Похождения библиотекаря

Глава 1 БИБЛИОТЕКАРЬ ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Лазурное небо раскинулось над долиной чистое, как тихое море, без единого облачка. С высоты птичьего полёта она напоминала шахматную доску — поля, разделённые узкими полосами леса, тянулись до горизонта, а река, изгибаясь, терялась где‑то вдали.. Были видны города, сёла и лесные просторы, а дорога, мощеная камнями словно тонкая ниточка, была едва различима . Это была не трасса, по которой мчатся сотни машин, она ведь вела не в город, а в село, и поэтому не требовала ни ширины и ни особого ухода.

Дорога мощенная камнями, вилась меж полей, то укрываясь в тени густых ив, то появляясь на открытых местах, где её покрывала лёгкая пелена пыли, поднятая ветром. Вдали, у подножия холма, можно было разглядеть большую деревню: дома с серыми шиферными крышами, казались игрушечными, расставленными чьей‑то заботливой рукой среди цветущих садов, где спелые яблоки и вишни падали с деревьев.

Птицы заливались песнями — то залихватской трелью жаворонка, то нежным пересвистом зябликов. В траве стрекотали кузнечики, а где‑то вдалеке мелодично позванивал колокольчик на шее пасущейся коровы. В воздухе витали нотки свежескошенной травы и нагретой солнцем почвы.

Иногда тишину нарушал далёкий лай собаки или скрип телеги, которую тянул старый конь, неспешно шагающий по этой дороге. Тени от лесополос медленно ползли по земле, а река, отражая солнце которое уходило в закат.., мерцала, словно серебряная лента . Будто время в долине застыло, оберегая спокойную деревенскую жизнь от городской суеты.

По этой запыленной дороге катился подпрыгивая на камнях старый, покрытый грязью автобус. . Он был один из тех, кто ежедневно, перевозя людей, связывает деревни с городом — незаметной, но важной нитью. В разгар лета царила жара, и пот каплями тёк по вискам водителя.

В нём ехала всего лишь одна пассажирка. Устроившись на переднем сиденье, девушка устало протянула свои стройные ноги. Из приоткрытого окна дул тёплый ветер, лаская лицо и унося мысли куда-то далеко. Равномерный рокот мотора и лёгкое покачивание машины навевали на неё дремоту. Натянув свою широкополую соломенную шляпу на глаза, она наслаждалась покоем.

Когда автобус наезжал на кочки, её глаза открывались и взгляд невольно скользил по бескрайним полям деревенской равнины.

Зелёные поля, залитые солнечным теплом, простирались до горизонта, а одинокие силуэты деревьев и кустарников отбрасывали прохладные тени, словно оазисы в пустыне жары. Тёплый ветер, пахнущий дорожной пылью и разнотравьем, ласково ерошил волосы девушки, будто рука доброго дедушки из старых сказок.

Вдыхая тёплый воздух, напоённый солнцем и шепотом трав, она почувствовала, как усталость растворяется в мягком свете покоя. Ей казалось что этот мир — огромный сад, а каждый день — цветок счастья. Ветер играл с краями её шляпы, а солнце мягко согревало плечи.

Мимо неё стремительно проносились то поля золотой пшеницы, то извилистые силуэты деревьев в лесополосе, то зелёные просторы, усыпанные спелыми дынями и арбузами. Порой её синие как небо глаза улавливали яркие жёлтые пятна подсолнухов, мелькающие до рези в глазах.

Вид за окном дышал глубоким спокойствием и солнечные блики мелькали внутри салона автобуса..

Эта невысокая девушка обладала вызывающей зависть внешностью: узкий нос с высокой переносицей, худощавое телосложение, россыпь веснушек на лице и ярко-рыжие волосы, просто обрезанные до плеч без всякой укладки. И при этом — ни следа макияжа ни туши, ни помады, ни даже лёгкого румянца.. Она была одета в голубые леггинсы, тунику глубокого синего цвета и потрёпанные кеды. Её улыбка поражала: большие клыки торчали из зубного ряда, делая её похожей на вампира. Но это даже не портило её красивого с правильным чертами лица..

Корни уже пробивались коричневыми на добрых два-три сантиметра, и выдавали не просто лень, но и экономию.. Да и зачем? С такой внешностью можно было вообще забыть про краску и штукатурку на лице..

Туника напоминала экспонат из музея моды нулевых: высокий ворот-стойка, рукава три четверти с манжетами на пуговицах и геометрический принт в серо‑коричневой гамме. Всё это давно не носили — даже в секонд‑хендах такие вещи складывали в «отказные» корзины. Но девушка, похоже, не обращала внимания: для неё это была просто одежда, а не заявление о стиле.

Очки в тонкой, но уже потемневшей от времени оправе болтались на старинной цепочке, которая явно досталась от бабушки или нашлась на чердаке: металл местами позеленел, а линзы были поцарапаны, без антибликового покрытия, — визит к оптику откладывался месяцами, потому что рецепт на новые стёкла требовал денег, которых не было. Улыбка, обнажающая торчащие клыки, говорила о финансовых трудностях с дантистом, и коррекция прикуса казалась далёкой грёзой, а не повседневной возможностью. Она не скрывала этих мелких шрамов бедности — носила их как часть себя, без стыда или позы.

Каждый толчок выдергивал её из полудрёмы. Надоело. Достав Библию — старую, с потёртыми уголками, в тёмно‑коричневом переплёте и открыла на случайной странице. Она вздохнула и надела очки. Пальцы невольно сжали край листа — на костяшке указательного пальца проступила небольшая твёрдая шишка. Девушка машинально потерла её. …Она печально улыбнулась, разглядывая свои руки. Костяшки её пальцев были покрыты небольшими наростами .. Она поморщилась на мгновение, но тут же улыбнулась строкам, которые она читала. Смысл слов постигался медленно, но они успокаивали…

Водитель медленно поднял глаза к зеркалу заднего вида и встретился с её взглядом. Она как раз надела очки и смотрела на страницу. Он подметил странность: толстые стёкла старой оправы ни на йоту не изменили пропорции её лица. Они не уменьшили её голубые глаза, как это делают любые очки для близоруких, и не исказили линию скул за рамкой. Глаза оставались точно такими же — кристально чёткими, без оптического обмана. Обманкой были сами очки .

Водитель мельком взглянул на её руки, когда она держалась за поручень.

-Артрит? — спросил он сочувственно. Девушка кивнула, не вдаваясь в подробности.

- Да, с детства, — ответила она тихо

— Тяжело, наверное? — спросил он мягко. — С такой болью? Она улыбнулась — устало, но без жалоб: — Привыкла. Уже и не замечаю.

Автобус катился по просёлочной дороге, убаюкивая пассажирку мерным гулом мотора.. Очки сползли на кончик носа, пальцы аккуратно держали страницу — она как раз переворачивала лист, когда из кустов у обочины внезапно выскочила собака.

Водитель, резко вдавил педаль тормоза и чертыхнулся. Автобус дёрнулся, заскрипел, занесло чуть в сторону — но остановился в каких‑то сантиметрах от перепуганного животного. .

Когда автобус занесло, девушка даже не качнулась вперёд. Её тело мягко сгруппировалось. Очки остались на месте. Её пальцы, державшие страницу, не сжались, а дыхание осталось ровным. Всего на мгновение её взгляд метнулся к окну — не с испугом, а словно замеряя расстояние до собаки поджавшей хвост, — а затем она спокойно перевернула лист, будто ничего не произошло.

Собака, поджав хвост, отбежала в сторону. Водитель выдохнул: — Фух, пронесло… Девушка молча кивнула, но он заметил, как её пальцы на мгновение сжались в кулак — так, будто она мысленно отрабатывала какой‑то приём. Но тут же ладонь раскрылась, и она тихо сказала: — Хорошо, что всё обошлось. Бедная псина, наверное, испугалась сильнее нас.

Её другая рука, державшая книгу, даже не дрогнула. Она просто моргнула а затем так же спокойно вернулась к чтению. Будто не было ни визга тормозов, ни опасности столкновения, ни всплеска адреналина в салоне.

Водитель удивленно застыл, вцепившись в руль. Так как он был военным в отставке, то за годы участия в военных конфликтах он выработал чутье на опасность. Он знал: люди реагируют по‑разному. Кто‑то замирает от шока, кто‑то паникует, кто‑то действует. Но такое абсолютное, холодное спокойствие… Оно бывает только у тех, кто привык к внезапным угрозам. У тех, кто тренировал реакцию до автоматизма. У тех, кто знает, что делать, ещё до того, как мозг успевает осознать опасность. Но может быть это просто совпадение. Перед ним хрупкая девушка с Библией, а не боец. Наверное, это просто последствия болезни — она научилась держать тело под контролем, чтобы не выдать слабость. Он просто не верил своим глазам..

Он медленно поднял глаза к зеркалу заднего вида и встретился с её взглядом — она как раз подняла голову, будто почувствовала его внимание. На мгновение ему показалось, что она ожидала этого торможения. В её глазах не было испуга, только лёгкая отстранённость, будто она оценивала ситуацию, а не переживала её.

Водитель почувствовал, как по спине пробежал мороз. Он видел такое раньше — у бойцов из своего отряда. У тех, кто научился не тратить эмоции на страх. А тут — девушка, хрупкая, с тонкими пальцами, и при этом…Водитель уставился на её руку — тонкую, с голубыми прожилками, но неподвижную, как отлитая из стали. В этом контрасте — хрупкие запястья и железная устойчивость — было что‑то гипнотическое..

Мышцы на его шее невольно напряглись. Он понял: эта хрупкая девушка с Библией и сползшими очками — не просто пассажирка. Неужели она .... убивала людей... ?

— Как вас звать? — хриплым прокуренным голосом спросил водитель. Вопрос вырвался сам собой, прозвучав непривычно резко даже для него самого.

Девушка чуть приподняла брови, будто удивляясь вопросу. Она машинально поправила очки — движение было плавным, без суеты. .При этом на лице её промелькнула едва заметная улыбка, добрая и чуть растерянная, как у ребёнка, которого неожиданно похвалили.

— Александра, — ответила она мягко, почти нежно. — Просто Саша или Шурочка. Фамилия Индрюкова

Он кивнул, но взгляд не отвёл. «Просто Саша», — повторил он про себя. В его опыте люди, которые так реагируют на внезапную опасность, редко бывают «просто» кем‑то. Но в её манере держаться было что‑то обезоруживающее: ни вызова, ни напряжения — только очень спокойная доброжелательность.

— Приятно познакомиться, Саша, — произнёс он наконец, снова глядя на дорогу. — У вас… необычная реакция.

Она улыбнулась — спокойно, без вызова, но в этой улыбке было узнавание чего-то знакомого.

— Наверное, я просто привыкла к неожиданностям, — сказала она и снова склонилась над книгой.

Водитель лишь только усмехнулся её фразе, включил передачу, и автобус медленно тронулся с места. Эта Саша пока не собиралась раскрывать свои карты. Знаем какая ты скромница - промелькнуло у него в голове.

- Странная фамилия... - промычал водитель ..

- Моя фамилия происходит от «Индрика» — того самого мифического владыки зверей из «Голубиной книги». Представь: конская голова, рыбий торс, рога на макушке и хвост, как у скакуна. Говорят, что он прячется под землёй, в недрах водоёмов, и некоторые учёные видят в нём отголосок сибирского мамонта — повелителя подземелий. Так что называйте меня ещё Мамонтовой: я в своё время в жила Норильске , а потом я уехала из него в Долину ветров. А вас как зовут.. ...

- Вадим

- Странное совпадение...я ведь Вадимовна - сказала Саша улыбнувшись....

- Фамилии даются не так просто - пробормотал водитель.. - Я знаю что вы едите в село Гадюкино.. на билет смотрел.. Странное уж название у этого села... Может быть вы к родственникам?

- А вы что думаете что я монстр - хохотнула Саша - Что ж, может быть в моем роду были пилигримы.. Хотя Мамонт тот ещё зверь. Хотя Мамонт не агрессивное но мощное животное, если брать аналогию со слоном . Что ж может быть. Отчество у меня тоже говорящее ... оно происходит от слова Вадити.. В древности «вадником» называли человека, который подстрекал, вызывал на спор или разоблачал скрытое. В душе я пушистик, хоть и выгляжу, может, не всякий заметит грозно...

На мгновение водитель оторвал взгляд от дороги, бросил быстрый взгляд на пассажирку. .В её словах была доля правды: торчащие клыки, потрёпанная одежда, волосы без укладки… ...Но при этом она была поразительно красива — так, что это сбивало с толку.. Бывают красивые настолько внешне люди, что небольшой недостаток только подчеркивает их общую красоту.. и в то же время делает их более человечными.. И при этом всем у неё - реакция спецназовца...

- Может быть вы к своим чудаковатым родственникам.. раз вы Индрюкова - спросил ещё раз водитель...

-Нет, я еду по распределению в сельскую библиотеку. Так уж получилось, что там понадобился ещё один библиотекарь ..

- Но как я знаю, там уже есть библиотекарь. Некая Мэри.

-— Я не в курсе всех деталей... Мне сказали, что по приезде мне всё объяснят, зачем им потребовался второй библиотекарь. Знаю только, что мотивы серьёзные — зарплата там в два раза выше, чем в городе. Официально сказали, что моя роль — повышать культурный уровень сельских жителей. Но, по сути моя работа библиотекаря. Все библиотекари — деятели культуры. — ответила Саша, смущённо разведя руками..

- И это что является единственной причиной...- спросил своим хриплым голосом водитель..

- Нет, отчасти мне хочется пожить какое-то время в селе. Дауншифтинг. Когда я выбирала место изучала отзывы в соцсетях. И мне предложили это место.. Природа, речка в поблизости, зарплата вдвое больше... Свежий воздух.. Ведь я работать в поле не буду, а только в библиотеке..... Как и прочие возвышенные умы, я не могу позволить себе унизиться до физического труда, — провозгласила она иронично, растопырив пальцы и разглядывая свою худую, лишённую маникюра кисть — Мои руки созданы для тонких дел: переворачивать страницы, например. Или, в крайнем случае, давать сдачи. В обоих смыслах, разумеется. Но если выбирать, я всё же предпочитаю денежную..,

Она сняла свои очки и покрутила ими держа их за дужку, хитро улыбнувшись добавила.

- И очки мои — тоже часть этого книжного ремесла. Люди верят стеклу. Стоит надеть оправу — и ты уже не угроза, а просто бедная девочка-библиотекарь.. .

- А вам это не напоминает на Кентервильское приведение....только наоборот...

И водитель хмыкнул, поправляя зеркало автобуса..

- В смысле ?- удивилась девушка одевая обратно очки..- я же читала это произведение....

- Как вы помните там какой-то особняк продавали за бесценок... А там оказалось приведение, которое было очень очень несчастное..

— И вы говорите, в селе несчастные черти и привидения? — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой, как улыбка падшего ангела.

- Говорят что там есть приведения в этом селе.. Но есть многое на свете, что хуже чертей и приведений, намного хуже - пробормотал водитель..- да ещё чертей и приведений может просто не существовать.. Это может быть выдумками.. суеверных людей...

- Но у меня есть Библия....я знаю, что многие библиотекари были до меня в этом селе.. Почему то они уходили .. и там работает одна некая Мэри.. возможно именно и поэтому зарплата начала расти, что-то заставляет библиотекарей уезжать из этой деревни.. Вот и мой черед узнать .....загадку этого места.... - сказала она чуть прикусив нижнюю губу так, чтобы стали видны ее клыки, и саркастично усмехнулась.

Саша посмотрела на водителя через зеркало обратного вида висевшее в салоне, чтобы показать водителю выражение лица.. Глаза водителя на мгновение задержались на бугорках пальцев Саши, лежащих на подлокотнике . Знаю, что за у тебя болезнь.. — подумал он вдруг. Уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке: он узнал эти следы. Он понял , что настоящая чертовщина сидит прямо за его спиной и спокойно переворачивает страницу Библии.

- Нет, главная причина это то что там появился покровитель этого села.. Некий иностранец.. Он и узнал про то что в это селе библиотекари получают мало денег и он то поднял зарплату, всем работникам культуры... В то числе и педагогам....

- Да я слышала про это. ..Там будут что-то строить. Не понимаю зачем им понадобился ещё один библиотекарь.. Как я догадываюсь это что-то высокотехнологичное раз он так заинтересован в том чтобы люди там стали образованнее...

- Вот приедете и все узнаете..- пробормотал он..

- Вы сказали что там работает Мэри.. . Может быть вы что-то про неё знаете... ..?

-Если честно я не совсем понимаю что за это непонятная женщина...я предполагаю что у нее есть какие то личные причины заставляющие её там жить..... Говорят, там не всё так просто

-Знаете, внутренние факторы в выборе работы всегда есть. Я знаю, что профессия библиотекаря притягивает людей с непростой судьбой. Часто это женщины, которые развелись с мужьями-алкоголиками или тиранами, или те, кто так и остался в одиночестве. Бывают и дочери из разрушенных семей — как у меня. Я пережила два развода моей мамы, отец был вспыльчивым и агрессивным.

- У вас такое говорящее отечество..... хотя имя Вадим это имя с двойным дном..

- Ох вот уж отечество моё… Вадимовна. Этимология мило обещает и другое толкование : «приручать», «манить», «укрощать». Реальность жёстче: сажай в клетку, корми через решётку и никогда не поворачивайся спиной. И молись, чтоб не вырвался.. Не пойму, отчего так выходит, но жизнь показывает именно это. Это наверное потому что работа библиотекаря это спокойная работа, там нету стресса как у хирурга или трейдера. А сейчас библиотекарь — это многогранная роль: от массовика-затейника и психолога, до ведущего кружков и педагога. Все это, конечно, влияет на личность человека.

Она улыбнулась, чуть прикусив клык, и поймала взгляд Вадима в зеркале. Она видела, как он пытается казаться равнодушным, как он крепче сжимает руль. Она знала, что он сейчас чувствует: этот страх перед непонятным, перед «ведьмой», перед бойцом. И она позволила ему думать, что это он — тот, кто задает вопросы.

- Но там есть только одна библиотека.. и там работает библиотекарь которая одна работает в этом селе...

- Интересно будет с ней познакомится..... и узнать причины заставляющие его работать в этом вымирающем месте...- усмехнулась Александра...

- Но тут должны быть какие то особые причины. Мне известно что Мэри это очень и очень интеллигентная особа.. Она была известной, зарабатывала кучи денег своей игрой на органе... Выступала в консерваториях ... по всему миру.. Я по телевизору её видел. Но почему то она забросила это дело и приехала в село. И живет там одна.. в одной заброшенной избе . Ни мужа ни парня.. Даже особо близких знакомых нету.. Её называют ведьмой... настолько она чужда этому селу... Во всяком случае так шепчутся бабки, а что в реальности я не знаю...

- Возможно какой-то кризис...или развод - сказала Александра.

- Лично я не совсем понимаю эту женщину.. Ведь она то интеллигент.. а живет в селе где крайне низкий культурный уровень. Хотя все что мне о ней известно это рассказы самих сельчан.. А то что они рассказывают может быть эффектом испорченного телефона, ты знаешь что когда люди пересказывают информацию от одного к другому то она искажается так сильно что ты не узнаешь то что ты именно рассказал если ты был источником этой информации.. Село то не маленькое и людей там много. Поэтому рассказчиков , фантазеров и сказочников очень там сколько угодно.. Может быть и его поэтому называют Гадюкино, но половина людей в нем не живет..

- Расскажите поподробнее -спросила Александра - про это село

- В этом селе .. половина домов пустует. . Никто там не живет с тридцатых годов, когда началась коллективизация. Все кто пошустрее и поагрессивнее сбежали в другие места работы или в другие села. Потом началась война с немцами и погибло много людей. Это ещё уменьшило количество проживающих.. Но и оно не маленькое.. и людей там по прежнему проживает довольно много..

- То есть здоровые и активные люди уехали, а те кто по проще остались.. если следовать логике там остались только больные и пассивные...

- Ну да.. - ответил водитель сидевший за рулем.. - я знаю это так как я вожу людей из этого села в Долину ветров и обратно уже десятый год. Я, увы, часто видел такую картину.. пассажиры приезжали в город, а обратно их я уже не привозил.. Они покидали это село навсегда...и.. Но бывало и обратное...я привозил людей в это село и не вывозил их обратно... Что привлекает людей жить в таком гиблом месте, хотел бы знать....

- Ну это же статистика - ответила Саша пожав плечами- часть приедет, часть уедет .... Хотя это нормально, ведь в мире есть общая тенденция все больше и больше людей переезжают из сёл в города.

- Ведь не все в силах переехать в городскую суету... Откуда же город получит пропитание? Разве не от работы крестьян в колхозах? – промямлил водитель.

- Я живу в Долине ветров уже 10 год и изумляюсь какие тут красивые места.. Я жила в Норильске.. и чуть там не отморозила себе руки и ноги...Ещё немного я бы заморозила там и душу.. А потом сбежала поджав хвостик....в более теплые края...

Водитель ещё раз бросил взгляд в зеркало заднего вида, потом на дорогу, затем неожиданно снял правую руку с руля, вытянул её назад к Саше и сжал её в кулак. И тут чётко проступили омозолелые, жесткие узлы на костяшках — такие же, как у неё на указательном пальце.

— Видите эти шишки? — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Многие думают — артроз, возраст, тяжёлая работа… Но это не так. Рыбак рыбака чует сразу — даже если один держит книгу, а другой руль.

Саша медленно подняла глаза, посмотрела на его руку, потом на свою. Её губы чуть дрогнули в улыбке ..

— Знаю, — тихо ответила она. — Это не болезнь. Это следы... то что мы называем сейкен. Да, я умею бить так, что мало не покажется. Нас учили: не пытайся пересилить — научись складывать скорости. Сенсей сказал: „Не махай кулаками — направляй волну“. И показал, как сложить скорость ног, таза и рук. И тогда даже хрупкая рука бьёт с силой кувалды.. Но пока что-то ни разу не пришлось — видимо, все интуитивно чувствуют.. Маленькая, да удаленькая — это про меня...

Вадим внимательно всмотрелся в её лицо в зеркале заднего вида, ожидая увидеть там хищный блеск, безумие или холодное пренебрежение к чужой жизни, свойственное прирождённым палачам и психопатам. Он слишком хорошо знал, как выглядят те, для кого чужая смерть — лишь способ утолить внутренний зуд.

Но в глазах Саши была только спокойная, прозрачная честность. Она констатировала факт своей силы так же просто, как физик говорит о законе всемирного тяготения. В её лице не было маниакальной жестокости — только глубокая, выстраданная осознанность.

Напряжение, сковавшее плечи Вадима последние несколько минут, внезапно отпустило. Сердце, стучавшее в тревожном ожидании, снова забилось в ровном ритме. Он шумно, с облегчением выдохнул через нос. «Не убийца, — промелькнуло в голове с кристальной ясностью. — Слава Богу, это всего лишь каратист».

Человек, умеющий дробить камни, но выбирающий читать Библию в разваливающемся автобусе и жалеть испуганную дворнягу, никогда не ударит в спину и не причинит зла без крайней, смертельной необходимости. Сила, прошедшая через такую дисциплину, всегда имеет внутренний тормоз.

-Странно, — подумал Вадим, — такие, как она, обычно самые спокойные в жизни. Знают цену силе, вот и не размахивают кулаками по пустякам. А эта мягкость… она не слабость, а уверенность.

Овчина сидела на ней идеально — мягкая, уютная, безобидная. Но Вадим знал под ней — сталь..

Они замолчали, смотря на стремительно проносившийся пейзаж, автобус мягко покачивался и подпрыгивал на ухабах просёлочной трассы, унося их всё дальше. .Солнце уже клонилось к закату. Теплый золотистый свет, убаюкивавший Сашу в начале пути, сгустился, потяжелел и заливал салон багровым пламенем .Огненное зарево обычно не видное в городе пожирало половину неба. Саша смотрела на него с изумлением, как будто это было впервые в жизни. Пламя на небе растекалось огненными языками по линии горизонта, а под ним расстилались янтарные поля пшеницы. Зрелище, от которого просто захватывало дух, будто бы мир заканчивается пожаром. Но рассмотреть его отчетливо было невозможно так как раскалённые потоки воздуха образовывали колеблющеюся марево, оно подобно мутному стеклу искажало картину..

— Красиво, да?— Вадим кивнул на закат. — Да, как в откровении, — ответила она. У Саши выступили слёзы. Он усмехнулся — Ты Библию читаешь, а видишь апокалипсис?

Жар закатного зарева проникал сквозь стекло окна. Прижавшись лбом к стеклу она постаралась запомнить каждую деталь этого мгновения — как пшеничные колосья на полях казались золотыми волнами, а небо над ними — живым полотном, на котором художник разливал краски огня и света. Это зрелище было одновременно прекрасным и пугающим, природа как бы напоминала о своей силе и непредсказуемости.. . Вокруг неё бушевал огненный шторм, и она была не на дороге, а в аду , где нет спасения.

Саша закрыла глаза на мгновение, позволяя себе полностью погрузиться в это видение, которое, казалось, существовало только для неё. Гудение автобуса стало почти гипнотическим, сливаясь с её дыханием.. Она ощутила, как время замедляется, как будто этот момент — этот закат, поля и автобус как бы был вырван из потока мгновений и превращён в нечто вечное.

Открыв глаза, она увидела, как в зеркале бокового стекла отразились её миловидные черты лица, наложенные на этот огненный горизонт. Её лицо, освещённое красноватым светом, и рыжими волосами казалось частью этого пылающего пейзажа, будто она была осужденной грешницей, горящей на костре инквизиции. И тут Саша ощутила странное единение с миром — с полями, с небом и с дорогой, едущей куда-то вдаль.

Автобус наконец-то выехал на ровную асфальтовую дорогу и набрал скорость. Саша поняла, что скоро этот огненный спектакль останется позади.. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от ветра, а изнутри. Но в её памяти навсегда остался этот закат — момент, когда мир казался одновременно хрупким и величественным.

Под равномерный гул мотора и дрожание кабины Саша начала клевать носом. Ощутив дремоту она извлекла из большого чемодана стоявшего рядом сиденьем небольшую подушку. Положив её за шею, и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, но ощущение тревоги не проходило. Ветер за окном стих, и только гул мотора и мерное покачивание автобуса сопровождали её мысли. Вдруг автобус подскочил на кочке Саша открыла глаза и ей почудилось что на голове водителя, проступили рога, чётко очерченные на фоне огненного неба. Будто они выросли из тени, отбрасываемой козырьком фуражки, и на мгновение застыли в красном закатном свете.

В тот миг в сознании Саши прозвучали слова из апокалипса : „И небо скрылось, свившись как свиток“. Она невольно зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение.

В последний миг, перед тем как дремота перетекла в кошмарный сон - полный пророческих видений, мелькнула мысль: «Мой отец тоже Вадим. Куда же я еду..?»

Глава 2 СТРАШНЫЙ СОН САШИ, БОЙ НА КРАЮ БЕЗДНЫ..

Убаюканная гулом и покачиванием автобуса, она увидела сон и он оказался пророчеством катастрофы в том обречённом селе. Этот сон не был лишь только видением; он, словно зеркало , отражал вечное противостояние страха и просвещения, звериного начала в человеке и того божественного света, что сокрыт в искусстве слова. Она сидела за библиотечным столом, ожидая посетителей, но вместо них явились они — фигуры из ада, несущие в себе бездну ужаса, смешанного с тем странным, почти болезненным любопытством, что заставляет человека заглядывать в пропасть, рискуя сорваться в неё.

Саша ощутила, как леденеют пальцы, а дыхание сбивается — за стеклянной полупрозрачной дверью стоял он, высокий, массивный, с обожжённой кожей на лице. Воздух стал густым и тяжёлым, будто его напитали страхом. Она не видела его, но чувствовала: его присутствие давило на виски, как раскалённый обруч. Потом услышала тяжёлую поступь — каждый шаг отзывался в груди глухим ударом сердца. И клацанье ножей… Будто бы два лезвия стучали друг о друга, отсчитывая секунды до неизбежного. Звук был мерзким, механическим, будто часы, ведущие обратный отсчёт. Волосы на затылке встали дыбом, а по спине пробежал ледяной озноб, будто кто‑то провёл когтем вдоль позвоночника. Дверь задрожала, будто пытаясь сопротивляться тому, что стояло по ту сторону.

Она открылась со скрипом, от которого захотелось заткнуть уши , — и в библиотеку вошёл сам Фредди Крюгер. Из‑за двери потянуло холодом — не свежим сквозняком, а могильной стылостью, смешанной с запахом гари и чего‑то сладковато‑гнилостного. Он встал перед Сашей и его лезвия перчатки раскрылись перед ней. Саша отпрянула, прижимая книгу к груди, и вздрогнула, когда лезвия перчатки царапнули стол. Ц‑ц‑ц‑ц… Как пила по стеклу. Внутри всё сжалось — но не от страха, а от напряжения. Каждый звук врезался в тишину, как гвоздь в гроб. Его ухмыляющаяся маска, обугленная и изуродованная дышала самим ужасом, а глаза были подобны двум уголькам, пылающим в темноте..

— Ну что, книжная мышка? — прошипел он, наклоняясь к самому лицу Саши. — Решила спрятаться за словами? Но слова не спасут от меня. Я читаю не книги… я читаю страх. А у тебя, детка, он — ароматный, как старый пергамент в подвале.

Саша не могла пошевелиться. Её пальцы впились в обложку «Преступления и наказания», будто Достоевский мог защитить её от этого кошмара. Но Фредди уже протянул перчатку — один из клинков коснулся её щеки, холодный, острый, как зимний ветер.

— Знаешь, что самое смешное? — прошептал он. — Ты думаешь, что библиотека — это святилище. А я скажу: это кладбище мёртвых мыслей. А я — тот, кто оживляет кошмары. Я — автор, а ты — просто читатель. Но сегодня… ты станешь главным героем.

Он откинул голову и рассмеялся — дико, хрипло, будто тысяча душ кричали разом. От этого смеха задрожали стёкла, и с полок посыпались книги.

Книга в руках Саши превратилась в щит, в последний оплот перед тьмой. Она дрожала всем телом, зубы стучали, но в этот момент страх начал трещать по швам: из-под него вырвался другой огонь — гордый, древний, неугасимый. Александра выпрямила спину, и подняв голову — царственно, презрев смерть, — и вперила взгляд в пылающие очи Фредди..

- Он думает, я трясусь от ужаса. Да я его в нокаут отправлю одним ударом, если захочу. - пронеслось у неё в голове..

Она вспомнила, как в додзё разбивала пять кирпичей одним точным движением. Тогда это было испытанием силы. Сейчас — испытанием воли.

Саша не отпрянула. Вместо этого она заставила себя сделать медленный выдох — так, как учил сенсей перед спаррингом, когда нужно было сдержать удар. Пальцы на обложке книги чуть дрогнули, готовые сжаться в кулак, но она приказала им расслабиться.

Фредди замер на мгновение, его когтистые пальцы замерли в воздухе. Что‑то в её позе — прямой спине, спокойном взгляде, абсолютно ровном дыхании — заставило его замешкаться. Он привык к крикам, к панике, к беспомощности жертв. Но здесь… здесь было другое.

- Один точный удар, — мелькнуло в голове Саши. —Я могу сломать ему запястье, выбить опору из‑под ног, заставить отступить. Но что потом? Что останется от него?

- Я не боюсь тебя, — произнесла она вслух, и голос её прозвучал ровно, почти мягко. Не вызов, а констатация факта.

Фредди оскалился, но в его глазах промелькнуло что‑то, похожее на сомнение. Он сделал шаг назад, когти со скрежетом скользнули по стене.

Саша сделала ещё один медленный вдох, сознательно опуская плечи. Она не приняла боевую стойку. Не подняла руки. Просто стояла и смотрела — спокойно, твёрдо. И в этом спокойствии была такая уверенность, что Фредди отступил ещё на шаг.

- Ты — тень—— прошептала она, голос дрожал, но не ломался. — Ты живёшь в страхе. А я… я живу в словах. В правде. В том, что ты никогда не сможешь понять.

Фредди замер. Его ухмылка дрогнула, как трещина в стекле.

— О, как мило, — прошипел он. — Книжная девочка хочет умереть с достоинством? Хочешь, чтобы твоя смерть вошла в анналы? Чтобы кто-то однажды написал о тебе: «Она стояла перед Крюгером и не склонила головы»?

— Да, — тихо сказала Саша. — Но не как герой. Как человек. И если ты всё-таки убьёшь меня… дай мне выполнить последнее желание.

Фредди откинулся назад, будто развеселившись.

— О, я обожаю последние желания. Они такие… сочные. Говори. Может, я поиграю.

— Позволь мне прочитать вслух один отрывок. Только один. Не для тебя. Для себя. Чтобы мой голос последним был не криком… а словом.

Он задумался. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов над стеллажами — будто время решило замедлиться, чтобы услышать её тоже.

— Ладно, — внезапно усмехнулся Фредди. — Читай. Но если это будет скучно — я сделаю твою смерть очень… творческой.

Саша ощутила, как внутри всё замерло — не от ужаса, а от холодной ясности заншина. Она открыла «Преступление и наказание» на закладке. Страница была из главы, где Раскольников сдает себя полиции . Она глубоко вдохнула и начала читать, тихо, но чётко, как будто читала вслух детям в день библиотечного праздника:

Вдруг она услышала голос Фредди Крюгера такой же тихий и четкий как и её голос...

- Дайте мне эту книгу -сказал он

Саша отдала ему том Достоевского который она читала.. Она боялась не за себя, а за него... так как когда если он будет нападать, то она может ему раздробить череп... Заншин дал ей силу смотреть в лицо тьме без дрожи в коленях..

Фредди Крюгер взял своей второй свободной от страшной перчатки с лезвиями рукой..

- Где тут читальный зал - спросил он белую от страха Сашу.

- На верху на втором этаже..

Крюгер отступил в темноту наверху, его смех затих вдали. Она сжалась, чувствуя, как волна облегчения накрывает тело, но тут же отступает, уступая место презрению к себе — ведь именно наши не исповеданные грехи и страхи рождают таких демонов на свет.

Саша вздохнула и подумав немного она взяла том Гоголя и начала читать Ночь перед рождеством.

Чтение Гоголя её увлекло. Саша относилась к категории запойных читателей книг которые когда что то читают то они не замечают все вокруг себя, входя в какой-то транс.. и потому она не обнаружила, что какая тяжелая мохнатая рука опустилась на парту. Так как Саша была несколько близорукой она подумала сначала что это рука кавказца.. Она машинально пожала её..

- Знаешь Саша ты на меня не обижайся, но у меня просьба убери Библию подальше от меня..

Саша подняла глаза и с ужасом обнаружила что пожала руку черту.

Он появился без спецэффектов: ни молний, ни рычания. Просто щёлкнул зажигалкой (обычной бензиновой, Zippo), прикурил и выдохнул дым в потолок. Рога у него были матовые, без блеска, кожа цвета красного вина, которое давно выдохлось. Хвост лениво обвивал ножку стула.

- Ну здравствуй, — сказал он голосом человека, который уже третий век подряд заполняет одну и ту же отчётность. — Подписывать будем или опять поторгуемся?

— Простите, — пробормотала Саша, отдергивая руку, — я не знала… я думала, вы… ну, просто посетитель…Но я не продаю душу..

— О, я посетитель, — усмехнулся он, голос был тёплый, почти дружелюбный, с лёгкой хрипотцой, как у курящего барда. — Только не из библиотечного фонда. Я — из фонда вечности. Но не волнуйся, сегодня я не за душами. Я — за книгами.

Он огляделся, слегка морщась от света ламп.

— У вас тут… светло. Слишком светло. От этого читать неудобно. Тени не те. А я люблю читать в полумраке. С огоньком. Но ладно.

Саша щёлкнула выключателем и комната погрузилась в полумрак..

— Вы… хотите что-то взять? — с осторожностью спросила Саша, всё ещё дрожа, но уже не от ужаса, а от странного, нарастающего любопытства.

— Да. Мне нужен Фауст. Гёте. В оригинале, если можно. Или хотя бы в хорошем переводе. Я его читаю каждый год. Каждую зиму. Как традицию. Это ведь, в конце концов, моя история. Ну, или по крайней мере — интерпретация.

Саша медленно встала, опираясь на стол.

— У нас есть в отделе классики… на немецком, к сожалению, нет, но есть перевод Бунина. Один из лучших.

— Бунин? — Мефистофель задумался. — Хм. Не самый мрачный вариант, но… сойдёт. Главное — чтобы не сокращённый. Я не люблю, когда убирают мои лучшие монологи.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было угрозы — только лёгкая ирония, как у актёра, который знает, что играет антагониста, но всё равно хочет, чтобы его роль была сыграна достойно.

— А почему вы просили убрать Библию? — не выдержала Саша.

— О, это? — он вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное. — Это как табличка «Осторожно, высокое напряжение». Я, конечно, выношу, но… неприятно. Как запах чеснока для вампира. Не убивает, но мешает концентрации. А я пришёл сюда работать. Я пишу диссертацию.

— Что?! — вырвалось у Саши.

— Ну, наука может служить злу , — он пожал плечами. — Но если ты думаешь, что в аду нет науки, ты глубоко ошибаешься. Там самый настоящий университет. Шесть факультетов. Кафедра этики — самая оживлённая. Мы спорим: можно ли быть добрым, зная правду? Можно ли быть справедливым, не имея власти? Я — за. Большинство — против. Так что мне нужно много источников. В том числе — ваша литература.

Он взял другой том Достоевского, который лежал на столе, и полистал.

— Вот, например. Этот парень — гений. Он понял, что ад — не место. Ад — внутри. Я ставлю ему зачётку каждый семестр. А вот Тургенев — слишком мягкий. Не понимает природу выбора. Ад это когда невозможно сделать выбор..

Чёрт затянулся сигаретой, и Саша на мгновение увидела его профиль — линию шеи, выступающий кадык. Лёгкий толчок в сонную артерию — и он потеряет сознание. Или ребром ладони по ключице — перелом гарантирован. Она сжала и разжала пальцы, сбрасывая напряжение. Но он просто хочет книгу. И говорит со мной, как с равной.

— А Ты ? Фредди? Он тоже… читает?

— О, Я — серьёзный исследователь. Я изучаю вопрос как можно желая добра, творить зло.. У меня уже диссертация в трех мирах защищена. И в аду и в раю и на земле.. А Фредди… ну, он больше по поэзии. Любовь, смерть, сны — его тема. Читает Бродского. С пылкостью. Иногда вслух. Очень страшно, но… искренне. А ты меня боишься ?

- Я не боюсь тебя, потому что ты существуешь в том же мире идей, как и я - ответила Саша..

Чёрт взял у неё книгу Гоголя и полистал.

— О, Ночь перед Рождеством… — улыбнулся он. — Хорошая история. Там ведь я появляюсь. Но не как злодей. Как… местный парень. С рогами, но с добрым сердцем. Знаешь, Саша, люди часто думают, что зло — это пламя и крики. А на самом деле зло — это когда не читаешь. Когда закрываешь книгу на середине. Когда боишься понять.

Саша выдвинула ящик из стола и вытащила потрёпанный том Фауста ..

- .Das ist überhaupt mein Buch, auf Deutsch. Ich hab’s gelesen, als ich Deutsch gelernt hab’. Ich leih’s Ihnen nicht aus, sondern ich schenk’ Ihnen den Band einfach… weil’s nicht von der Bibliothek ist. - сказала она на языке Шиллера и Гёте. (Это моя вообще -то книга на немецком языке . Я её читала когда учила немецкий язык.. Я не выписываю его, а просто дарю этот том.. вам...так как он не принадлежит библиотеке...)

Черт открыл её и прочел на немецком языке..

-Ein Teil von jener Kraft, Die stets das Böse will

Und stets das Gute schafft.

- Часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо - промолвила Саша перевод..

- Да, но диссертация моя посвящена обратному вопросу. Как людишки желая добра, творят зло...

Часть той силы, что вечно хочет блага И вечно творит лишь зло и обман, В душе человека — древняя тяга К мечтам, что ведут в бесконечный туман -продекламировал черт стихи встав в позу как будто держа листок перед глазами...

— И как такое происходит? Ведь все войны были развязаны с целью покончить с войнами — тихо спросила она.

— Собственно я и покинул ад, чтобы найти источники.. — ответил он. — и понять это недоразумение. Ведь в Фаусте я желая зла, наоборот его спас...

Он посмотрел на окно и сказал ей

- Я не знаю помещения - сказал черт - проведи меня в читальный зал..

И он направился к лестнице — медленно, как уставший, но довольный человек, с книгой под мышкой, как будто шёл не в преисподнюю, а в библиотечный читальный зал, где его уже ждал , читатель в обгоревшей шляпе — и молча читал, окружённый тишиной, в которой больше не было страха, а было только слово.

Саша сопроводила его в зал для чтения, а когда сама зашла внутрь, то остолбенела.. оттого что она увидела

В дальнем углу, втиснутый в старое кожаное кресло, сидел Ксеноморф.

Это было воплощение чистого, биологического кошмара. Иссиня-черный хитин тускло поблескивал в полумраке, длинный череп, лишенный глаз, был направлен прямо на неё, а из пазух на широких плечах с тихим шипением вырывался белесый пар. Он не шевелился, но Саша слышала, как внутри его грудной клетки что-то мерно клокочет — звук, похожий на работу гидравлического пресса.

На его острых коленях лежал первый том «Войны и мира». Огромные когтистые пальцы, способные разрывать стальную обшивку кораблей, почти невесомо касались бумаги, будто он боялся, что само его присутствие испепелит эти хрупкие страницы.

— У меня нет глаз... я не могу видеть эти знаки, — раздался голос. Это не было речью в обычном смысле. Звук рождался где-то в глубине его гортани, вибрируя и резонируя, превращаясь в слова, которые казались эхом из пустой шахты. — Ты можешь прочитать их?

Он медленно, с пугающей грацией, протянул книгу. Когтистые пальцы неловко сжимали страницы, будто он боялся их порвать. Саша вздрогнула, но не от ужаса. В груди что‑то сжалось: он же слепой. Он не может прочитать сам. И он просит меня… Холод пробежал по спине, но это был не страх за себя. Если я сейчас ударю — я просто убью беспомощного. Даже если он монстр. — Конечно, — сказала она, беря том. — Давайте я вам прочитаю…

Поскольку она была немного близорукой, ей пришлось поднести книгу ближе к глазам, чтобы читать.. Она читала до конца рабочей смены обливаясь холодным потом.. и чтение с близкого расстояния усиливало её уязвимость, заставляя чувствовать себя ещё более беззащитной перед этим существом.. Глава о салоне Анны Павловны Шерер звучала в этой тишине как нечто запредельное. Голос Саши, поначалу дрожащий, окреп. Она читала о балах, о пустых разговорах светских львов, о поиске смысла жизни Пьером Безуховым.

Ксеноморф слушал, не шевелясь. Его внутренняя челюсть едва заметно выдвигалась и задвигалась обратно в такт её словам — так слепой ловит звуки, пытаясь визуализировать мир, который ему недоступен. Постепенно Саша поймала себя на странном чувстве: она больше не видела в нём машину для убийства. Перед ней было существо, запертое в совершенную, но абсолютно одинокую форму. Существо, которое никогда не знало неба Аустерлица, но отчаянно нуждалось в том, чтобы о нём услышать. Но по мере чтения что-то менялось. Страх постепенно уступал место странной эмпатии, она ощущала, как её голос, её искусство чтения, словно оживляет этих монстров, превращая их в людей.

— «Всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба...» — дочитала она и замолчала.

В зале воцарилась тишина. Когда она положила книгу на стол и откинулась в кресле, вздохнув с облегчением, она обнаружила, что все чудовища стали обычными людьми.

Комната, наполненная тяжёлым дыханием теней и шорохом когтистых лап, теперь была тихой.

Чёрт листал «Фауста», задумчиво постукивая пальцами по обложке. Дым от его сигареты медленно поднимался к потолку, завиваясь причудливыми кольцами. Саша аккуратно расставляла книги на полке, стараясь не мешать гостю.

Внезапно чёрт замер. Его взгляд скользнул по рукам Саши — она как раз протянулась за тяжёлым томом Гоголя, и мышцы на предплечьях слегка напряглись. Что‑то в их рельефе привлекло его внимание. Он прищурился, всматриваясь внимательнее.

— Постой-ка, — тихо произнёс он, откладывая книгу. — Дай-ка взглянуть на твои руки.

Саша обернулась, удивлённо подняв брови. Она протянула ему ладонь, не понимая, что именно он заметил. Чёрт осторожно взял её руку, повернул так и этак, внимательно изучая линии мышц и едва заметные уплотнения на костяшках.

— Так-так-так, — пробормотал он. — Старые мозоли от ударов… микротравмы, зарубцевавшиеся годами… специфическое утолщение костей в местах постоянных нагрузок… Это не от переплёта книг, верно?

Саша улыбнулась:

— Вы очень наблюдательны.

— Карате? — спросил чёрт, поднимая на неё глаза. В них мелькнуло нечто вроде восхищения. — И, судя по всему, не первый дан. Возможно, даже мастер.

Он отпустил её руку и откинулся на стуле, задумчиво выпуская дым.

— Значит, всё это время… — он сделал паузу, — ты могла бы убить нас всех.. Одним движением. Вот почему ты не боялась...

— Могла бы, — спокойно подтвердила Саша. — Но зачем?

Чёрт рассмеялся — на этот раз искренне, без привычной иронии:

— «Зачем?» — вот в чём весь вопрос! Ты могла бы размазать нас по стенам библиотеки, а вместо этого читала нам книги. Ты могла бы сломать мне шею, когда я попросил убрать Библию, а вместо этого подарила «Фауста» на немецком. Ты могла бы напугать слепого Ксеноморфа до смерти, а вместо этого прочитала ему «Войну и мир».

Он встал, подошёл ближе и посмотрел ей прямо в глаза: — Ты понимаешь, что это страшнее любой силы? Невозможность предугадать твои действия. Ты не следуешь шаблонам. Ты не реагируешь так, как должны реагировать люди в присутствии монстров.

Саша пожала плечами: — Я просто остаюсь собой. И следую тому, чему меня учили. Сенсей говорил: «Карате — это не кулаки. Это умение остановить конфликт до его начала. Твоя сила — не для запугивания, а для защиты. В том числе защиты противника от самого себя».

Чёрт помолчал, потом тихо произнёс: — Знаешь, в аду есть поговорка: «Самый опасный враг — тот, кто не считает тебя врагом». Ты, Саша, оказалась именно такой. Ты не видела в нас чудовищ — ты видела существ, которым чего‑то не хватает. Кому — понимания, кому — книги, кому — простого человеческого участия.

Он вернулся к столу, взял «Фауста» и провёл пальцем по корешку: — И ты дала нам это. Не силой, а словом. Не ударом, а сочувствием. Это… обезоруживает. В прямом смысле слова.

Чёрт усмехнулся и добавил: — Признаться, я немного завидую Фредди. Он хотя бы понял это раньше меня. А я, старый учёный, и я заметил что ты не испугалась когда я предложил продать вам душу....

Саша мягко улыбнулась: — Может быть, это и есть ответ? Что настоящая сила — в способности не использовать силу?

Чёрт задумчиво кивнул: — Возможно. Возможно, именно поэтому ад до сих пор не смог тебя сломить. Потому что ты не борешься с ним. Ты просто… существуешь игнорируя.

Он надел куртку, взял книгу под мышку и направился к выходу. У самой двери обернулся: — Спасибо, Саша. За книгу. И за урок. Возможно, самый важный в моей долгой, долгой жизни.

Когда дверь за чёртом закрылась , она вздохнула, поправила волосы и вернулась к книжным полкам.

Фредди отложил томик с Бродским. Его пылающие глаза, ещё мгновение назад полные угрозы, теперь изучали Сашу с новым, почти болезненным вниманием. Он медленно поднял руку — ту, что с перчаткой, усыпанной лезвиями. Лезвия чуть дрогнули, словно в нерешительности.

— Ты говорила о выборе, — хрипло произнёс он. — О том, что сила — не в ударе.

Саша не шевелилась. Она смотрела прямо на него, не отводя взгляда, но и не демонстрируя вызова.

Фредди медленно, будто преодолевая невидимую преграду, начал снимать перчатку. Каждое движение давалось ему с трудом, словно сама ткань сопротивлялась, не желая расставаться со своим хозяином. Металлические крепления скрипели, лезвия цеплялись за кожу, оставляя тонкие царапины, из которых проступали капли тёмной, почти смолянистой крови.

Наконец перчатка осталась в его свободной руке. Фредди протянул её Саше — не резко, не с вызовом, а почти робко.

— Возьми, — сказал он. — Теперь она твоя.

Саша посмотрела на протянутую перчатку. Лезвия тускло поблескивали в свете лампы, будто всё ещё таили в себе угрозу. Но теперь это была не угроза — это был символ.

Она осторожно, не делая резких движений, приняла перчатку. Пальцы коснулись холодной стали, и на мгновение ей показалось, что лезвия чуть дрогнули, пытаясь уцепиться за её кожу..

— Я не хочу её, — тихо сказала Саша, глядя Фредди в глаза. — Но я возьму. Не как оружие. А как напоминание.

Фредди слегка склонил голову, будто в поклоне.

— Напоминание о чём? — спросил он.

— О том, что страх можно победить без насилия. О том, что даже чудовище способно сделать выбор. И о том, что иногда самый сильный поступок — это протянуть руку вместо того, чтобы нанести удар.

Фредди усмехнулся — но в этот раз в его усмешке не было злобы. Скорее горькая, почти человеческая усмешка.

— Значит, ты научила меня чему‑то новому, книжная мышка, — произнёс он. — Я думал, что знаю всё о страхе. Но ты показала мне, что есть вещи страшнее него. Например, сожаление.

Он отступил на шаг, и его фигура начала растворяться в тени.

— Береги её, — бросил он напоследок. — И помни: я отдал её не потому, что испугался. А потому, что я понял.

Саша осталась стоять посреди библиотеки, сжимая в руках перчатку с лезвиями. Металл казался холодным и чужим, но в то же время — каким‑то… пустым. Будто лишился своей силы.

Она подошла к столу, аккуратно положила перчатку рядом с «Преступлением и наказанием» и раскрыла книгу на закладке. Страницы шелестели, словно перешёптывались между собой. Саша глубоко вдохнула и начала читать — так же тихо и ровно, как раньше.

Но когда уходил тот кто был Ксеноморфом он сказал с ядовитой усмешкой.

- Кто кого превратил... - пробормотал тот кто был Ксеноморфом и пожал ей руку.....-Ты дала нам человечность. Теперь получи свою тьму в ответ

Рабочий день подошел к концу, и Саша принялась собирать вещи, чтобы отправиться домой. Натянув куртку, она, как всегда, направилась к зеркалу — проверить, ровно ли сидит одежда, и пригладить волосы. Это был ее ритуал: полюбоваться собой, своей симметричной улыбкой, глубокими голубыми глазами и изящным прямым носом. Ей нравилось разглядывать свое отражение, чувствуя уверенность в собственной привлекательности.

Саша встала перед зеркалом и вздрогнула. Отражение, в котором она ожидала увидеть знакомое лицо теплые голубые глаза, прямой изящный нос, —больше не было ее собственным .Холод пробежал у нее по спине, когда она широко раскрытыми глазами посмотрела на существо, смотревшее на нее в ответ.

Она ждала встречи с собой — с теплом голубых глаз, с изяществом черт, с той человеческой маской, что привыкла называть «я». Но зеркало, этот безжалостный судия истины, отразило не её, а нечто иное — звериное, ужасающее, первозданное. Холод сковал её существо, когда она узрела лик, что не был ею, но был ею в высшей степени.

В зеркале отражалось не её знакомое, миловидное лицо. Вместо правильных черт — искажённая маска, покрытая чешуёй, как у рептилии, с глазами, горящими жёлтым, нечеловеческим огнём. Её нос вытянулся в уродливый пятачок. Волосы, которые она только что гладила, превратились в спутанный клубок извивающихся щупалец, шевелящихся самостоятельно, словно живые змеи. И рога росли из его черепа.. Саша подняла руку, чтобы коснуться лица с ужасом она обнаружила что у нее на правой руке одета стальная перчатка Фредди Крюгера.. Ее гладкая кожа теперь была грубой и покрытой чешуйками, глаза светились неестественным янтарным светом, а изо рта, который больше не был человеческим, торчали острые, зазубренные зубы.

«Это не я!» — хотела крикнуть она, но голос её стал рыком, звериным, исходящим из глубин, где обитают демоны и падшие ангелы. Она отступила, услышав стук. Она посмотрела на свои стройные ноги одетые в легинсы. Они стали копытами — тяжёлыми, мускулистыми, готовыми сокрушить землю.. Сердце её билось, как молот , разрывая грудь, а разум кружился в вихре: «Они все видели во мне слабую девчонку. А я — хищник, который притворяется ягнёнком. Но не для того, чтобы напасть, а чтобы спасти их… от себя. Сон ли это? Или я сама стала сном ?

Сдавленный вздох сорвался с её губ, но он обернулся горловым рычанием — воплем дикой, необузданной силы. Библиотека, некогда её святилище, теперь сжималась вокруг, как судилище. Полки и книги, эти немые стражи знания, взирали на неё, свидетели её преображения. Она вцепилась в стол когтями, ища опоры в мире, что рушился под напором её новой сущности.

И тут пришло осознание, как молния, рассекающая небо: существа, которым она читала, те, кого она возвысила до человеческого через слово и литературу, запечатлели в ней свою мощь. Их чудовищная природа, их воля к бытию проникла в неё, когда она, подобно жрице, озвучивала их истории. Или, быть может, она, столкнувшись с бездной своих страхов, пробудила в себе монстра — ту первозданную силу, что дремлет в каждом, но оживает лишь в избранных?

Она попыталась крикнуть, позвать на помощь, но из горла вырвалось лишь шипение змеи — голосом, того кто отверг человеческую слабость. Саша уже не была просто Сашей. Она стала мостом, между страхом и волей, между зеркалом и бездной. И в этом преображении, в этом ужасе и величии, она узрела истину: чтобы стать собой, нужно принять чудовище внутри.

- Это сон? Или реальность? Что со мной? Неужели, борясь с чудовищами, я сама стала одним из них? Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя". - ницшеанская истина пронзила ее, как нож совести.

И в этот миг вечность сомкнулась над ней, как бездонная пропасть.

Сашина душа, терзаемая смятением, точно помутилась, и взор ее, не от слез, но от какого-то нового, хищного чувства, что овладело ею, уже не находила прежнего мира. Библиотека, некогда тихая пристань ее одиноких размышлений, ныне казалась ей темницей, где стены, пропитанные духом старых книг, словно сжимали ее сердце. Но в глубине этого ужаса, в самом мраке ее существа, вспыхнула искра — не то надежда, не то дерзкое любопытство, что толкает человека к краю бездны. Она вспомнила, как ее голос, дрожащий, но полный силы, некогда смягчал черты тех странных существ, обращая их звериную природу в подобие человеческого. Неужели и для себя самой она могла бы сотворить подобное чудо? Неужели искусство слов, которым она владела с такой легкостью, могло стать ее спасением в час, когда душа ее балансировала на грани?

Саша обернулась к зеркалу, и в этом движении было что-то от вызова, от решимости взглянуть в лицо собственной тьме. Глаза ее, пылающие нечеловеческим огнем, встретились с отражением, и она, стиснув зубы, вонзила когти в деревянный стол, так что треск ломающегося дерева отозвался в тишине, точно она пыталась выломать дверь из ада.

С трепетом, но и с какой-то исступленной решимостью, она потянулась библиотечным полкам, словно рука ее искала якоря в бушующем море. Она вытащила «Метаморфозу» Кафки, и горький, почти безумный смешок вырвался из ее груди, искаженный новым, чужим голосом. «Как это кстати!» — подумала она, и в этой мысли было что-то от насмешки над собственной участью. Раскрыв книгу на странице где Грегор Замза сохраняет человечность, несмотря на своё превращение и её хриплый голос, полный отчаянной силы, зазвучал в тишине библиотеки на великом немецком языке..

«Gregor dachte zurück an seine Familie mit Zärtlichkeit und Liebe. Sein Entschluss, seine Familie zu verlassen, war fester denn je». («Грегор думал о своей семье с нежностью и любовью. Его решение покинуть семью стало твёрже, чем когда‑либо».)

Голос звучал отчаянно, но с каждым словом становился увереннее. Она повторяла строки, впитывая их смысл: даже став насекомым, Грегор не потерял способность любить, заботиться, чувствовать вину. Это было важнее формы.

— Любовь… — прошептала Саша. — Не сила. Не страх. Любовь. Человечность — в способности видеть в другом личность, а искусство — в силе слова, которое лечит и преображает.

Она закрыла глаза, продолжая читать про себя:

«Er musste ruhig bleiben und sich alles sehr genau überlegen». («Он должен был сохранять спокойствие и всё очень тщательно обдумать».)

Слова, точно нити, связывали ее с прежней Сашей, с той, что еще помнила, кто она есть. Читая о муках Грегора Замзы, о его страшной перемене, она вкладывала в каждое слово всю свою душу, словно заклиная судьбу вернуть ей утраченное. И с каждым словом, с каждым вздохом, она чувствовала, как что-то в ней меняется — как смягчаются резкие черты ее облика, как угасает янтарный блеск в глазах. Библиотека, казалось, откликалась на ее голос: стены дрожали невидимой энергией, и книги, эти молчаливые стражи, словно внимали ей, поддерживая ее в этой борьбе.

Когда она дочитала отрывок , дыхание ее стало ровнее, а сердце, что билось в груди, как у загнанного зверя, начало успокаиваться. Она взглянула в зеркало — и там, в отражении, уже не было чудовища. Когти исчезли, кожа разгладилась, а глаза, еще недавно горящие чужим огнем, вновь стали голубыми, человеческими. Но в их глубине что‑то осталось — отблеск той силы, что жила в ней всегда. Саша закрыла книгу, и в этом движении было что-то торжественное, словно она завершила некий священный обряд. Она снова посмотрела в зеркало, и там была она — Саша, но уже не та, что прежде. В ее взгляде, в ее дрожащих руках, в ее усталой, но непобежденной душе теперь жила новая сила — сила, рожденная из встречи с невозможным, из победы над собственной бездной.

Саша стояла перед зеркалом, все еще тяжело дыша после пережитого, но в ее голубых глазах, вернувшихся к прежнему теплу, уже искрилась искра триумфа. Она медленно, как будто пробуя на вкус это новое ощущение свободы, подняла уголки губ в улыбке — не робкой, не вымученной, а настоящей, торжествующей, той, что рождается из глубин души, пережившей бурю и вышедшей из нее сильнее. И в ней сквозило что-то хищное, но не злобное — мудрое осознание собственной мощи, как у воина, который только что одолел дракона в своей собственной пещере. Она почувствовала себя не просто библиотекарем, а хранительницей слов, способной укрощать хаос одним лишь голосом и волей. Улыбаясь так, она повернулась к выходу из библиотеки, шаги ее стали твердыми и уверенными, а в душе поселилась новая, неугасимая вера: искусство — это не просто книги на полках, это оружие, способное преобразить мир, начиная с себя самой.

- Вы вероятно плохо ночью спите, уже приехали.. - вдруг она услышала голос свыше. И реальность ударила в глаза ослепительным светом. Это водитель тряс её за плечо..

-Фу‑у, это был всего лишь кошмар. Слава Богу, приснилось. Уф - пронеслось в мозгу Саши, она перевела дыхание.. Александра проснулась но сердце колотилось, а в голове всё ещё звучали отголоски странного, почти пророческого сна. Реальность ворвалась в её сознание, и она с облегчением выдохнула: это был всего лишь сон. В окне автобуса был закат. Но он был такого же цвета что и янтарный огонь глаз из сна.. Хлопнув себя по щеке она потрясла головой пытаясь как бы вытряхнуть эту картину из головы .. Но разум цеплялся за образы, которые были одновременно абсурдными и пугающе реальными. Она попыталась их забыть сконцентрировавшись на реальности.. Но образы ещё жили в её голове, вызывая смутное предчувствие. Александра схватила чемодан и вышла из автобуса на проселочную дорогу. Дверь автобуса хлопнула за ней, как входная дверь библиотеки. В двух километрах от остановки было видно в красном отсвете заката село Гадюкино. Дома стояли, как старые книги на полке — потрёпанные, но хранящие тайны.

Автобус взвизгнул стартёром , выпустив дым укатил прочь. Запах серы ударил в ноздри.

«Воняет преисподней…— подумала Саша поморщившись носом . Мысль «Что означает этот сон ?» вспыхнула и погасла, оставив после себя мурашки по коже. Сон был не просто кошмаром — он был картой грядущих испытаний.

Поля, залитые огненным отсветом закатного солнца, раскинулись вокруг, подобно морю, колышущееся под дыханием ветра. Ветер играл с краями ее туники, а в голове еще звучали отголоски сна — странные образы и слова, которые будто предупреждали о грядущем.

Гадюкино стояло перед ней, как декорация к страшному спектаклю: деревянные дома, хранящие память былых лет, покосившиеся крыши и узкие улочки, где тени прохожих мелькали, словно призраки прошлого.. На мгновение ей показалось, что в окне дальнего дома мелькнула стальная перчатка Фредди. Но когда она обернулась, там была лишь темнота.. Бой не был ещё окончен.

.Саша привычным жестом проверила карман туники — кошелёк был на месте. Но под пальцами она нащупала что‑то ещё старую картонную закладку с надписью «Преступление и наказание». Талисман был на месте. Она сжала её в ладони, вспоминая Ксеноморфа с «Войной и миром», чёрта с «Фаустом», Фредди, застывшего в недоумении.

- Они не были чудовищами. Они были… потерянными. И я чуть не стала настоящей монстром — тем, кто убивает из страха. Искусство — это не сила, чтобы бить. Это сила, чтобы слышать. Но это только начало- подумала она и улыбнулась. Улыбка вышла не торжествующей, а тихой, почти виноватой... .

Александра замерла на мгновение, подобно актёру перед выходом на сцену, вслушиваясь в гул предстоящего действа. Затем, глубоко вдохнув, она подняла чемодан и твёрдо ступила на тропу, ведущую к новым главам в её истории — которые ей предстояло создать самой. Собрав отвагу в кулак, Саша шагнула вперёд, в зазеркальный мир — туда, где монстр может оказаться святым, а истина прячется за улыбкой чудовища .

Сон был предупреждением, намёком на то, что её ждут испытания, которые потребуют от неё не только смелости, но и способности видеть человеческое даже в самых пугающих образах. И главное - остаться человеком..

Догорал закат, окрашивая небо в янтарные тона. Где‑то вдали, в глубине сна, Фредди Крюгер шёл по тёмной улице, засунув руки в карманы. На левой руке не хватало перчатки. И впервые за долгие годы он чувствовал не жажду ужаса, а что‑то напоминающее на покой.

Глава 3 ПУСТОТА И ХРАМ

Солнце опустилось за край земли, но алый небосвод продолжал отбрасывать блики на деревенские избы. Саша смотря в смартфоне подсказки навигатора, искала дорогу к библиотеке. Она шла по земляным тропам, чуя запах коровьего навоза и слыша мычание коров, которые, увидев её тонкую фигуру, тут же начинали подавать голос. Завидев постороннего, здешние собаки дружно заливались яростным лаем.

В этом селе витало что-то тревожное, и она почувствовала это с первых шагов. Было видно, что деревня угасает: заброшенные дома с покосившимися крышами и огороды, задушенные борщевиком Сосновского и крапивой, говорили сами за себя. Местные жители, редко попадавшиеся на пути, смотрели на неё с настороженным любопытством, их грубые лица будто хранили тайну. Чем дальше она шла, тем сильнее ощущала холод одиночества. Ветер, шелестящий в зарослях, звучал как зловещий шёпот.

Посмотрев на багровое небо, Саша непроизвольно сжала ручку чемодана до белизны в костяшках от тревоги . Ведь скоро ночь окутает село, и всё погрузится во мрак.

С каждым шагом по грязным тропам, где её кеды чавкали в грязи, она чувствовала себя всё более уязвимой — её стройная фигура аккуратно выбирала дорогу, избегая вязкой жижи.

Глядя на местных жителей, Саша невольно задумалась о внешности Мэри, с которой должна была встретиться. Ей казалось что Мэри будет женщиной средних лет и пьяницей с красным носом . Библиотека же представлялась ей ветхой постройкой с покосившейся кровлей.

Саша пыталась отогнать назойливые мысли, понимая что музыканты не могут выглядеть так, но образ Мэри, созданный её фантазией, становился всё ярче и мрачнее. Ей мерещилась толстая женщина с бесформенным телом, с пронзительным взглядом, неопрятными волосами, стянутыми в беспорядочный узел, и мозолистыми руками, огрубевшими от работы на земле и с хриплым от курения и бесконечного питья бутылок сивухи голосом. Алкогольный перегар и табак в дыхании, с запахом гнилых зубов.....

.Сон еще не отпустил её, и каждый шорох казался шагом ночного чудовища. Александра поёжилась — ветер донёс до неё острый запах жжёной травы, смешанный с чем-то приторно-гниющим.

Саша ускорила шаг, стараясь поскорее добраться до цели, но с новым каждым шагом звук только усиливался из-за страха который подспудно влиял на неё.

Она не знала, что пугает её больше: кошмарный сон приснившийся ей, или само же село....

Тени домов стали длиннее, и десять редких фонариков стоявших на пути мерцали. Но не могли разогнать окутавшую всё тьму. У неё даже пошли мурашки по коже...

Как верующий человек, она привыкла думать о свете, но здесь... здесь свет фонарей лишь подчеркивал густоту марка. Это не было просто заброшенное место. Это было подобно погружению в преисподнюю, где вместо демонов её ждали холодное одиночество и шепот ветра.

В голове крутились мысли о Мэри — кто она на самом деле? И в чем разгадка этого села... Может, за этой неприветливостью скрывается что-то большее? Библиотека — возможно, именно там таится ключ к разгадке, к тому, что привело ее сюда.

Добравшись до центра села, она с удивлением увидела, что грунтовка сменилась асфальтом, который оканчивался в у крыльца кирпичного здания библиотеки с надписью "СВЕТ" .

-Похоже, это здание возводили большевики, — подумала она, — только они могли построить такую асфальтированную дорогу.

Подойдя к зданию c шиферной крышей , она отметила, что оно старое, но по-прежнему очень прочное. Ржавые стальные решётки обрамляли окна.

Войдя на крыльцо, Саша увидела прочную металлическую дверь с кольцом вместо рукояти. Она подергала за неё проверяя заперта ли дверь.. Но она оказалась открыта. Саша потянула за кольцо двери, и та, издав противный скрежет, отворилась.

Набравшись храбрости, Саша двинулась вперёд, стиснув зубы, пытаясь не гадать о том, что её ожидает внутри. Каждый шаг гремел в её ушах, хотя она встала на цыпочки, а темнота вокруг казалась живым, дышащим существом, стремящимся её поглотить.

Оказавшись в полутёмном коридоре библиотеки, Саша, опираясь на опыт работы в других библиотеках, была поражена: в ней чувствовался большевистский размах. Это не была бедная сельская библиотека.. Огромные стеллажи, заставленные изданиями времён СССР, внушали уважение. Прикинув на глаз количество книг, она пришла к выводу, что их здесь не меньше десяти тысяч. Пройдя дальше и обнаружив читальный зал, Саша ещё сильнее убедилась в высоком классе библиотеки, ведь наличие такого зала — редкость.

Но зал был пустым. Саша повертела головой осматриваясь и не сразу заметила что за партой в конце помещения сидит очень привлекательная девушка. На вид ей было примерно 25 лет.

- Мэри, это ты? — спросила Саша, пораженная контрастом между своими ожиданиями и тем, что она увидела.

- Вообще то меня зовут Марией, но в школе меня прозвали Мэри, чтобы не путать с другой Машей, и со временем я к этому привыкла, так что теперь всегда я представляюсь так, — ответила она совершенно спокойно — А полное имя — Мария Сергеевна Хайдеггер. Фамилия у меня немецкая... Хотя в семье немцев я не припомню. Может, в каком-то дальнем поколении был. Но зовите просто Мэри. Я привыкла к англицизму ...

- Александра Вадимовна Индрюкова -сказала Саша и протянула руку..

Девушка встала и пожала руку Саши. Саша ощутила её мозолистую ладонь ..

- Так вот вы какая Александра - сказала Мэри.. - мне уже предупредили что вы приедете.. и попросили принять вас.. Они сказали что вы будете оплачивать съёмное жильё. Мне если быть честной стало скучно жить одной.. и я бесплатно приму вас..

- Серьезно - спросила Саша

- Совершенно серьёзно.. Мне очень скучно жить одной..

Саша посмотрела на библиотекаря. Контраст между тем что она придумала в голове и той кого она увидела был ярким.... Никаких следов алкоголизма или нездорового образа жизни в её облике не было. Напротив, она была поразительно привлекательной: широкие плечи, развитая мускулатура, подтянутое атлетическое телосложение. Эта физическая мощь не лишала её женственности, а придавала особую гармонию. Её внешность напоминала классический арийский тип: пепельные, явно натуральные волосы, в отличие от окрашенных огненно-рыжих локонов Саши. Вместо алкоголички предстала атлетическая, арийская красавица с холодным взглядом серо-голубых глаз, вызывающим в Саше смесь восхищения и настороженности.

— Какие тут книги есть — спросила Саша.

— Все советское наследие здесь. Разве есть книги которые я перевезла из своей библиотеки..

Мэри подвела к полке с табличкой «религия - атеизм» — на ней соседствовали пыльные агитки эпохи «научного атеизма» и яркие издания о дхарме.

Саша невольно задержала дыхание, пытаясь осмыслить это противоречие между тем что она придумала в голове и тем что она увидела.. Мэри стояла за стойкой, перебирая стопку старых фолиантов с такой грацией, будто каждое движение было отрепетировано в каком-то древнем ритуале. Её руки, с длинными пальцами, которые могли бы, наверное, одним сжатием раздавить хрупкую книгу или, напротив, нежно перелистнуть страницу, вызывали у Саши странное ощущение — смесь зависти и притяжения. "Как она это делает? — подумала Александра. — Быть такой... цельной. Словно высеченной из мрамора, но живой, дышащей".

— Вы буддистка? — Саша удивленно открыла глаза. — Редкий выбор для такой глуши.

— Буддизм — это не выбор, это узнавание реальности, — спокойно ответила Мэри, перебирая тома с ритуальной грацией. — В советских фондах была только антирелигиозная литература. А так как я не признаю концепцию Творца, первыми «живыми» книгами здесь стали тексты о пустоте и пути освобождения.

— А как же христианство? — возразила Саша. — Неужели вы не считаете нужным предложить людям Слово о спасении? Ведь без веры в Бога это село — просто кладбище живых мертвецов

. — Я не христианка, — отрезала Мэри, и её серо- голубые глаза Мэри скользнули по корешку Библии, выглядывавшей из сумочки Саши — И я не верю, что спасение можно получить извне. А вы, Александра?

- Адвентисты седьмого дня, — твердо произнесла Саша. — Мы верим в скорое пришествие и в то, что тело — это храм Духа. Поэтому я смотрю на это село и вижу не просто бедность, а духовную засуху.

Мэри чуть наклонила голову, изучая Сашу, как редкий экземпляр.

— «Храм Духа»... Любопытно. Но разве ваш Бог не кажется вам тираном, навязывающим бытие? Буддизм дает свободу даже от самой идеи «Я». В нем нет Бога-личности, поэтому мне проще понять механику мира, чем вам — капризы Творца.

.— Почему именно буддизм? — спросила Саша, наблюдая за точными, экономными движениями её рук.

— Потому что я не ищу утешения, — Мэри даже не повернула головы. — И раз уж в советских фондах из духовного наследия не было ничего, кроме агиток Ярославского, мне пришлось привезти из дома то, что созвучно моему уму.

— Но вы ведь здесь не одна, — тихо возразила Саша. — О других вы думали? Обычному человеку в этой глуши нужнее Христос, а не дхарма.

— Я не занимаюсь миссионерством, Александра, — Мэри наконец подняла на неё свои серо-голубые глаза. — И я не предлагаю людям костыли, если они разучились ходить. Моя задача — выдавать книги, а не спасать души.

Мэри подняла взгляд, и их взгляды встретились. Что-то в её серо-голубых глазах настораживало — их взгляд был острым, холодным, словно отточенное лезвие, напоминая образы с пропагандистских плакатов нацистов. Они смотрели, как будто снежная королева на Кая, не выдавая ни тени сомнения, а губы едва заметно изогнулись в улыбке — не дружелюбной, а скорее расчётливой, словно у дуэлянта, изучающего соперника перед первым ударом. Саша почувствовала, как по спине пробежал озноб, но не от страха — от чего-то более глубокого, первобытного...Восхищение? Да, безусловно. Эта женщина излучала внутреннюю силу, которой так не хватало Саше в её хрупкой, будто осенний лист, жизни.

— Когда я ехала мне водитель рассказал про это село.. И он мне рассказал про то что там низкий культурный уровень. Какие тут есть причины такого такого низкого развития … — спросила Саша.

— Разные есть причины.. — ответила она — я не задумывалась.. Я сама приехала в это село жить.. Кстати что вы понимаете под понятие культурный уровень..

— Ну способность воспринимать искусство.. Но тут нету людей которые вас будут слушать, и я не понимаю, что вас заставило жить на таком Кутане — спросила Саша.

— Интересный вопрос.. Вы знаете многих людей которые не хотят жить в городах.. А в селах.. Понимаете ли вы, что иногда проживание в городах просто иногда выматывает душу людей. Я отношусь к таким же людям.

— Я знаю что такие люди просто бывают вынуждены жить селах так как они не могут жить в городе..

— Ну в городе отлично жила и зарабатывала много денег. Но потом я переехала в село.. Дело в то что в городе очень быстрый темп жизни.. А тут он медленный… . Живу на зарплату и проценты с накоплений. Продукты питания частично, я беру с грядки, остальное я покупаю.

— Я где то вас видела — спросила Саша Мэри.

— Скорее вы меня видели в телевизоре, в свое время я была публичной личностью.. Я была музыкантом.. и сейчас музицирую на электрооргане.

- Так вот почему у вас такое мощное телосложение

- Да. Игра на органе это тяжелый физический труд...

Сложив стопку с едва скрываемой усталостью, она гордо вскинула плечи, обтянутые тонкой блузкой, и с непреклонной силой шагнула по старому паркету, Саша последовала за ней, чувствуя, как воздух между ними густеет, словно перед грозой. "Что, если она не просто библиотекарь? — пронеслось в голове у Александры. — Что, если под этой маской валькирии прячется нечто большее? Тайна, которая вот-вот вырвется на свободу?"

Мэри ласково сжала ладонь Саши и подвела её к синтезатору, который словно ждал их в тихом, уютном уголке библиотеки.

К нему были подключены наушники, готовые погрузить в мир звуков среди полок с древними книгами.

- Мне не для кого играть — в деревне нет тех, кто ценит музыку. Остаётся играть для себя , — поделилась Мэри.

- Сыграй что ни будь для меня - попросила Саша натягивая наушники..

Мэри села за синтезатор и взяла несколько аккордов..

- Знаете что я люблю Шопена и Моцарта ... - сказала Саша прослушав несколько минут исполнение Мэри

- Ну хоть один слушатель ..будет у меня. - пробормотала Мэри

— А почему нету людей с музыкальным слухом

— Ну как можно требовать от людей высоких культурных запросов если у них нету даже на это времени.. Они сутками работают в поле.. Я же работаю в сельской библиотеке и у меня есть свободное время..

- Но они же не глухие.., и возможно они что то слушают

- Эстраду и попсу.. А восприятие классической музыки требует времени....и образования..

— Но мы живем в 21 веке. У них есть машины которые заменяют рабочие руки, и время у них есть.

— Да, но есть кое что-то такое, что мешает им заняться культурным развитием. Я не понимаю их… Например почему они не долечивают Маришку.

— Что случилось.

— У нее был рак носоглотки. Рак удалось победить облучением. Но облучение привело к тому что у нее перестала двигаться челюсть. Они не хотят долечивать её. У нее анкилоз челюсти.

Мэри протянула кружку чая Саше. стоявшую рядом с синтезатором… Мэри коснулась деформированного сустава на руке Саши, когда передавала ей чашку чая. Её взгляд был полон академического сочувствия.

— Вам стоит делать компрессы из трав, Александра. Артрит в таком возрасте — это тяжелое испытание для тела. Мышцы должны быть расслаблены, чтобы не мешать течению энергии.

Саша лишь смиренно опустила глаза, спрятав «орудия убийства» в складки своей старомодной туники.

— Благодарю, Мария Сергеевна. Я привыкла полагаться на дух, а не на плоть.

Она промолчала о том, что эта «плоть» способна пробить кирпичную кладку, а Мэри, погруженная в мысли о Дхарме, уже забыла о руке гостьи, возвращаясь к своим фолиантам. Саша отхлебнув крепкий настой спросила Мэри

— Не понимаю. Они что не долечивают её.

— Я не в силах их понять. У девушки парализована челюсть, что причиняет ей огромные страдания. Люди сторонятся её, не желая общаться. Ключевой риск — в случае рвоты она может погибнуть от удушья. При этом на Маришку легла ответственность за уход за пожилыми родителями. Её смерть оставит их без присмотра, что парадоксально.

— Неужели…

— Это просто адский дурдом. Они слепы к очевидному, и это не эгоизм, а чистое безумие. Если бы они думали о себе, то давно лечили бы её! Их действия — бред, от которого кровь кипит. Они смотрят на неё не как на ребенка, а как на дом, который я заняла. Вроде бы он их, но они в нем — приживалы, а она для них — чужая собственность, за которой не хочется ухаживать. Они даже имя её произносят так, будто пробуют на вкус кость в дешевом супе

— Лень.

— Лень не объясняет того что они сутками работают в поле. Почему они залезают в кредиты.

— Жестокость — ответила Александра

— При чем тут жестокость если они не понимают что если она погибнет захлебнувшись в рвотных массах, то они не смогут обеспечить себе спокойную старость. Странно видеть её среди этих приземистых, широколицых стариков. Она — как тонкая фарфоровая статуэтка, которую по ошибке бросили в ящик с ржавыми инструментами. В ней нет ни капли их тяжелой крови.

.- Но это же их плоть и кровь?.

-Плоть — возможно, в самом грубом смысле. Но кровь… Кровь в этих краях — понятие растяжимое. Здесь часто подбирают то, что плохо лежит, будь то заброшенная изба или оставленный ребенок. Зачем чинить то, что не ты создавал? Они ждут, когда механизм окончательно сломается, чтобы не платить по счетам милосердия — ответила с ледяной ухмылкой Мэри.

— А вы что-то делаете? — спросила Александра

— Перед тем как что-то делать нужно понять, что происходит там. Если я не понимаю их то я не могу им помочь. И никакой Бог тут не при чем…

— Но без Творца нет и ответственности перед Ним, — парировала Саша. — Есть только холодный расчет кармы. Где в вашей системе место для милосердия к тем, кто страдает здесь и сейчас? Например, к той девушке Маришке, о которой вы говорили?

Мэри помрачнела

. — Маришка страдает от анкилоза челюсти после рака. Её родители — безумцы, они не лечат её. Это не отсутствие милосердия, это отсутствие осознанности. Они спят наяву. Ваш Бог допускает её муки, а мой путь говорит: всё есть следствие неведения. Чтобы помочь ей, мне нужно понять природу их помрачения, а не просто молиться. Я не понимаю их вообще. и что мне делать . Какой алгоритм в таком случае.

— Может быть это оттого что они мало читают., — предположила Александра.

— Тут им не до чтения. Впрочем тут и в правду маловато современных книг. Только советского периода. Нужно обновить книги.

— Хорошо я посмотрю.

Александра погрузилась в изучение книг. Пыльные тома, сохранившие дух советской эпохи, заворожили её. Саша открыла заметки в телефоне и принялась записывать названия книг, которые нужно пополнить в библиотеке, а после показала список Мэри.

— Скажите мне пожалуйста какие книги ещё нужно добавить в библиотеку.. — спросила она Мэри передав ей смартфон...

Мэри взяла смартфон и сказала...

— Можно я задам один вопрос, у всех колхозников есть смартфоны и доступ в интернет. Зачем им нужен эта библиотека если они могут зайти в сеть интернет и найти все что им нужно…

— У меня есть указание от Джеймса, не думать о деньгах, он даст любые деньги. Во вторых я по опыту знаю что электронные книги все равно не заменят бумажные.. Это какой-то психологический момент. Когда человек берет в руки бумажную книгу он ощущает её текстуру, то что ее можно перелистать. И самое главное что он с ней не будет обращаться как электронным файлом. Файл можно закинуть подальше, а с книгой если ты бросил её читать на пол книге то у вас там есть закладки и ты с волей неволей будешь возвращаться к ней. Почему книжные магазины до сих пор торгуют книгами… и интернет не вытеснит книги.. Мой опыт библиотекаря говорит это… А теперь ответьте на вопрос какие книги нужны библиотеке на ваш взгляд…

— Что-нибудь про сельхозяйственное.. они часто приходят и спрашивают книги про то как ухаживать за растениями или как выхаживать скотину..

— А религиозная литература нужна..? — спросила Саша.

— Я исхожу из своего пути поэтому я считаю, что нужна буддистская литература. Я просто не знаю какая литература нужна христианам. Я её не читаю поэтому мне сложно судить какую литературу христиане считают основной. Я только знаю, что в христианстве есть священный текст — Библия.. Но я её не читала.. и я не знаю какие еще христиане считают другими священными писания понимо Библии. Хорошо я составлю список буддистской литературы.

— А я христианской.. — улыбнулась Саша…

— А почему вы христианка? — спросила Мэри

— А почему вы буддист- ответила вопросом на вопрос Александра..

— Буддизм не требует отречения от веры в другую религию .. Ведь в буддизме нету Бога творца.. что касается меня то я никогда в него не верила.. Может быть мировоззрение человека определяется генетически.. как я себя помню я помню себя атеистом.. Но может быть вам показаться странным, но мне кажется смешной атеистическая литература созданная коммунистической партией..

— Я понимаю вас… мне кажется странным что люди навязывают свои взгляды другим..

— Вы будете не против если я буду расспрашивать вас о своем пути к Богу… Мне интересно ваше мировоззрение..

— Нет гораздо лучше было бы если вы мне рассказали о буддизме… В буддизме нету Бога-творца поэтому мне будет легче понять буддизм чем вам христианство. Может быть найдутся точки соприкосновения…

— Есть книга Дзонгсар Кхьенце Ринпоче её написал Отчего вы не буддист. Если хотите можете её прочитать.

И Мэри подошла к полке, взяла потертую книгу и протянула её Саше.

— Хорошо прочитаю её- ответила Саша.

— Эта книга и привела меня в буддизм..- сказала Мэри.

Саша положила книгу в чемодан..

- Вы серьезно собираетесь меня принять бесплатно..- спросила она поправив очки..

- Я предлагаю свою избу... Я в ней живу одна.. и мне было не против принять квартиранта... Кстати эта изба никому не принадлежала.. Я просто вселилась в заброшенную избу.. Ведь вы сами видите что половина домов пустует... По рукам ?

- По рукам

Саша пожала ещё раз грубую руку Мэри.... .

Саша вышла из библиотеки вслед за Мэри, и ночной воздух обжёг лицо — холодный, влажный, с привкусом прелой земли и кострового дыма. «Как же здесь всё чужое», — подумала она, сжимая книгу о буддизме, будто это был последний якорь. Мэри шагала уверенно, её силуэт — широкие плечи, пепельный хвост волос —она казалась героем из какой- то баллады. Тропинка виляла меж бурьяна, корни цепляли ноги, как пальцы мертвеца.

— Изба недалеко, — бросила Мэри через плечо, не оборачиваясь. Ее голос звучал ровно, без лишних эмоций, как будто она привыкла говорить с ветром. — Раньше там жила сестра моей бабушки, которая собирала травы. Умерла пару лет назад, и никто не пришел за наследством. Так она досталась мне. Двери скрипят, но крыша держит. А внутри тепло — печь топлю дровами из леса.

Саша кивнула, хотя Мэри и не видела. В голове у нее крутились обрывки мыслей: эта женщина, с ее стальным взглядом и руками, способными, наверное, согнуть подкову, казалась слишком... идеальной для такого места. Словно вырванной из скандинавской саги и брошенной в русскую глушь. " Валькирия в заброшенной избе, — подумала Саша с легкой иронией. — Джеймс бы оценил. Или, наоборот, заподозрил подвох". Но подвоха не было — по крайней мере, пока. Всё острее ощущалось: село следит из темноты, словно единый организм, затаивший дыхание перед прыжком.

Они свернули за покосившийся забор, и перед глазами выросла изба — одноэтажная, с потемневшими от времени бревнами, покрытыми корой мха. Крыша, крытая дранкой, слегка проседала посередине, но окна светились мягким, янтарным светом от электрической лампы внутри. Дверь, скрипнула жалобно, пропуская их в тесную, но уютную прихожую. Запах дерева, смешанный с ароматом сушеных трав и чего-то сладковатого — может, меда? — сразу навеял воспоминания о счастливом детстве Сашу, прогоняя остатки уличного холода.

Две девушки вошли в скромно обставленную избу. Всего две комнаты и узкая кухонька, украшенная лишь медным самоваром на потертой столешнице. Стальные кровати эпохи СССР стояли в углу: на одной — старый матрас, на другой — пустота. Мэри достала из гардероба другой матрас и уложила его на раму. Затем она пододвинула к кровати низкую тумбочку и установила на нее потрепанную электрическую лампу в виде гриба. Саша, не отрывая глаз, наблюдала за этим преображением, ощущая, как в холодных стенах зарождается тепло и домашний уют. Лампа загорелась медленно, ее свет нежно рассеял тени, оживив комнату и добавив ей нотку тепла.

- Во сколько вы ложитесь спать - спросила она Сашу

- В 23 часа- ответила она

- Значит у нас есть время пообщаться.

- А почему вы живете в этом селе ? - спросила Саша Мэри ещё раз.

- Знаешь, что это очень длинная история, если выразиться покороче то это дауншифтинг. У меня было время когда я хотела всего и вся. Но потом мне это всё надоело. Потом были определённые проблемы в личной жизни.. от которых у меня образно говоря с ума сходила. Я лежала пластом на кровати сутками в депрессии.

- Развод ? - спросила Саша

- У меня никогда не было официального развода, потому что мы с Алексеем были в гостевых отношениях — не жили вместе, не расписывались. Со временем он просто ко мне охладел. Никаких измен не было, просто чувства ушли. Однажды он пришёл и честно сказал: «У меня к тебе ничего не возникает физически, и я с этим ничего не могу поделать». И ушёл.

- Я вас понимаю... Я пережила два развода моей мамы...

- Мне тогда было очень тяжело. Потом я пыталась строить новые отношения, но ничего серьёзного не получилось — семью так и не создала. А потом я приехала в эту деревню в гости к сестре своей бабушки. Она уже умерла, дом остался мне. Мне здесь хорошо и спокойно, хотя иногда бывает одиноко и скучно. Именно поэтому я не хочу брать плату — не нужно мне этого.

- А вы не боитесь жить одна в такой глуши? — спросила Саша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно

Мэри хмыкнула, и в её серо-голубых глазах промелькнула та же холодная искра.

— Боюсь? Нет. В городе я боялась больше — шума, толпы, фальшивых улыбок. Здесь всё настоящее. Даже одиночество. А вы, Александра, почему приехали в такое место? Директива от Джеймса — это, конечно, повод, но... что-то же тянет вас в эту дыру?

- Что тебе тут нравится, - продолжала допытываться Саша- люди или образ жизни или природа.

- Может быть показаться странным но мне нравятся именно люди которые здесь проживают. Хотя если их если мерить городским мерками то они аморальны и низко культурны..

- И что же в них такого хорошего

- Тут надо пожить некоторое время чтобы понять что тут происходит. Это в словах не опишешь.....

- Хорошо, я пообщаюсь с жителями...

- Есть вещи которые невозможно описать словами... - сказала Мэри - это место как будто заколдованное..

Когда пришло время сна Мэри извлекла из сундука простыню и постелила её на стальной кровати... Саша улеглась на неё. Мэри накрыла её пуховым одеялом и пожелав спокойной ночи ушла спать в свою комнату..

С иронической ухмылкой Александра извлекла из чемодана «Ревность как следствие деонтологизации любви…» — о, как она «обожала» эту книгу! — и приступила к чтению.

Затем произошло событие, которое было предтечей испытаний, с которыми столкнется Александра.

Проявилась эта проблема необычным образом: что-то укусило её за спину, будто там открыли блошиный ресторан!

Саша вздрогнула: что-то острое впилось в кожу, будто крошечные иглы. Она резко провела рукой по спине — на пальцах осталось красное пятно. Ещё один укус, на этот раз ближе к шее, заставил её вскочить

Виновницу прихлопнули с чувством, но другая блоха, явно с амбициями суперзлодея, тут же нанесла ответный удар в ногу..

Саша встала и подошла к Мэри лежавшей на кровати и читавшей какой-то математический труд..

- Извини, но я не могу спать на этом матраце.. там блохи.. и они меня кусают.

- Тогда придется спать на отдельной кровати . Благо тому что кровать на которой я сплю широкая и составлена из двух кроватей .

И Мэри одним легким движением переставила тяжелую кровать к окну. Александра постелила простыню легла рядом с окном.

- Почему они спят на таких кроватях - спросила Саша..

- Они нечувствительны к таким проблемам от которых горожанам было бы плохо. Мы настолько чувствительны что горошина на перине как в одной известной сказке у нас вызывает проблемы со сном.. Вы чувствуете, Александра?. Они не грешат — для греха нужна воля. Они просто разлагаются в своём привычном укладе, как опавшие листья в яме. Их "правильность" смердит сильнее, чем любая свалка, потому что в ней нет ни капли жизни, только инстинкт самосохранения костей.

- Странно как то...все - пробормотала Саша..

- Да тут все как у Алисы в стране чудес ...

—Согласна тут всё странно - задумчиво повторила Саша, глядя в потолок, где тени от уличного фонаря рисовали причудливые узоры. — Но знаешь, Мэри, я всё равно не понимаю, как они тут живут. Эти блохи, старые матрасы, сырость... Как будто время остановилось лет сто назад. И как ты живешь тут... и что тебя привело ...

Мэри отложила свой математический труд, заложив страницу тонкой закладкой, и повернулась к Саше. Её глаза поблёскивали в полумраке, словно она знала что-то, о чём Саша пока лишь догадывалась.

— Слой за слоем, это место будет открывать вам свою истинную сущность, — сказала Мэри, понизив голос. — Ты ведь заметила, да? Всё тут какое-то... неправильное. Не только блохи или кровати ...

Саша замерла, вслушиваясь в шорохи за окном. Ночной ветер бился о раму, царапая стекло с методичностью зверя, пытающегося нащупать щель в преграде. Казалось, за тонкой прозрачной преградой притаилось нечто древнее, чьи невидимые когти раз за разом оставляли неслышимые отметины на поверхности окна.

— Я сама не сразу поняла. Приехала сюда, думала: тишина, природа, дауншифтинг. А потом... начала замечать мелочи. Люди не просто ленивы или жестоки — они как будто в ином времени застряли. Или в другом мире.

Саша нахмурилась, пытаясь уловить смысл её слов. Она села на кровати, скрестив руки на груди. Укус блохи всё ещё саднил на щиколотке, и она машинально почесала кожу.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Это просто старый дом. Ну, может, не очень ухоженный. Но... живёт?

Мэри улыбнулась уголком губ, но в этой улыбке не было веселья — скорее что-то похожее на усталую иронию.

- Есть вещи которые очень сложно объяснить - повторила Мэри.. - потом поймёшь.. Ложись и спи...

Мэри замолчала, глядя в окно. Её пальцы непроизвольно сжались на спинке кровати.. состоявшей из стальных труб . Саша уловила этот жест — будто Мэри боролась с желанием что-то сказать, но решила промолчать.

— Ты сказала, что вера определяется генетически, — прошептала Саша, глядя в потолок. — Но если нет Творца, то кто заложил в нас эту жажду поиска смысла?

— Пустота, стремящаяся познать саму себя, — ответила Мэри. Её голос в темноте звучал как шелест листвы. — Мы — искры осознания в бесконечном океане причинности. Тебе нужен Отец, чтобы чувствовать себя в безопасности. Мне достаточно понимать, как работают механизмы реальности.

Мэри укуталась в одеяло, словно в кокон, и зажмурилась, поражённая собственной смелостью. Как могла она, привыкшая держать даже близких на расстоянии, так внезапно распахнуть душу перед чужой девушкой? В её сердце, обычно запертом на замок, для него нашёлся ключ — и это пугало её больше всего. Зевнув она незаметно уснула.

Саша легла, натянув пуховое одеяло до подбородка, но сон не шёл. Она посмотрела на потолок.. Тени корчились на нем, подчиняясь порывам ветра, как марионетки без нитей.

Саша вспомнила рассказ Мэри о Маришке: девушка может умереть в любой момент, но её родители смотрят на это с тупым, бараньим безразличием. Этот физиологический бред, эта „летаргия совести“ давили на Сашу сильнее любого врага. Реальность Гадюкино была гнойной раной, которую никто не собирался бинтовать. Мэри со своим буддизмом и холодным взглядом была единственным живым существом в этом морге под открытым небом.

Саша принюхалась. К запаху жженой травы примешивался странный, сладковатый запах будто жарили мясо — так пахнет мораль, которая давно перестала быть живым руководством к действию и превратилась в ритуальное гниение.

Когда за окном избы раздался пронзительный, почти человеческий крик ночной птицы, рука Саши под одеялом невольно сжалась в кулак. Костяшки привычно ныли, напоминая о тренировках в додзе. Но тьма в углах комнаты не отступила и появилось ощущение что за ней следят... Холод проник в Сашу, её ладони, способные дробить камни, судорожно сжимали простыню. Её каратэ было бессильно против этой деревни это всё равно что пытаться нанести сокрушительный удар по туману. ..

. "Заколдованное место, — подумала она. — Джеймс прислал меня с загадкой, мол что он сам всё объяснит, когда я прибуду, а я попала в сказку. Или кошмар". Вдали заухала сова.. А потом, уже засыпая, она услышала: тихий-тихий шёпот Мэри во сне. Прислушалась.. "Bleib hier... warte auf das Erwachen...Саша замерла. Немецкие слова звучали как заклинание. Останься здесь... жди пробуждения...прошептала Саша перевод

- Чего я должна ждать? - подумала она в последний миг и погрузилась в сон..

Глава 4 КВАНТОВАЯ ГАРМОШКА ИЛИ ПЕРЕМЕННАЯ КОТОРУЮ НЕ ПОСЧИТАЕШЬ

Утром в избе Мэри было тихо и солнечно. Сквозь запыленные окна пробивался золотистый свет, а из кухни уже доносился вкусный запах выпечки и сухих трав.. Шёпот Мэри на немецком всё ещё эхом отдавался в ушах: "Bleib hier... warte auf das Erwachen..." Останься здесь... жди пробуждения. Что это значило? Сон ли? Или Мэри говорила наяву?

.Мэри уже хозяйничала у плиты с той безупречной точностью, какая бывает у музыкантов на концерте. Она нарезала свежий хлеб и следила за закипающим в турке кофе. Никаких следов бессонницы: пепельные волосы убраны в хвост, а серо-голубые глаза смотрели цепко и свежо..

Сладко потянувшись и зевнув, Саша лениво нащупала смартфон. Экран вспыхнул, отображая новое уведомление...

- Александра, срочно. В 12:00 вас ждут на ул. Мира, дом 14. Приходите обязательно. Там объяснят, зачем вас отправили в это село и в чём будут ваши обязанности

Писала сама Светлана Сёмговна, главный библиотекарь города. От неё сообщения приходили раз в год, обычно: «Александра Вадимовна, не забудьте напомнить читателю что он должен сдать “ Мастер и Маргарита ”», или «Приглашаем на встречу с поэтом-любителем». А тут — загадка уровня «приди и узнаешь». Саша усмехнулась: ну ладно, интрига. С кухни уже пахло грибным омлетом так, что можно было продать душу. Мэри, в своём фартуке с котиками, танцевала у плиты под какой-то старый шлягер.

— Доброе утро, соня! — Мэри обернулась с улыбкой. — Кофе налит, омлет через минуту. И не говори, что опять на диете, я тебя знаю. Уже получила загадочные сообщения от библиотекарей?

.Саша весело рассмеялась занимая своё место за столом.

— Ага, только проснулась, а тут уже квест. Светлана Сёмговна зовёт меня на улицу Мира, дом 14, в полдень. Без намёка, зачем. Ты что-нибудь знаешь?

.Мэри неопределенно пожала плечами и поставила тарелку перед Сашей

— Ничегошеньки. Но звучит как начало какого-то детектива. Может, там тайное собрание любителей старинных книг? — она подмигнула, отрезая себе кусок омлета. - Я тоже получила такое же приглашение поэтому пойдем вместе..

- Когда мне приглашали в это село, почему- то спрашивали знаю ли я английский язык, я ответила что я его знаю как и немецкий. И почему то расспрашивали знаю ли я англо- саксонскую культуру... Но ты тоже судя по всему знаете язык Шиллера и Гёте..

- Ja, ich kann auch Deutsch..

Спустя несколько минут библиотекари остановились перед зелёной калиткой. Мэри нажала на кнопку звонка. Звонок отозвался дребезжащим, резким звуком, мгновенно разрушив хрупкую тишину утра.

Двери открыла высокая женщина с длинными каштановыми волосами, заплетёнными в аккуратные две косы, приветливо улыбнулась. На ней был тёмно-синий свитер и очки обманки в тонкой оправе, те которые иногда носят люди чтобы выглядеть солидно, которые слегка сползли на кончик носа. Она выглядела так, будто только что отложила книгу, чтобы открыть калитку.

— Саша, Мэри, рада вас видеть! — сказала она, отступая в сторону, чтобы пропустить их. — Будем знакомы меня зовут Виолетта Клерк О Нил. Проходите, всё уже готово.

Саша и Мэри переглянулись, пытаясь скрыть любопытство, смешанное с лёгким недоумением. Что за женщина с ирландской фамилией говорящая без акцента по русски..? Двор за калиткой оказался небольшим, но уютным — двухэтажное здание с белыми стенами и большими окнами, за которыми виднелись тяжёлые шторы. Аккуратно подстриженный газон, несколько клумб с яркими цветами и старое раскидистое дерево, под которым стояла деревянная скамейка. Посередине двора стоял табурет. На нем пыхтел медный самовар. Вдруг она увидела старого друга Максима. Так как он был программистом то у него было прозвище Кибернетик..

Кибернетик раздувал угли самовара по старинному при помощи сапога. Он вставил в трубу голенище старого хромового сапога и пользовался им как мехами.

Александра замерла на пороге дворика, не в силах отвести взгляд от этой странной сцены. Кибернетик, чья фигура в потрепанном лабораторном халате казалась совершенно неуместной в этом деревенском антураже, сосредоточенно пыхтел над самоваром. Его движения были точны и ритмичны, словно он не угли раздувал, а выполнял сложный алгоритм. Сапог, зажатый в руках, издавал глухие хлопки, и из трубы самовара вырывались искры, танцуя в воздухе, словно крошечные нейронные импульсы.

— Ну что, Александра, присоединишься к чаепитию? — Кибернетик поднял глаза, и в его взгляде мелькнула искренняя радость, смешанная с лукавством. — Самовар, знаешь ли, это не просто кипяток. Это философия. Медленный нагрев, ожидание, момент, когда пар начинает петь… Это почти как запуск нейросети — терпение и вера в результат.

Александра невольно улыбнулась. Она подошла ближе, принюхиваясь к тонкому аромату угля и смолистого дерева, который смешивался с запахом трав, доносившимся из сада. Табурет слегка поскрипывал под тяжестью самовара, а рядом стоял стол и на выцветшей скатерти были небрежно разложены чашки, пара баранок и банка с вареньем, покрытая тонким слоем пыли.

— Такое я впервые в жизни вижу- сказала Александра — в 21 веке пользоваться допотопной технологией.

- Можно вы подуете на угли- сказал Кибернетик.

Александра приладила подошву потрёпанного сапога к трубе и начала раздувать пламя. Быстро приноровившись, она заработала импровизированными мехами в полную силу, заставляя самовар гудеть от мощных притоков воздуха.

- Довольно - сказала Виолетта - прошу к столу.

Максим взял самовар за две ручки и понёс его в дом.. Александра и Мэри последовали за ним, Виолетта провела их на кухню..

Два библиотекаря уселись за круглым столом... Максим поставил горячий самовар в центр стола.. В кресле сидел один худой человек лет примерно пятидесяти ..

- Я Джеймс Фергюссон - коротко представился он..

- Итак я объясню в чем будет ваша задача.. - взял слово Кибернетик - и зачем нам понадобился другой библиотекарь

- Мне уже при отправлении в это село в общем объяснили в чем будет моя задача - неожиданно прервала Саша - но мне нужно встретиться с физиками..

- Давай спросим Кристофера Тала ... - взяла слово Виолетта ..

И Виолетта сложив руки в раструб у рта крикнула на английском

-Christopher Tull, please come in. Our librarians are here ..

Кристофер Тал влетел в комнату с походкой, которая напоминала танец — лёгкий и игривый, несмотря на его тощую, как у лабораторной крысы, фигуру. Его пальцы-пауки нервно дёргали за край древнего твидового пиджака, а глаза за круглыми очками (с трещиной, конечно, для пущего шарма) сканировали толпу, как сканер в научно фантастическом фильме. Волосы — тёмные, взъерошенные, будто он только что выбрался из-под взорвавшегося эксперимента — делали его похожим на гения, который забыл, где кончается лаборатория и начинается реальность. Он откашлялся, как будто репетировал речь, и улыбнулся — кривовато, но от души.

— Добрый день, дамы, — сказал он, слегка кивая Саше и Мэри. — Кибернетик, Виолетта, рад вас видеть. И, полагаю, это и есть наши библиотекари? — Его взгляд остановился на Александре, и он прищурился, словно пытался разглядеть в ней что-то большее, чем просто гостью за столом. — Меня зовут Кристофер Тал, физик, специалист по квантовой механике и, скажем так, по не совсем обычным явлениям. Светлана Сёмговна упомянула, что вы, Александра, можете быть полезны в одном... необычном деле.

Саша сделала небольшой глоток из фарфоровой чашки, стараясь скрыть растущее любопытство. Мэри, сидевшая рядом, легонько пнула её под столом, как бы намекая: «Вот оно, начинается!» Заметив, как гости переглянулись, Виолетта тепло улыбнулась и гостеприимным жестом придвинула к ним поближе вазочку с ароматной выпечкой.

— Расскажите, Кристофер, — сказала Саша, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело от вопросов. — Что за дело? И почему именно я? Я всего лишь библиотекарь, а не какой-нибудь детектив или учёный.

.Худой мужчина, всё ещё собираясь с мыслями, медленно сел за стол. Его взгляд скользнул по комнате, останавливаясь на каждом предмете — от старинного самовара до аккуратно разложенных блюдец с шарлоткой. В этом простом, но тщательно продуманном уюте чувствовалась забота и внимание к деталям.

Джеймс Фергюссон кивнул, его лицо оставалось серьёзным, но он почувствовал уважение к гостям.

—Скоро вы поймете, Александра. Мы ценим ваш интерес и готовы к открытому диалогу, — ответил он. — Но сначала Кристофер должен обрисовать масштаб. Дело, которое мы ведём, требует не только технических знаний, но и взаимопонимания...

Кибернетик, сидевший рядом, добавил

— В таких проектах успех зависит от множества факторов — от профессионализма до атмосферы, в которой мы работаем. Именно поэтому мы стараемся создать здесь пространство, где можно сосредоточиться и принять взвешенные решения.

Виолетта, всё ещё нервно закусывая губу, наконец решилась заговорить:

— Мы понимаем, что перед нами стоит огромная задача. Но вместе, объединив усилия, мы можем добиться результата, который превзойдёт все ожидания.

Кристофер Талл внимательно слушал, затем медленно кивнул.

— Тогда давайте приступим. Время не ждёт, и каждый шаг должен быть продуманным.

В комнате воцарилась деловая тишина, наполненная ощущением ответственности и надежды на успех.

— Кристофер Талл мы ждали вас чтобы обсудить организационные моменты с постройкой ускорителя заряженных частиц.- сказал Джеймс Фергюссон .

— Ускоритель можно в принципе построить где угодно. Лишь бы была земля для прокладки туннеля. Главная проблема это экономическая. Надо понимать, что к нему необходима определенная инфраструктура.

— Перечислите необходимые условия. Какая инфраструктура нужна. — спросил Ферюссон…

— Во-первых необходимы дома и гостиницы, где будут расположатся прибывшие физики… не в палаточном городке они будут же жить.

— Сколько человек прибудут…- спросил Фергюссон.

— Где то 4000—5000 человек. — ответил Кристофер Талл

— Нужно ещё создать огороды или продуктовые магазины, чем они будут питаться.

— То есть необходима сельская местность — сказал Фергюссон

— А почему не городок — насторожился Кристофер…

— Дело в том что строительство этого ускорителя по вашему проекту потребует прокладки туннелей. Не рыть же туннели посередине города. Можно начать рыть где-то в поблизости этого города, но где будут жить строители. В городке не будет гостиниц, для того чтобы разместить прибывших строителей.

— А нанять работников из города нельзя что ли…

— Надо понимать, что строительство такого сооружения потребует привлечения специалистов разного профиля . В маленьком городке вряд ли вы найдете их. Во-вторых всё равно придется свозить специалистов со всего света.

— И что вы конкретно предлагаете- спросил физик.

- Максим подсказал мне интересное решение, и я его использую: это село Гадюкино, которое сейчас полузаброшенное — половина жителей уехала, а дома стоят пустыми. Мы могли бы использовать их для поселения строителей, а потом и физиков. Неподалеку есть большие города, где не проблема найти квалифицированных работников. Но самое важное — село расположено так, что от него одинаковое расстояние до всех путей доставки частей ускорителя. Это сэкономит кучу бензина и дизеля на грузовиках, особенно учитывая, что компоненты будут производиться в разных местах. Равные дистанции сделают логистику по-настоящему эффективной. - сказал Фергюссон

— Хорошо, но в каждом деле есть свои подводные камни…

— Мы долго думали, но нам представлялся что это самый выгодный расклад… — ответил Фергюссон ни с того чего повернувшись к библиотекарям..

Мэри усмехнулась..

— Ну-ка, расскажи, какой подвох ты учуял, — сказала она, скривив губы в ехидной улыбке.

- Чтобы понять в чем подводный камень я предлагаю вам почитать мои письма - сказал Кристофер Талл.. - Я приехал в это село тремя месяцами ранее..

Джеймс Фергюссон, задумчиво глядя на самовар, который всё ещё тихо булькал, подхватил мысль:

— Местные — это ключевой момент. Гадюкино, конечно, полузаброшенное село, но те, кто там остался, крепко держатся за свои дома и традиции. Нам нужно будет заручиться их поддержкой.

И Кристофер Талл протянул планшет девушкам . Мэри нажала на кнопку и начала читать вслух письмо Кристофера Талла.. По мере того как она читала это письмо глаза у Мэри становились круглыми..

Глубокоуважаемый Джеймс Фергюссон.

Я с прискорбием для себя обнаружил один подводный камень. Я, наивный Кристофер Талл, наткнулся на сущий подводный камень в нашем грандиозном проекте по строительству ускорителя частиц. И, о боже, это не какая-то там техническая загвоздка — нет, это нечто куда более зловещее: культурный уровень местных обитателей, точнее, его полное отсутствие!

Но однажды я стал свидетелем одной пирушки на одном дне рождения. Это было не забываемое зрелище.. Я пришел в дом где день рождения отмечал один некий Тамерлан., и сразу же окунулся в атмосферу, которую трудно описать словами, не прибегая к самым резким выражениям. о, это было зрелище, достойное пера Данте! С порога меня чуть не сшиб с ног ураган из пьяного гогота, звона стаканов и аромата, который можно описать как изысканный букет из перегара, табака и подгоревшего шашлыка, приготовленного прямо в комнате на каком-то самодельном мангале.

.В центре комнаты, за шатким столом, заваленным остатками еды, пустыми бутылками и окурками, восседал сам Тамерлан — мужчина с красным лицом, в мятой рубахе, с расстёгнутым воротом, громогласно повествующий о своих подвигах, которых, вероятно, никогда и не было. Его окружала разношёрстная компания: кто-то уже едва держался на стуле, размахивая руками и расплёскивая водку, кто-то пытался петь, но слова песни тонули в невнятном бормотании. Одна женщина, с растрёпанной причёской и размазанной помадой, танцевала посреди комнаты, спотыкаясь о разбросанные бутылки, в то время как двое мужчин в углу яростно спорили, переходя на крик и едва не пуская в ход кулаки.

.Пол был усеян ошмётками еды, пролитым пойлом и чьими-то потерянными туфлями. Музыка? О, это был шедевр — хрипящая магнитола, из которой доносилась какофония, не поддающаяся идентификации. Карточная игра в углу? Сплошной мат и обвинения в шулерстве. А кульминацией вечера стало, когда один из героев рухнул на диван, опрокинув салат, что вызвало новый приступ всеобщего веселья. Прямо первобытный шабаш, где люди, отбросив всякий стыд, предавались самым низменным страстям. Я стоял, ошеломлённый, и думал: как, чёрт возьми, мы будем строить ускоритель частиц в этом царстве свиней?

Всё это действо напоминало какой-то дикий, первобытный ритуал, где люди, потеряв всякий стыд и сдержанность, отдавались самым низменным порывам. Я стоял в стороне, не в силах отвести взгляд от этого зрелища, но с каждым мгновением чувствовал, как во мне нарастает отвращение к этой вакханалии, к этому полному отсутствию достоинства и культуры. Именно тогда я осознал, насколько низок общий уровень тех, с кем приходится иметь дело в этом месте, и как это может стать камнем преткновения в нашем деле.

Комната была переполнена людьми – в основном грубыми, потными мужчинами с красными лицами, одетыми в растянутые майки и штаны, пропитанные запахом табака и дешевого алкоголя. Воздух был густым от дыма сигарет, смешанного с парами перегара и жирных закусок, разложенных на столе в беспорядке: куски мяса, плавающие в масле, хлебные крошки повсюду, и банки с солеными огурцами, из которых кто-то периодически вылавливал пальцами овощи, не утруждаясь вилкой.

Пирушка уже была в разгаре. Громкая музыка – какая-то примитивная попса с повторяющимися ритмами – гремела из старого динамика, заставляя стены вибрировать. Тамерлан, хозяин торжества, сидел во главе стола, с венком из салфеток на голове, и орал тосты, размахивая бутылкой водки. Его речь была невнятной, прерываемой икотой и хохотом: "За здоровье! За баб! За то, чтоб все сдохли, кто против нас!" Гости подхватывали, чокаясь стаканами так, что жидкость разлеталась по столу, и тут же опрокидывали в себя очередную порцию. Один из них, здоровый детина с татуировками на руках, внезапно встал и начал танцевать – если это можно так назвать – топчась на месте, размахивая руками и пытаясь подпевать, но слова превращались в бессвязное мычание.

Отвращение нарастало, когда дело дошло до "развлечений". Кто-то предложил "игру" – соревнование, кто быстрее выпьет литр пива из бутылки без рук, и это закончилось тем, что один из участников облевался прямо на пол, вызвав взрыв хохота у остальных. Никто не подумал убрать – просто перешагнули и продолжили. Женщины – а их было немного – вели себя не лучше: одна, с ярко-красной помадой, размазанной по лицу, сидела на коленях у незнакомца, хихикая и позволяя ему лапать себя на виду у всех. Другая, видимо, жена Тамерлана, пыталась навести порядок, но сама была уже пьяна и только ругалась матом, швыряя тарелки.

Кульминацией стал момент, когда все хором запели какую-то народную песню, но слова искажались в вульгарные шутки, полные непристойностей. Кто-то упал со стула, потянув за собой скатерть, и еда разлетелась по ковру. Запах рвоты, пота и алкоголя стал невыносимым – я еле сдержался, чтобы не выбежать сразу. Это было не празднование, а первобытный хаос, где люди теряли человеческий облик, превращаясь в стадо, ведомое инстинктами. Я ушел оттуда с ощущением, будто окунулся в грязь, и теперь понимаю, насколько этот "культурный уровень" может подорвать любой серьезный проект, вроде нашего ускорителя. Как работать с такими... индивидами?

Мы уже построили ангары, где будем складывать части ускорителя частиц. И ангарах, где мы храним части ускорителя, стоят бочки с техническим спиртом. Слава небесам, что это этиловый, а не метиловый, иначе половина местных уже бы отправилась к праотцам! Но эти гении всё равно воруют спирт и пьют его, словно это элитный виски. Алкоголиков тут — как звёзд на небе, и все они, похоже, мечтают утопить наш проект в своих пьяных фантазиях .Если б метиловый, то... ну, проблема бы решилась сама собой, ха-ха. Алкоголиков тут — тьма тьмущая, просто рай для сомелье.

После этого у нас в доме где мы снимали комнаты произошёл очень странный разговор. Я никак не могу понять реакции Виолетты.

Я всеми словам высказался против этого низкого культурного уровня.

Виолетта слушала меня и кивала головой. Но глаза её смеялись.

Потом она вздохнула и сказала

— Скажите мне пожалуйста, а если дети маленькие набедокурят ты их будешь наказывать.

— Нет конечно

— Ну так они подобны им…

Дети?! Это не дети, это орда варваров, которые, напившись самогона, валяются в грязи и болотах, будто свиньи в луже! А она, видите ли, умиляется их «детской непосредственности».

Вам может показаться странным, что я так сильно переживаю по поводу того, что тут такой низкий культурный уровень.

Но посудите сами, этих свиней очень и очень много. 4000 с чем то человек. Могут ли физики ужиться с такими людьми. Дело касается продуктивности их работы.

Творческие люди очень чувствительны к малейшим изменениям даже погоды, а ещё им требуются годы чтобы собрать группу людей которые будут сопровождать их их работу. Ландау выпив стакан вина не мог даже думать месяц и продолжать свою научно- исследовательскую работу. А тут я видел стаю свиней которые выпивали огромные бутыли самогона и валялись в болотах и грязи…

Продолжая свои размышления, хочу отметить, что ситуация кажется мне не просто неприятной, а по-настоящему угрожающей успеху нашего проекта. Научные исследования и творческая работа требуют особой атмосферы — уважения, дисциплины и взаимопонимания. Без этого невозможно добиться высоких результатов, особенно в такой сложной и тонкой области, как строительство ускорителя частиц.

Я понимаю, что нельзя ожидать мгновенных изменений в культурном уровне целого сообщества, особенно когда проблемы уходят корнями в социальные и исторические обстоятельства. Однако без определённых мер по воспитанию и поддержке порядка, без создания условий, в которых люди смогут почувствовать ответственность за общее дело, мы рискуем столкнуться с серьёзными препятствиями.

Виолетта, возможно, видит ситуацию иначе, и её слова о том, что «они подобны детям» — попытка проявить терпимость и понимание. Но я опасаюсь, что такая позиция может привести к тому, что проблемы будут игнорироваться, а их последствия — усугубляться. Наука требует атмосферы — уважения, дисциплины, взаимопонимания. Без этого — финиш. Нельзя ждать, что эти "дети" вдруг поумнеют, учитывая их "социальные корни". Но Виолетта с ее "терпимостью" — ну, это же рецепт успеха: игнорировать, пока все не рухнет!

Мне кажется необходимым обсудить возможные шаги по улучшению социальной среды, возможно, через образовательные программы, вовлечение местного населения в проект, создание стимулов для ответственного поведения. Только так можно надеяться на гармоничное сосуществование и плодотворную работу учёных и местных жителей. Может, стоит ввести для местных курсы хороших манер? Или лекции по квантовой физике, чтобы они хоть на миг отвлеклись от своих бутылок? Или, о гениальная идея, нанять их всех в качестве подопытных частиц для ускорителя — всё равно они уже носятся, как электроны в пьяном угаре!

Шучу, конечно. Но, Джеймс, это серьёзно. Без порядка, дисциплины и хоть какого-то намёка на культуру наш проект обречён. Нам "необходимо" обсудить шаги: образовательные программы (чтоб научить их вилкой есть?), вовлечь в проект (пусть воруют спирт под присмотром?), стимулы для "ответственности". Только так — гармония между учеными и этим "стадом"

Я открыт к диалогу и готов вместе искать пути решения этой сложной задачи, ведь успех нашего дела зависит не только от технологий, но и от людей, которые его создают. Я открыт к идеям, но пока я вижу только одно: наш ускоритель рискует стать самым дорогим самогонным аппаратом в истории.

Твой старый друг Кристофер Талл…

Мэри дочитала последнее предложение письма, и на мгновение в комнате повисла тишина — только самовар тихо посапывал, да где-то вдалеке каркнула ворона. Она медленно опустила планшет на стол, будто он вдруг стал горячим, и её глаза, которые и правда округлились до предела во время чтения, теперь сузились в две узкие щёлочки. Щёки слегка порозовели — не от смущения, а от того особого, сдержанного гнева, который у неё начинался с лёгкой дрожи в уголках губ. Так она просидела несколько секунд.. потом вздохнув она продолжила читать

Глубокоуважаемый Джеймс Фергюссон.

Я, твой неутомимый корреспондент Кристофер Талл, вновь беру перо в руки — или, вернее, стучу по клавишам, — чтобы излить тебе очередную порцию яда, накопившегося в моей душе от здешних реалий. В предыдущих посланиях я лишь коснулся поверхности этого болота, именуемого "культурным уровнем" местных колхозников, но сегодня, о друг мой, я нырну глубже, в самую трясину их варварства. И если раньше я говорил о пьянках и хаосе в общем, то теперь акцент на нечто особенно отвратительное: на том, как эти... индивиды относятся к женщинам. О, Джеймс, это не просто грубость — это средневековый феодализм в худшем его проявлении, где женщина — не равный партнер, а вещь, объект для насмешек, прислуживания и, прости господи, похоти на виду у всех. Как мы будем строить ускоритель частиц в этом патриархальном аду, где половина населения угнетена, а вторая — угнетатели, пьяные от самодовольства?

Всё началось с того, что я, наивный идеалист, решил посетить местный "рынок" — жалкую ярмарку под открытым небом, где торгуют всем, от картошки до самопальной водки. Я надеялся на фольклорный колорит, но вместо этого окунулся в сцену, достойную инквизиции. Мужчины — эти грубые, заросшие бородами тролли в грязных куртках — толпились у прилавков, ощупывая товар (и не только товар!) с видом завоевателей. Один из них, с лицом, изрытым оспой и алкоголем, схватил за руку молодую продавщицу, торгующую овощами, и заорал: "Эй, красавица, а ну-ка покажи, что там у тебя под фартуком! Может, помидоры спелые?" — и весь сброд вокруг загоготал, как будто это была шутка века. Девушка покраснела, попыталась вырваться, но он только крепче сжал, добавив: "Не артачься, баба, а то мужу скажу, что ты тут флиртуешь!" Никто не вмешался — напротив, другие подхватили, кидая сальные замечания, словно гранаты. Женщины здесь — как скот на рынке: их щупают, оценивают, унижают, и всё под предлогом "традиций".

Но это была лишь прелюдия. Вечером того же дня я стал свидетелем "семейного ужина" в одном из домов — Виолетта уговорила меня зайти к "соседям", мол, "познакомимся с народом". О, как я жалею! В тесной избе, пропахшей капустой и перегаром, за столом сидели мужчины — хозяин, его братья и "друзья", — жадно пожирая еду, которую женщины (жена, сестры, дочери) молча подавали, бегая от плиты к столу. Ни слова благодарности, ни помощи — только приказы: "Эй, Марфа, налей-ка еще! Что стоишь, как дура?" Одна из женщин, усталая, с синяком под глазом (явно не от "случайного падения"), осмелилась сесть за стол — и тут же получила оплеуху: "Твоё место у печки, баба! Мужики решают дела!" Дети смотрели на это, впитывая "урок", а женщины... они просто смирились, опустив глаза, шепотом перекидываясь фразами о "мужском характере". Джеймс, это не семья — это феодальный замок, где женщины — крепостные, а мужчины — тираны, размахивающие бутылками вместо скипетров.

А кульминация наступила на "свадьбе" — вернее, на том, что они называют свадьбой, но на деле это ритуал унижения. Я был приглашён (не спрашивай, как), и увидел, как невесту — юную девушку с испуганными глазами — тащат за руки "жениху", который уже был пьян в стельку. Гости — сплошь мужчины — орали непристойные "пожелания", хватая подруг невесты за талии и бедра, словно на аукционе. Одна женщина попыталась возразить — и получила пощёчину от "шурина": "Заткнись, дура, не твоё дело!" Невеста плакала, но её "утешали" фразой: "Привыкнешь, все так живут". Женщины здесь — не люди, а приложение к мужчине: готовь, рожай, терпи. Если ослушаешься — кулак или мат. Я видел, как одна жена, пытаясь утихомирить пьяного мужа, получила удар бутылкой — и все только посмеялись: "Сама виновата, разозлила!" Как эти "мужчины" будут работать на нашем проекте? Они же скорее изобьют женщину-учёного за "умничанье", чем признают её равной!

Я поделился опять этим ужасом с Виолеттой, ожидая солидарности. Она выслушала, вздохнула и сказала: "Крис, они как дети — не ведают, что творят. В их мире это норма, нужно учить терпением". Дети?! Эти "дети" — взрослые варвары, которые топчут женщин в грязь, а она предлагает "терпение"? Я взорвался: "Терпение? Ландау не мог думать после стакана, а эти после ведра самогонки ещё и жен бьют! Это не норма, это деградация!" Она только улыбнулась: "В Оксфорде тоже были сексисты, помнишь? Просто здесь грубее". Оксфорд! Сравнивать интеллектуальные дебаты с этим насилием — это как сравнивать квантовую механику с каменным веком!

Джеймс, в нашей деревне 4000 с лишним душ, и половина — женщины, обречённые на роль рабынь. Как физики, эти чувствительные души, уживутся в атмосфере, где уважение к женщине — редкость, а унижение — норма? Без мер — образовательных программ по гендерному равенству (хотя бы "Как не бить жену"), вовлечения женщин в проект (пусть увидят, что они способны на большее, чем прислуживание), строгих правил против насилия — наш ускоритель станет памятником патриархату. Может, нанять феминисток для лекций? Или построить отдельный "женский" ангар, чтобы защитить от этих зверей?

Я открыт к твоим мыслям, друг, ибо один я не справлюсь.

Твой старый друг Кристофер Талл…

Планшет тихо стукнул о дерево столешницы. Мэри отложила его так осторожно, словно он мог взорваться. Глаза её округлились, в них мешались изумление и гнев, губы дрогнули. Чашка с остывшим чаем и одинокая, обсохшая плюшка казались теперь частью натюрморта под названием «шок». Саша сидела напротив, прямая, как струна, и только пальцы её жили отдельной жизнью: щёлк-щёлк-щёлк по чёткам. В комнате повисло молчание, которое можно было порезать ножом; самовар едва шипел, а птицы за окном вдруг примолкли, будто тоже прочитали.

— Ну и ну, — наконец выдохнула Мэри, её голос дрожал от едва сдерживаемого смеха, смешанного с гневом. — Этот ваш Кристофер Талл — настоящий драматург. "Орда варваров", "первобытный хаос"... Он что, из викторианской Англии телепортировался? Или просто никогда не видел настоящую русскую деревню? Это... это же чистой воды снобизм! Кристофер, вы серьезно? Вы описываете этих людей как каких-то дикарей из каменного века, а сами сидите здесь и пьете чай из самовара, который раздували сапогом! Я думала, вы физик, а не викторианский моралист. Как вы можете так судить целое село? Они пьют, дерутся, унижают женщин — да, это ужасно, но разве в больших городах, в ваших "цивилизованных" кругах, нет алкоголиков, сексистов и хаоса? Вспомните те корпоративные вечеринки в библиотеках или университетах — там тоже льют рекой, и "интеллектуалы" ведут себя не лучше!

Кристофер, сидевший в кресле с прямой спиной, как будто проглотил линейку, слегка покраснел. Его внутреннее беспокойство выдавали только длинные пальцы, которые опять начали суетливо теребить край пиджака.

— Я не преувеличиваю, милые дамы, — сказал он тихо, но твёрдо. — Вы не видели того, что видел я. Эти... люди живут в другом мире. Без культуры, без уважения к науке, к женщинам, к самим себе. Как мы будем строить ускоритель в таком окружении? Физики — они как орхидеи, им нужна теплица, а не болото!

Виолетта, всё ещё с мягкой улыбкой на губах, вмешалась, подливая чай в чашки:

— Крис, милый, ты слишком строг. Они не варвары, они просто... другие. Жизнь в селе сурова, традиции сильны. Но люди меняются, если дать им шанс. Помнишь, как ты сам говорил о квантовых скачках? Вот и здесь нужен импульс.

Джеймс Фергюссон кивнул, его серьёзное лицо осветилось лёгкой усмешкой.

— Именно поэтому мы и пригласили вас, библиотекарей. Светлана Сёмговна рекомендовала Александру как человека, который умеет работать с архивами и людьми. А Мэри — за её энтузиазм и креативность. Нам нужна помощь в "культурной интеграции". Не строить заборы, как шутит Крис, а мосты.

Саша наконец подняла глаза, её взгляд был сосредоточенным, как у человека, решающего сложную головоломку.

— Подождите, — сказала она. — Вы хотите, чтобы мы... что? Организовали библиотеку в Гадюкино? Лекции по квантовой физике для местных? Или курсы этикета? Я библиотекарь, а не социальный работник. И я слышала о проекте от Светланы Сёмговны — что-то о постройке ускорителя... Но это... это совсем другое.

Кибернетик, который до этого молча наблюдал наливая в чашки ароматный чай и раскладывая по вазочкам печенье, откашлялся и заговорил своим низким голосом..

— Не совсем другое, Александра. Ускоритель — это не только туннели и частицы. Это система. Экосистема. Физики приедут, но им нужно жить среди местных. Без гармонии — сбой в алгоритме. Вы, библиотекари, — ключ к данным. К знаниям. Мы хотим, чтобы вы поехали в Гадюкино, оценили ситуацию на месте. Почитайте местные архивы, поговорите с людьми. Может, организуйте клуб чтения или что-то вроде того. Чтобы поднять... культурный уровень, как выражается Крис.

Мэри скептически фыркнула, но в её глазах загорелся интерес.

— Клуб чтения в селе алкашей? Звучит как вызов. А если они предпочтут самогон книгам? Или, хуже, нальют самогон в книги? Но ладно, я в деле. Саша, ты же не бросишь меня одну в этом приключении?

.Саша замешкалась лишь на мгновение. Сладкий дух варенья и свежего чая окутывал привычным, почти библиотечным уютом, однако впереди брезжила авантюра. Любовь к головоломкам в очередной раз взяла своё.

— Ладно, — кивнула она. — Но сначала давайте дочитаем письма. Кристофер, там есть третье?

Кристофер вздохнул и кивнул, жестом указывая на планшет.

— Есть. И четвёртое . Но предупреждаю, они только хуже.

Мэри аккуратно взяла планшет, провела пальцем по экрану и продолжила читать вслух, вложив в голос такую тонкую язвительность, что по спине пробежали мурашки.

Глубокоуважаемый Джеймс Фергюссон.

Я, твой страдающий друг Кристофер Талл, вновь сажусь за это проклятое занятие — писать тебе о здешних ужасах, ибо если не излить душу, она лопнет, как перезревший помидор под солнцем этого богом забытого села. В прошлых письмах я живописал пьянки, драки и патриархат, но сегодня, о друг, я затрону тему, которая делает всё предыдущее детским лепетом: гигиена. Да, гигиена этих колхозников — или, вернее, её полное отсутствие! Это не просто неряшливость, это война против цивилизации, где микробы празднуют триумф, а мы, бедные физики, рискуем подхватить чуму раньше, чем запустим первую частицу.

Всё началось с визита в местную "баню" — вернее, в то, что они называют баней, но на деле это сарай с дырявой крышей, где вода льётся из ведра, а пар пахнет плесенью и потом веков. Я решил "попробовать местный колорит", как советовала Виолетта, и, о боже, это было ошибкой! Внутри — толпа голых мужчин (женщины, слава небесам, моются отдельно, но об этом позже), покрытых слоем грязи, который, кажется, не смывали с рождения. Они хлещут друг друга вениками, орут песни и плещутся в лужах сомнительной чистоты. Один из них, с животом как барабан, плеснул на меня водой из таза — и я учуял аромат, который можно описать как смесь навоза, пота и самогонки. "Эй, городской, парься давай! А то белый как привидение!" — загоготал он, и все подхватили. Я вылетел оттуда, кашляя и чихая, с ощущением, будто искупался в сточной канаве. Как эти люди выживают? Мутация? Или их микрофлора — это отдельная экосистема, достойная изучения?

Но баня — цветочки. Ягодки — в домах. Я зашёл в один (опять по настоянию Виолетты, "познакомься с бытом"), и меня встретил хаос: полы, не мытые месяцами, усеянные крошками, окурками и... да, следами от животных, которые здесь живут наравне с людьми. Кухня — сплошной жир и копоть, посуда моется раз в неделю, а туалет... о, туалет — это яма во дворе, где мухи устраивают фестиваль. Женщины, бедные, пытаются навести порядок, но мужчины только машут рукой: "Баба, не ной, природа!" Дети бегают босиком по грязи, едят руками, не мытыми после "игр" с коровами. Я видел, как один пацанёнок схватил яблоко с земли, обтёр о штаны (грязные, разумеется) и сожрал. Эпидемия? Нет, иммунитет как у тараканов!

А кульминация — на "пикнике" у реки. Толпа собралась "отдохнуть": костёр, шашлыки, самогон. Но гигиена? Забудьте! Мясо жарится на палках, найденных в кустах, еда падает в траву — подбирают и едят. Кто-то чихнул в общую миску — хохот: "Приправа!" Женщины моют посуду в реке, полной мусора, а мужчины... ну, они "удобряют" кусты прямо на месте, не отходя далеко. Я сидел в ужасе, отказываясь от еды, и думал: как физики выживут? Мы же не в скафандрах будем работать! Один чих — и весь проект в карантине.

Поделился с Виолеттой: "Это антисанитария! Ландау не мог думать после вина, а эти в грязи — и ничего!"

Она: "Они как дети, привыкли к природе. Нужно учить постепенно". Дети? Эти "дети" — носители чумы! Оксфорд она опять припомнила: "Там тоже студенты не всегда мылись". Оксфорд — душ ежедневно, а здесь — раз в месяц!

Джеймс, без мер — санитарных лекций, душевых в ангарах, правил гигиены — наш ускоритель станет инкубатором бактерий. Открыт к идеям.

Твой старый друг Кристофер Талл…

Голос Мэри иссяк, и в навалившемся молчании стало понятно, как рушатся их планы на спокойную жизнь.

- Вы и про Ландау в каждом письме поминаете? - съязвила Мэри кладя планшет на стол словно это была скользкая, покрытая тиной болотная лягушка

Саша медленно, как китайский болванчик, покачала головой , балансируя на грани между глубоким вздохом разочарования и истерическим смешком — так грандиозно она еще никогда не влипала.

— Ладно, — сказала она. — Если это правда хотя бы наполовину, то вам точно нужно лечиться. Но не для того, чтобы осуждать, а чтобы помочь. Библиотека — это не только книги, это окно в мир

- Не совсем я это понимаю, у меня такое ощущение что вы кое что скрываете - отметила Мэри..- сам стиль письма выглядит таким карикатурным и вычурным...

— Да, Мэри, вы правы, — тихо сказал Кристофер Талл, откидываясь в кресле и снимая свои круглые очки, чтобы протереть их краем рукава. Его глаза, теперь незащищенные линзами, казались ещё более усталыми, но в них мелькнула искра лукавства. — Стиль моих писем... ну, скажем так, я физик, а не литератор. Но иногда, чтобы донести суть, приходится прибегать к гиперболам. Как в квантовой механике — волна и частица одновременно. А скрываем? Что ж, пожалуй, пора раскрыть карты.

— И не смейте мне сейчас лекцию читать о "чувствительных физиках" и Ландау! Ваш Ландау, может, и не мог думать после стакана, но эти "свиньи" пашут поля после ведра самогона и кормят таких, как вы. Без них ваш ускоритель — просто груда металла в туннеле! - сказала с гневом Мэри...

Виолетта коротко, тепло рассмеялась и, не вставая, наклонилась через стол, чтобы подлить всем ещё чаю. Тяжёлая коса упала вперёд, почти коснувшись скатерти, и тут же вернулась на место лёгким движением головы. Самовар тихо шипел, выпуская клубы пара с ароматом бергамота; рядом исходили жаром плюшки, а в хрустальной вазочке поблёскивало густое вишнёвое варенье — и всё это вместе создавало такую убедительную видимость покоя, что странность собравшихся на время отступила.

— Крис, не томи девушек, — сказала она, её голос был теплым, как осеннее солнце за окном. — Саша, Мэри, дело в том, что эти письма — не просто жалобы. Это... эксперимент. Социальный эксперимент, если хотите. Мы с Джеймсом и Кибернетиком давно поняли, что прямолинейный подход к местным не сработает. Они упрямы, как старые корни в земле. А Кристофер, с его драматическим пером, решил преувеличить всё до абсурда, чтобы... привлечь внимание. Ваше внимание, в частности.

- Неужели вы не понимаете что эти письма специально были написаны так чтобы проверить вашу реакцию - сказал раскрывая карты Кристофер Талл .. - нам нужно было знать что за вы люди и обладаете ли вы эмпатией.

- А понятно - пропела Саша.. - так вы проверили на профпригодность..

- Именно - коротко сказала Виолетта...

Саша откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и посмотрела на Кристофера с той самой улыбкой, которую коллеги всегда называли «библиотекарской улыбкой номер один» — вежливой, но с лёгким намёком на то, что за ней прячется целый каталог вопросов.

— Профпригодность, значит, — протянула она медленно. — А если бы мы после первого письма сказали: «Ой, какие ужасные дикари, давайте забор выше и колючую проволоку»? Прошли бы мы ваш тест?

Кристофер усмехнулся — впервые за весь разговор искренне, без тени викторианской чопорности.

— Нет. Прошли бы те, кто сразу начал спорить. Или хотя бы морщиться от моего пафоса. А те, кто кивнул и сказал «да, конечно, давайте их перевоспитывать сверху»… тех мы бы вежливо проводили до калитки. Нам нужны не миссионеры и не колонизаторы. Нам нужны люди, которые увидят в местных не проблему, а… переменную в уравнении. Человека, который сможет сказать: «Да, это тяжело, да, это неприятно, но это всё равно люди».

Джеймс Фергюссон кивнул, его серьёзное лицо наконец расслабилось в улыбке. Он откашлялся и продолжил:

— Видите ли, Гадюкино — не просто полузаброшенное село. Там действительно есть проблемы: алкоголизм, традиции, которые устарели, низкий уровень образования. Но Кристофер в своих письмах нарисовал карикатуру, чтобы мы могли использовать это как основу для изменений. Мы хотим создать не только ускоритель, но и новый тип сообщества. Физики приедут, но они не изолированы — они должны интегрироваться. А вы, библиотекари, — идеальные посредники. Саша, ваша экспертиза в архивах поможет найти исторические документы о селе, чтобы показать местным их корни, их потенциал. Мэри, ваш энтузиазм — для организации мероприятий: чтений, дискуссий, может, даже театральных постановок на основе этих "писем".

- Когда я ехала в это село мне сказали что до меня были другие библиотекари .. Это что те которые не прошли тест.. -спросила Саша..

- Да, и их приходилось переводить на другое место работы.. - сказал Джеймс Фергюссон..

Одна бровь Мэри насмешливо взлетела вверх, а на губах вновь заиграла её излюбленная ехидная улыбка.

— Постановок? То есть, вы хотите, чтобы мы инсценировали этот "первобытный хаос" для местных? Чтобы они увидели себя в зеркале и... что, посмеялись и изменились? Звучит как рецепт катастрофы. Или гениальности. Саша, что скажешь?

- Я впервые в жизни не знаю что делать ..... - искренне сказала Саша...

Саша задумчиво помешала чай ложечкой, глядя в окно, где летние листья кружились в танце под лёгким ветром. Она вспомнила свою библиотеку — тихие полки, запах старых книг, посетителей, ищущих знания. А здесь — хаос, но с возможностью перемен.

Виолетта воодушевленно хлопнула в ладоши.

— Прекрасно! А теперь, пока не стемнело, давайте допьём чай. И Кристофер, милый, может, прочтёшь четвертое письмо? Для полноты картины. Но без актёрства — просто факты.

Кристофер вздохнул, но взял планшет. Его чтение оказалось на удивление спокойным, лишенным той вычурной манеры, которая так бросалась в глаза при чтении писем.

Глубокоуважаемый Джеймс Фергюссон.

После всех моих предыдущих излияний я решил подвести итог — без лишней драмы, просто факты. Да, местные имеют проблемы: пьянство, грубость, патриархат, гигиена. Но за три месяца я увидел и другое. Эти люди выживают в суровых условиях, где мы, городские, сломались бы за неделю. Они делятся последним, помогают соседям, знают землю лучше любого агронома. Один старик рассказал мне о войне — как прятал партизан в лесах. Женщина, которую я сначала счёл "угнетённой", оказалась главой семьи, управляющей фермой железной рукой.

Теперь — объективно, без эмоций и преувеличений.

Недостатки (реальные, подтверждённые наблюдениями):

Алкоголизм. Распространённость чрезмерного потребления спиртного высока — по моим подсчётам, не менее 30–40 % взрослого населения регулярно употребляют самогон или водку в количествах, превышающих медицинские нормы. Это приводит к хроническим заболеваниям печени, травмам, семейным конфликтам и снижению трудоспособности. В дни зарплаты или праздников производительность падает почти до нуля. Патриархальные традиции. Роли в семье жёстко распределены: мужчины принимают основные решения, женщины отвечают за быт и детей. Встречаются случаи физического и психологического давления на женщин (пощёчины, оскорбления, контроль передвижения). Женщины реже получают высшее образование и редко занимают лидерские позиции вне дома. Гигиена и санитария. Во многих домах отсутствует центральное водоснабжение и канализация. Бани топят раз в неделю, зубы чистят нерегулярно, посуду моют холодной водой. Это повышает риск инфекций (особенно кишечных и кожных). Дети часто болеют простудами и желудочными расстройствами. Низкий уровень образования и культурных запросов. Большинство взрослых имеют среднее или неполное среднее образование. Чтение книг (кроме школьной программы) практически отсутствует. Нет интереса к науке, искусству, мировой истории. Телевизор и соцсети — основной источник информации, часто низкого качества. Конфликтность в общении. Разногласия быстро переходят в крик, мат, иногда в драки. Доверие к чужакам низкое, подозрительность высокая.

Достоинства (те, что я увидел сам, без прикрас):

Высокая адаптивность и выносливость. Эти люди живут без многих удобств, которые мы считаем обязательными, и при этом сохраняют здоровье и работоспособность. Они способны работать на холоде, в грязи, без выходных, если это необходимо для выживания семьи. Сильное чувство общинности. Здесь реально помогают друг другу: если у кого-то сломался трактор — соседи приходят чинить; если кто-то заболел — приносят еду и лекарства; если пожар — весь двор тушит. Это не формальность, а реальная взаимовыручка. Глубокие практические знания. Местные знают почвы, погоду, травы, животных лучше любого специалиста из города. Они могут предсказать урожай, найти воду в засуху, починить любую технику подручными средствами. Их сельское хозяйство — не хобби, а вопрос жизни. Историческая память и стойкость. Многие семьи хранят рассказы о войне, коллективизации, репрессиях. Старики помнят имена, даты, детали. Эта память делает их устойчивыми к трудностям — они видели худшее и выжили. Гостеприимство к тем, кого считают «своими». Если человек доказал, что не высокомерен и готов работать руками, его принимают. Меня, после того как я помог починить забор и принёс дров, несколько раз приглашали на стол — и там было искреннее тепло.

Вывод простой: недостатки серьёзны и могут помешать проекту, если их игнорировать. Но достоинства — это ресурс, который можно и нужно использовать. Эти люди не «варвары» и не «дети» — они продукт конкретных исторических и экономических условий. Изменения возможны, но только через уважение к их сильным сторонам и постепенное введение новых норм.

Я предлагаю:

Начать с малого: создать в селе пункт первой помощи с акцентом на гигиену и профилактику алкоголизма. Вовлечь женщин в проект — дать им оплачиваемую работу в ангарах (уборка, сортировка, простая сборка), чтобы они почувствовали экономическую независимость. Организовать совместные мероприятия: не лекции сверху вниз, а практические мастер-классы (например, «Как физики чинят технику» или «Как вырастить рекордный урожай»).Использовать архивы и библиотеку для сохранения их собственной истории — это даст им гордость и мотивацию меняться.

Я больше не буду писать карикатуры. Я готов работать с реальностью такой, какая она есть. Жду ваших указаний.

Проблемы есть, но они решаемы. Образование, вовлечение в проект — и они изменятся. Наш ускоритель может стать катализатором: работа даст цель, наука — интерес. Виолетта права: они как дети — любопытные, если подойти правильно.

Предлагаю план: библиотека в селе, лекции, совместные вечера. Библиотекари помогут. Без осуждения — с уважением.

Твой старый друг Кристофер Талл…

Кристофер отложил планшет и открыто посмотрел на Сашу с Мэри. Маска снобизма, которой он так долго защищался, исчезла — перед ними сидел просто глубоко уставший человек, который последние три месяца провел в чужом, непонятном мире, отчаянно пытаясь в нем разобраться.

— Вот и всё, — тихо сказал он. — Теперь вы знаете правду. Не карикатуру. Правду

И Мэри начала рассматривать русскую печку стоявшую посередине комнаты. На ней полулежала подобно Иванушку дурачку Виолетта.. Её длинные, красивые ноги, обтянутые тонкими легинсами цвета осенних листьев, беспечно свешивались вниз, и время от времени она грациозно закладывала одну ногу на другую, шевеля пальцами ног.

Она хрустела своими пальцами рук, что выдавало обеспокоенность её эмоционального состояния.

Лицо Джеймса Фергюссона было очень мрачным.

— Ну что, дамы и господа, — наконец нарушил тишину Кибернетик, его голос с металлическим оттенком эхом отразился от бревенчатых стен, — мы здесь не для чаепития. Виолетта, милая, слезай с печи, или ты решила, что Иванушка — это теперь твоя роль? План ждет, а время — как эти твои пальцы, хрустит и ломается.

Виолетта медленно приподнялась, её темные косы упали на плечи , и она спрыгнула на пол с кошачьей грацией. Легинсы слегка зашуршали, а пальцы ног все еще подергивались, выдавая нервозность. Подойдя к столу, опершись на спинку стула, и бросила взгляд на мужчин — смесью вызова и усталости.

— Это невозможно, создавать завод производящий высокоточную технику и создавать сложнейшее оборудование с таким людьми- сказала она

— Я не совсем понимаю о чем вы- сказал Кристофер Талл — ведь мы собираемся построить ускоритель.

— Да, но нужно понимать, что постройка ускорителя тянет за собой постройку заводов для электроники. И заводов для создания очень и очень высоких технологий. Надо понимать что мы не можем нанимать этих людей на работу на таких заводах- взял слово Джеймс

— Не понимаю о чем вы вообще говорите? Ведь постройка ускорителя финансируется государством. Вас тут государство наняло как подрядчика.

— Я понимаю это. Но мне хочется на этом заработать. Ведь постройка ускорителя неизбежно приведет к тому что появятся заводы. После того как построят эти заводы они то создадут необходимые компоненты для постройки ускорителя то они что будут простаивать. Нет я их пущу в производство. У меня есть необходимые договоры.

— А заводы строить будет государство?

— Нет, мы договорились о том что все заводы которые создадут высокоточное оборудование для создания ускорителя, будут строиться за мой счет. Так как они то после того как построят необходимые компоненты они будут выпускать другую продукцию

— Понимаю это такое разделение труда, но в чем ваша выгода?- спросил Кристофер

— Государство даёт беспроцентную ссуду на 50% стоимости — не я плачу за всё сам. Возвращаю её продукцией заводов. Кредит закрыт, прибыль — моя полностью. Поэтому я в деле по полной: заводы должны работать на максимуме, выпуская не только запчасти для ускорителя, но и другую крутую высокотехнологичную продукцию, которая разлетится на рынке.

— Но вы же сами говорили, что уровень работников здесь крайне низок, — вмешался Кристофер, — как вы собираетесь обеспечить качество продукции и безопасность на таких предприятиях?

— Вот в этом и заключается главная проблема, — тяжело вздохнул Джеймс. — Мы не можем просто взять и обучить всех с нуля. Культурный уровень, дисциплина, ответственность — это то, что невозможно быстро привить. А без этого никакой высокотехнологичный завод работать не будет.

Виолетта опустила плечи и тихо, с глухим бессилием в голосе, произнесла:

— Может, стоит начать с малого? Создать учебные центры, программы повышения квалификации, внедрить строгие стандарты и контроль? Без этого мы просто обречены на провал.

— Я согласен, — кивнул Кибернетик. — Без системного подхода к развитию кадров и культуры труда мы не сможем добиться успеха ни в одном из наших проектов.

Джеймс Фергюссон посмотрел на всех присутствующих и сказал:

— Тогда нам предстоит не только строить ускоритель и заводы, но и менять саму среду, в которой мы работаем. Это будет долгий и трудный путь, но другого выхода у нас нет.

Между ними повисла короткая пауза, тишина в комнате стала почти осязаемой, давящей. Это было не просто отсутствие звуков, а молчаливое признание всей сложности их положения и фатальности любых будущих промахов.

— Понимаю, когда создали орбитальный телескоп Хабл пришлось создавать оборудование для постройки огромного зеркала. Потом это оборудование применили для других целей - сказал Кристофер Талл

— Да мы уже там с государством уже хорошо продумали, там где завод может приносить прибыль я строю за свой частично счет. И государству выгодно и мне тоже. Надо понимать что наука тоже может быть окупаемой - сказал Джеймс.

— Сейчас когда наука требует вложений миллиардов долларов, экономия в средствах необходима. Но не забывайте что основным стимулом развития науки является любопытство.

- Но как будут сосуществовать физики с такими людьми - в ужасе сказала Виолетта..

— Да, но не забывай то обо мне, я тоже хочу погреть ручки- сказал Джеймс.

— С моральной точки зрения, необходимо что-то делать с такими шабашами- вставила слово Виолетта. — нужно прекратить это все. Окультурить их нужно. Необходимо как-то привить им культурные нормы. Нужно понимать что когда мы будем приглашать гастарбайтеров то они столкнутся с этими колхозниками. Да и самих неплохо бы привлечь к работе.. на наших заводах. На какой-нибудь низкоквалифицированной работе.. типа уборки помещений , или грузчиками..

— Все упирается в нехватку кадров- сказал Джеймс.

- Вы понимаете с чем вы столкнулись ...- вставила слово Саша...

-Мы это проходили не раз , — отметил Джеймс. - Нельзя просто бросить человека в «открытый космос» офиса и ждать, что он завтра же выдаст результат. Для этого придумали онбординг.

- Это что за новое слово - спросила Саша

Джеймс усмехнулся

— Онбординг — это когда новичка вводят в курс постепенно, чтобы не сломался. Мы делаем то же самое с вашими физиками и местными.

Саша прищурилась:

— То есть я должна быть... гидом по русской глубинке?

— Именно. И по науке для глубинки. Деньги на это будут — любые

Саша зажмурилась , мысленно соболезнуя самой себе: ей предстояло провернуть невозможный трюк — объяснить иностранцам устройство русского менталитета. Разумеется, ничего не вышло, и мозг не придумал ничего лучше, кроме как выдать главный козырь любого филолога в тупике — запустить по кругу тютчевское «

Умом Россию не понять...».

Аршином общим не измерить

У неё особенная стать

В Россию можно только верить..

- Есть вещи которые очень сложно понять - промолвила Саша

- Да, мы то из чужой страны и нам нужен тот кто может послужить переводчиком , не в словесном смысле слова ..

- А понимаю вы хотите из меня сделать посредника....

Саша замолчала. Ей на какую то долю секунды показалась что она спит и все что происходит это происходит в каком то нереальном мире. В каком то захолустном городке и в каком то селе будут строить такое сложное сооружение как ускоритель заряженных частиц.

- И при чем тут я - удивленно спросила она..

- И так я объясняю в чем заключается ваша задача.. Дело в том что в этом что мы в это селе будем строить ускоритель заряженных частиц. Ваша задача заключается в том чтобы поднять культурный уровень жителей этого села ..

- Я не вижу логики при чем тут ускоритель заряженных частиц и культурный уровень этого села.. И что вы понимаете под словом культурный уровень. И при чем тут я ведь я простой скромный библиотекарь..

Джеймс Фергюссон улыбнулся и потом налил ей чашку чая и протянул конфету ...

- Я понимаю ваши опасения.. Но вы отправились не одни.. мы направим понимо вас еще других людей в это село.. Я просто провожу как бы сказать предварительный инструктаж перед тем как вас отправить в это общество. Такой же инструктаж будет проведен и другим людям которые будут направлены в этот колхоз.

- Уясните, что вы подразумеваете под словом культурный уровень.. и при чем тут ускоритель заряженных частиц..

- Люди которые приедут будут испытывать сложности с общением с этими колхозниками.. Ведь тут приедут нобелевские лауреаты.. физики, математики.. инженеры. Это люди высочайшей культуры.. И тут они будут общаться с этими колхозниками.. есть ещё одна причина нам нужно построить завод на котором мы будем создавать компьютерные платы. И мы будем нанимать этих людей на этот завод.

- Но это так сложно ей Богу.. Я не знаю какой там начальный уровень культуры там...

- Я понимаю. Поэтому я повторяю ещё раз директиву которую я озвучил когда я вас отправлял в это село.. Вы не должны думать о деньгах.. Мы дадим вам любые деньги если они будут необходимы для повышения культурного уровня.. Нужно купить книги для библиотеки, то мы их дадим. Нужно отремонтировать здание, тоже дадим. Такая же директива, будет дана всем людям которые будут отправлены в это село.. Оклад мы тоже повышаем..

На мгновение Александра погрузилась в молчание, явно колеблясь и лихорадочно анализируя возможные последствия.

- Ваше предложение имеет одну проблему.. - сказала она после минутного размышления.. - к какому культурному уровню надо подготавливать колхозников.. Ведь вы говорите что приедут физики теоретики.. Я лично не знаю что за эти люди.. поэтому я не могу определить куда направить воспитательную работу..

- Я ещё раз повторяю, вы не понимаете в чем ваша задача.. То что воспитательная задача это одна из них. Главная ваша задача проводить онбординг.. - повторил Джеймс - ведь то приедут люди с различными национальностями и культурного развития.. Вы будете выполнять роль культурного коммуникатора если можно так выразиться..

Саша откинулась на спинку стула, её пальцы всё ещё сжимали фарфоровую чашку, от которой шёл лёгкий пар с ароматом бергамота. Комната, пропитанная запахом чая и старого дерева, вдруг показалась ей слишком тесной, словно стены давили, требуя ответа. Мэри, сидевшая рядом, бросила на неё быстрый взгляд — смесь поддержки и лукавства, как будто говорила: "Ну же, героиня, твой выход". Кристофер Талл ёрзал в кресле, его очки снова сползли на нос, а Виолетта, вернувшись на печку, теперь сидела по-турецки, обхватив колени руками и наблюдая за всеми с видом мудрой кошки, которая знает, что мыши сами прибегут.

— Культурный коммуникатор? — переспросила Саша, и в её голосе проскользнула нотка иронии, которую она не смогла сдержать. — Звучит как должность из фантастического романа. Типа "посланник галактики" или "мост между мирами". Но серьёзно, Джеймс, вы же понимаете, насколько это абсурдно? Я — библиотекарь из маленького городка, где главный вызов — это заставить пенсионеров возвращать книги вовремя. А вы хотите, чтобы я... что? Учила нобелевских лауреатов пить чай с колхозниками без рвотного рефлекса? Или объясняла местным, почему нельзя воровать технический спирт для "народного фестиваля"?

Джеймс Фергюссон рассмеялся — коротко, но искренне, и этот звук разрядил напряжение в комнате, как внезапный сбой в электрической цепи. Он откинул голову назад, потирая виски, и его мрачное лицо на миг осветилось теплом.

— Абсурдно? О да, Саша, это чертовски абсурдно. Но вся наука — сплошной абсурд. Представьте: мы роем туннели под землёй, чтобы разгонять частицы до скоростей света, а потом говорим: "Эй, ребята, а давайте это сделаем в селе, где люди ещё думают, что интернет — это паутина в сарае". Но вот в чём штука: без таких, как вы, это не сработает. Деньги? У нас их вагон — государство не жалеет, когда запахло прорывом. Заводы? Мы их построим, и они будут штамповать чипы не хуже, чем в Кремниевой долине. Но люди... люди — это переменная, которую не посчитаешь в уравнении. Вы — не воспитательница, Саша. Вы — переводчик. Не языков, а... душ. Поможете физику из Кембриджа понять, почему Тамерлан зовёт его "городским очкариком" и предлагает "заесть самогон солёным огурцом". А местным — почему нельзя материться при даме с дипломом по квантовой запутанности.

Кибернетик, до этого молча орудовавший кочергой в недрах самовара, поднял голову. Его стальные глаза с холодным, маслянистым блеском хорошо отлаженного механизма сфокусировались на Саше.

— Логика проста, как алгоритм. Ускоритель — это не машина. Это сеть. Физики генерируют идеи, инженеры их воплощают, рабочие на заводах собирают детали. А если сеть рвётся на стыке "идея — болт"? Хаос. Ваша роль — смазка. Онбординг, как сказал Джеймс: для приезжих — гид по "дикой природе". Для местных — дверь в новый мир. Купите им книги по этикету, устройте киноночи с "Интерстеллар", научите мыть руки перед обедом в лаборатории. И да, Саша, вы не одна. Мы отправляем команду: социолога из Москвы, психолога с опытом в корпоративных войнах, даже художника, чтобы он нарисовал плакаты "Не пей — частицы не простят". Но вы... вы библиотекарь. Знания — ваша стихия. Начните с архивов Гадюкино найдите истории, которые свяжут старое с новым. Может, там был когда-то свой Эйнштейн в телогрейке?

Мэри, не выдержав, хлопнула ладонью по столу, и пара крошек от плюшки посыпалась на скатерть.

— Ой, ребят, это же чистый "Звёздный путь" в русском стиле! Саша как капитан Кирк, а я — её Спок с сарказмом. Только вместо вулканцев — алкаши с гармошкой. Я в деле, если обещаете, что за онбординг заплатят не самогоном. Но серьёзно , Саша, подумай: представь, как Тамерлан после твоего клуба чтения вдруг процитирует Фейнмана за рюмкой. "Частицы танцуют, брат, а не валяются в грязи!"

Саша выдохнула с театральным вздохом, но её губы предательски задергались в ухмылке, как у кота, пойманного за поеданием сметаны. В мозгу у неё вертелись комиксы на грани абсурда: древние фолианты в деревенской библиотеке, покрытые пылью толщиной в палец, Нобелевский лауреат в резиновых сапогах (размера "для великана"), который балансирует ложкой борща, как цирковой жонглер, стараясь не превратить обед в импровизированный душ, и Виолетта — эта неугомонная ведьма от науки, — которая наверняка уже строчит план "культурных шабашей", где квантовые частицы пляшут под аккомпанемент гармони и объясняют, почему кот Шрёдингера всегда виноват в пропаже носков. Полный цирк шапито! Но такой... бодрящий цирк, с попкорном из идей. Как те эпические книжонки, что она обожает — где герои переворачивают мир вверх тормашками не скучными формулами, а чистым упрямством, способным сдвинуть горы или хотя бы соседскую телегу.

.— Ладно, — сказала она наконец, ставя чашку на стол с тихим стуком. — Я тоже как и Мэри в деле. Но с условиями. Первое: никаких директив "поднять уровень до нобелевского за неделю". Это марафон, не спринт. Второе: Мэри со мной, и мы берём свой омлет с грибами — на всякий случай, если местная кухня окажется "культурным вызовом". Третье: если Тамерлан или кто-то из его "орды" окажется не таким уж варваром, а, скажем, с душой поэта под слоем грязи — я напишу об этом отчёт. С цитатами из Ландау, чтоб Кристоферу полегче пришлось.

Саша тряхнула головой, всколыхнув рыжими волосами, пытаясь вытряхнуть из неё этот вихрь абсурдных картинок, но они только сильнее закружились, как снежинки в стеклянном шаре. "Ладно, — подумала она, — если уж ввязываться в эту авантюру, то по полной. Не зря же я выросла на сказках, где баба-яга пилотирует ступу с турбореактивным двигателем, а Иван-дурак решает уравнения Шрёдингера, жуя яблоко с древа познания". Она представила себя в роли главной героини: в потрёпанном лабораторном халате поверх джинсов, с рюкзаком, набитым пробирками и древними свитками, мчащейся по ухабистым деревенским дорогам на велосипеде, который, наверное, сам по себе — артефакт из параллельного измерения. А вокруг — местные жители, скептически щурящиеся из-под соломенных шляп, но в глазах у них уже загорается искра любопытства: "А ну-ка, девка, расскажи, как твои эти... кванты... помогают коровам больше молока давать?"

Кристофер Талл фыркнул, но в его глазах мелькнуло облегчение — или, может, зависть к её смелости.

- Сашка! — завопил он, размахивая гаджетом, словно волшебной палочкой. — Я только что набросал программу! Первое мероприятие: 'Квантовая гармошка' — лекция о суперпозиции под аккомпанемент народных песен. Второе: мастер-класс по синтезу молекул из бабушкиных рецептов варенья. А третье... о, третье будет бомбой! Мы устроим квест по поиску 'потерянных носков Шрёдингера' в старой мельнице, где, по легендам, водятся привидения. Представь: участники с детекторами Гейгера в руках, а приз — нобелевская медаль из шоколада!"

— Народная интерпретация квантовой механики! Бабушка Клавдия из третьего дома расскажет, как её кот одновременно и на печке, и у соседей мышкует. Это же чистая суперпозиция! А про молекулы варенья — тётя Люба, кандидат химических наук в прошлом, сейчас пенсионерка с тридцатью банками клубничного. Она покажет, как глюкоза вступает в реакцию с пектином под песню «Ой, цветёт калина - прикололась Мэри..

Вдруг Виолетта взяла балалайку и начала играть на ней распевая песню на безупречном русском, что это было странно для ирландки..

Бабка Клавдия кота позвала: «Борька, марш домой, ужинать пора!» А кот — ни туда, ни сюда, зараза, Одновременно на печке и у Маразы.

То ли спит на валенке, греет пузо, То ли у соседки мышкует в сенцах. Суперпозиция — это слишком сложно По-нашему кот без конца в двух местах!

Тётя Люба, с банками тридцать штук, Варенье варит как кандидат наук «Глюкоза с пектином танцуют в кастрюле, Как молодожены на гулянке в июле!

А когда закипит — вот те нате вам чудо: То ли гель, то ли сироп, то ли всё сразу вместе! Запутанность молекул, коллапс ниоткуда.. Ой, цветёт калина, да в банке не блестит!

Этим вашим Шрёдингерам, так не верьте, детки

Наша квантовая правда проще и добрее:

Кот — везде и нигде, варенье — жидкое и твёрдое,

А наблюдатель — просто баба с вёдрами.

Саша не выдержала и расхохоталась, чувствуя, как напряжение уходит, уступая место азарту. Она несколько минут ржала обхватив живот как будто у неё были колики ...

- А квест с носками Шрёдингера... Это ты про старую мельницу дяди Гриши? Ту, где крыша провалилась ещё при Хрущёве, а внутри летучие мыши хор организовали и поют «Подмосковные вечера» в ультразвуке? - продолжила Мэри

— Именно! — Кибернетик торжественно ткнул пальцем в потолок, чуть не пробив паутину. — Детекторы Гейгера возьмём у знакомого физика из района, он мне должен за то, что я ему компьютер починил и удалил все фотографии с рыбалки. Носки спрячем в разных местах: один точно найдётся под доской, второй — только если откроешь ящик и посмотришь, а третий... третий мы вообще не спрячем, но все будут уверены, что он где-то есть. Классика! А шоколадная нобелевка — я уже заказал форму в интернете. С профилем Альфреда, только усы будут малиновые, а вместо динамита — банка солёных огурцов.

- Крис, ты — сумасшедший гений. Но если мы это провернём, деревня никогда не будет прежней. Ладно, давай. Что там у тебя в плане на сегодня? Небось, сбор экспедиции в резиновых сапогах? - воскликнула Саша.. обхватив голову руками

— Браво, Александра. Вы — как квантовая частица: непредсказуемы, но необходимы для стабильности. Только... если увидите, как они "удобряют" ангар, зовите меня. Я напишу пятое письмо — о триумфе цивилизации - сказал физик..

- Мне в кошмарном сне такое не могло присниться - сказала Саша..

Саша откинулась на спинку стула, чувствуя, как последние капли адреналина уходят из крови, оставляя приятную лёгкую усталость. Комната вдруг показалась ей слишком маленькой для такого количества идей, людей и абсурда. Самовар уже почти угас, но пар всё ещё поднимался ленивыми спиралями, словно пытаясь удержать тепло разговора. Виолетта аккуратно положила балалайку на печь — теперь она выглядела не ведьмой, а просто женщиной, которая слишком долго держала в себе песню.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на Сашу с неожиданной серьёзностью, — я три месяца назад тоже думала, что это кошмар. Приехала сюда с чемоданом книг, ноутбуком и иллюзией, что я — спасительница цивилизации. А потом увидела, как баба Нюра в одиночку тащит на себе тракторный прицеп, потому что тракторист запил, и поняла: они не хуже нас. Просто у них другая вселенная. И если мы хотим, чтобы наши вселенные пересеклись, то без твоей библиотеки ничего не выйдет. Ты — та, кто умеет соединять миры через страницы.

Виолетта спрыгнула с печки окончательно, её ноги мягко коснулись пола, и она обняла Сашу за плечи — лёгко, по-сестрински.

— Ты не пожалеешь, милая. Это не про уровень — это про мосты. А мосты строят не физики, а те, кто знает, как связать слова в историю.

Джеймс кивнул, поднимая свою чашку в импровизированном тосте.

— За мосты. И за то, чтоб ускоритель не стал самым дорогим самогонным аппаратом в истории. Завтра утром за работу. Машина ждёт, архивы зовут, а Тамерлан, возможно, уже точит тосты.

— А я вам скажу: если кот Шрёдингера выпьет мой самогон — он уже не кот, а трактор. И едет он сразу в двух направлениях: к жене и к тёще - вдруг воскликнул Кибернетик

Виолетта, вдруг повернулась и пропела на мотив «Калинки»:

— Калинка, калинка, калинка моя!

В ангаре частицы, а в бутылке — не вода!

Эй, физики, не нойте, пейте чай с вареньем,

А Тамерлан вам завтра кванты объяснит с похмелья!

Саша закрыла лицо руками, но сквозь пальцы было видно, как она хохочет.

— Всё, я сдаюсь. Если мы не поднимем культурный уровень — то хотя бы поднимем настроение. Главное — не дать им прочитать четвёртое письмо Кристофера. А то они решат, что мы приехали их спасать от самих себя, и начнут спасать нас от науки.

Мэри ткнула её локтем:

— Представь: на первом собрании в Доме культуры. Мы стоим на сцене, как рок-группа. Ты — на микрофоне: «Дорогие жители Гадюкино! Сегодня мы говорим о квантовой запутанности!» А Тамерлан с задней парты орёт: «Это когда я с женой одновременно в ссоре и в любви? Потому что я и трезвый, и пьяный!»

-Саша, нам не важно, сколько книг вы выдадите. Нам важно, сколько конфликтов вы погасите — словом или захватом, — прежде чем они сожгут наш первый ангар.. - сказал Джеймс

Саша посмотрела в окно, где летнее солнце золотило листья на старом дереве. Двор казался таким мирным — самовар остывал, птицы чирикали, а где-то вдали, в тумане Долины ветров, ждала новая глава. Не книга, а жизнь. И, чёрт возьми, она была готова перевернуть страницу.

Потом она посмотрела свои пальцы, лежащие на скатерти. В голове, как детонатор, сработала фраза Кристофера из письма: «...этих свиней очень и очень много. 4000 с чем то человек. Могут ли физики ужиться с такими людьми? Дело касается продуктивности их работы».

Взгляд Саши медленно скользнул по присутствующим. Кристофер Талл нервно подёргивал край пиджака, избегая смотреть ей в глаза. Джеймс Фергюссон барабанил пальцами по столу, сохраняя каменное лицо, а Кибернетик... Кибернетик смотрел прямо на её руки. Точно так же, как день назад на них смотрел водитель автобуса Вадим.

Пазл в голове Саши, до этого рассыпанный на странные совпадения — двойная зарплата, внезапная вакансия, вопросы Светланы Сёмговны при отправлении, — вдруг с щелчком сложился в одну жуткую и ясную картину.

«Повышать культурный уровень... Деятели культуры...»

Саше захотелось горько рассмеяться.

— Так вот зачем вам второй библиотекарь, — тихо, но отчётливо произнесла Саша, прерывая тишину. Её голос прозвучал на удивление холодно.

Джеймс Фергюссон прекратил барабанить по столу. Виолетта перестала кусать губу и внимательно посмотрела на Сашу.

— Александра Вадимовна, вы о чём? — осторожно спросил Кибернетик, приподняв бровь.

— О Шиллере и Гёте, разумеется, — с лёгким сарказмом ответила Саша, выпрямляя спину. Её посадка мгновенно изменилась: исчезла расслабленность сонной девушки, плечи развернулись, а центр тяжести сместился так, что она была готова в секунду вскочить со стула. Мэри, сидевшая рядом, уловила это движение и внутренне подобралась.

— Вы ведь искали не просто человека, который умеет расставлять карточки в каталоге по алфавиту. Для этого достаточно Мэри. Вам нужен был кто-то... с особыми навыками общения с «некультурной» средой.

Она перевела взгляд на Кристофера. Физик вздрогнул.

— Светлана Сёмговна знала мою анкету, — продолжала Саша, и её глаза за поцарапанными линзами очков сейчас казались острыми, как скальпели. — Она знала, где я росла, через что прошла моя семья, и... чем я занималась все эти годы, помимо чтения книг. Норильск. Жесткие секции. Годы набивки костяшек.. Умение гасить агрессию до того, как она перерастёт в поножовщину. Вы искали библиотекаря, который в случае чего сможет одной рукой закрыть абонемент, а второй — уложить на пол троих пьяных дебоширов из компании Тамерлана, не повредив при этом казённое имущество.

Кристофер Талл открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Джеймс Фергюссон поднял руку, останавливая его. Иностранец внимательно посмотрел на Сашу, и в его суровых глазах промелькнуло то самое уважение, о котором говорилось ранее.

— Из четырёх тысяч строителей, Александра, почти треть — это люди с бурным прошлым, собранные по контрактам со всей страны, — спокойно и веско произнёс Фергюссон. — Квантовые физики не умеют защищать ангары. Нам нужен был легальный, незаметный фактор сдерживания. Человек, который растворится в местной среде, но станет щитом для науки.

— Кошка в овечьей шкуре, — тихо пробормотала Саша. Она снова прикусила нижнюю губу, обнажая клыки, и на этот раз её улыбка была хищной. — Что ж. По крайней мере, теперь правила игры честные. Каков мой первый боевой маршрут, господа учёные? Охрана спирта или знакомство с Тамерланом?

- В Баню - неожиданно сказал Джеймс Фегрюссон..

- Это моя вообще то баня - вдруг неожиданно сказала Мэри

- Как, вы сами построили баню - удивилась Саша...

- Я лишена предрассудков - ответила Мэри.. - наняла работников.. и они построили.. Потом я создала небольшой бизнес пропуская попариться сельчан за небольшую плату..

- Как хорошо в ней бы попариться - спросила Саша..

- Хорошо.. я её подготовлю.

- Вы можете показать нам устройство бани - спросила Виолетта.

- Почему бы и нет.. - ответила Мэри..- ведь вы то приезжие люди из далёкой Англии ..

- А я вообще-то из Ирландии - ответила Виолетта

Под лучами солнца, пробивающимися через кроны старого дерева во дворе, Мэри чуть сощурилась и жестом позвала остальных следовать за ней. Усталость от затянувшегося разговора отступила перед любопытством Саши, Виолетты, Джеймса, Кристофера и Кибернетик, и они поднялись с мест. Тёплый самовар остался на табурете, издавая лёгкий пар, а запах чая из трав смешался с ветерком, приносившим сладкий аромат цветов из садовых клумб.

— Пойдёмте, я покажу вам, что такое настоящая русская баня, — сказала Мэри с энтузиазмом, в котором сквозила гордость. — Только предупреждаю, господа из Англии и Ирландии, это не спа-салон с ароматическими свечами. Это, как бы сказать, ритуал. Душа, тело, пар — всё вместе. И да, Кристофер, — она бросила лукавый взгляд на физика, — никаких микробов там нет. Я слежу за чистотой, в отличие от того сарая, о котором вы писали.

Кристофер фыркнул, поправляя очки, но промолчал, явно заинтригованный. Виолетта, шагая рядом с Мэри, поправила свои очки-обманки и с улыбкой уточнила:

— Ритуал? Звучит почти как алхимия. Расскажи, как это устроено, а то я представляю что-то вроде котла с кипящей водой и кучей дров.

Мэри рассмеялась, её шаги были лёгкими, почти танцующими, пока они шли через двор к небольшому деревянному строению, стоявшему чуть в стороне от дома. Баня выглядела скромно, но добротно: бревенчатые стены, покрытые тёмным лаком, маленькое окошко с занавеской и высокая труба, из которой вился лёгкий дымок. Над входом висела вырезанная из дерева табличка с надписью: «Баня у Мэри — жарко, душевно, недорого».

В паре шагов от нее располагался выкопанный бассейн, от чьей студеной воды веяло приятной прохладой.

— Итак, господа иностранцы, — начала Мэри, распахивая тяжёлую деревянную дверь, от которой пахнуло тёплым деревом и чем-то смолистым. — Русская баня — это не просто помыться. Это... как перезагрузка. Представьте, что вы — компьютер, а баня — это команда "перезагрузить систему". Только вместо кнопки у нас пар, веники и раскалённые камни.

Они вошли внутрь, и их тут же окутала тёплая, чуть влажная атмосфера. Помещение было разделено на три части: предбанник, моечная и парная. Мэри начала экскурсию с предбанника — уютной комнаты с деревянными лавками, небольшим столом и вешалками для одежды. На столе стояла миска с сушёными травами, а в углу — старый самовар, поменьше того, что был во дворе, но такой же блестящий.

— Это предбанник, — объяснила Мэри, указывая на лавки. — Здесь вы раздеваетесь, пьёте чай или квас, болтаете перед баней или после. Это как... вестибюль в театре, только вместо спектакля — пар. Сельчане любят тут посидеть, потрепаться, иногда даже песни поют. Но я слежу, чтобы без самогона, — она подмигнула. — У меня тут строго: хочешь напиться — иди к Тамерлану на день рождения.

Джеймс, оглядывая предбанник, задумчиво кивнул.

— Практично. Похоже на английский паб, только без эля и с большим акцентом на... чистоту.

— О, чистота — это главное, — подхватила Мэри. — Пойдём дальше.

Мэри увела их в моечную: скромное помещение, где на потрёпанных деревянных полках теснились тазы, вёдра и жёсткие мочалки. В углу сиротливо ютился душ.. Но, судя по всему, в этой бане он выполнял роль чисто музейного экспоната. Зачем крутить краны, когда есть парная?

— Моечная — это для тех, кто хочет просто ополоснуться или помыть голову. Но настоящий кайф не здесь, а в парной. Идёмте, там сердце бани.

Парная поразила воображение приехавших больше всего. Это была компактная комната, где деревянные полки тянулись ярусами, напоминая древний амфитеатр. В самом сердце возвышалась громоздкая каменная печь, усыпанная черными камнями. Воздух казался плотным и насыщенным, пропитанным ароматом свежих берёзовых веников и смолистым духом хвои — запахом, который проникал в лёгкие, обещая исцеление. Мэри кивнула в сторону печи:

— Это печь-каменка. Мы топим её дровами, обычно берёзой или дубом, чтобы жар был мягкий, но долгий. Камни нагреваются до красна, а потом на них льют воду или травяной настой — вот тут и начинается магия. Пар поднимается, жар обволакивает, и ты чувствуешь, как всё лишнее — стресс, усталость, даже мысли о культурном уровне, — вылетает из тебя, как из самовара.

Виолетта, вдохнув ароматный воздух, восторженно охнула, не в силах сдержать эмоций.

— Это как сауна, но... живее, что ли. В Ирландии у нас есть сауны, но они какие-то стерильные. А тут — будто в лесу, с природой на связи.

— Точно, — кивнула Мэри. — А теперь про веники. — Она взяла с полки связку сухих берёзовых веток, перевязанных верёвкой. — Это не просто ветки, это инструмент. В парной вы хлещете друг друга веником — не до боли, конечно, а так, чтобы разогнать кровь. Берёза, дуб, можжевельник — каждый даёт свой эффект. Берёза расслабляет, дуб бодрит, можжевельник — как антисептик. Сельчане это обожают, особенно после тяжёлого дня. Говорят, веник лучше любого доктора.

В разговор вмешался Кристофер — точнее, его красноречивый взгляд. Он скептически сощурился, разглядывая веник с глубоким сомнением.

— Простите, Мэри, но это звучит как варварский ритуал. Хлестать друг друга ветками в раскалённой комнате? Я видел, как местные в бане орут и плещутся грязной водой. Это... гигиенично?

Мэри закатила глаза, но её улыбка осталась добродушной.

— Кристофер, вы опять за своё.. Я слежу за чистотой: камни моются, вода свежая, веники новые каждую неделю. А хлестание — это массаж, а не насилие. Попробуете — сами поймёте. Физики, между прочим, тоже парятся, когда стресс от формул зашкаливает. Ландау бы одобрил, уверена.

Джеймс, который внимательно осматривал печь, задумчиво спросил:

— А как вы регулируете температуру? Если тут будут физики, они захотят точность. Не 80 градусов, а, скажем, 82.5.

Мэри рассмеялась так, что её голос эхом отразился от бревенчатых стен.

— Ох, Джеймс, вы настоящий инженер. Температуру регулирует банщик — или я, или мой помощник. Топим печь, следим за камнями, льём воду понемногу. Это не термостат, а искусство. Но если ваши физики захотят точность, я куплю термометр. Ради науки можно.

Саша, которая всё это время рассматривала полки и вдыхала аромат веников, вдруг сказала:

— Знаешь, Мэри, это может быть частью онбординга. Приглашать физиков и местных в баню. Вместе париться, вместе чай пить. Это же... объединяет. Даже если Тамерлан начнёт орать тосты, в бане это будет звучать как часть ритуала, а не как хаос. Плюс, чистота — это уже шаг к "культурному уровню".

Мэри хлопнула в ладоши, её глаза загорелись.

— Гениально, Саша! Баня как мост между мирами. Физик и колхозник, вместе потеющие над веником, — это же поэзия! Я организую вечера: пар, чай, разговоры о звёздах и картошке. А там, глядишь, и Тамерлан начнёт цитировать Хокинга вместо тостов про "баб и здоровье".

Виолетта, прислонившись к стене парной, задумчиво добавила:

— В Ирландии мы собирались у камина, пили виски и рассказывали истории. Баня — это ваш камин, только с паром. Может, это и есть способ "перевести" физиков и местных на один язык?

Кибернетик, который до этого молча осматривал конструкцию печи, словно сканируя её для базы данных, кивнул.

— Логично. Баня — общий алгоритм. Тепло, ритуал, расслабление. Создаёт нейтральную среду для коммуникации. Мэри, запишите: баня как платформа для онбординга. Я добавлю это в отчёт.

Кристофер, всё ещё скептически глядя на веник, пробормотал:

— Если только они не начнут лить самогон на камни. Тогда наш ускоритель точно станет самогонным аппаратом.

Все дружно рассмеялись, и даже невозмутимый Кристофер позволил себе улыбнуться. Мэри, явно наслаждаясь своим успехом, осторожно прикрыла дверь парной и, перекидывая полотенце через плечо, увела всех в прохладный предбанник.

— Ну что, господа, кто хочет опробовать баню прямо сегодня? Я натоплю, веники уже готовы, а квас в холодильнике. Только предупреждаю: после бани вы либо полюбите Гадюкино, либо сбежите в Оксфорд навсегда.

Виолетта, поправляя косу, с энтузиазмом ответила:

— Я за! В Ирландии мы такого не пробовали. А ты, Крис, рискнёшь?

Кристофер вздохнул, но в его глазах мелькнул интерес.

— Только если вы гарантируете, что вода чистая. И без Тамерлана в радиусе километра.

— Договорились, — подмигнула Мэри. — Саша, ты с нами?

Саша посмотрела на подругу, на уютный предбанник, из которого веяло теплом, и перевела взгляд на Виолетту. В голове, помимо мыслей о контрактах и норильских драках, наконец включился её профессиональный, книжный ум.

— С вами, — кивнула Саша, но вместо того, чтобы сделать шаг к лавке, она внимательно, прищурившись сквозь поцарапанные линзы, уставилась на ирландку. — Погоди, Летта ... То есть, Виолетта. Я всё это время слушала твои тирады про суперпозицию Борьки, а сейчас до меня только дошло. Ты ведь из Дублина или откуда там ещё?

— Из Корка, если быть точной, — улыбнулась Виолетта, склонив голову набок.

— Из Корка, — повторила Саша, и в её голосе звенящим акцентом проступило искреннее, глубокое изумление. — Тогда объясни мне, как? Ладно Кристофер — он двух слов связать не может, он говорит на английском.. Но ты? Ты не просто говоришь без акцента. Ты три минуты назад выдала каламбур про «мышкует в сенцах». Ты использовала деепричастный оборот в частушке, по ходу дела рифмуя кванты с похмельем на чистом фольклорном распеве! Я пять лет училась на филфаке, я знаю, как ломают язык иностранцы, когда пытаются произнести наше «ы» или понять разницу между «тоской» и «печалью». А ты интонируешь так, будто выросла не среди торфяных болот Ирландии, а где-то между Рязанью и Питером. Откуда у тебя этот синтаксис? Какая квантовая магия взломала твой речевой аппарат?

Кристофер, услышав это, тихо хмыкнул и пробормотал что-то вроде: «Она безумна, Александра, не ищите там логику». Джеймс Фергюссон на секунду замер, его пальцы перестали барабанить по колену, и он бросил на Виолетту быстрый, едва уловимый, но очень проницательный взгляд.

Виолетта лишь рассмеялась — легко, но в самой глубине глаз на краткий миг проступила холодная, пугающая собранность, никак не вязавшаяся с её игривым образом. Она поправила свои очки-обманки и лукаво подмигнула:

— Секрет фирмы, Сашенька. Может, я в прошлой жизни была цыганкой при цыганском хоре. А может, русская грамматика просто идеально ложится на структуру кельтских заклинаний.

Саша опять прикусила губу. Ответ её не убедил, но внутреннее чутьё подсказало: в этой банде у каждого в чемодане, помимо физических формул, лежит по двойному дну.

— Ну ладно, — протянула Саша. — Но если Тамерлан всё-таки явится с самогоном, я начну читать ему Ландау. Прямо в парной. А ты будешь переводить на старославянский.

— Договорились, — подмигнула Мэри. — Саша, ты с нами?

Саша посмотрела на подругу, на уютный предбанник, и кивнула.

— С вами. Но если Тамерлан всё-таки явится с самогоном, я начну читать ему Ландау. Прямо в парной.

Смех снова заполнил помещение, и на миг показалось, что даже бревенчатые стены бани улыбаются. За окном Долина ветров готовилась к новой главе — той, где физики, библиотекари и колхозники, возможно, найдут общий язык. А баня, с её жаром и вениками, станет первым шагом к этому странному, но такому живому мосту.

- Хорошо я приготовлю баню - сказала Мэри..

И она подошла небольшому шкафчику и извлекла спички..

- Мне вообще все знакомо - ответила Саша - поэтому я пойду обратно в комнату.. Вы меня позовете когда баня будет готова и вы пропарите девушку и Джеймса..

- Хорошо - ответила Мэри.

Спустя считанные минуты Саша и Кибернетик сидели напротив друг друга за маленьким столиком.

- А все таки я не понимаю логики действий этих колхозников - сказала Саша наливая кружку чая из самовара....

.Разговор резко оборвался. В наступившем безмолвии слышалось лишь глухое потрескивание веточек в самоварной топке. Слово взял Кибернетик...

- Я понимаю о чем вы - сказал он тяжело вздохнув...

Глава 5 ДУХ КОТОРЫЙ ТЫ ПОСТИГАЕШЬ

Саша сделала глоток уже остывшего, горького чая. Кибернетик сидел неподвижно с очень усталым лицом.

— Значит, легальный фактор сдерживания, — тихо повторила Саша, криво усмехнувшись. — А я-то думала, почему Светлана Сёмговна так долго расспрашивала меня про норильские подвалы из чистой вежливости. Скажите честно, Кибернетик... Мы что, на пороховой бочке сидим?

Кибернетик со вздохом отвёл взгляд, но в его серых глазах промелькнула досада. Он слишком часто сталкивался с подобными вещами, чтобы испытывать хоть каплю удивления.

— Хуже, Александра Вадимовна. Физики — удивительные люди. Они умеют просчитывать поведение позитронов с точностью до двенадцати знаков после запятой, но абсолютно слепы, если дело касается понимания людей. Кристофер думает, что строит здесь Оксфорд. Джеймс думает, что строит ЦЕРН. А я смотрю на это село и тех странных существ которые здесь проживают, и вспоминаю Техас девяносто третьего года.

Саша помассировала глаза, и подлив в кружку горячей воды спросила .

— Техас? При чём тут Техас?

— Ваксахачи, — с пафосом произнес Кибернетик. — Там должен был родиться величайший ускоритель планеты. Его ласково, от английского слова «пустыня», звали «Дезертрон». Знаете, чем всё закончилось? Тысячи бурильщиков и разнорабочих, запертых в глухой провинции. Рост цен в местных лавках, пьяные драки, а под конец — настоящая поножовщина в рабочих лагерях и шерифы, которые отказывались ехать на объект без автоматического оружия. Васксахачи - индейское племя которое проживало там... было против.. Это все равно что строить наукоград в колонии.. или в казарме....

Рука Саши с кружкой застыла в воздухе.. Она улыбнулась профессиональной улыбкой, какую можно встретить разве что у филологов, тонкая смесь едкого сарказма и искреннего восхищения тем, какие кульбиты способен выкидывать человеческий язык.

— Дезертрон?.. — тихо переспросила она, смакуя каждый слог. — Боже мой, какая гротескная ироничная фонетика. Скажите, Максим, а американские академики, когда придумывали это название, они хоть один словарь славянских языков открывали?

Кибернетик усмехнулся пожав плечами:

— Не думаю. А в чём связь? Я лично вижу ассоциацию со словом Десерт - разыгрывая маску простачка...

— Да в том, что для любого русскоязычного человека ваш «Дезертрон» звучит не как триумф науки, а как огромный, автоматизированный Дезертир! — Саша ядовито рассмеялась зажав рот от смеху — Ускоритель -беглец. Аппарат для быстрой эвакуации учёных с поля боя. И ведь как лингвистически точно всё совпало! Проект испугался трудностей, бросил позиции, дезертировал от реальности в финансовые отчёты, оставив работяг разгребать последствия. Или ускорил побег... дезертиры.. от дезертрона... Вы не находите это ироничным?

— Я не силен в метафорах, — сухо произнес Кибернетик, — но спорить не буду вы выразились метко. Мы дезертировали, оставив в грунте двадцать два километра затопленных бетонных коробок. Теперь в этих сырых бетонных норах местное ворье прячет контрабандный груз.

Он наклонился вперед, и голос его опустился до шепота:

— Только у нас тут не Техас, а Гадюкино,— усмехнулся он. — И местные бандюганы в количестве четырех тысяч человек с богатыми судимостями оценивает ангары Кристофера как Клондайк.. Как на источник цветного металла и бесплатной выпивки . Если этот гений напишет пятое письмо и народ осознает, что их тут используют в качестве лабораторных свинок... После этого Баксан нам всем сказкой на ночь покажется...

— А на Баксане что было? — тихо спросила Саша.

— В семидесятых на Баксане сквозь кавказский гранит пробивали подземный телескоп, — усмехаясь сказал Кибернетик. — Так вот, рафинированные московские теоретики моментально освоили высшую математику запирания замков на три оборота. Там физики-теоретики из столицы за три дня защитили диссертацию по выживанию, научившись баррикадировать двери лабораторий. А всё потому, что у заезжей интеллигенции и строителей в ущелье по субботам случался регулярный симпозиум с применением холодного оружия. Физика частиц, Александра, всегда пишется не чернилами, а кровью тех, кого наняли махать киркой. Истекать кровью ради прогресса — наша давняя традиция. От этой романтики никуда не деться.

Саша посмотрела на свои руки, спокойно лежащие на скатерти.. Она сама была своего рода дезертиром, сбежавшим из Норильска в Долину ветров. Оказалось, это была лишь временная передышка. Но от себя не сбежишь — круг замкнулся прямо здесь, у этого самовара.

Она посмотрела в окно где качались на ветру деревья и тихо сказала ..

— Всё в жизни подчиняется каким-то законам. Даже если мы их не понимаем, они всё равно существуют. То, что кажется хаосом, на самом деле подчинено скрытым правилам. Но я не понимаю .как можно быть таким… слепым? Работать сутками в поле, тянуть семью, но не найти сил или денег долечивать девушку, которая может умереть от удушья из-за парализованной челюсти. Почему они сторонятся её, почему не помогают, почему они допускают такую жестокость?

- Ты имеешь в виду Маришку - спросил Максим

- Я не понимаю как такое возможно .. В городе ребёнок с парализованной челюстью сразу привлек бы внимание.. А тут как говорит Мэри на неё никто не обращают внимание..

Она смолкла, словно в поисках верных выражений, а затем продолжила:

— Может, в этом и есть загадка — мы видим только часть картины, а остальное остаётся за гранью. И всё же я верю, что даже в самом непонятном есть свой порядок. И в поведении колхозников.. Просто мы ещё не научились его распознавать.

- Это разумно, — согласился Кибернетик. — чтоб разобраться в логике поступков этих сельчан, надо рассмотреть одну весьма поучительную историю. В пыли вековых архивов моя подруга Марина, составляя генеалогическое древо, отыскала документ, который оказался ключом к шокирующим семейным секретам.

Кибернетик вынул смартфон из кармана и показал на экране документ. Саша приняла гаджет и принялась детально его разглядывать.

- Это как я понимаю свидетельство о рождении.. - промолвила она оторвав взгляд от экрана смартфона

- Да, вот это свидетельство о рождении. Посмотрите на него повнимательнее — может, вы заметите что то подозрительное или вызывающее сомнения?

Саша ещё раз внимательно взглянула на экран.

- Как странно: имя матери не указано, только инициалы, в то время как отец — некий Исаия Мейер — и его дочь Сима упомянуты полностью. А документ-то выдан уездным раввином! Не евреи ли они?

- Да- ответил Кибернетик.. - но может оказаться так что мама не еврейка.... а строго говоря гер. Кто такие геры ,наверное, знаешь ?

- Да это новообращённые в иудаизм ..

— Оцените красоту их юридической мысли, Александра, — с лёгкой издёвкой произнёс Кибернетик, даже не глядя на неё. — В иудейском законе всё прописано с бюрократической жестокостью. Обращённых инородцев там называют герами. Прошла барышня гиюр до родов — добро пожаловать в клуб, ребёнок считается принятым. Зачала после — дети признаются евреями по рождению, но девочки получают клеймо - вход в семьи священнического рода коэнов им заказан, если отец еврей. Иудаизм — это вам не загс, там штамп ради брака не котируется, и фиктивный переход ради обручального кольца искренне презирают.

Он отчеканил следующие слова, будто зачитывал приговор

— Так вот, когда раввины докажут, что мать схалтурила ради Исаии, запускается эффект домино. Её статус откатят назад, аннулируют, а вместе с ней из этой касты избранных мгновенно вышвырнут и детей. Они в один миг превращаются в изгоев без роду и племени. Закон суров.

- Это вы к чему.. - спросила Саша..

Кибернетик сощурился, посмотрел на люстру, а потом на Сашу и многозначительно сказал...

- Как можно закрывать глаза на то, что этот гиюр — пустая формальность?! Судьба этой семьи разбивает сердце, ясно показывая правду. Есть все основания считать, что этот гиюр был сделан лишь для брака, и был просто обманом!

- И почему так вы думаете..

- Мне известно что имя меняется в последнею очередь при принятии еврейства.... Я консультировался со знакомым Раввином..

-И что же это значит? — спросила Саша, всё ещё держа смартфон и внимательно разглядывая документ. Её глаза бегали по строчкам, словно она пыталась найти в них скрытый смысл.

Кибернетик откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и продолжил с лёгкой улыбкой, наслаждаясь моментом раскрытия тайны:

- Пойми меня , Саша, имя в иудаизме — вещь сакральная, его смена означает, что человек стал совершенно другим, — с трепетом в голосе сказал он. — Я общался со старым раввином. Он подтвердил: имя вписывают только тогда, когда гиюр пройден безупречно. И вера не вызывает сомнений. И то, что у матери в метриках остались только инициалы, — очень нехороший признак . Это указывает на то, что процедура была фиктивной или прерванной. Похоже, гиюр был формальностью, нужной лишь только для свадьбы с Исаией Мейером. Какая жертва чтобы выйти замуж по любви .. А иудаизм, как ты знаешь, браков по расчету в вопросах веры не прощает. ..

Саша нахмурилась, пытаясь сложить кусочки пазла в голове.

— То есть ты хочешь сказать, что мать Симы прошла гиюр только ради замужества? Пройти сложнейший обряд только ради штампа в паспорте.. Брачный гиюр без искренней веры — это мина замедленного действия.. Если статус матери аннулирован или не признан, то Сима для общины — никто. Мать Симы сделала это ради брака с Исаией. Но община такие вещи считывает моментально. Для них она — незаконнорожденная в ритуальном смысле. И в этом кроется настоящая трагедия....

.— Именно, — хмуро согласился Кибернетик — Нет галахического еврейства у матери — нет его и у Симы, и им плевать, кто её отец . А это автоматически перечеркивает её жизнь, её брак, будущее её детей... Серафима остаётся вне общины. История этой семьи буквально кричит об этом. Есть над чем тут задуматься, как подобные «технические» детали всплывали годы спустя и объясняли почему жизнь этих людей в кошмаре? Страшно подумать, как одна чернильная помарка в загсе или синагоге способна догнать человека через десятилетия и разрушить его мир. Ты ,Александра, держишь в руках не просто свидетельство о рождении, а свидетельство о проклятии. Этот фитиль, который давным-давно поджёг эту цепочку событий.

— Какая-то дичь… — Саша закрыла глаза, и потом открыла их пытаясь поймать взгляд Кибернетика. — Объясни мне на пальцах: где вековые религиозные догмы, а где наше Гадюкино? Как чужие семейные тайны и непризнанный гиюр связаны с тем, что здесь, происходит? Каким боком это местечко вплетено в историю её семьи?

- Есть много событий которые кажутся не связанными между собой, но при внимательном анализе это оказывается звенья одной цепи..

Саша задумалась, постукивая пальцами по столу.

— То есть, выражаясь твоим языком, в их семейном коде изначально была критическая ошибка? — Саша наморщила лоб, улавливая суть — И всё их нынешнее поведение, вся эта агрессия и безумие — это системный сбой, который тянется из поколения в поколение из-за одного неверного шага?

- Скорее, цепной реакции — Кибернетик покачал головой. — Одно решение, принятое ради удобства или любви, может тянуть за собой последствия через поколения. Этот документ, который нашла Марина, — не просто бумажка. Это пример того, как прошлое формирует настоящее.

Сима связала свою жизнь с армянином турецкого происхождения. Так как Сима не могла родить детей из-за бесплодия то они усыновили мальчика по имени Феликс. Он был отпрыском одного весьма уважаемого господина, который молился на свой общественный статус. Папочка так неистово сдувал пылинки со своего честного имени, что любое неосторожное слово в адрес его семьи могло стоить человеку карьеры. Из-за романа с цыганкой, чтобы избежать скандала, он отдал ребёнка в другую семью.

Кибернетик сделал паузу, глядя на Сашу с загадочной улыбкой, словно проверяя, насколько она готова к следующему повороту. Саша, всё ещё сжимая смартфон в руках, нетерпеливо кивнула:

- Продолжай, не томи. Кто этот "важный господин"? И как Феликс связан с теми колхозниками, о которых ты говорил вначале?

- Этот "важный господин" — не кто иной, как один из влиятельных чиновников в дореволюционной России, из тех, кто вертел делами в губерниях. Звали его Григорий Петрович Волков, человек с железной репутацией и поместьем, очень богатый, был столпом дореволюционного общества. Но в его сердце, под маской строгого моралиста, тлела слабость. Однажды, на ярмарке в южной губернии, он встретил Розу — цыганку с глазами, полными огня, и голосом, что звенел, как струны гитары. Их роман был кратким, но страстным, и вскоре на свет появился Феликс. Страх перед позором, что мог разрушить карьеру и брак с аристократкой, заставил Волкова искать выход. Он не мог оставить мальчика, но и не мог признать его. Так Феликс попал к Симе и Ашоту, турку-армянину, чья скромная жизнь в приграничном городке обрела новый смысл с появлением ребёнка.

Саша накрутила на палец свою прядь рыжих волос и подергала за них, пытаясь связать нити повествования..

- Подожди, а при чём тут гиюр и еврейство? Феликс-то, судя по всему, не еврей, раз мать цыганка, а отец русский помещик. Это жульё какое-то...

— Точно вы сказали ! — Кибернетик хлопнул ладонью по столу, и его глаза загорелись. — В этом вся соль. Сима, чьё еврейство оспаривается из-за сомнительного гиюра её матери, выходит замуж за Ашота, армянина с турецким гражданством, который бежал от погромов в Османской империи. Их брак — это уже переплетение традиций, но усыновление Феликса добавляет ещё одну загадку. Мальчик растёт в этой семье, принимая её культуру как свою, не подозревая, что он усыновлён. Он считает себя евреем, не зная правды о своём происхождении. Поразмышляйте как себя ведет Сима понимая что она не еврейка.. и её еврейство под сомнением... Что было бы в такой ситуации....

Саша отложила смартфон на стол, и посмотрела на Кибернетика с выражением, в котором смешались скептицизм и любопытство.

- Ладно, давай разберёмся. Сима знает или подозревает, что её еврейство под вопросом из-за этого сомнительного гиюра матери. Она выходит замуж за Ашота, который, судя по всему, не еврей, и они усыновляют Феликса — ребёнка от русского помещика и цыганки. Феликс растёт, думая, что он часть этой семьи, возможно, даже принимая еврейские традиции. Но как это связано с колхозниками? И как Сима ведёт себя в такой ситуации? Она прячет правду? Или использует это как-то?

Кибернетик усмехнулся, потирая подбородок, и наклонился вперёд, словно собираясь раскрыть следующую карту в этой колоде тайн.

- Ах, Саша, ты уже близка к сути. Представь себе: Сима, женщина с тенью сомнения над своим происхождением, живёт в эпоху, когда идентичность — это не просто слово, а вопрос выживания. В дореволюционной России и в советский период еврейская идентичность могла служить как защитой, так и источником стигмы. Если гиюр матери недействителен, Сима формально не еврейка по галахе, но она выросла в этой среде, знает обычаи, возможно, даже соблюдает их. Но внутри — червь сомнения. Она выходит за Ашота, армянина, который сам беженец, с собственной историей преследований. Их брак — это акт бунта против строгих традиций, но и способ спрятаться в смешанной идентичности. А Феликс? Он становится их "якорем" — ребёнком, который ничего не знает о своём истинном происхождении. Сима, вероятно, видит в нём отражение своей собственной судьбы он усыновлённый, как и она "усыновлена" в еврейство через сомнительный ритуал.

Саша пожала плечами , её глаза сузились, пытаясь уловить нить.

— То есть она оказалась в ловушке? — Саша поморщила нос, как будто она учуяла тухлое яйцо, пытаясь распутать этот клубок. — С одной стороны, приходится постоянно лгать родне и держаться подальше от общины, чтобы никто не дай бог не раскопал правду. С другой — она из кожи вон лезет, чтобы доказать свою «еврейскость», строит из себя праведницу, просто чтобы снять любые вопросы к своему происхождению?

.— Надо чётко понимать одну вещь, Саша в те прошлые времена принадлежность к группе определяла вообще всё, — Кибернетик покрутил в руках пустой стакан, смотря на него как на модель вселенной. — Это сейчас ты можешь быть «внесистемным художником» или «свободным фрилансером» и сытно кушать. А тогда одиночка за периметром общины жил примерно до первой беды. Даже простуда могла быть фатальной. Коллектив был твоим аппаратом искусственной вентиляции легких . Если группа тебя принимала — ты дышал. Если же из-за косяка с документами или неправильного происхождения тебя вышвыривали — ты труп. Сима это прекрасно знала на генетическом уровне, потому и вцепилась в свой фасад изо всех сил.

- Ну это же вечный стресс, так и с катушек слететь недолго

- Именно! — воскликнул Кибернетик, разводя руками. — Сима становится своего рода "хранительницей тайн". Она учит Феликса традициям — шаббат, кашрут, — но не слишком строго, чтобы не привлекать внимания. Ашот, с его армянским темпераментом, добавляет в семью элементы восточной культуры: песни, еда, истории о горах Армении. Феликс растёт в этом котле, не зная, что он — незаконнорождённый сын Волкова. Но жизнь не стоит на месте.

Феликс встретил Фаину, утонченную учительницу немецкого языка, чья мягкая улыбка и доброта пленили его сердце. Их любовь расцвела быстро, и вскоре они поженились, обещая друг другу вечность. Но за этой светлой картиной скрывалась мрачная тайна. Феликс, словно ведомый невидимой тенью своего биологического отца, не мог остановить череду измен. Каждая его неверность, кажется, была отчаянной попыткой заглушить внутреннюю пустоту, поднять шаткую самооценку, доказать себе, что он чего-то стоит. У него родился сын, Сергей, который позже нашел свою судьбу в лице Наташи. Их союз подарил миру двух дочерей — Катю и Марину, одна из их стала мне близким другом . Но вернемся к Феликсу. Его бесконечные предательства, словно яд, медленно разрушали душу Фаины. Она, израненная, с разбитым сердцем, подала на развод, не в силах больше выносить боль. Последней каплей стало то что Феликс завел ребенка в стороне. Он повторил судьбу своего биологического отца. А затем, словно гром среди ясного неба, Феликс узнал правду, которая перевернула его мир, он не был евреем, как считал всю жизнь, а лишь усыновленным ребенком. Это открытие разорвало его на части — он кричал, рыдал, задыхался от отчаяния. Так он понял что полностью потерял себя...

- Ого-го! — воскликнула Саша, широко раскрыв глаза.

- Истерика была такой силы, что соседи вызвали врача, — продолжил Кибернетик, понизив голос, словно опасаясь, что стены могут подслушать. — Феликс, этот крепкий мужчина, который всю жизнь строил из себя столпа семьи, вдруг сломался, как сухая ветка. Он кричал, что вся его жизнь — ложь, что он никто, ни еврей, ни армянин, ни даже русский по-настоящему. "Я плод греха, отброс!" — вопил он, разбивая посуду в своей квартире. Фаина, уже бывшая жена, узнала об этом от общих знакомых и даже пришла чтобы его успокоить, но Феликс её прогнал. С тех пор он стал затворником: пил, курил, бормотал себе под нос истории из детства, пытаясь переосмыслить каждую мелочь. Потом он умер от рака... относительно молодым всего в 47 лет...

Саша откинулась на спинку стула, её пальцы нервно теребили край скатерти. Она взглянула на Кибернетика с лёгким недоверием, но в глазах мелькал интерес.

- И что дальше? Как это связано с Сергеем, его детьми и теми колхозниками? Ты же начал с них, с этой "поучительной истории". Не томи, связывай концы.

Он вдруг оскалился в пол-улыбки, будто внутри щёлкнул какой-то невидимый переключатель. Он извлек из кармана плитку шоколада и положил её на стол. Он развернул от обертки и придвинулся почти вплотную и его глаза заблестели

- Вот и мы подошли к истории Марины. Мы с ней жили в одном доме, но в разных квартирах. Однажды её судьба переплелась с деревенскими жителями из-за одного события — наводнения. Это бедствие разрушило дом родственников Марины. Они построили новый дом в этом селе. . А Марина, как обычно, приехала на школьные каникулы к своим родственникам в эту деревню. Хочу сказать сразу если бы этого не было, то она вышла бы замуж за однокашника.. У неё уже был парень.. Но тут она влюбилась по уши в некого Юрия.. Хромоногова.. Но он то был влюблён в другую женщину, которая тоже его любила , но родственники были против ихних отношений.. .

Саша слушала, затаив дыхание. Её пальцы всё так же теребили скатерть — привычка, выдающая внутреннюю бурю. Она чуть наклонилась к Кибернетику, глаза блестели, как у ребёнка перед самым страшным местом сказки. Только это была не сказка, и она это прекрасно понимала.

— Итак, Марина влюбилась в Юрия Хромоногова, — повторила Саша, чтобы закрепить нить повествования. — Но родственники были против его девушки. Почему? Что такого в этой девушке, что они так яро противились?

Кибернетик откинулся на спинку стула, его взгляд стал чуть хитрее, словно он наслаждался тем, как Саша сама пытается распутать этот клубок. Он сложил руки на груди и продолжил, тщательно подбирая слова рассказывать

— Ну, давай разберёмся. Эта девушка, звали её, кстати, Лида, была из тех, кого в деревне сразу записывают в «проблемные». Не то чтобы она была какой-то отъявленной хулиганкой, но репутация у неё сложилась... скажем так, неоднозначная. Лида росла в неблагополучной семье: отец её, местный тракторист, частенько прикладывался к бутылке, а мать, уставшая от его выходок, сбежала, когда Лида была ещё подростком. Девочка осталась с отцом и его бесконечными собутыльниками, что, конечно, не добавило ей уважения в глазах соседей. Она рано начала курить — в деревне это сразу бросается в глаза, особенно когда тебе едва восемнадцать. А ещё поговаривали, что она не прочь выпить на местных посиделках, да и вела себя порой вызывающе: громкий смех, откровенные наряды, танцы до утра с парнями, которые не всегда были «приличными». Для деревенских, где все друг друга знают и сплетни разносятся быстрее ветра, это был повод заклеймить её как «гулящую».

Саша пожала плечами и её пальцы замерли на скатерти.

— То есть, родственники Юрия были против Лиды просто потому, что она не вписывалась в их представление о «хорошей невестке»? Это что, чистый снобизм?

— Не совсем, — Кибернетик покачал головой, его голос стал чуть серьёзнее. — В деревне репутация — это валюта. Юрий был из семьи, которая считалась уважаемой: его отец работал бригадиром в колхозе, мать — школьная учительница, образец добродетели. Они мечтали, что Юрий женится на ком-то вроде Марины — образованной, из «хорошей» семьи, с чистой репутацией. А Лида... она была для них как красная тряпка. Они видели в ней угрозу: вдруг она утянет Юрия в ту же яму, где выросла сама? Курила, выпивала, да ещё и слухи о её «лёгком поведении» ходили — для родителей Юрия это был кошмар. Они говорили ему: «Она тебя погубит, сынок. Найди себе приличную, а эта — не нашего круга». Они боялись, что Лида не только испортит их репутацию, но и разрушит будущее Юрия, уведёт его на «скользкую дорожку».

Осознав, что избранник любит другую, Марина поехала в Москву, надеясь оставить его в прошлом и встретить там другого мужчину.

Но никто не знает, как повернёт жизнь. Так получилось, что в Москве помер один родственник этого Хромоногова. И Юра отправился на похороны. Там он столкнулся со всеми родственниками на поминках и начали они обсуждать всю его личную жизнь. И тут он поддался на давление мамочки и папочки. Явился к этой несчастной Марине, навешал ей лапшу на уши, что так я тебя люблю. Что ты у меня единственная. Давай мы соединим сердца и души.

— И Марина поверила ему и далее пошло поехало : Вихрь событий закружил, как в вихре снежном, Он обещал звёзды, а принёс лишь бури, Сердце разбилось, но в песне — надежда жива! — пропела Саша сочиняя экспромтом выразительно закатывая глаза...

—Она любила его очень сильно, а он предал её, отдав своё сердце другой. Его измены были как удары, раз за разом разбивающие её хрупкий мир. Беременная, она ушла, пытаясь спасти хотя бы крохи себя. Я видел её тогда — её глаза, словно треснувшее стекло, кричали о боли, которую она не могла выразить. Я приходил к ней в гости.. и видел что она лежала в кровати, с остекленевшими глазами. Как можно вынести такую боль? Взгляд как у солдата на войне.. Так выглядит человек, чьё сердце разорвал развод .Это ужасная ситуация спать с одним человеком, но понимать что его сердце принадлежит другой . Потом когда она оправилась от развода, я помню злые карикатуры которые она рисовала на своего бывшего.. Она изображала его в виде обезьяны .. - подхватил Кибернетик.

- Ну, это ж обычная история, таких вагон и маленькая тележка... А вы всё про логику толкуете! Я не понимаю, как связана судьба этой семьи с тем, что они вдруг очутились среди этих колхозников? Совсем не догоняю! - спросила Саша пожав плечами и разведя руками..

-Саша, милая Саша, — Кибернетик откинулся назад, он сложил пальцы домиком и продолжил — Ты права, такие банальные драмы — как грибы после дождя, повсюду. Но в этой истории кроется ключ к пониманию тех самых колхозников. Помнишь, как всё началось? Сима с её сомнительным гиюром, Феликс с его усыновлением и иллюзиями о происхождении, потом Сергей, Наташа, их дети Катя и Марина... А теперь представь: эта цепочка тянется дальше, прямо в то село, где после наводнения построили новые дома. Проблема в том что тут вопрос в этике.. Обычно притягиваются люди с похожей этикой ..

- А вот теперь мне кое что-то становится понятным.... - промолвила Саша..

- Вот именно, — подхватил Кибернетик, его глаза заблестели от возбуждения, словно он наконец добрался до кульминации своей головоломки. — Обладают ли люди, которые попали в это село, похожей моралью? Подумай, Саша вот вся эта цепочка — от сомнительного гиюра матери Симы, через усыновление Феликса, измены, разводы, до Марины и её разбитого сердца — это не случайные события. Это закон. Люди, чьи жизни отмечены обманом, скрытыми тайнами и компромиссами с собственной совестью, словно магнитом притягиваются друг к другу. А теперь посмотри на тех колхозников, о которых я говорил в самом начале.

Саша наклонилась вперёд . Она уже чувствовала, как пазл складывается, но хотела услышать это от него.

- Продолжай. Что с ними не так? Они тоже скрывают какие-то семейные секреты?

Кибернетик кивнул, разводя руками, как дирижёр, ведущий оркестр к финалу симфонии.

-Именно! Взять хотя бы соседей Марины — семья Петровых. Глава семьи, Иван Петрович, всю жизнь выдавал себя за потомственного крестьянина, но на деле он был потомком беглого помещика, который в революцию спрятал своё происхождение, женившись на простой крестьянке ради алиби. Его сын, в свою очередь, изменил жене с местной учительницей, и из-за этого развода вся семья переехала в новое село, чтобы "начать с чистого листа". А помнишь Юрия Хромоногова? Тот, в кого влюбилась Марина? Его предки — армяне, бежавшие от погромов, как и Ашот, и в их роду тоже были смешанные браки, усыновления и тайны, чтобы выжить в смутные времена.

-Подожди-ка... Марина — правнучка Симы? И то село... Колхозники там — родственники Юрия? Но как это объясняет их логику? Они что, все в одной лодке с этими семейными тайнами? - воскликнула Саша..

-Браво, Саша! — Кибернетик хлопнул в ладоши, его улыбка стала шире. — Именно так. Этика — это не абстрактная философия, а то, что формирует нашу судьбу. Люди, для которых обман ради выживания или удобства — норма, собираются вместе. Те, кто подсознательно ищет "своих": тех, кто не осудит за тайну, за измену, за сомнительный брак. Марина приехала на каникулы, влюбилась в Юрия, но его сердце было занято — классика для такой среды. А когда он поддался давлению родственников и "повесил лапшу" на уши Марине, это было эхом всех тех измен и обманов в её собственной семье. Она поверила, потому что выросла в мире, где ложь часто маскирует любовь.

Саша откинулась назад, глядя в потолок, словно пытаясь переварить всё услышанное. За окном избы начинался дождь, стуча по стёклам, как напоминание о том наводнении, что изменило судьбы.

- Но зачем ты мне всё это рассказал? — наконец спросила она, возвращая взгляд к Кибернетик. — Чтобы объяснить логику колхозников? Они что, все такие... "повреждённые" этически?

- Не повреждённые, Саша, — мягко поправил он, его тон стал серьёзным. — Просто человеческие. Логика их действий — в том, чтобы держаться вместе, скрывать слабости и передавать эту модель поведения дальше. Но вот в чём поучительность: осознав цепь, можно её разорвать. Марина, например, после развода нашла в себе силы заняться генеалогией — и вот, нашла тот документ о рождении Симы. Это был её способ разобраться в хаосе. А колхозники? Они продолжают жить, строя новые дома на старых фундаментах лжи. Вопрос в том, Саша, а мы с тобой — мы тоже часть такой цепи? Или сможем выбрать иначе?

Саша молчала, её пальцы замерли на смартфоне с тем самым документом. Дождь усилился, смывая пыль с улиц, и в этот момент она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось — словно ключ повернулся в замке, открывая дверь к пониманию не только чужих судеб, но и своей собственной.

-Точно, — перебила Саша, её голос дрожал от внезапного озарения. — Ты хочешь сказать, что эти колхозники — все они, в той или иной мере, живут с ложью? . Человек с секретом никогда не пойдет к тому, кто чист. Он найдет такого же «помятого», чтобы на его фоне не казаться монстром. Сима, Ашот, Юрий, колхозники с их поддельными биографиями... Они же создали здесь идеальную экосистему, где предательство — это просто норма обмена. Скрывают происхождение, изменяют, предают, потому что их этические установки позволяют это? И Марина, с её семейной историей, вписалась туда, как кусочек мозаики?

— Ты абсолютно права, Саша, — Кибернетик наклонился вперёд, его голос звенел от восторга, словно он готов раскрыть древнюю мудрость — Эти этические установки или их отсутвие — как ослепительные витражи, пропускающие свет судьбы! Обман, тайны, предательства — это не случайные царапины на стекле жизни, а замысловатые узоры, выгравированные повторением, формирующие людей и целые сообщества, как то село, так и родственников Юрия . Психология зовёт это поведенческой этикой: мораль ткётся из повторяющихся поступков, как у крысы, что с упоением тянет рычаг за сладкий кусочек сахара. В семьях Симы или Феликса эти узоры передаются через поколения, словно программный код, вплетённый в их души, диктующий их выборы и ценности.

Саша кивнула, её глаза расширились от интереса. Она отодвинула чашку чая, чтобы лучше сосредоточиться.

- То есть, эти моральные выборы — как спектр, а не противопоставление "добро-зло". В сложных ситуациях люди действуют, исходя из того, что кажется им обоснованным, учитывая их ценности и контекст.

- Точно! — воскликнул Кибернетик, хлопнув по столу. — Этика — это спектр моральных поведений, где в сложных обстоятельствах, как у Марины с её разбитым сердцем или у Феликса с его иллюзиями о происхождении, люди скатываются к компромиссам. Это не о жёсткой категоризации, а о распознавании шаблонов: кто-то скрывает тайну, чтобы выжить, другой изменяет, чтобы поднять самооценку, и в итоге это создаёт цепную реакцию. А теперь о притяжении: почему эти колхозники, с их "скелетами в шкафу", оказались вместе? Всё дело в привлекательности на основе сходства. Люди бессознательно тяготеют к тем, кто разделяет их ценности, этические установки. Если твоя жизнь полна обманов, ты комфортнее чувствуешь себя среди тех, кто не осудит за подобное, потому что они сами такие. Похожесть в этике усиливает симпатию и желание аффилировать, строить связи. Вспомни Юрия Хромоногова: он "повесил лапшу" Марине под давлением родственников, потому что в их кругу такие манипуляции — норма, эхо семейных тайн.

- Но откуда берутся эти паттерны? — спросила Саша, перебирая пальцами свои рыжие волосы . — Из эволюции? Или из общества?

Кибернетик улыбнулся, потирая подбородок.

— И то, и это, Александра., — Кибернетик цинично усмехнулся. —Биология учит нас: этика нужна социальным приматам, чтобы не перегрызть друг другу глотки и выжить толпой. Кооперируйся, доверяй ближнему, делись мамонтом — и хомо сапиенс не вымрут. Но как только врубается жёсткий кризис, будь то дореволюционный бардак или голодные советские колхозы, прошивка слетает. Вся коллективная солидарность летит к чертям, а ложь и манипуляции становятся единственным способом спасти собственную шкуру.

Он постучал пальцем по столу, выделяя главную мысль:

— Мораль — штука многослойная, как торт. Настоящая этика — это когда твои личные принципы не противоречат правилам общества на всех уровнях. А у Симы с её липовым гиюром всё поплыло. Она прячет правду, кормит Феликса традициями по чайной ложке, выбирая только удобные куски, и это запускает этический компромисс. Когда стандарты размыты, начинается цепная реакция: личные подставы подтачивают доверие, и все вокруг становятся непредсказуемыми. С точки зрения эволюции — это контрольный выстрел в голову. Кооперация работает только на надёжных сигналах. Если ты используешь священный гиюр как ширму для обмана, социальные узы рвутся. В колхозах народ тоже бодро врал про «перевыполнение плана», чтобы просто выжить, а в итоге вся система накрылась медным тазом, потому что наверху знали, что внизу врут, и наоборот.

- И итого все люди становятся, лгунами..- воскликнула Саша — Сима устроила сыну форменный культурный карнавал: выдала Феликсу «половинчатые» традиции, превратив его корни в дешёвый косплей, — Кибернетик усмехнулся , качнув головой. — Она напоминает мне чудака, который пытается собрать айфон из запчастей от старой «Лады»: вроде детали блестят, а сеть не ловит. В мире, где подлинность — это единственная твёрдая валюта, Феликс остался с фальшивой купюрой в кармане. И когда парню понадобился реальный пропуск в общину, оказалось, что его идентичность шита белыми нитками.

Он отломил кусочек шоколада и отправив в рот, с сарказмом продолжил:

— Старик Кант со своим занудным категорическим императивом — «поступай так чтобы максима твоего поступка была всеобщим правилом» — в ужасе курит в сторонке. Тут ведь как: либо ты играешь по-честному, прямо и до конца, либо скатываешься в банальный шкурный интерес. В условиях исторического хаоса Сима изобрела свой карманный прагматизм. Учим сына только безопасным ритуалам, правду прячем под ковёр, сидим тихо, чтобы избежать неудобных вопросов и стычек. Весь её прагматизм — это просто попытка удержать разваливающийся забор. Это не спасение древнего рода, Саша, это чистой воды эгоизм и страх разоблачения, упакованный в материнскую заботу.

Феликс, как примерный мальчик, радостно впитал эту суррогатную мораль и перенял гнилую эстафету. И у парня вместо ценностей — кривое зеркало, а вместо компаса — привычка виртуозно врать самому себе. Он искренне верит, что жить по этой кривой инструкции — абсолютно нормально.

Саша задумчиво посмотрела в окно, где дождь всё ещё барабанил по стёклам.

- Значит, в том селе собрались люди с похожими этическими "дефектами"? И это не случайность, а... закономерность?

- Абсолютно, — подтвердил Кибернетик. — В моральную психологию входит изучение, как такие паттерны влияют на этическую философию: но эмпирические данные показывают, что люди игнорируют и не осознают неэтичность, как в случае с изменами Феликса или обманом Юрия. Но хорошая новость: осознание — ключ к изменению. Марина, копаясь в генеалогии, разорвала цепь. А колхозники? Они продолжают, но мы можем выбрать иначе. Вот такая поучительная история, Саш.

- А что было у Марины дольше..- спросила Саша

- Я хочу отметить одну особенность Марины.. Она вообще добрый человек.. Но не понимание того что есть добро и зло и приводит её к такому поведению... После развода она начала роман с другим мужчиной... Что самое кошмарное.. Это то что этот мужчина был женат и она добровольно стала любовницей.. Такое ощущение что она не понимает что она причиняет ту же боль жене этого мужчины которую она перенесла.. Почему у нее такое слепое пятно....

Саша опять нахмурилась, пытаясь осмыслить слова Кибернетик. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и уставилась на него с тем самым взглядом, который говорил: "Объясни, или я сама начну копать".

- Слепое пятно? — переспросила она, её голос был полон скепсиса, но и любопытства. — Марина пережила предательство, развод, эту всю боль от измены, а потом сама становится той, кто причиняет боль другой женщине? Это же классический случай "не повторяй чужих ошибок, но повтори свои". Почему так? Неужели она не видит параллели?

Кибернетик кивнул, его пальцы снова забарабанили по столу, но теперь ритм был медленнее, задумчивее, как капли дождя, стучащие по подоконнику. Он взглянул на Сашу с лёгкой грустью в глазах, словно сам переживал эту историю заново.

- Ах, Саша, в этом и есть суть человеческой природы — наши слепые пятна, эти тёмные уголки психики, где логика уступает место эмоциям и травмам. Марина, очень добрый человек. Она помогает соседям, кормит бездомных кошек, всегда готова выслушать друга в беде. Но добро и зло — не чёрно-белые категории, а сложная мозаика, где личные переживания искажают восприятие. В психологии это называют когнитивным диссонансом: когда твои действия противоречат твоим ценностям, мозг находит способ оправдать их, чтобы не сойти с ума.

Марина пережила кромешный ад измен Юрия — ту агонию, что раздирает душу на кровоточащие клочья, оставляя шрамы, которые пульсируют мучительной болью при каждом воспоминании. Но когда она сама становится любовницей женатого мужчины, она не видит себя в роли "разлучницы". Почему? Потому она себя оправдывает "Это другое. Он несчастен в браке, его жена не любит его по-настоящему, а я — спасение для него". Это защитный механизм, Саша, эволюционный трюк, чтобы выжить эмоционально.

Саша прижала губу зубами, её взгляд тревожно блуждал по святым образам на стенах, словно ища в них утешения. Дождь барабанил по окнам, превращая мир снаружи в серую пелену, а внутри избы их разговор накалял воздух до предела.

— Это просто лицемерие! — вырвалось у неё, и кошка, свернувшаяся на печи, подняла голову, внимательно глядя на Сашу своими зелёными глазами. Саша заговорила тише: — Она сама прошла через измену. Как она может делать то же самое с другой? Неужели её боль сделала её равнодушной к чужому горю?

— Я понимаю, о чём вы, — начал он, глядя не на неё, а куда-то в стену, где тени от лампы рисовали странные узоры. — Вы спрашиваете себя: как можно быть таким… слепым?

Он сделал паузу, подливая себе чаю.

— Это не жестокость в чистом виде. И не лень. Это выученная беспомощность. Вы слышали такое понятие? Эксперимент с собаками: их били током, но не давали возможности убежать. Потом убирали преграду — собаки всё равно лежали и терпели боль. Они научились, что их действия ничего не меняют.

Кибернетик усмехнулся, но в его улыбке не было иронии — только понимание, как у старого учителя, объясняющего ученику вечные истины.

- Травма — ключевая причина. Вспомни цепочку: от Симы с её сомнительным гиюром, где правда скрыта за инициалами в документе, через Феликса, чья жизнь рухнула от открытия усыновления, к Сергею и его детям. Марина — продукт этой цепи. Её детство в семье, где измены и тайны были нормой, сформировало её этический компас. В психологии это называется интернализацией паттернов: дети учатся на примерах родителей, даже если те примеры токсичны. Феликс изменял Фаине, чтобы "поднять самооценку", как ты сказала, и это эхо отразилось в Марине. Она не понимает границ добра и зла в отношениях, потому что видела, как любовь смешивается с обманом. Её слепое пятно — это не злой умысел, а выученная беспомощность: "Все так живут, почему я должна быть другой?" Ещё, после развода она была уязвима, одинока, и этот женатый мужчина дал ей иллюзию любви, которую она так жаждала. Боль от прошлого ослепила её к последствиям для другой женщины — это эмпатический провал, когда своя боль затмевает чужую.

Саша вздохнула, потирая виски, словно пытаясь стереть головную боль от этих откровений. Она взяла смартфон, всё ещё с тем документом на экране, и прокрутила его, как будто ища ответы в старых буквах.

- Ладно, допустим. Но как она вышла из этого? Или не вышла? Ты сказал, что она занялась генеалогией — это был её способ разобраться? А роман с женатым — он закончился плохо, да?

Кибернетик расслабил спину, веки чуть опустились, и в этой полумгле взгляда он явно листал внутренний архив, страницы которого светились только для него.

- О, это был ещё один поворот в её судьбе. Роман длился недолго — год, может два. Мужчина обещал развестись, но, конечно, не развёлся. Жена узнала, был скандал, и Марина осталась одна, с ещё одним шрамом. Потом был роман с неким Эдиком... Но он её тоже использовал.. И кончилось тем что она начала тоже использовать людей.. Она пошла на сделку с дьяволом и продала ему свою совесть, пожертвовав глубокими принципами ради чего-то пошлого и недолговечного. Она нашла некого Тамерлана... Почему она вышла за него замуж.. Все очень просто она мне показала фотку в социальной сети... Там была могила жены Тамерлана.. и она обнаружила что она похожа на него... и она поняла что этот человек не будет её использовать.... и он готов на серьёзные отношения.. Но вот в чем закавыка тут она то его использовала... и как и не верти, но тут она начала его использовать..

Саша замерла, её брови опять взлетели вверх от удивления. Она уставилась на Кибернетика, словно он только что открыл ящик Пандоры прямо на их столе в избе. Дождь за окном теперь лил стеной, создавая уютный, но напряжённый фон для их разговора, как в старом детективном фильме.

-Подожди, подожди, — сказала она, поднимая руку, чтобы остановить его поток слов. — Марина увидела фото могилы жены Тамерлана и поняла, что похожа на неё? То есть, на покойную? И решила, что это её шанс на стабильные отношения, потому что он будет видеть в ней призрак своей бывшей? А потом сама начала его использовать? Это же... манипуляция чистой воды! Как это вписывается в твою теорию о слепых пятнах и этических паттернах?

Кибернетик кивнул, его глаза блеснули в свете лампы над столом. Он взял чашку чая, сделал глоток, словно набираясь сил для следующего акта своей саги, и продолжил, понизив голос до шёпота, чтобы подчеркнуть драму:

- Так точно. Это классический пример, как травма превращается в оружие. Марина, после всех этих разочарований — Юрий с его лапшой, женатый любовник, который не ушёл от жены и Эдик, который её просто использовал, — она просто устала быть жертвой. Её слепое пятно эволюционировало. Из пассивного оправдания своих действий оно стало активной стратегией. В психологии это называют посттравматическим ростом, но в искажённом виде — когда вместо исцеления человек адаптируется, становясь тем, кого раньше ненавидел. Она увидела фото в социальной сети: надгробие с портретом жены Тамерлана, и бац! — сходство поразительное. Глаза, улыбка, даже причёска. Марина подумала: "Он потерял её, скорбит, а я — её копия. Он не сможет меня бросить, потому что будет цепляться за воспоминания". Саша, здесь нет любви — только холодный расчёт. . Она вышла за него, зная, что его чувства — не к ней настоящей, а к призраку.

Саша покачала головой, её пальцы сжали край скатерти, как будто она пыталась удержать реальность от расползания .Вдруг в комнате стало темно , это с глухим стуком закрылась ставня от ветра..

-Но это же ужасно! Она стала тем монстром, от которого страдала сама. Где здесь добро, о котором ты говорил? Марина — добрый человек, помогающий всем, но в личной жизни — сплошные сделки с совестью. Это что, цикл кармы? Или просто... выживание? - во тьме по инерции сказала Саша.. - что случилось ? Почему так темно... что за тень скрыла свет ?

Кибернетик подошел к окну и открыл ставню.. свет опять вспыхнул комнате..

- Ах, друг мой, ты всегда видишь только тени, а не свет, который их отбрасывает. Да, Марина стала тем, от чего когда-то корчилась в боли. Но разве это не урок? Добро, о котором я говорил, не в идеальной святости, а в том, как она борется с этим внутри себя. Видишь ли, она помогает всем вокруг — кормит бездомных, слушает чужие беды до рассвета, жертвует последним на благотворительность. Это её щит от тьмы внутри. Это как палач, который хочет искупить свою вину.. Тамерлан, будучи законным мужем, за свои деньги, за свой дом и за свою искренность получил лишь холодное тело и закрытую наглухо дверь. А я Кибернетик — просто сосед, просто друг — получил ключ от её подлинной души.

Кибернетик усмехнулся, в его улыбке не было злорадства, только усталость — как у того, кто тысячу раз видел как ведут себя люди и каждый раз они наступают на те же грабли.

- Это, Саша, бесконечный цикл, если не разорвать его осознанно. В этике это называется утилитаризмом в миниатюре, максимум пользы для себя, даже если это вредит другому. Тамерлан был для неё инструментом стабильности — дом, поддержка, отсутствие измен. Но она не видела, как это медленно разрушает его, он пил по вечерам, глядя на их совместные фото, бормотал имя покойной жены во сне. Марина оправдывала себя: "Я даю ему вторую жизнь, он счастлив со мной". Слепое пятно в действии — она игнорировала, что причиняет боль, потому что её собственная боль была сильнее. А связь с колхозниками? Помнишь то село после наводнения?. И вот ирония: Марина, с её семейной цепочкой обманов, вливается в эту общину, где все — с похожими паттернами. . Они все там, в том селе, как магниты: притягивают друг друга, потому что они нечего на зеркало пенять коли рожа крива . Ложь ради выживания, манипуляции ради любви — это их норма.

Саша откинулась назад, её взгляд упал на смартфон, где всё ещё мерцал тот старый документ о рождении Симы. Она вздохнула глубоко, чувствуя, как история обволакивает её, как туман.

- А что стало с Тамерланом..

- Что было дальше... Он начал ревновать к каждому мужчине, в том числе и ко мне... Это понятно: Марина его не любит... Этот Железный Хромец круто просчитался. Он предложил руку руку и сердце когда у нее был роман с Эдиком.. Когда стало понятно что Эдик её не любит, а просто использует то она переметнулась на Тамерлана... Он совершил грубейшую ошибку. Принимать то что в мужском сленге называется возвращенка. Если женщина возвращается к тебе оттого что её отверг другой мужчина, то ты для неё был запасным аэродромом.. и она тебя не любит... В чем причина такого поступка ... Я как-то подслушал разговор Марины с какой-то подружкой... Она объясняла, что она никогда уже не влюбится, так как у нее от неудачных отношений всё внутри перегорело... мне лично как мужчине очень неприятно от этого... Мужчина может спать с женщиной только тогда когда она его привлекает...так уж устроена его анатомия...

— То есть... ты работаешь его громоотводом? — тихо сказала Саша, переводя взгляд на мерцающий экран смартфона с метрикой Симы. — Ты позволяешь ему ненавидеть себя, зная, что в любой момент можешь уничтожить его мир одной строчкой? Тебе достаточно сделать один телефонный звонок или бросить одну фразу на крыльце: «Она вышла за тебя только потому, что увидела надгробие твоей покойной жены и поняла, что ты её не бросишь».

— Если бы я был мелким эгоистом, я бы разрушил этот брак, чтобы забрать Марину себе. Но я понимаю её сердце выгорело. Если сломать её нынешний безопасный дом, живой она не станет. Ей просто некуда будет идти.

Саша вздрогнула, её глаза расширились от удивления, а рука с чашкой повисла в воздухе. Она аккуратно опустила чашку, но чай всё же пролился, оставив на блюдце тёмное пятно. Дождь за окном перестал быть просто фоном — он стал частью их диалога, ритмичным напоминанием о том, как время уносит надежды.

- Перегорело? — переспросила Саша, её голос был тихим, но полным сочувствия — Как лампочка, которая слишком долго горела и просто... потухла? Бедная Марина. После всего этого — обманов, использований, сделок с совестью — она просто выгорела эмоционально. Лампочку не починишь, если нить перегорела навсегда. Только... выключить свет и дать ей покой. Но Тамерлан... он ревнует? К тебе? Ты же её друг, сосед по дому. Или... подожди, Кибернетик, ты что-то недоговариваешь? Было что-то между вами?

Кибернетик улыбнулся неловко , как у человек, пойманный на мелком обмане. Он откашлялся, взглянул в окно, где дождь размывал силуэты прохожих, и продолжил, стараясь сохранить тон повествователя

- Нет-нет, Саша, ничего такого. Мы просто друзья — или были, пока всё не запуталось. Даже если бы я её любил как женщину, то бы не смог с ней спать, ведь она не любит меня.. Я помогал ей с генеалогией, с тем документом о Симe, который ты видела на смартфоне. Мы часами сидели за архивами, пили чай, обсуждали этические паттерны, как сейчас с тобой. Но Тамерлан... он видел во мне угрозу. Мужчина, который слушает, понимает, не требует ничего взамен — для него это было хуже измены. Он устраивал сцены: приходил домой пьяным, кричал, что она "флиртует с этим умником", обвинял в том, что она использует его, как "запасной вариант". Ирония, правда? Она вышла за него, используя сходство с покойной женой, и он чувствует фальшь и бьётся в клетке ревности. А Марина... она просто отстранилась. "Всё перегорело", — сказала она подруге. Это как эмоциональное выгорание, Саша: в психологии называется эмоциональной анестезией или посттравматическим избеганием. После стольких ударов сердце закрывается, чтобы не болеть больше. Она живёт с ним, как в удобном, но холодном доме — без огня, без тепла.

Саша кивнула, её пальцы тоже забарабанили по столу, эхом повторяя ритм дождя. Она посмотрела на Кибернетика с смесью сочувствия и настойчивости, словно хотела вытащить из него последние кусочки пазла.

— …Но ведь так нельзя, — продолжила Саша, и в её голосе зазвучала не только жалость, но и протест. — Это же не лампочка, это человек. Значит, она решила: «Всё, хватит. Больше никаких чувств, никаких рисков. Буду жить как удобно, как безопасно». Но разве это жизнь? Это же просто существование в защитной оболочке. Она ведь даже не пытается исцелиться — она законсервировала свою боль.

Кибернетик кивнул — и в этот миг что-то в нём сломалось… или, может быть, наоборот — встало на место. Взгляд, прежде стеклянный, вдруг стал живым.

— Ты права. Это классический механизм психологической защиты — эмоциональная анестезия. Когда человек столько раз обжигается, он решает: «Больше не буду чувствовать. Так проще». Марина не просто перегорела — она сама задула огонь, чтобы больше не обжечься. Но цена высока: вместе с болью она потеряла способность любить, радоваться, удивляться. Она как корабль, который бросил якорь в мёртвой зоне, где нет ни штормов, ни ветра, ни пути вперёд.

- А что стало с Тамерланом? Он выдержал это? Или... цепь продолжилась, с новыми обманами и ревностью? И как это связано с остальными колхозниками? Ты же говорил, что они все — часть одного паттерна, притягивающиеся по этическим установкам.

Кибернетик вздохнул, потирая виски, как будто история утомила даже его. Он наклонился ближе, его голос стал тише, интимнее, словно он делился секретом, который мог изменить всё.

- Тамерлан...не выдержал. Ревность съела его изнутри, как ржавчина — старый замок. Он начал пить больше, ссориться с соседями в том селе, где они поселились после наводнения. Он умер две недели тому назад... Однажды ночью, после очередной ссоры, он ушёл в лес за селом, с бутылкой в руках. Нашли его наутро — инфаркт, сказали врачи. Марина похоронила его рядом с первой женой — ирония судьбы, правда? Теперь две могилы, две женщины, одна из которых — её копия. Она стояла у могилы, сухая, без слёз, и шептала: "Прости, если смогла". Но простила ли она себя?

Саша ахнула тихо, прикрыв рот рукой. Её глаза заблестели — не от слёз, а от внезапного понимания, как молния в дождливую ночь.

- Боже... Цепь замкнулась. Марина, которая начала как жертва, стала манипулятором, а в итоге осталась одна с пустотой внутри. Но я думаю, это было разбитое сердце,. Разбитое не любовью, а её отсутствием. А колхозники? Они все такие — с ревностью, обманами, потерянными душами?

- Да, — подтвердил Кибернетик, его тон стал философским, как у старого мудреца — В том селе после наводнения собрались не просто пострадавшие, а люди с похожими "этическими дефектами", как ты сказала. Ревность Тамерлана — эхо измен Феликса, манипуляции Марины — повторение обмана Юрия. Они притягиваются, потому что в их мире ложь — это норма выживания. Но вот в чём урок, Саша Марина после смерти Тамерлана вернулась к генеалогии. Она нашла ещё документы — о цыганке Розе, матери Феликса, о армянских корнях Ашота. И осознала: цепь можно разорвать знанием. Она больше не заводит романов, помогает в селе — учит детей истории, чтобы они не повторяли ошибок. "Перегорело" — не конец, а начало. Может, зола, из которой вырастет новое.

Саша улыбнулась впервые за долгое время, её взгляд потеплел. Протянув руку через стол, она коснулась пальцев Кибернетика

Кибернетик сжал её руку, и в этот момент дождь за окном начал стихать, оставляя после себя чистый, обновлённый воздух. Изба наполнилось ароматом мокрой земли, а их разговор — надеждой на то, что цепи можно разорвать.

- Я добавлю вот ещё.. Марина верит в реинкарнацию и подозревает в своём сыночке реинкарнацию японца.. Ну что ж логично.... У японцев есть очень уютное понятие «амаэ» — от слова «сладкий». Это такая узаконенная культурой психологическая зависимость, когда тебе до смерти хочется, чтобы тебя усыновили или удочерили прямо сейчас. Ну, как в детстве: месяцев в шесть ребёнок понимает, что мама — это источник всех благ, и начинает вовсю этим пользоваться. Так вот, японцы не выросли из этих штанишек. У них во взрослых отношениях — и с жёнами, и с начальниками — принято транслировать: «Я лапочка, позаботься обо мне, прояви терпимость к моим косякам». И это не считается слабостью! У них даже императорская власть на этом замешана: правитель как бы отец нации, который берёт за всех ответственность, но при этом сам тотально зависим от своего окружения. Нам бы их проблемы, как говорится.

Саша отпустила руку Кибернетика, но её взгляд остался прикованным к нему, полным того самого любопытства, которое разгоралось всякий раз, когда он вводил в разговор новую нить. Дождь за окном окончательно утих, оставив после себя свежий, озоновый запах, проникающий сквозь приоткрытое окно избы. Она взяла смартфон, но теперь не для документа — просто чтобы занять руки, — и наклонилась ближе.

- Амаэ? — переспросила она, пробуя слово на вкус, как незнакомую специю. — Звучит мило, почти как "амиго" или что-то тёплое. Но ты связываешь это с Мариной и её сыном? Она подозревает реинкарнацию японца в нём... из-за этой зависимости? Расскажи подробнее, Кибернетик. Как это вписывается в нашу цепочку обманов и этических паттернов?

Кибернетик кивнул, его глаза загорелись тем особым блеском, который появлялся, когда он переходил от личных историй к большим идеям. Он откинулся на спинку стула, опять сложив пальцы домиком, и начал говорить медленно, словно разматывая клубок нитей.

- Так точно, Саша. Амаэ — это не просто японская культурная черта, а глубокий психологический феномен, описанный Такэо Дои в его книге "Анатомия зависимости". Но вот в чём закавыка — амаэ требует взаимности. Если она односторонняя, это приводит к дисбалансу, ревности, даже разрушению, как в случае с Тамерланом.

Саша нахмурилась, пытаясь связать это с историей Марины. Она представила её сына — маленького, наверное, лет пяти-шести, с глазами, полными детской невинности, — и как Марина смотрит на него, ища признаки далёкой души. Ведь говорят же что маленькие дети помнят свою прошлую жизнь... Может, в этом и была её соломинка?

- И Марина видит это в своём сыне? Реинкарнацию японца, потому что он... амаэрует? Зависит от неё сладко, ласково? Но почему японца именно? И как это связано с её прошлым — с теми слепыми пятнами, где она причиняла боль, не осознавая?

Кибернетик опять улыбнулся уголком рта, достал из кармана блокнот — старый, потрёпанный, с заметками на полях и положил на стол..

- Марина была романтиком, верящим в перерождения душ. После смерти Тамерлана она углубилась в эзотерику: читала о карме, реинкарнации, даже ездила в Индию на отдых.. А её сын, назовём его Мишей для простоты, — он особенный. С рождения он был таким... прилипчивым, в хорошем смысле. Полагался на неё полностью: не просто как на мать, а как на весь мир. Он прощал её отсутствие, когда она работала допоздна , но ждал с той сладкой зависимостью — обнимал, шептал "мама, ты моя сладкая", и она таяла. Однажды, смотря документальный фильм о Японии, она увидела, как японские дети ведут себя с родителями: эта тихая, гармоничная зависимость, где ошибки прощаются, а связь — свята. И бац! — озарение. "Мой Миша — реинкарнация японца", — сказала она мне однажды, показывая фото, где он сидит в позе лотоса, хотя никто его не учил. Она верит, что в прошлой жизни он был самураем или простым крестьянином в деревне, где амаэ — норма.

Саша рассмеялась тихо, но не насмешливо — скорее, от удивления, как всё это переплетается.- Звучит поэтично, но... и логично, как ты говоришь. А этический аспект? В её семье цепь обманов, манипуляций, а здесь — чистая зависимость, прощение. Это её способ разорвать цикл? Видеть в сыне идеал гармонии, чтобы не повторить ошибки?

- Браво, Саша! — Кибернетик хлопнул в ладоши — Амаэ — это антипод тех паттернов. В японской культуре это про доверие без обмана: ты зависишь, но не манипулируешь; прощаешь, но не используешь. Марина, с её "перегоревшим" сердцем, нашла в сыне спасение. Он учит её: когда Миша капризничает, она не кричит, а обнимает, прощая, как в амаэ. Это её терапия — через реинкарнацию она переосмысливает прошлое. Помнишь Тамерлана? Его ревность была от отсутствия амаэ: он зависел, но не чувствовал сладкой взаимности. А с Мишей — чистая гармония. В селе колхозников, где все притягиваются по "дефектам", Марина теперь как маяк: учит соседей прощению, зависимости без боли. "Мой японец учит меня жить заново", — говорит она.

Саша улыбнулась, глядя на улицу, где солнце пробивалось сквозь тучи, окрашивая мокрый асфальт в золотой.

- А что если это не реинкарнация, а просто... материнская любовь? Но ты прав, это логично — цепь разрывается через новое понимание. А колхозники? Они тоже могли бы... амаэровать?

Кибернетик усмехнулся.

- Могли бы, Саша. Если бы осознали. В Японии амаэ строит общество, где слабости — не грех, а повод для связи. В нашем селе — это могло бы исцелить ревность, обманы. Марина пытается: устраивает вечера историй, где делятся тайнами без осуждения. Может, её "японец" — ключ ко всему. А мы с тобой? Готовы зависеть сладко, без лжи?

Саша улыбнулась шире, обнажив свои вампирские клыки и её рука снова потянулась к его самовару наливая в кружку чая...

- Готова попробовать. Продолжай рассказывать — твои истории как амаэ: завишу от них, и они сладкие.

И в этот момент изба наполнилось лёгкостью, а их разговор — обещанием новых поворотов, где прошлое не цепь, а урок.

- Но есть одна проблема.. Это общество не может развиваться.. так как это общество основанное на зависимости будет автоматически бить по голове тех кто выступает .. И тут выходит проблема Героя.. Кто такой герой.. Это с одной стороны преступник а с другой стороны святой.. - продолжил Кибернетик...- Герой, Саша, — это тот, кто осмеливается выйти за рамки амаэ, за пределы этой зависимости, где все прощают, но никто не меняется. В японском обществе, построенном на гармонии и взаимной снисходительности, герой — редкость, потому что он нарушает баланс. Он не полагается на прощение других, а берёт ответственность на себя, часто становясь изгоем. С одной стороны, преступник, потому что ломает правила группы: выступает против несправедливости, говорит правду в лицо, отказывается от удобной лжи. С другой — святой, ибо его действия жертвенны, они толкают общество вперёд, даже если цена — изгнание или смерть. Вспомни самураев они следовали бусидо, кодексу чести, но истинный герой среди них — тот, кто шёл против сёгуна ради высшей справедливости, становясь ронином, бродягой без хозяина.

Саша отпустила руку и откинулась на спинку стула, её глаза заблестели от нового поворота в разговоре. Она всегда любила, когда Кибернетик переходил от личных историй к большим картинам — как будто их беседа была не просто болтовнёй, а путешествием по лабиринтам человеческой души. За окном солнце уже полностью вышло из-за туч, окрашивая улицу в тёплые тона, но внутри неё бурлил вихрь мыслей.

- Подожди, — сказала она, поднимая палец, как ученица, ловящая учителя на противоречии. — Ты только что хвалил амаэ как способ разорвать цепь обманов, как гармонию, которая исцеляет. А теперь говоришь, что общество на зависимости душит героев и не развивается? Это же парадокс! Если Марина видит в своём сыне эту японскую душу, то разве она не обрекает его на жизнь в клетке, где выступить — значит стать преступником?

Кибернетик рассмеялся тихо, его смех был как эхо далёкого грома — добрый, но с ноткой иронии.

- Ах, Саша, ты как всегда бьёшь в точку! Это и есть величайший парадокс человеческого общества. Амаэ — прекрасный клей для стабильности: он держит людей вместе, прощает слабости, создаёт иллюзию единства. В Японии это позволило построить одну из самых сплочённых культур в мире — от феодальных кланов до современных корпораций, где лояльность превыше всего. Но цена? Застой. Когда все зависят друг от друга, никто не хочет раскачивать лодку. Герой — это тот, кто раскачивает: он видит несправедливость и говорит "нет". Вспомни Сократа — святой для философии, но преступник для Афин, отравленный за "развращение молодёжи". Или Иисуса — святой для миллиардов, но казнённый как бунтарь. В амаэ-обществе герой нарушает гармонию, поэтому его "бьют по голове", как ты сказала. Группа отвергает его, чтобы сохранить статус-кво.

Саша нахмурилась, потирая подбородок, её пальцы оставили лёгкий след на коже — привычка, когда она глубоко задумывается. Она взглянула на Кибернетика с лёгким вызовом в глазах, словно готовилась к спору.

- А в нашей истории? В том селе колхозников, где все притягиваются по этическим "дефектам" — обманам, ревности, манипуляциям. Там амаэ могло бы сработать? Или герой нужен, чтобы разорвать этот порочный круг? Марина с её генеалогией — она героиня? Она же осознала цепь и пытается учить других.

Кибернетик кивнул, его взгляд стал серьёзным, как у шахматиста, планирующего финальный ход. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол, и понизил голос, будто раскрывал секрет, который мог изменить судьбы.

-Марина, разорвала цепи иллюзий, опираясь на знание — истину, что началась с документа о Симе. Но в селе царит амаэ, искажённое и токсичное: не взаимная поддержка, а удушающая зависимость от тайн. Люди связаны сговором: "Ты молчишь о моей измене, я — о твоём обмане". Это держит их вместе, но тормозит всякий прогресс. Герой здесь — тот, кто осмеливается сказать: "Довольно лжи!" Вспомни Феликса: узнав правду об усыновлении, он пережил надлом. Его истерика могла стать началом героического пути, моментом, когда он разоблачил бы иллюзии для всех, но он выбрал затворничество, став преступником в собственных глазах. А сын Марины, "японец"? Если он вырастет в амаэ, то будет гармоничным, но пассивным, растворённым в коллективе. Чтобы село ожило, нужен герой, готовый пожертвовать гармонией ради правды. Послевоенная Япония дала таких героев — реформаторов, которые, рискуя изгнанием, ломали старые структуры ради будущего.

Саша улыбнулась, но в её улыбке сквозила грусть — понимание, что мир не так прост, как хотелось бы. Улыбка Саши была не от счастья, а от принятия. Мир не изменился — но она перестала ждать от него чуда. Она взяла блокнот со стола, просто чтобы чем-то занять руки, и перелистнула его, не глядя.

- Значит, проблема в балансе? Амаэ для стабильности, герои для развития? Но герои часто платят слишком дорого — становятся преступниками в глазах толпы. Как найти золотую середину? И в нашей цепочке — от Симы до Марины — был ли настоящий герой?

Кибернетик откинулся назад, его глаза заблестели от энтузиазма, словно он ждал этого вопроса. Он развёл руками, как проповедник, и продолжил, его голос набрал силу, но остался тёплым.

- Золотая середина — в гибкости, Саша. Общество нуждается в амаэ для связей, но с пространством для героев — чтобы "бить по голове" не подавляло, а стимулировало. В скандинавских странах, например, есть "Закон Янте" — закон скромности, похожий на амаэ, но с толерантностью к индивидуализму.

- Это что за закон такой Янте ? - спросила Саша поморщив нос..

- Это негласный свод правил, описывающий менталитет жителей скандинавских стран Дании, Норвегии и Швеции. Это как бы по простому сказать то он звучит так Не думай, что ты особенный, не выделяйся и не считай себя лучше других.

- Маловато там великих людей....Но говорят то что они особенно счастливые страны... Они традиционно занимают первые строчки мировых рейтингов счастья.

- Да. Если сравнить немцев с ними то немцы дали миру значительно больше великих людей, чем эти три страны вместе взятые.. Но немцы кровожадны... Сима могла быть героиней — если бы открыто усомнилась в гиюре и выбрала честный путь, а не прятала тайну. Феликс — упустил шанс, сломавшись. Марина — ближе всех: её генеалогия — акт героизма, разоблачение цепи. Она учит село, рискуя осуждением. А её сын? Если он "японец", то, возможно, вырастет героем нового типа — тем, кто сочетает амаэ с правдой, завися сладко, но стоя за справедливость. И мне кажется символичным что бабушка Марины была учительницей немецкого языка..

Саша кивнула, её грусть сменилась решимостью. Она положила блокнот и снова взяла руку Кибернетика, сжимая её крепче. Она перешла на язык Шиллера и Гёте..

- Dann sind wir vielleicht die Helden in dieser Geschichte? Indem wir erzählen und analysieren, zerreißen wir die Ketten für andere. Aber ohne Amae — ohne diese süße Abhängigkeit voneinander — wäre das unmöglich. потом помолчав несколько секунд перевела на русский язык

- Тогда, может, мы с тобой — герои в этой истории? Рассказывая, анализируя, мы разрываем цепи для других. Но без амаэ — без этой сладкой зависимости друг от друга — это было бы невозможно.

Кибернетик усмехнулся отметив, что Саша говорит на немецком языке и посмотрел в окно на затянутое тучами небо.. Они не видели солнца. Их глаза смотрели внутрь — в мир, где герои не выбирают, а реализуются, а зависимости — это не цепи, а танец. Их разговор был как река, вышедшая из берегов: он не просто смывал иллюзии — он открыл новое русло. И, может быть, это и был момент, на который была настроена вселенная.

- Быть героем — это жить с разбитым сердцем... Вы знаете о Маришке, правда? Её челюсти, скованные анкилозом после лечения, не дают ей говорить. Она лишь мычит, и каждый звук — это крик её израненной души.

— И родственники ничего не делают. — удивилась Саша

— Это трагикомедия какая то... Когда она болела раком все родственники из кожи лезли чтобы её вылечить. Но когда они это сделали они не стали доводить лечение до конца. Челюсть осталась не двигающейся. И она не может ею двигать. Я просто молю Бога чтобы не случилось какой-нибудь рвоты. И рвотные массы попадут в дыхательное горло и всё, она задохнётся .

— Ничего мистического в этом нету — сказала Саша.

— Это не вся история. У нее есть брат Илья и он женат. И жена уже пять лет пытается забеременеть. Ходят по врачам.

— Не вижу связи- сказала Александра.

Кибернетик подошел к книжному шкафу и достал книгу Эрих Нойман Новая этика .... Он потряс ей перед глазами Саши и раскрыл её и начал её пересказывать ...

— Там написано что на самых ранних этапах, когда сознание только-только начинает формироваться, у человека вообще нет ощущения отдельного «я». Он не отделяет себя от своей группы — племени, рода, семьи. Он как бы растворён в ней полностью, психологически сливается с коллективом. Личности в современном понимании ещё нет, поэтому человек не действует из личной воли, а просто следует тому, что «в воздухе витает» — коллективному бессознательному, традициям, общим инстинктам группы. Поскольку он воспринимает себя не как отдельную единицу, а как часть большого организма, то и ответственности личной нет. Всё общее. Если кто-то накосячил — это позор на весь род, на всё племя.

- Это как в Китае - отметила Саша ..- какое самое страшное наказание в Китае, это не смертная казнь для коррумпированного чиновника... Это смертная казни плюс конфискация имущества.. Чиновник готов к смерти если он знает что он обеспечил свою семью на поколения вперёд...

- Вина одного — вина всех. Наказание тоже могут прилепить не виновнику, а любому из его группы. Потому что для них это одно целое, отомстил одному — отомстил всем. Даже убийство внутри рода иногда вообще не считается преступлением в полном смысле. Это как если бы рука сама себя порезала — больно, неприятно, но не преступление против другого. В разных культурах это проявлялось по-разному, но суть одна — индивидуальность сильно подавлена. Где-то жизнь близкого родственника ценится «дешевле», потому что он — это почти ты сам. Где-то как в древнем Китае вводили круговую поруку: согрешил один — отвечают все члены семьи, вплоть до казни всей родни. В общем, на этой стадии мерилом всего является не отдельный человек, а большая социальная единица: род, племя, клан, семья. Индивид — это просто клеточка в организме, а не самостоятельная личность.

— А теперь мне частично становится понятным почему они ничего не делают с ней. Но при чем тут Илья. и его бесплодная жена? — удивилась Саша.

— А при том что Маришка подчиняется требованию группы. И оно состоит в том что раз у нее нету возможности забеременеть. Химиотерапия сделала её бесплодной. То она должна всю жизнь ухаживать за стареющими родителями…

— Не вижу связи с бесплодной женой Ильи. Как связаны бесплодие Маришки и бесплодие жены брата Ильи.

— Я сам не понимаю как это связано. Но надо понимать, что если Маришка погибнет, начнутся больше беспорядки в этом семействе. Кто будет ухаживать за стареющими родителями. Отсюда понятно, что Бог или судьба заставляют не беременеть жену Ильи. Если они будут воспитывать потомство то как они смогут ухаживать за стареющими родителями. Я думаю, у неё психогенное бесплодие. Знаешь, это когда не получается забеременеть, хотя они постоянно отслеживают овуляцию и занимаются сексом именно в фертильные дни. По сути, это какая-то патология, где внутренние конфликты или страхи просто сбивают с толку репродуктивную систему и всё идёт наперекосяк.

— То есть в этом обществе индивидуальная воля не имеет значимости. Имеет силу только воля группы.

Самовар, стоявший на табурете в углу, уже начал закипать, наполняя избу лёгким свистом. Кибернетик аккуратно перенёс его на центр стола, разлил ароматный чай по чашкам и вручил Саше ярко-красную чашку. Она закрыла глаза, сделала глоток, сосредоточившись на вкусе. Тёплый пар чая коснулся её лица, а напиток раскрылся насыщенным вкусом с лёгкой горчинкой и тонкими травяными нотками, которые, вероятно, были собраны Кибернетиком в его саду. Саша открыла глаза, взглянула на самовар — он тихо гудел, выпуская лёгкую струйку пара. В комнате царила тёплая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и мягким скрипом плетёного кресла, в котором сидела Саша.

— В реальном ли мире я живу. ? — удивилась Саша.

— Да. я не понимаю их. Такое ощущение что я нахожусь в каком -то зазеркалье… В стране чудес. . Эмоциональная жизнь этих людей для меня полная загадка.

— А другие люди ведут себя как в этом селе. Ведь они видят что ребёнок не двигает челюстью

— Они даже дискомфорта не испытывают ..

— Странно — сказала пожав плечами Саша.

— Эта Маришка бомба замедленного действия. — продолжил Кибернетик отхлебнув чая. — рано или поздно она будет рвать. И эти рвотные массы попадут в дыхательное горло. Они ничего не делают… Вы слышали про закон Мерфи

— Если есть вероятность того, что какая-нибудь неприятность может случиться, то она обязательно произойдет -сказала Саша своему другу..

— Вопрос во времени... — повторил Кибернетик, ставя свою чашку на стол с тихим стуком. Он уставился в окно избы, где солнечные лучи пробивались сквозь листву, отбрасывая танцующие тени на деревянный пол. — Закон Мерфи не шутит, Саша. Это не просто пессимистическая присказка, а отражение вероятностной природы мира. Если анкилоз Маришки — это тикающая бомба, то рано или поздно детонатор сработает. Представь: обычный день, может, простуда или несварение, и вот — рвота, которая не может выйти нормально. Рвотные массы в дыхательные пути, асфиксия... И вся семья, которая сейчас игнорирует проблему, окажется в хаосе. Но вот в чём ирония: по Нойманну, в этой "первичной единстве" группы, смерть одного — это смерть части целого. Они не доводят лечение до конца не из злобы, а из подсознательной логики: Маришка теперь "назначена" ухаживать за родителями, её бесплодие — как метка, что её роль фиксирована. Если она умрёт, группа потеряет баланс, но они не видят этого, потому что индивидуальная воля растворена в коллективной.

Саша отложила чашку, её лицо стало серьёзнее. Поднявшись с плетёного кресла, она подошла к окну и облокотилась на подоконник, глядя на сад, полный цветов и пчёл. Душистый чайный аромат смешивался с запахом мокрой земли, но в воздухе витало что-то тревожное, как перед надвигающейся грозой.

— Это очень жестоко, Кибернетик. Они вылечили рак, спасли жизнь, но оставили её в таком состоянии — мычащей, зависимой, как вечный ребёнок. А Илья с женой... их бесплодие — это что, кармическая петля? Или просто совпадение, которое ты интерпретируешь через эту "групповую этику"? Если Бог или судьба "заставляют" не беременеть, чтобы они могли ухаживать за родителями позже, то это звучит как средневековый фатализм. А где здесь герой? Тот, кто мог бы выступить и сказать: "Давайте исправим челюсть Маришки, дадим ей нормальную жизнь"?

Кибернетик усмехнулся одним уголком рта, но в глазах его промелькнула тоска. Он встал, шагнул к книжным полкам и коснулся книг, будто ища в них силы. Обернувшись к Саше, он произнёс слова тише, с оттенком задумчивости.

— Герой здесь — это ты, Саша, если бы ты была в той семье. Но в их мире герой — угроза. Помнишь, что я говорил об амаэ? В японском стиле зависимости герой нарушает гармонию, становится преступником. Здесь то же самое, но в русской версии: коллективное бессознательное по Нойманну держит всех в "первичном единстве", где индивидуальные страдания — цена за стабильность группы. Маришка — жертва этой системы. Её бесплодие от химиотерапии сделало её "идеальной" для роли сиделки: нет своих детей, нет отвлекающих факторов. А бесплодие жены Ильи? Это не случайность, а эхо групповой воли. Подсознательно семья "нуждается" в том, чтобы Илья и его жена были свободны для ухода за стариками в будущем. Если у них появятся дети, кто будет ухаживать? Судьба — или коллективное бессознательное — подстраивает реальность под это. Закон Мерфи здесь работает как катализатор: неприятность случится, потому что группа игнорирует риск, чтобы сохранить статус-кво.

Саша повернулась к нему, её глаза вспыхнули вызовом. Она скрестила руки на груди, но в её позе было не раздражение, а глубокий интерес, как у детектива, близкого к разгадке.

— Но это же абсурд! Если Маришка погибнет от этой "бомбы", группа потеряет ещё больше — некому будет ухаживать. Почему они не видят этого? И что с родственниками? Ты говоришь, они лезли из кожи вон во время рака, но теперь — ничего. Это слепое пятно, как у Марины с её романами?

Кибернетик кивнул, возвращаясь к столу и наливая себе ещё чая. Пар от самовара поднялся столбом, создавая иллюзию дыма от костра, вокруг которого рассказывают древние сказки.

— Да опять это проклятое слепое пятно, Саша. В "новой этике" Ноймана переход от первичного единства к индивидуальному сознанию — это эволюция, но многие общества застревают на ранней стадии. Во время рака группа мобилизовалась: угроза смерти одного — угроза всему целому, мистическое соучастие. Они спасли её, как спасли бы себя. Но анкилоз — это не смертельная угроза сейчас, это "мелочь", которая фиксирует её роль. Они не доводят лечение, потому что подсознательно это удобно: Маришка зависима, как в амаэ, но токсичном. Она мычит, но ухаживает — идеальный баланс для группы. А если она погибнет... ну, тогда группа адаптируется, найдёт другого "жертву". Закон Мерфи сработает, потому что они его провоцируют игнором. Вопрос во времени — и в том, появится ли герой. Может, Илья? Если его жена забеременеет, это сломает систему. Или ты, Саша, если решишь вмешаться. Но герои платят цену: станешь "преступником" в глазах семьи, нарушишь гармонию.

Саша вернулась к креслу, села и взяла чашку, но не пила — просто грела руки. Её взгляд стал далёким, словно она видела всю цепочку: от Симы и её гиюра через Марину и амаэ к этой Маришке, запертой в молчаливом теле.

— А если я скажу, что это не зазеркалье, а реальность для многих? Мы все в каких-то группах, где воля коллектива душит индивидуальность. Но ты прав — вопрос во времени. Может, Маришка сама станет героиней? Найдёт способ "заговорить", пусть даже через письмо или жесты, и потребует помощи. Или закон Мерфи сработает, и это разобьёт семью, заставив их эволюционировать.

Кибернетик поднял чашку, как в тосте, и улыбнулся.

— Может, Саша. А может, это урок для нас: не ждать бомбы, а разрывать цепи заранее. Ещё чаю? История не кончается, пока мы говорим.

И в избе снова повисла тишина, прерываемая только шипением самовара, и он шептал он новых началах , где герои рождаются из преступников...

- Куда эволюционировать- спросила Саша - обычно обстоятельсва человека заставляют шевелиться.. Но куда идти...

- Давай вспомним что есть такое понятие как Этос..

Саша извлекла свой смартфон и прочла вслух то то выдал ей поисковик ..

- В современном дискурсе «этос» трактуется как образ жизни социальной группы, её культурная направленность и ценностная иерархия; тем самым этос выходит за пределы моральной сферы. Согласно Е. Анчел, этос, в отличие от морали, фокусирует нравственные начала, не проявляющиеся в рутине, — они свидетельствуют о фундаментальной человеческой нужде в нравственном миропорядке, даже при его диссонансе с эмпирическим опытом индивидов.

Актуальное понятие «этоса» обеспечивает чёткую дифференциацию от феномена нравов: оно адекватно для обозначения промежуточного уровня между вариативными нравами — и моральной нормой, сущим — и должным. В то же время оно позволяет установить демаркационную линию между этосным как реально-должным, эмансипированным от хаотичности нравов, и строгим идеально-должным — доменом собственно морального.

— Этос по Анчел — это не мораль в облаках, а «реально-должное»: правила группы, которые держат мир от хаоса. Но здесь они исказились: спасают от рака, но оставляют инвалидом. Почему? Группа видит Маришку не человеком, а функцией. Только не путай с блатной романтикой. В зоне «понятия» — это не кодекс чести, а выжимка этоса: то, что остаётся, когда рутина жизни выжигает всё лишнее. Там нет места для морального идеала, который висит в облаках; есть только реально-должное, скреплённое общим опытом и страхом перед хаосом.

Саша нахмурилась:

— То есть они жертвуют ею ради «баланса»?

— Да. И не видят бревна в своём глазу, как в Евангелии.

Он сделал паузу, постукивая пальцами по столу, будто отлаживая алгоритм.

- Возьмём, к примеру, корпоративный этос спецподразделения на войне. Там «понятия» — это не устав, а негласные братства: «не оставляй раненого», «спи с оружием в руках», «считай PTSD знаком отличия». Это не мораль в чистом виде — мораль осудит жестокость. Это этос: ценностная иерархия, где выживание миссии важнее психики солдата. И люди держатся за него, потому что без него — трусость, развал фронта, где каждый сражается за свою шкуру.

Кибернетик наклонился вперёд, глаза загорелись.

- Или взять современные субкультуры все эти вейперы, крипто-энтузиасты, эко-активисты. Их этос — это не просто привычки, а культурная направленность, которая отвечает на диссонанс: мир катится в пропасть, но мы создаём свой миропорядок. «Жить по понятиям» здесь — значит игнорировать государственные нормы ради внутреннего кодекса. Анчел бы сказал: это фундаментальная нужда в нравственном каркасе, даже если он противоречит эмпирике. В итоге этос становится буфером между сущим которое является хаотичным, вариативным и должным которое является идеальным и строгим. Он эмансипирует от произвола, но не дотягивает до абсолютной морали — и в этом его сила. Без него мы тонем в нравах; с ним — держим форму, пусть и кривую.

- Мда, они создали такую мораль что она идет в разрез с житейским опытом... Они просто погубят себя таким правилами.. - промолвила Саша

Саша откинулась в кресле, её пальцы задумчиво терлись по краю чашки, от которой всё ещё поднимался лёгкий пар. Самовар тихо гудел, наполняя избу уютным теплом, но её мысли были далеко — в том селе, где Маришка, скованная анкилозом, оставалась заложницей семейных "понятий", где ложь и зависимость сплетались в тугой узел. Она посмотрела на Кибернетика, её глаза горели смесью негодования и решимости.

Саша глубоко вдохнула, поставила чашку на стол и резко стукнула кулаком по столу, её тень дрогнула на глиняной стене, освещённой мерцающим светом лампы.

— Я не могу просто сидеть, — прошептала она, сжимая кулаки. — Маришка не виновата, что родилась в семье, где страх важнее правды. Анкилоз сковал её тело, но это не значит, что её душа должна гнить в этом болоте.

- Надеюсь ты достаточно умна чтобы не подаваться такой блажи.. Очень рассчитываю на твой здравый смысл в этой ситуации..

— Жить по понятиям, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — Это же как в ловушке: они создали свой этос, где правда — враг, а молчание — добродетель. Но это не просто застой, Кибернетик. Это самоуничтожение. Если Маришка погибнет из-за их бездействия, если Илья и его жена так и не родят ребёнка, чтобы ухаживать за родителями, — что тогда? Их "групповое единство" развалится, как карточный домик. Куда эволюционировать, если они сами себя загоняют в угол? Вектор, как ты сказал, — где его искать?

Кибернетик улыбнулся, но в его улыбке не было прежней лёгкости. Его пальцы нащупали потрёпанную обложку книги лежавшей на столе .. Это было старое издание: Глубинная психология и новая этика Нойманна и положил её на стол между ними, как символ их разговора, и сел обратно, скрестив руки.

— Вектор, Саша, — это всегда выбор между застоем и движением. Этос, о котором ты прочитала, — это не просто "понятия", как у бандитов в подворотне. Это попытка группы придать смысл хаосу, создать порядок, даже если он искажён. Но ты права: их порядок — это ловушка. Они жертвуют Маришкой, её голосом, её будущим, ради иллюзии стабильности. Это как в древних племенах, где приносили в жертву одного, чтобы умилостивить богов для всех. Только тут боги — это их собственные страхи и привычка прятать правду. Эволюция начинается, когда кто-то осмеливается выйти за рамки этого этоса, сказать: "Это не норма, это ошибка". Но для этого нужен герой, а герои, как мы уже говорили, платят цену. Они не замечают то что их правила уже стали противоречивыми... особенно это все проявилось в том что этот Тамерлан начал психовать по поводу того что их родственники не стали передавать ему его сына ... Но он не замечал того что он то ни чем не лучше собственных родственников.. раз он начал ревновать по поводу того что Марина общается со мной...

- Это просто немыслимый, вопиющий абсурд и бесстыдное, омерзительное лицемерие! - с отвращением сказала Саша.. Её красивое лицо сморщилось в гримасе, будто она наткнулась взглядом на что-то отвратительное или ей неожиданно прищемили ногу.

- Противоречия, Саша, — подобны трещинам в фундаменте дома, построенного после наводнения, — продолжил Кибернетик, наливая себе ещё чаю из самовара. Пар поднялся, на миг затуманив его лицо, но глаза оставались ясными, пронизывающими, словно он видел сквозь слои реальности — Тамерлан бесился, что родственники жены не отдали ему сына от первого брака — мол, "это мой ребёнок теперь, часть семьи". Он устраивал скандалы, кричал о предательстве, о том, как группа должна быть единой. Но сам-то? Ревнует Марину ко мне, простому другу, который помогает с архивами и разговорами. Не видит, что его ревность — зеркало того же "предательства", но он не доверяет группе, которую сам требует укреплять. Этос семьи стал таким запутанным, что его правила пожирают самих носителей

.Саша отхлебнула горячего чая, её глаза пробежались по комнате: стены из тёмного дерева, усыпанные пожелтевшими фотографиями и рядами книг, где классические труды Неймана уживались с работами Дои и пёстрыми эзотерическими изданиями. Отломив кусочек шоколада она , подалась вперёд, и её голос зазвучал твёрдо, с ноткой вызова, словно она была готова защищать свои идеи до последнего.

— То есть, их этос — это не просто стиль жизни, а ловушка? Они создали иерархию ценностей, где группа превыше всего, но эта группа полна обманов и манипуляций. Тамерлан требует лояльности от родственников, но сам разрушает доверие ревностью. А Марина? Она в этом этосе — как пешка, которая вышла замуж по расчёту, используя сходство с покойной, но теперь страдает от последствий. Почему они не видят, что их "нравственный порядок" ведёт к краху? По Анчел, этос — это о потребности в порядке, даже если он не согласуется с жизнью. Но здесь он прямо противоречит!

Кибернетик кивнул, он сложил пальцы домиком — привычка, когда он углублялся в анализ. Он встал, подошёл к окну и раздвинул занавеску, впуская больше света. Сад за окном расцветал после дождя: капли блестели на листьях, как драгоценности в сказке.

— В точку, Саша. Их этос эволюционировал из того "первичного единства" Ноймана — от групповой идентичности, где все в ответе за всех, — но исказился под давлением реальности. В дореволюционной России, в советских колхозах, в этом селе — выживание требовало лжи, скрытых тайн, компромиссов. Этос стал "реально-должным": обмань ради группы, завись сладко, как в амаэ, но с русским акцентом — ревностью и контролем. Тамерлан не замечал своей ипохондрии, потому что слепое пятно семьи — общее: все видят чужие противоречия, но не свои. Помнишь Маришку? Её анкилоз — символ этого этоса: спасли от рака ради группы, но оставили инвалидом, чтобы она служила. Если она "взорвётся" по закону Мерфи, этос рухнет, но они не шевелятся, потому что изменение — угроза.

Саша поднялась и подошла к нему, стоявшему у окна, опираясь на подоконник. Её взгляд скользнул по саду, от дыхания слегка запотело стекло. Кончиком пальца она вывела на нём аккуратный вопросительный знак.

— А направление эволюции? Ты сказал, обстоятельства заставляют шевелиться. Но куда? Если их этос губителен, то герой — ключ? Тот, кто выйдет за рамки, как ронин в Японии, и скажет: "Хватит лгать, давайте менять правила". Марина с её генеалогией — она уже героиня? Она разоблачает цепь, учит село прощению без манипуляций. А Тамерлан... его смерть — это урок? Или просто ещё одно звено?

Кибернетик посмотрел на неё сверху вниз, и в этот момент в его зрачках отразилось закатное небо. Улыбка была едва заметной, но от неё становилось светлее. Он взял её руку обеими своими — осторожно, будто держал хрупкий стеклянный шарик с чьей-то душой внутри и пожал её.

— Направление эволюции — к индивидуальному сознанию, Саша, как у Ноймана: от первичного единства к этике, где личная ответственность сочетается с групповой гармонией. Без героев этос застынет, как болото. Марина — да, она героиня: её "японец"-сын учит амаэ без токсичности, её архивы разрывают тайны. Тамерлан психовал зря — его ревность была проекцией собственного страха, что группа его использует, как он использовал Марину. Но его смерть... она встряхнула село. Теперь родственники шепчутся: "Может, передать сына? Может, помочь Маришке с челюстью?" Обстоятельства давят — бесплодие Ильи, риск с Маришкой, — и это толкает к изменениям. Вопрос: хватит ли им смелости стать героями, или они утонут в старом этосе?

Саша сжала его руку в ответ, её глаза загорелись решимостью.

Кибернетик усмехнулся, возвращаясь к столу и наливая чай. Самовар издал довольное шипение, а комната наполнилась тёплым ароматом свежезаваренного напитка — знаком того, что история живёт, меняясь с каждым новым словом. За окном сад тихо напевал о переменах, где старые законы растворяются, словно ночь в утреннем свете.

- Самое странное это то что Марина когда попала в этот этос, она написала издевательскую поэму..

- Ну в Евангелии сказано в чужом глазу соринку видим а в своём бревна не замечаем... - отметила Саша.....

..— Отличное замечание, — подхватил Кибернетик, его голос стал чуть более оживлённым, словно он нашёл новый поворот в их бесконечном лабиринте идей. Он откинулся на спинку стула, взял свою чашку с чаем и сделал медленный глоток, давая аромату трав распространиться по комнате. Самовар тихо урчал, как старый кот, довольный теплом печи, а в саду за окном птицы начали свою вечернюю песню, словно подпевая их разговору. — Эта евангельская мудрость — ключ ко многим слепым пятнам. Марина, когда влилась в этос этого села, с его правилами групповой зависимости и скрытыми компромиссами, сначала бунтовала внутри себя. Она видела все эти противоречия: родственники, которые спасают от рака, но оставляют инвалидом; мужья, требующие лояльности, но сами ревнуют без причины; семьи, где бесплодие — как наказание за несоблюдение роли. И вот, в один вечер, после ссоры с Тамерланом, она села и написала эту поэму. Издевательскую, саркастичную, как укол иглой в надутый шар иллюзий.

Саша поставила смартфон на стол, её глаза загорелись интересом. Она наклонилась ближе, облокотившись на локти, и кивнула, приглашая продолжать. В избе запахло свежим хлебом — наверное, Кибернетик испёк его утром, — и это добавило уюта, контрастируя с остротой темы.

— Расскажи, что в ней было? — спросила она, её голос был полон любопытства, но с ноткой скепсиса. — Она высмеивала их этос? Или себя саму, за то, что в него втянулась?

Кибернетик улыбнулся, поставил чашку и взял со стола потрёпанный блокнот. Он открыл его на нужной странице, где были записаны строчки неровным почерком Марины, и начал читать вполголоса, с лёгким драматическим акцентом, чтобы передать иронию:

—.В селе, где потоп затопил дома, Душа увязает в болотах обмана. Рак вылечен, но на устах — тишина, Чтоб тайны молчали в оковах тумана.

Бездетен наш брат, и рыдает жена, «Служи старикам!» — им диктует вина. Присваивай сына, ревнуя к друзьям, Считай сор в чужом, а бревно — не изъян!

О единстве Нойманн шептал сквозь века, Как в узах амаэ — сладка нам тоска. Герой — как преступник: удар по виску, Чтоб правда ушла, словно воды в реку!

Наш этос — тенета, где долг — как окова, Где личное «Я» в «Мы» угасло сурово. Маришка молчит, бомба в ней дотлевает, А Мерфи хохочет и час приближает.

Но рвать эти путы — удел смельчака, Святым стать в изгнаньи, где правда легка. В саду после бури цветы расцветут, И души восстанут, свой крест понесут.

Слепое пятно обернётся прозреньем, Амаэ — не цепь, а свободным пареньем. Пусть от сна село наконец пробудится, И правда к героям в пути возвратится.

В цепях тайных фальшей, где ревность — как яд, Тамерлан в агонии, сам себе кат. Слепцы в зазеркалье, где правда — кураж, Их этос удушит, как давний мираж.

Пусть Мерфи хохочет и бомба «тик-так», Герой всё ж восстанет, развеет туман! Из Единства Нойманна к «Я» мы взлетим, Где клетку морали в крылья превратим!

Пусть соринки в глазках зажгутся в лучи, Бревна упадут, и свобода в ночи Прильнёт! А герои — маяк в темноте, Где правда — рассвет на живой высоте!

Кибернетик закончил читать, его голос эхом отразился в тишине избы, где самовар всё ещё тихо шипел, а солнечные блики танцевали на стенах. Закрыв блокнот с лёгким хлопком, он положил его на стол и посмотрел на Сашу, ожидая реакции. В воздухе повисло что-то густое, как пар от чая, — смесь иронии и грусти, которую Марина вложила в свои строки.

— Вот видишь? Она всё видела: и слепое пятно по Евангелию, и первичное единство Ноймана, и даже амаэ, которую она приписывала сыну. Поэма — это её акт героизма, Саша. Она написала её, чтобы посмеяться над абсурдом, но не показала никому в селе — спрятала, как тайну. Почему? Потому что в их этосе насмешка — предательство группы. Она высмеивала не только их, но и себя: за то, что вышла за Тамерлана по расчёту, за слепое пятно в романах, за то, что стала частью этой цепи.

Саша задумчиво кивнула. Она взяла чашку, но не пила, просто крутила её в руках, размышляя.

— Это гениально и трагично одновременно. Она увидела бревно в своём глазу, но не смогла вытащить его полностью — осталась в этосе. А поэма... это как крик души, который никто не услышал. Связывает ли это с остальной цепочкой? От Симы с её сомнительным гиюром, где тайна началась, через Феликса и его истерику, к Марине и её стихам. Может, это эволюция: от скрытой лжи к сарказму, который мог бы стать катализатором изменений?

— Именно, — подтвердил Кибернетик, наливая ей ещё чая из самовара. Горячий напиток хлынул в чашку, испуская пар, словно дым от древнего ритуального огня. — Поэма — это переходный момент. В этосе, где реально-должное противоречит жизни, сарказм — оружие героя. Марина не стала "преступником" открыто, но внутри она разорвала цепь. Помнишь, как она после смерти Тамерлана вернулась к генеалогии? Это продолжение поэмы: разоблачать тайны, высмеивать слепые пятна. Если бы она опубликовала стихи... ой, село бы взорвалось, как бомба Маришки по Мерфи. Но она выбрала тихий путь — учить через пример, через сына с его амаэ. Направление эволюции — от группового обмана к индивидуальной самоиронии, которая исцеляет.

Саша отпила чай, почувствовав, как тепло разливается по телу, смывая усталость от долгого разговора. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая сад в оранжевые тона, как будто подчёркивая финал дня, но не их истории.

— А мы? — спросила она, глядя ему в глаза. — Наш этос — это вечные разговоры, анализ цепей. Но есть ли в нас бревно? Не видим ли мы соринки в чужих историях, игнорируя свои?

Кибернетик рассмеялся мягко, взял опять её мягкую руку через стол и сжал.

— Может, и есть, Саша. Но наш героизм — в том, чтобы замечать. Давай продолжим: расскажи мне о своей цепочке, и мы высмеем её вместе, как Марина в своей поэме. Самовар ещё горячий .

- Проблема в том что я не знаю свою генеалогию, так как моя мама из детского дома.. Её просто нашли на крыльце приюта.. Я подобна на аглаонему тропическое растение, из фильма «Леон» которое этот наёмный убийца считал своим лучшим другом из-за отсутствия корней. Но это ведь то говорит что я стану или героем или преступником подобно Леону...... Меня ничто не привязывает...... Но мне когда я ехала в это село мне приснилось что я читая книги вслух чудовищам сама становлюсь чудовищем.. - промолвила Саша , её голос дрожал, словно осенний лист на ветру. Она сидела у старого деревянного стола в тесной комнате, освещённой лишь тусклым светом лампы накаливания . За окном вдруг опять завыл ветер, и ветки старого дуба заскребли по стеклу, будто кто-то невидимый пытался проникнуть внутрь.

- Что за сон, Саш? — спросил он, пытаясь скрыть беспокойство. — Это просто нервы, наверное. Дорога долгая, а это село… оно какое-то странное. Все эти заброшенные дома, тишина… Неудивительно, что тебе такое приснилось.

Саша покачала головой, её пальцы нервно теребили край скатерти, она закусила губу и потом продолжила.

— Нет, это не просто сон. Я чувствую… что-то изменилось. Когда я проснулась, у меня было ощущение, будто я действительно читала что-то вслух. И голос мой… он был не мой. Грубый, низкий, словно из-под земли. А ещё… — она замялась, опустив глаза, — я видела в зеркале своё отражение, и оно… оно было не таким, как обычно. Я сама стала монстром....

Кибернетик хотел возразить, но что-то в голосе Саши заставило её замолчать. В комнате повисла мрачная тишина, нарушаемая лишь скрипом веток и далёким воем ветра. А потом, где-то в глубине дома, послышался странный звук — словно кто-то медленно перелистывал страницы старой книги.

Поднявшись на ноги, Саша вернулась к окну и замерла, всматриваясь в тихое село под серым небом, где тучи снова начали сгущаться, обещая скорый дождь.. Где-то вдалеке, за лесом, мелькнула молния, и легкий раскат грома донесся до них говоря что где то уже начался опять дождь.....

- Кибернетик , — тихо сказала она, не отрывая взгляда от окна, — а что, если этот сон — не просто сон? Что, если чудовища, которым я читала во сне, действительно существуют? И что, если они здесь, в этом селе? И они превратят меня в монстра...

И в избе снова повисла пауза, наполненная ароматом чая и ожиданием новых откровений, где евангельская мудрость становилась мостом между прошлым и будущим, а издевательская поэма — ключом к свободе.

Кибернетик замер, его рука, державшая чашку с чаем, повисла в воздухе. Пар от самовара, всё ещё горячего и урчащего, как живое существо, клубился вокруг них, создавая призрачный ореол в тусклом свете лампы. За окном ветер усилился, и дубовые ветви скребли по стеклу настойчивее, словно пальцы невидимой руки, стучащейся в дверь. Молния осветила горизонт, на миг окрасив комнату в холодный синий блеск, и раскат грома эхом отозвался в стенах избы, словно подтверждая слова Саши.

— Сон... — медленно проговорил Кибернетик, ставя чашку на стол с тихим стуком. Его глаза, обычно искрящиеся философским задором, теперь потемнели, как небо перед бурей. Он встал, подошёл к Саше у окна и положил руку на её худое плечо, чувствуя, как она слегка вздрогнула. — Сны — это не просто тени ночи, Саша. По Юнгу, они — мост к коллективному бессознательному, тому самому "первичному единству" Ноймана, где группа и индивид сливаются в одно. Ты читаешь книги чудовищам и становишься одной из них... Это эхо нашего разговора, но с тёмным подтекстом. Чудовища — это, может, те слепые пятна в этосе села? Те паттерны обмана, ревности, манипуляций, которые мы обсуждали. Ты едешь сюда, в этот котёл тайн, а подсознание предупреждает "Не вникай слишком глубоко, или сама изменишься".

Саша повернулась к нему, её лицо, освещённое вспышкой очередной молнии, казалось бледным, почти призрачным. Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать тепло чая внутри, но холод от сна пробирал до костей. Ветер завыл громче, и где-то в глубине избы послышался тот же странный звук — шорох перелистываемых страниц, как будто старая книга на полке ожила сама по себе.

Саша замерла, её пальцы, холодные как лёд, нащупали потрёпанную обложку книги лежавшей на столе .. Это было старое издание билингвы на немецком языке.. Фауста Гёте.. с параллельным текстом на русском языке.. Молния опять ослепила её, и на долю секунды её отражение в мутном стекле окна показалось чужим — глаза шире, чем должны быть, а кожа белее мела, будто принадлежала не ей, а призраку. Отражение улыбалось, хотя она не улыбалась. Зубы — длинные, острые. На мгновение ей показалось, что её старый, знакомый с детства дефект прикуса — эти выступающие из общего ряда большие клыки, которых она всегда стеснялась — вдруг превратился в настоящий оскал вампира...

Шорох страниц возобновился, теперь громче, настойчивее, словно невидимые пальцы торопливо перелистывали зачитанный до дыр фолиант прямо у неё за спиной. Ветер за окном уже не выл — он ревел, будто зверь, рвущийся в избу, и в его рёве чудились обрывки слов, произнесённых на незнакомом, гортанном языке. Она прислушалась внимательнее… и сердце её дрогнуло, это был немецкий язык, грубый, но красивый до последней интонации.

Раскрыв Фауста на случайной странице, Саша почувствовала, как губы её шевелятся сами, произнося слова гениального Гёте. Голос был не её — низкий, хриплый, как из-под земли. Она вздрогнула, это был её голос когда она была монстром из сна...

**GEIST:** Дух Wer ruft mir? || Кто зовёт меня?

**FAUST** (abgewendet): Фауст (отвернувшись) Schreckliches Gesicht! || Ужасное виденье!

**GEIST:** Дух Du hast mich mächtig angezogen, An meiner Sphäre lang gesogen, Und nun — || Ты мощно призвал меня, Долго сосал из моей сферы, И вот —

**FAUST:** Weh! ich ertrag dich nicht! || Увы! Я не вынесу тебя!

**GEIST:** Du flehst eratmend mich zu schauen, Meine Stimme zu hören, mein Antlitz zu sehn; Mich neigt dein mächtig Seelenflehn, Da bin ich! — Welch erbärmlich Grauen Faßt Übermenschen dich! Wo ist der Seele Ruf? Wo ist die Brust, die eine Welt in sich erschuf Und trug und hegte, die mit Freudebeben Erschwoll, sich uns, den Geistern, gleich zu heben? Wo bist du, Faust, des Stimme mir erklang, Der sich an mich mit allen Kräften drang? Bist du es, der, von meinem Hauch umwittert, In allen Lebenslagen zittert, Ein furchtsam weggekrümmter Wurm? || Ты просишь, задыхаясь, меня увидеть, Голос мой услышать, лик мой узреть; Мощное мольбы души склоняет меня, Вот я здесь! — Какое жалкое ужас Охватывает тебя, сверхчеловека! Где зов души? Где грудь, что мир в себе создала, Носила и лелеяла, что в радостном трепете Разбухала, чтобы подняться наравне с нами, духами? Где ты, Фауст, чей голос ко мне донёсся, Кто ко мне всеми силами прильнул? Это ты ли, окружённый моим дыханием, Дрожащий во всех жизненных положениях, Боязливо согнувшийся червь?

**FAUST:** Soll ich dir, Flammenbildung, weichen? Ich bin's, bin Faust, bin deinesgleichen! || Должен ли я тебе, пламенному образу, уступить? Это я, я Фауст, я тебе равен!

**GEIST:** In Lebensfluten, im Tatensturm Wall ich auf und ab, Wehe hin und her! Geburt und Grab, Ein ewiges Meer, Ein wechselndes Wehen, Ein glühend Leben, So schaff ich am laufenden Webstuhl der Zeit Und wirke der Gottheit lebendiges Kleid. || В жизненных потоках, в буре деяний Вздымаюсь я вверх и вниз, Носишься туда и сюда! Рождение и могила, Вечное море, Сменяющееся дуновение, Пылающая жизнь, Так творю я на бегущем ткацком станке времени И тку живую одежду божества.

**FAUST:** Der du die weite Welt umschweifst, Geschäftiger Geist, wie nah fühl ich mich dir! || Ты, что объезжаешь широкий мир, Деятельный дух, как близко чувствую я тебя!

**GEIST:** Du gleichst dem Geist, den du begreifst, Nicht mir! || Ты подобен духу, которого постигаешь, Не мне!

Её речь на грубом гортанном языке умолкла. Саша хотела закрыть книгу, чтобы не погружаться в ужас , но она, казалось, прилипла к её ладони, её шершавый переплёт пульсировал, как живое существо. Старые половицы под ногами скрипели, оттого что она ощущала что она теряет равновесие и хотела его найти.. Внутри ней что -то изменилось... Du gleichst dem Geist, den du begreifst. Nicht mir!- завертелось у неё в голове. Саша ощутила, как её дыхание превращается в короткие, рваные всхлипы, как будто она кого-то оплакивала...

Вспышка молнии опять осветила комнату, и на миг Саша опять увидела своё отражение в треснувшем окне — но это была не она. Лицо в стекле хищно улыбалось, хотя её губы были плотно сжаты, а глаза, пустые и чёрные, как бездонные колодцы, смотрели прямо в неё. Она хотела закричать, но горло сдавило, будто бы невидимая рука сжала его, вдавливая гортань к позвоночнику. .

Шорох страниц превратился в ритмичный стук, как сердцебиение, и с каждым ударом её собственный пульс подстраивался под него, замедляясь, словно её жизнь утекала в книгу. И раздался раскат грома...

— Но почему чудовища? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём была решимость, та же, что заставляла её копать в семейных цепочках. — Я видела их: уродливые тени с глазами, полными голода. Они слушали, как я читаю — не просто слова, а что-то древнее, из тех документов, как у Симы, или из поэмы Марины. И с каждым словом я чувствовала, как меняюсь моя кожа грубеет, голос хрипит, а внутри... внутри растёт та же ложь, что и в них. Как будто этос этого села — живое существо, и он заражает. Ты говорил о герое, который выходит за рамки, но что, если герой, вникая в чудовищ, сам становится монстром?. И как это, лицемерно и иронично Марина начала использовать Тамерлана, воспроизводя ту самую систему этоса, которую клялась уничтожить душой и телом. Сама не замечая, она шаг за шагом повторила то что, она ненавидела всей душой. Страшно что произошло это незаметно. Дракон умер, да здравствует новый дракон.!

Саша наконец вырвала руку из хватки книги — или то, что казалось хваткой, — и книга упала на пол с глухим стуком, её обложка раскрылась, как пасть. Взглянув на окно еще раз, она мельком заметила искажённое обличие монстра, знакомого по кошмарному сну. Её губы искривились в ироничной усмешке, обнажая вампирские зубы.

Отражение в окне исчезло, но улыбка осталось на её губах, чуждая и насмешливая. Она повернулась к Кибернетику, её глаза, расширенные от ужаса, теперь горели странным, лихорадочным огнём.

Кибернетик кивнул, его пальцы сжали её плечо крепче, передавая тепло и поддержку. Он оглянулся на полки с книгами — труды Ноймана лежали на виду, рядом с томиком Дои об амаэ, — и в его уме вспыхнула связь, как молния за окном. Гром раскатился ближе, и первые капли дождя стукнули по крыше, словно барабанная дробь, предвещающая кульминацию.

— Это аллегория трансформации, Саш. В мифах герой всегда спускается в преисподнюю — к чудовищам — и возвращается изменённым. Но если он задерживается, то рискует слиться с ними. Твой сон — предупреждение: село, с его полуразрушеными домами и скрытыми скелетами, как лабиринт Минотавра. Чудовища — это жители, запертые в своём этосе: Маришка с её молчаливой бомбой, Илья с бесплодной женой, Марина с её саркастической поэмой, которую никто не услышал.

- Хотите, чтобы я стала героем — хорошо, я посмотрю этому монстру в глаза и буду улыбаться ему в ответ. - воскликнула она

- Ты "читаешь им книги" — анализируешь, раскрываешь тайны, как мы делаем здесь, — и рискуешь стать частью их. Слепое пятно по Евангелию: видишь соринку в их глазах, но бревно в своём растёт. Амаэ здесь искажённое — не сладкая зависимость, а удушающая, где группа пожирает индивидуальность. Но вот в чём надежда: если ты осознаёшь сон, то не станешь чудовищем, а станешь героем. Разорвёшь цепь, как Марина с генеалогией.

Кибернетик сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить.

— Ты спросила, где герой, — начал Кибернетик, медленно возвращаясь к столу и садясь напротив Саши, но при этом держа её за плечо, словно пытался укоренить свои слова физически, передать ей часть своей устойчивости — Герой здесь — это тот, кто осмелится разорвать круг «первичного единства», кто поставит индивидуальную судьбу выше коллективного «так надо». Но в мире, где царит эта логика, такой человек неизбежно станет изгоем. Он будет «преступником», потому что нарушает неписаные правила группы, и «святым» — потому что пытается спасти хотя бы одну душу из этой системы

Кибернетик медленно убрал руку с её плеча и поднял с пола упавший томик Гёте. Он бережно смахнул пыль с обложки, словно это была не бумага, а израненная кожа того самого существа из сна.

Он открыл книгу на последних строках, которые прочла Саша, и указал пальцем на слова Духа: «Du gleichst dem Geist, den du begreifst» — «Ты подобен духу, которого постигаешь».

— Понимаешь, в чём ловушка? Если ты постигаешь только их ложь, их ревность и их бесплодие — ты становишься ими. Но если ты постигаешь механизм этой лжи, ты становишься над ними. Ты читала книги чудовищам во сне не для того, чтобы развлечь их, а чтобы дать им слово. Как Маришке, у которой отняли голос. Как Илье, у которого отняли будущее. Твой «грубый голос» из сна — это голос правды, которая всегда звучит пугающе в тишине застоя.

Саша обернулась к нему, её голубые глаза сверкали, выдавая бурю эмоций и накопившееся напряжение.

— Но разве нельзя просто… поговорить с ними? Объяснить, что Маришка заслуживает нормальной жизни? Что её состояние — это не «метка», а медицинская проблема, которую можно и нужно решать?

Кибернетик покачал головой, его пальцы снова забарабанили по столу, словно он пытался найти ритм, который помог бы выразить невыразимое.

— В этом и суть «первичного единства». Здесь слова не работают. Группа живёт не на уровне рациональных аргументов, а на уровне архетипов, коллективных страхов и негласных договорённостей. Когда человек не имеет права высказать своё «нет», оспорить ложь или заявить о своей боли, невыраженный протест капсулируется в теле. Челюсть смыкается физически: село лишило её права голоса, и само её тело подчинилось этой немоте. Для них Маришка — не отдельная личность, а функция: «та, кто ухаживает за родителями». Если она умрёт или её состояние ухудшится, группа почувствует угрозу своему балансу, но не осознает этого. Они будут искать нового «назначенного» — возможно, жену Ильи, если она всё-таки забеременеет. Это замкнутый круг, где индивидуальные страдания становятся топливом для выживания коллектива.

Саша глубоко вздохнула, её взгляд упал на чашку с остывающим чаем. Она провела пальцем по краю, словно пытаясь найти в этом простом движении опору.

— А что, если… что, если попытаться показать им это? Не словами, а через пример? Например, если кто-то из них увидит, как другая семья заботится о своём больном члене, не оставляя его в таком состоянии? Может, это разбудит их?

Кибернетик улыбнулся, но в его улыбке не было радости — только горькое понимание.

— Это возможно, Саша. Но для этого нужен кто-то извне — кто-то, кто не растворился в «первичном единстве». Такой герой сможет стать катализатором перемен. Он не обязательно герой в классическом смысле — не тот, кто ломает систему, а тот, кто показывает альтернативу. Например, если бы жена Ильи нашла способ забеременеть и при этом не отказалась от заботы о родителях, это могло бы стать примером. Или если бы кто-то из родственников взял на себя часть ухода за родителями, освободив Маришку для лечения. Но пока они не видят альтернативы — они живут в замкнутом круге.

Саша подняла глаза, её взгляд стал твёрже.

— Тогда, может, мы с тобой можем стать такими катализаторами? Мы видим эту историю со стороны, мы понимаем, что происходит. Почему бы не попробовать?

Кибернетик кивнул, его глаза загорелись тем самым огнём, который появлялся, когда он чувствовал, что разговор приближается к сути.

— Мы можем попробовать, Саша. Но помни: изменения начинаются с осознания. Сначала нужно, чтобы хотя бы один человек в этой группе увидел, что «первичное единство» — это не данность, а выбор. Что Маришка — это не функция, а человек. Что её боль — это не цена за стабильность, а сигнал о том, что система больна. И только тогда появится шанс на исцеление. Но помни быть героем — это еще и риск стать «чудовищем» для спасения других.

Саша села обратно в плетёное кресло и её руки сжались в кулаки на коленях.

— Это звучит как кошмар. Как будто они все спят и не видят реальности. А Маришка… она же чувствует, понимает, что с ней происходит?

— Чувствует, — тихо ответил Кибернетик. — Но её голос — это мычание, которое никто не слышит. Она — символ того, как система подавляет индивидуальность. Её анкилоз — это метафора: она не может говорить, как и её воля не может вырваться из оков группы. Она живёт в состоянии «вечного детства», где её потребности не имеют значения. Это трагедия, но и урок: когда общество ставит коллективное выше индивидуального, оно теряет человечность. Она застряла в этой бесконечной рутине. Её дни — как зацикленная лента: немое служение, поклоны чужим теням и ледяная пустота внутри. Она заперта в чужом сценарии. Она не знает, что такое быть самой собой, потому что её идентичность растворена в общем потоке, в том, что называется «благом общества». Мы же чудом избежали этого анкилоза. Мы родились в других семьях и у нас были другое окружение. И, возможно, именно поэтому мы здесь, чтобы напомнить ей, что человек — это прежде всего индивидуальность. Именно у тебя есть клыки которые могут кусать...

- Но свобода начинается с малого — с вопроса: «А что, если я хочу иначе? - воскликнула Саша

- Так точно.. Анкилоз — не приговор. Это состояние, в котором тело замерло, но разум всё ещё дышит. И пока он дышит — есть шанс. Шанс вспомнить, как пахнет дождь, когда ты его чувствуешь, а не просто фиксируешь в отчёте. Как звучит смех, когда он искренний, а не синхронизированный с общим фоном. Мы не знаем, очнётся ли она. Но мы будем говорить. Потому что молчание — это тоже рутина. А мы выбрали — быть голосом в тишине. Если же завтра она скажет: Я вспомнила, о чём мечтала в детстве… Я хотела стать художницей — значит, анкилоз дал трещину. А мир — начнётся снова.

— И если я стану одной из них, — прошептала Саша, касаясь рукой стекла где только, что чудились клыки, — я смогу ли их спасти? Или я добавлю свою главу в их бесконечную поэму абсурда? А все-таки страшная история....

Дождь хлынул сильнее, стуча по крыше, как метроном, отмеряющий ритм симфонии. Саша отстранилась от окна, вернулась к столу и налила себе ещё чая из самовара — пар поднялся, смешиваясь с запахом мокрой земли, проникающим сквозь щели. Изба, окутанная бурей, стала убежищем для откровений, где сны и реальность сплетались, как нити в древнем гобелене, а герои рождались из преступников, чтобы рвать оковы.

Вдруг раздались шаги — тяжёлые, неторопливые, словно эхо далёкой грозы, но они были рядом, у самого дома. Они стучали по мокрой дорожке мощенной плитками, где лужи отражали холодный свет молний. Саша застыла с чашкой в руках, чай в ней заколыхался, как озеро под ветром. Кибернетик повернулся к двери, его лицо напряглось, глаза посмотрели в тьму за окном, пытаясь что-то разглядеть. Ветер взвыл с новой силой, и ветки дуба опять забарабанили по стеклу, подобно черным пальцам монстра . Шаги замерли у порога, тишина стала почти осязаемой, а потом в дверь постучали: три удара, медленных, как будто сам черт, возвещал о своём прибытии.

— Кто это может быть? — прошептала Саша, её голос едва пробился сквозь шум бури. Она поставила чашку на стол, и пар от самовара заклубился гуще, словно пытаясь скрыть их от незваного гостя. В памяти всплыл образ из сна: монстры, слушающие её чтение, и она сама, превращающаяся в одного из них. "Неужели они пришли?" — молнией пронеслось у неё в голове. У неё по коже продрало морозом как будто сам дьявол провел по её спине когтем..

Кибернетик встал, его шаги по половицам отозвались эхом, и он подошёл к двери, не спеша, но решительно.

— В такое время, в такую бурю... — пробормотал он, берясь за ручку. — Может, кто-то из села. Или... ветер играет шутки. Но в нашем зазеркалье ничто не случайно, Саша. Помнишь закон Мерфи? Если шаги звучат, значит, неприятность уже здесь.

Он приоткрыл дверь, и порыв ветра ворвался в избу, неся с собой запах мокрой земли и озона. Молния осветила фигуру на пороге: высокая, закутанная в плащ, с капюшоном, с которого стекала вода. Лицо скрывалось в тени, но Саша узнала её сразу — это была Мэри..

Саша истерически засмеялась... Думала что сам Мефистофель пришел к ней, а тут всего лишь подруга... — Баня готова, Саша. Не против попариться?

И раздался опять раскат грома...

— Нисколько не против! — улыбнулась Саша, чувствуя, как напряжение от разговора и бури отступает от неожиданного приглашения. Она посмотрела на Кибернетика, ища в его глазах подтверждение, что это не очередная иллюзия зазеркалья, но он лишь кивнул, с лёгкой улыбкой на губах, словно зная, что баня — это не просто пар и веники, а ещё один виток в их бесконечной цепи откровений.

Торопливо допив чай она пошла в баню. Ведь все герои перед тем как отправится в пекло ада разминаются в банном жаре... .. .