Плесень

Глава 1

Молодой, но уже начинающий стремительно лысеть человек увлечённо рассматривал что-то в дорогой микроскоп, который был единственным дорогим предметом в окружающей обстановке. Эта увлечённость, равно как и сутулая спина, выдавали в нём типичного представителя касты «безумных учёных», эпично описанных в фильмах ужасов типа «Франкенштейна» или, напротив, в таких ярких комедиях, как «Назад в будущее». Отрешившись от внешнего мира, поскольку всем миром для него сейчас было происходящее в окуляре, молодой человек что-то еле слышно бормотал себе под нос.

А в чашке Петри, расположенной на противоположном глазу конце тубуса микроскопа, обитала голубая плесень. Питалась, размножалась, мутировала, эволюционировала. Удивительный образчик грибкового мира, изучению которого Виталий Игоревич Балич посвятил всю свою сознательную жизнь. И, разумеется, кандидатскую диссертацию.

Впрочем, если уж совсем откровенно, тема кандидатской была скорее сферой интересов научного руководителя молодого человека, профессора Тараканенко, которого коллектив за глаза называл «Чуковским». Ибо «Таракан» для научных работников было слишком уж приземлённым, а аллюзия на всем известное произведение знаменитого детского писателя звучала весьма изящно и иронично.

Всю научную работу Тараканенко, будучи директором Института биологии, держал под единоличным неусыпным контролем. Он же определял направления полёта мысли в строго заданном векторе и, разумеется, заведовал финансовым обеспечением этого полёта. Так что и деятельность лаборатории микологии, в которой Виталий Игоревич добросовестно трудился старшим научным сотрудником, всецело зависела от того же Тараканенко-Чуковского.

Но мечтал Виталий совсем не об этом. Молодой учёный был абсолютно убеждён в практически безграничных возможностях древних эукариот. Гифы микроскопических плесневых грибков, по мнению Виталия Игоревича, являлись куда более совершенным биологическим инструментом для программируемого роста в любом заданном направлении, чем набившие оскомину и звучавшие из каждого утюга стволовые клетки. Нужно было только найти ключ к программированию.

Именно этим старший научный сотрудник Балич и занимался в свободное от работы время в собственной микролаборатории на письменном столе в одной из трёх комнат доставшегося в наследство от покинувших этот свет родителей старого деревянного дома.

Голубая плесень полностью занимала мысли Виталия Игоревича, заменяя молодому человеку все радости жизни. Вместе с ней он смотрел любимые фильмы и слушал симфоническую музыку, с ней вёл разговоры долгими вечерами и ночами, засиживаясь у микроскопа порой и до самого утра. С плесенью же Виталий делился собственными завтраками и ужинами, не забывая, как истинный учёный, отмечать в специальном дневнике реакции «питомца» на тот или иной продукт. Особенно плесень полюбила бородинский хлеб и говяжий студень.

В последнее время Виталию стало казаться, что грибок пытается установить с учёным контакт. Нити гиф под микроскопом укладывались в какие-то причудливые узоры, напоминающие не то скандинавские руны, не то китайские иероглифы, не то вообще какую-то клинопись. Впрочем, несмотря на всю cвою увлечённость, учёный осознавал, что скорее всего имеет дело лишь с последствиями стресса. Институт биологии работал последние дни и закрывался за неликвидностью объекта. Казалось, с этим заканчивается и жизнь.

Неожиданно уходящий на новую серьёзную должность в столице Тараканенко предложил Виталию уехать вместе с ним. Финансирование у филиала частной западной лаборатории было таким, какое молодой учёный доселе не мог себе и представить. И Балич согласился. Оставив в прошлом грандиозные идеи о программируемом росте гиф грибка и старый деревянный дом.

Профессор Балич лично приехал на открытие краеведческого музея в родном городе. Всё-таки, собственная экспозиция. Видный учёный, один из разработчиков нового способа генной модификации вирусов с целью создания вакцин не был на малой Родине восемнадцать лет.

«Целых восемнадцать лет… — думал Виталий Игоревич, стоя у крыльца своего старого дома. — Удивительно!»

За прошедшие годы ничего не изменилось. Дом выглядел точь-в-точь таким же, как и в тот далёкий день, когда Балич попрощался с родным городом. Даже все стёкла в окнах были целы. Словно кто-то по-прежнему продолжал здесь жить. И только амбарный (и совсем не поржавевший!) замок на двери, повешенный в день отъезда, говорил об обратном.

Невольно задержав дыхание, Виталий Игоревич просунул ладонь в щель между двумя нижними ступеньками крыльца. Ключ был на месте.

Это казалось невероятным, но внутри дома тоже не было ни малейшего следа запустения. Всё осталось таким же, каким учёный и запомнил. Казалось, ещё секунду, и из домашней «лаборатории» выйдет молодой он и удивлённым взглядом посмотрит на вторженца. Но этого, разумеется, не произошло. И профессор сам прошёл в комнату. На рабочем столе по-прежнему лежали несколько учебников, письменные принадлежности и одинокая чашка Петри.

Балич машинально провёл пальцем по крышке стола. Следов не осталось. И палец тоже оказался совершенно чистым. Ни следа, ни грамма пыли! Это открытие выбило профессора из колеи. Но ещё более удивительным было то, что в брошенной чашке Петри буйно цвела колония голубой плесени. Без всякой питательной среды.

Потрясённый увиденным учёный опустился на стул, и на секунду прикрыл глаза, словно отгоняя наваждение…

Профессор Балич поднимался по трапу. Через пару часов самолёт должен был доставить учёного назад в столицу. В груди профессора что-то едва слышно булькало, нарушая сердечный ритм. Микроскопические грибки достраивали дополнительную хорду в одной из камер и тут же убирали её снова. Она мешала работе свежевыращенного сердца, но она совершенно точно когда-то была у оригинала. Разум голубой плесени пытался решить возникшую дилемму.

В чемодане профессора лежали две буханки бородинского хлеба, а в оставшемся за бортом городе N таял в воздухе старый деревянный дом, рассыпаясь микроскопическими спорами и сливаясь с окружающим ландшафтом. Объект выполнил свою задачу.