая, что делать. Она подождала немного, пока он наконец не очнулся, а затем замолчал и помог ей подняться. Под ногами хрустнули осколки светильника.

Майлз заглянул ей в глаза и отошел в сторону, позволяя выйти в коридор. Картина была впечатляющей! Металлическая лестница, по которой они спустились на этот уровень, была смята рухнувшими плитами. На них лежали другие плиты с торчащими кусками арматуры.

Анна прикрыла лицо ладонью: «Хорошо, хоть почти не чувствуется дыма. Пожар, если и был, то быстро погас».

Но все-таки они были живы. И даже ничуточки не пострадали. Перед смертью Хольт промахнулся. Конечно, он мог успеть отправить своих людей, чтобы убедиться, что дело сделано, но в глубине души она знала: этого не произошло. Отмены плана не было, и ее люди зачистили остатки команды Хольта. Так что теперь им с Майлзом никто не навредит.

Она огляделась. Мигающий свет раздражал. И еще чувствовался холод — холод, разливающийся по телу.

— Ты не замерз?

Тот покачал головой и принялся осматривать завал. Это было зря: любое движение могло обрушить пару десятков тонн обломков прямо на них.

Анна обняла себя руками и вдруг поняла, что вся дрожит.

— Меня что‑то знобит. И пить хочется. Идем, здесь есть место, где можно согреться.

Внезапно с кучи скатился кусок кирпича. Мужчина отскочил назад, а сверху послышался долгий звук — как если бы кто‑то тянул один металлический лист по другому.

— Хватит тебе. Хочешь нас убить?

Он постоял еще немного, потом демонстративно пнул кусок бетона. Тот с сухим треском ударился о стену и рассыпался.

— Куда идти?

— В лабораторию. Там Боселли проводил эксперименты, когда не хотел, чтобы солнечный свет повлиял на результаты. — Она потерла виски. — Ну и пациенты всегда были рядом.

Майлз подошел, наклонился к ней и расхохотался.

— Ну и видуха у тебя! — С этими словами он достал из кармана носовой платок и отдал ей. — Я не слышал о других пациентах. Все-таки меня действительно считали за болвана.

Анна ответила коротким смешком.

— У меня мурашки по спине бегают. Прям тысячи. Мерзость.

Сказала и попробовала дотянуться до «мелких негодниц». Глупый жест.

— На балу в День благодарения ты разговаривала по‑другому. А сейчас я слышу отголоски…

— С трибуны на футбольном матче? Забываешь, что я когда‑то была просто младшим бухгалтером. Сколько интересных фраз я знаю! Идем же!

В конце коридора они уперлись в железную дверь с кодовым замком. Электронные нули горели зеленым, равнодушным светом — не мигая и никак не реагируя на слабое подергивание пола.

Анна задумалась и замерла, закрыв глаза. А потом уверенно набрала все десять цифр.

— Никто не сменил заводские настройки.

Мужчина зааплодировал.

— Кому придет на ум лезть сюда по собственному желанию? Это же не банковский сейф!

Она обернулась. Что‑то было в его взгляде. Восхищение? Удовольствие — вот самое подходящее слово. Такая мужская, глупая гордыня: «Вот какая у меня женщина! Ого‑го! Я великий завоеватель, покоритель женских сердец!»

Пожалуй, она была готова с ним согласиться. И даже больше, чем чуть‑чуть. Это по-своему было приятно. Так, что должно было заставить ее сердце биться чаще. Но оно не желало этого делать.

— Не смотри на меня так.

Тени пробегали по лицу Майлза в такт вспышкам света. А когда в комнате включилось электричество, он сощурился. И это ему даже шло. Самым нелепым образом.

Он прикрылся ладонью и пробормотал себе под нос:

— Не стоит воображать себя всемогущей.

Анна смочила платок слюной и взялась молча вытирать серое пятно у него на щеке. Закончив, произнесла менторским тоном:

— Вот так‑то лучше.

Войдя внутрь, она по очереди провела рукой по дверцам целого ряда металлических то ли шкафов, то ли холодильников, обозначенных буквами и цифрами.

Мужчина, войдя за ней, сразу же рухнул в кресло, собранное из блестящих металлических трубок. Он закинул покрытые цементной пылью ноги на длинный стол и закрутил головой, осматривая лабораторию.

Хотя особо наблюдать было нечего. Кроме уже упомянутых шкафчиков, за стеклянной витриной висели два защитных серебристых костюма с масками. Наличие здесь чего-то подобного навевало неприятные мысли, но он чувствовал себя таким разбитым, что ему, в общем‑то, было все равно. Еще в углу помещения стоял бытовой холодильник, который тоже привлекал внимание, но Майлз отказывался даже пошевелиться.

Анна же будто избавилась от усталости, хотя и была по‑прежнему бледной, с пятнами грязи на лице и плечах. Она принялась обследовать помещение: читала надписи на шкафчиках, что‑то бурчала себе под нос, изредка посматривала на него с показным равнодушием, словно он был еще одним экспонатом в этом комплексе.

«Так что же было всего несколько минут назад? Какой она была настоящей?»

Анна распахнула бытовой холодильник и замурлыкала какую‑то неизвестную ему песенку.

— Живем, мой милый!

Повернувшись, она размахнулась и швырнула в мужчину жестяную банку. Несмотря на все свои спортивные навыки, он не успел среагировать, и та ударила его в грудь, отчего он едва не перевернулся и не вывалился из кресла. Она же открыла свою банку и, сделав хороший глоток, заулыбалась, довольная донельзя.

А Майлз все‑таки сумел удержаться. И не просто удержаться, но извернуться и поймать газировку у самого пола. Выпрямившись, он потер грудь: возможно, не помешает рентген. Потом, когда вылезут из этой дыры.

Когда он поднял глаза, Анна уже захлопнула холодильник и отвернулась. Торопливо прошлась к одному из шкафчиков и постучала ноготком по металлической поверхности.

— Знаешь, что тут?

Глядя сейчас на ее манящие, почти девичьи формы, он не мог не думать о ней, как о той женщине, которую когда‑то встретил в коридоре отеля. Встретил и не смог забыть.

Она была самой красивой в мире. Естественно, после матери. И тогда он даже представил, как она обнимает его, берет за руку, и они идут, идут куда-то вместе. А потом она ему снилась, и сны с ней повторялись из раза в раз.

Но та леди никогда бы так не поступила. Она была рядом, вежливо и заботливо улыбалась, но при этом смотрела сквозь него куда-то вдаль, словно уже раздумывала над тем, какой дорогой он пойдет дальше.

Так показалось тому мальчику. Так и запомнилось. И оказалось правдой. Но сегодня Анна решила быть просто молодой женщиной.

Замок сейфа открылся с металлическим звуком.

— Я считала, этому итальяшке не добиться результата никогда! Я читала записи Корнелиуса — все, что сохранились. Заметки, наброски. Он писал, что это была случайность, смесь компонентов. Ну ничего! Впредь мы не допустим такой ошибки.

Она извлекла наружу прозрачный куб с металлической крышкой наверху. Внутри было нечто! Мелькающие, почти неразличимые по отдельности черные точки.

Майлз встал и подошел ближе. Во рту у него пересохло, и он вдруг понял, что боится. Его пальцы дрожали, но он никак не мог унять эту дрожь.

Анна поднесла контейнер ближе к лицу. Зрачки ее глаз расширились, но выражение оставалось спокойным, как на старинном портрете.

Мужчина знал ответ, но все же не мог не спросить:

— Это оно?

— В какой‑то степени это часть меня. Рассказать, как все началось?

Наверху, прямо над ними, раздался отдаленный грохот, пол под ногами вновь заколебался. Но через мгновение все стихло.

Анна заговорила медленно, еле слышно, не отрывая взгляда от контейнера:

— Когда я подписала договор, Корнелиус отправил меня в соседнюю комнату. Там была медсестра, и… все было так обыкновенно. Такая рутина. Как на медосмотре.

А крупинки в контейнере жили своей жизнью: то едва плавали, то ускорялись, сталкивались между собой, кружились в каком‑то своеобразном танце.

— Она взяла у меня кровь, измерила рост, вес и давление.

Тут ее голос дрогнул. Чуть заметно.

— Потом подвинула какой‑то ящик с трубкой. Нужно было вдохнуть-выдохнуть через нее несколько раз. И все.

Это «и все» было сказано как‑то по‑другому — глухим, чужим голосом.

— И что же?

— Ничего. Женщина записала в какую‑то книгу: «Смесь номер тридцать пять», и отправила меня на улицу ждать машину. Я села в нее и поехала в лабораторию. Затем туда приехал Корнелиус, и меня посадили в отдельный бокс. И больше не позволили выходить днем.

В этот момент Майлз все понял. И неожиданно для себя присвистнул. Вышло совсем по‑детски. Глупо и невесело.

— Боселли здесь пробовал многое. И кровь, и биопсию разных органов. Но они, — тут она постучала по стенке куба, как некоторые стучат по аквариуму, чтобы привлечь рыбок, — только и делали, что сдыхали.

Он все еще боролся с дрожью в пальцах и, попытавшись открыть банку, чуть не выронил ее на пол.

— Я не знаю, когда он все организовал. Наверное, когда я спала.

Анна задумчиво заглянула мужчине в глаза. На щеках у нее возник легкий румянец, и он ощутил, что настроение у нее вдруг улучшилось. Она не убрала контейнер обратно, а поставила его на стол. Потом еще раз глотнула из банки, смяла ее и отбросила в сторону. Во взгляде мелькнуло что‑то озорное.

— Так что, котеночек, обойдемся без французских поцелуев.

И тут же выражение ее лица изменилось, будто нечто темное нарушило прежний ход мыслей. Она опять постучала пальцем по кубу и тихо спросила:

— Нет? Не хочешь? Что, если это бессмертие?

Движения этих частиц завораживали. Такая возможность… Но Майлз покрутил головой, отгоняя наваждение. Он пытался принять ее выбор. Ведь она сделала его совершенно осознанно. Теперь он не сомневался.

— Но ты его лишилась.

— Ты уверен? — Анна чуть наклонила голову, и в этом движении не было ни вызова, ни игры — только спокойная уверенность того, кто уже все для себя решил.

Мужчина отступил назад.

— Здесь они не умрут. — Она встряхнула контейнер.

Он смотрел на мельтешение черных искр внутри сосуда. В их хаотичном танце было что‑то завораживающее и… пугающее — словно видишь чужое, неправильное существование.

— Для этого мой отец прожил большую часть жизни? — прошептал он, и в его голосе не было осуждения, только горькое непонимание.

Наверху раздались тяжелые удары по железу. Они прокатились по перекрытиям, как если бы кто-то пытался выбить дверь кувалдой.

Анна резко обернулась и, не выпуская куб из рук, вышла в коридор. Майлз выглянул у нее из‑за спины, успев ощутить, чем пахнут ее волосы. Цветами. Тонкий и в то же время терпкий аромат. Как будто лежишь на лужайке с закрытыми глазами, касаясь рукой другого человека. И ничего больше не нужно.

Плита в конце коридора зашевелилась. Струйки пыли потекли вниз, подобно гроздьям тумана.

— Эй! Мисс Рейнхард, вы живы?!

Плита сдвинулась всего на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы в помещение проник узкий, ослепительно яркий солнечный луч. Черные точки в сосуде заметались, забурлили, теряя форму, и стали превращаться в серый дым, тая прямо на глазах.

Майлз коснулся руки Анны, не зная, чего он хочет. Может быть, испугавшись, что и она исчезнет, расплывется невесомым облаком, бросив его одного здесь, в этом проклятом месте. Или просто надеялся удержать ее от какой‑нибудь нелепости, от какого‑то неправильного поступка.

— Но ведь там, внутри тебя… они еще могут жить…

Она резко отбросила стеклянный куб. Тот влетел в цементную стену, звякнул, но не разбился. В нем уже ничего не осталось. Пустота.

— Они станут прятаться. Да. Но для меня они не опасны. Во всяком случае, пока есть солнечный свет.

Эпилог

Пресс‑конференция попечителей Фонда собрала немало журналистов. И большинство из них никак не относились к научным или медицинским кругам. Многих манила надежда на сенсацию.

Не меньше зрителей привлекла и трансляция на NBC.

Ведущая — весьма симпатичная женщина — изо всех сил старалась придерживаться заявленной тематики, но вопросы из зала то и дело сбивались на события последних месяцев.

Всех интересовала связь между убийством одного из учредителей Фонда и загадочным нападением на лабораторию. Не меньше внимания привлекли смерть руководителя проекта, похищение родственников и сотрудников компании одного из помощников покойного Дирка Хаймера и их последующее счастливое освобождение. Ну и, конечно, необыкновенное спасение молодых героев, Майлза Хаймера и Анны Рейнхард, из-под завалов клиники, а также их романтические отношения.

Захватывающих моментов хватило бы на несколько голливудских приключенческих боевиков. И они никак не отпускали внимание общественности.

Ходили упорные слухи, что Майлз и Анна уже успели заключить брак, а спешку объясняли тем, что невеста «в положении». Это лишь усиливало завесу тайны вокруг новой миллионерши, которая появилась из ниоткуда и сразу оказалась в центре столь громких событий.

В кадре — Анна и Майлз. Ведущая, с той особой, чуть сочувственной интонацией, которую так любят в прайм‑тайме, наклоняется вперед:

— Жаль, что ваша мать умерла. Она была такой таинственной, необыкновенной. Всегда появлялась очень неожиданно. Но ее секрет уже невозможно раскрыть. Вы нам не поможете?

Анна на мгновение теряется. Совсем чуть‑чуть — буквально на один нервный вдох. Все‑таки она обыкновенная женщина, и это увидят все. Другая бы точно расчувствовалась. Но она могла выдать себя только слабым дрожанием губ.

Камера ловко выхватывает этот момент. Оператор — гений.

— Моя мать? Да… конечно. Очень жаль.

Анна оборачивается к своему спутнику и начинает нервно теребить бриллиантовое ожерелье, словно ищет у него совета. Но уже через секунду ее маска снова на месте: улыбка легкая, уверенная, как если бы ничего и не было.

— Вы знаете, теперь все будет по‑другому.

Пауза. Камера ловит ее лицо. И где‑то в глубине этой безупречной улыбки мелькает что‑то совсем тихое. Неслышное никому.

И Майлзу в первую очередь.

«Наверное, мне должно быть смешно».

Coda

Вера,

что наполняет сердце забытыми чувствами, —

словно в колыбели Земля качается чуть-чуть в такт сердца.

Ты знаешь, наверное,

она тоже живая.

Нежится под лучами, в головокружении.

Нежно, как могу,

укрываю ладонью все, что было тем сном,

билось в венах, в долях безразличья и страха,

что все еще есть в этом взгляде в упор сквозь ресницы,

и боль, что останется навсегда.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге