Планета Разделённая

Правда псовых

Редакторы: Алиса AI, ГигаЧат.

Художник обложки: ГигаЧат.

Люди ищут возможности быть людьми. Животные ищут поводы и оправдания быть животными. Заложенную в каждого из нас программу, созданную миллионами лет эволюции, не отменить.

Lucareky

Где-то очень далеко от нас есть галактика Бесконечность, или, как прозвали её там в народе, Восьмёрка. На самом деле это две галактики: одна — малая и молодая, а другая — большая и древняя, неспешно поглощающая меньшую. Там, где они соприкасаются, их формы плавно перетекают одна в другую, и в целом они образуют цифру 8 или символ бесконечности (∞).

Во Вселенной свято место пусто не бывает: где нет Земли, там возникнет похожая планета; нет кошек — появятся иные виды с теми же повадками; нет людей — нишу займут другие претенденты на разум, живущие и устроенные по их образу и подобию.

На дальней окраине малой галактики, вокруг жёлтого карлика, подобного нашему Солнцу, вращается планета Разделённая. Приливно захваченная, она всегда обращена к звезде одной стороной, которая, под непрерывным облучением, выжжена в пустыню, а противоположная сторона вечно погружена во мрак и скована ледниками.

Но на границе адского пекла и ледяного мрака теплится жизнь. Таяние вечных льдов выплавило сеть рек, озёр и внутренних морей. Местный день — как наш ранний летний вечер: тёплый, без зноя, в ярких красках заката. А когда пасмурно и небо скрыто плотным покровом облаков или туч, всё вокруг окрашивается в серебристые тона. Ночь здесь — как наш поздний вечер: природа тонет в холодных синих сумерках.

Дни тёплые, без зноя. Ночи без заморозков. Так — круглый год, тысячелетие за тысячелетием. Благодаря этому на приграничной полосе кипит уникальная жизнь: сотни видов делят сушу, воздух и толщу воды. Крупных хищников нет: их истребили те, кто претендует на звание разумных организмов…

В зелёной части планеты живут многочисленные племена аборигенов: внешне они напоминают псовых, а не приматов. При этом они обладают всеми признаками разумных: ходят на двух ногах, кисти рук сформированы для мелкой моторики, большой палец противопоставлен. Членораздельная речь есть — письменности нет. Орудия для охоты и рыбалки мастерят — земледелие и скотоводство отсутствуют. Глаза расположены не латерально (по бокам черепа), а фронтально, обеспечивая бинокулярное зрение. Уши острые, волчьи. Одежда и обувь — из меха и кожи.

Но больше всего бросается в глаза не внешность, а их нечистоплотность и отвращение к труду.

Часть особей способна следить за собой, но лишь напоказ, без внутренней потребности в гигиене. Другим и это делать лень: увязли в собственном смраде немытого тела, и их шерсть, одежда и постели кишат клопами, клещами, блохами и вшами. И те, и другие адски загаживают всё вокруг: жилища и улицы — сплошные свалки зловонного мусора, кишащего летающей, ползающей и бегающей живностью. Когда они загадят место стоянки так, что самим станет тошно, отправляются на поиски мест, где почище.

«Делаю что хочу, а прочее — пусть делают другие!» — девиз всех псовых. Все взрослые заставляют друг друга трудиться и люто ненавидят тех, кто принуждает их самих хоть что-то делать. Даже стаю не смогли бы организовать, если бы лидеры не принуждали других пахать; сами же, конечно, собственноручно ничего не хотят делать. Дети спешат из дома, чтобы не убирать за собой и, тем более, не принимать участия в общих делах. Мужья бегут из дома, чтобы спастись от быта, оправдывая себя своими собственными делами. Поэтому однажды и навсегда псовые мужики решили, приняли и положили: крайними сделать псовых женщин, которые должны отказаться от самих себя и посвятить свою жизнь обслуживанию мужа и детей, но не потому, что они хуже или лучше, умнее или глупее, а просто потому, что они физически слабее. У животных принято сжирать тех, кто слабее, пусть даже и морально. Но если бы женщины псовых племён стали намного сильнее мужчин, то вели бы они себя по отношению к другим точно так же, как сейчас обращаются с ними самими.

В одной такой псовой стае, в уютной пещере, живёт необычное семейство: отец — Чёрный Коготь (здесь всё зовут так, как видят): высокий, жилистый, в чёрной короткой шерсти, со светло-серыми глазами. Характер — двуличный, как у любого пса (постоянные резкие перепады настроения): то скулит и жалуется, то вдруг становится злобным и бешеным; а потом, как ни в чём не бывало, беззаботно и безудержно хохочет. Как безудержно псы скулят и жалуются — так же безудержно хохочут. И так же безудержно набрасываются на окружающих: всё громят, грабят, избивают, насилуют, убивают. Мать — Мягкое Облако больше похожа на овечку, чем на здешних обитателей: у неё белая, кудрявая, густая и пушистая шерсть, которая постоянно растёт; большие, смотрящие вперёд, тёмно-карие глаза, обрамлённые длинными чёрными ресницами. Ростом немного ниже мужа, но вдвое его шире. Рассеянна, зато миролюбива, дружелюбна и — главное — феноменально трудолюбива. За это её и уважают в племени. Пещеру наполняет толпа ненасытных, клыкастых отпрысков — чёрных, белых, чёрно-белых.

Посреди пещеры горит очаг — на нём всегда что-то варится, жарится, печётся. Рядом тяжело пыхтит и хлопочет хозяйка на сносях. По краям, вдоль стен — спальные места. Самые маленькие заняты детьми, к которым мама то и дело суетливо подбегает. На почётном возвышении, на перине из лучших мехов, лежит глава семейства и без умолку что-то говорит. Сейчас это была тема охоты:

— Ты только представь, Облако, каким был тот зверюга, из вкусного куска мяса которого ты сейчас варишь суп! Мы с парнями еле завалили его! Как он был силён! Как сопротивлялся! Рогами и копытами некоторых сильно ранил и даже мне чуть пузо не вспорол! Но, как видишь, мы оказались проворней! — отчасти он говорил правду, так как был на хорошем счету в стае за свою свирепость на охоте и в войнах племён.

— Ты у меня самый сильный и храбрый! — искренне, от сердца она всегда говорила ему то, что он жаждал услышать.

Муж, довольный собой, продолжал поднимать себе цену:

— Сегодня вечером состоится собрание. Мы, мужики, обсудим усиление защиты стаи от нападений чужих племён. А также придумаем новые способы отлова и меры наказания для наших малолетних преступников — мелочь совсем обнаглела, отбилась от рук!

— Как хорошо, что вы всегда стоите на страже правосудия! — Супруга, зная, какой он обидчивый и вспыльчивый, всегда внимательно его слушала, даже несмотря на свои нескончаемые дела, и старалась находить нужные слова, чтобы его задобрить. Но у него смена настроения была такой же непредсказуемой, как и погода:

— Что ты там на пол набросала?! — вдруг рявкнул он на неё. — Ходишь и растаптываешь, вместо того чтобы убрать!

— Ох, — всплеснула она руками, — и правда! А я, разиня, не заметила! — оправдывалась она, подбирая рассыпанный мусор.

За разговорами и хлопотами приблизился вечер, и наступило время ужина. Коготь знал: его обязанность — носиться по улицам селения и собирать в дом младших детей. Старших ищи не ищи — в дом не загонишь. Но он продолжал лежать, с обиженно-таинственной физиономией.

— Милый, пора бы детей домой звать.

Он молчал, будто решал судьбу мира.

— Милый, уже темнеет на ули...

— Да слышу! Отвяжись! — огрызнулся он. Но ещё с полчаса пролежал. Потом нехотя встал, неспешно оделся и ушёл.

Шумное семейство собралось за столом — псовые, не жуя, глотали пищу. И всё приготовленное изобилие еды они смели в считаные мгновения.

Чёрный Коготь не любил сидеть за столом — задерживался лишь ради гостей. Но если там оказывался, то постоянно ёрзал, дёргался, еда из рук и мимо рта валилась на стол и на пол. Облако содрогалась, глядя на это, но не смотреть не выходило: боковым зрением всё равно видишь, а то и слышишь. Дети пошли в него. Вести себя приличнее и убирать за собой он не желал. Вывод прост: жрать в постели, на пьедестале. Там не видно, как он гадит — а после, по его убеждению, всё чудесным образом убирается. Старшим детям понравилась отцовская привычка утаскивать еду в личное логово, и они её переняли.

Насытившись и навалявшись, глава семейства важно и деловито собрался и ушёл на собрание. Жена принялась мыть, одевать и укладывать младших, а после — прибирать в доме за всей сворой. Лишь ближе к ночи она для души присаживалась к очагу, чтобы в тишине и спокойствии повязать. Но и это небольшое удовольствие часто прерывалось чрезмерно нервными, капризными и требовательными отпрысками.

Гораздо раньше назначенного собранием времени мужчины выходили из своих домов, сбивались в шумные компании и медленно продвигались по узким тропам среди повсюду наваленного зловонного мусора. Но вонь не чуяли: сами смердели не лучше. Они, как трутни, гудят, и изредка раздаётся чей-нибудь желчный смех.

Стемнело, похолодало. Рядом с поселением, на круглой охраняемой площадке, окружённой деревьями, собралась разношёрстная толпа — во всех смыслах этого слова: худые и толстые, жилистые и накачанные, энергичные и вялые, юные и зрелые. Стариков нет — у псовых старость не уважают. Яркие меховые плащи спорят с разнообразным цветом шерсти их владельцев.

На возвышении — места вожака и его приближённых. Главаря зовут Тихий Бес. У псовых стаи принято называть по имени её вожака. Он огромен, как медведь. Шерсть — коричневая, всклокоченная. Взгляд — злой, хитрый, бегающий, прощупывает каждого. Вызывающий взгляд, агрессия, избыток силы — всё говорило само за себя. Здесь путь к успеху мостят не честью, а силой, вероломством и хитростью.

Смех и разговоры стихли. Все, как дети, преклонились перед большей силой. Как в семьях, так и в стае: сперва самоутверждаются. Начали перечислять сделанное и грядущее. Среди других тем коснулись и Чёрного Когтя:

— Отмечаем Чёрного Когтя! Очередные выдающиеся успехи на охоте! — Он ждал этого, раздувшись от важности. — И в связи с этими и прошлыми заслугами назначаем его в патруль и разведку!

— Но я… — жалко взвизгнул он от неожиданности. По кругу пошли смешки.

— Ты хочешь нам что-то сказать?! — бесцеремонно и с угрозой спросил его один из властной верхушки.

— Нет, нет, — глухо выдавил тот, поджав хвост. — Благодарю за доверие! — пролепетал он и затих, выдав формальную вежливость.

Что дальше говорили, он пропустил мимо ушей: все силы ушли на сдерживание кипящей злобы. Поздней ночью, когда расходились по домам, он, как и все, лицемерно болтал и улыбался. Но стоило ему переступить порог собственного дома, как его прорвало, словно вулкан:

— Да за кого они меня принимают?! Наравне с малолетками заставляют по лесу бегать!

— Дорогой, потише, дети спят...

— Усталого ничем не разбудишь! — назло ещё громче заорал он, с завистью косясь на отдыхающих детей.

— А если тебя кто-то на улице услышит, что тогда будет?

И действительно, если сверху прознают о его недовольстве, то посыплются беды не только на него самого, но и на всю его семью. Он тут же сбавил громкость и, сменив тему, затрещал как обычно. Но у перенервничавшей жены начались роды, и защитник семейства, сославшись на неотложные дела, испарился из дома. Для Облака такое поведение супруга не было новостью: все женщины племени, как и все самки животных в природе, вынуждены сами справляться с этим испытанием. Ей повезло — она унаследовала могучее здоровье, и ежегодные роды проходили без последствий. Одну половину ночи она выслушивала мужа и успокаивала его и проснувшихся маленьких детей; вторую половину ночи — рожала; а затем нужно было убрать за собой. К утру она готова к бесчисленным делам.

Когда вернулся супруг, Облако держала на руках нового члена их семьи. Он гордо подошёл, чтобы им полюбоваться, и вдруг резко отпрянул:

— Кого ты, мать, родила?! Что мы с такой делать-то будем?!

Вместо обычного псового щенка он увидел гибрид: белая кудрявая шерсть, острые волчьи уши, а лицо, вообще ни на кого не похожее, сочетало в себе волчьи и овечьи черты. Мягкое Облако стыдливо опустила глаза и замерла… Когда они снова глянули на новорождённую, то утонули в её больших, светло-серых, умных глазах, полных любви и безграничного к ним доверия. Ну что тут делать? Живём дальше! И стали думать, как её назвать. Перебрали варианты и остановились на имени Белая Ночь, весьма соответствующем её двуликой природе.

Услышав шорох на улице у входа в пещеру, глава семейства, как ошпаренный, спрыгнул со своей лежанки, пулей выскочил во двор и налетел на кого-то:

— Ты чё тут вынюхиваешь?! — грозно рыкнул Чёрный Коготь.

— Уж и пройти нельзя мимо твоего дома? — испуганно взвизгнул соплеменник и резко отпрыгнул в сторону.

— Шастай где хочешь, но подальше от моего дома!

— Совсем озверел, что ли?! Я буду на тебя жаловаться! — крикнул он, успев к тому времени отбежать на безопасное расстояние.

— Жалуйся! Ты же знаешь, как у нас обходятся со стукачами! — пролаял во всю глотку Коготь, да так, что слова эхом разлетелись по округе. После чего вернулся на свой трон.

Закон псовых такой же, как у всех животных во вселенной: «Чужое — ничьё, а моё — не трожь!» Каждый из них вынюхивает, подслушивает, подсматривает, что где плохо лежит и под кого можно вырыть яму. При этом каждый из них защищает свою собственность и личное пространство ревностно, яростно и самоотверженно.

Коготь и Облако хотели как можно дольше держать происшествие в тайне, но чужие уши не дремлют. На очередном собрании Когтя отчитали при всех:

— Мы молча смотрели, как ты женился на той, кто чужда нашему племени! Но тебе мало — и вот оно, нечто! Позор нашей стаи! — накинулся кто-то из толпы под общее улюлюканье.

Но Коготь смерил его взглядом:

— Ты бы лучше за своим выводком смотрел! Иначе откуда у тебя бежевый щенок, когда вы оба серые?

Обидчик рванул в драку, но свои же удержали. Чтобы пресечь грызню, вмешался вожак:

— Благополучие стаи — задача первостепенная! — прорычал Бес. Но показная забота — не милосердие. Решений он не предлагал, лишь щупал почву, чью взять сторону.

Пользуясь моментом, Чёрный Коготь решил взять ситуацию в свои руки и перешёл в наступление:

— Гляньте на себя! Да на большинстве из вас одежда и обувь, сшитые моей женой! Скажите мне, когда моя новорождённая дочь успела причинить вам столько зла, что вы набросились и на неё, и на меня?! А если она вырастет такой же трудолюбивой и полезной для стаи, как и её мать?! — И он грозно и обвиняюще стал всматриваться в лица тех, кто часто пользовался плодами трудов его супруги: одни переминались с ноги на ногу в своих удобных и мягких кожаных ботинках; другие заёрзали в своих меховых плащах и кожаных штанах. Среди них был и сам Тихий Бес, и многие из его приближённых, любящие качество и комфорт, созданные чужими руками.

Пошептавшись, главарь вынес вердикт от лица стаи:

— Мы ценим труд твоей жены и будем надеяться, что дочь унаследовала способности своей матери…

В результате почти единогласно решили оставить эту тему на потом: когда гибрид подрастёт, тогда всё и решится. И переключились на повседневные проблемы.

Переступив порог дома, Коготь начал выплёскивать излишки злости на домашних. На этот раз он жаждал мести:

— Я этого стукача видел у нашего дома! Я с него живьём шкуру сдеру и буду использовать, как коврик, вытирая свои грязные ноги!

— А если это не он? Тебя за клевету и самоуправство со свету сживут! — возразила Облако, охлаждая кровожадный пыл мужа.

— Ты права, женщина! Да и неясно, что выйдет из отпрыска. Стоит ли из-за неё мараться? — прислушался он к инстинкту самосохранения и тут же переключился на новую жертву.

В детстве Ночка (так прозвала её мама — имя созвучно слову «дочка» — так стали звать и все остальные) была больше похожа на свою маму: её тело покрывал белый и пушистый пух, и ей почти не требовалась одежда, кроме тех случаев, когда её вели куда-то рано утром или поздно вечером; а псовая или волчья её половина пока ещё скрывалась за этим облаком шерсти.

В эти годы более сильные обитатели стаи стали знакомить её с их звериной натурой. Оставаясь наедине со своими старшими братьями и сёстрами, когда Облако уходила по делам, они, видя её детскую беззащитность, набрасывались на неё: одни оскорбляли, другие воровали игрушки, третьи били за неповиновение. Тогда же Белая Ночь впервые познакомилась и с грозной, больно бьющей отцовской лапой, когда он приучал её к порядку и труду, о которых сам не имел ни малейшего понятия, ведь точно так же он обломал свою жену и этим очень гордился:

— Ночка, будь добра, принеси папке чаю!

Она сидела у очага, рядом с матерью, занятой рукоделием.

— Не хочу тебе чай носить. Сам возьми!

Оскорблённый до глубины души дерзким неповиновением, он тихо встал и подкрался со спины, а потом с размаху врезал ей лапой так, что она, словно мяч, отлетела к стене. Облако от неожиданности вскочила, но, поняв в чём дело, снова села и вернулась к рукоделию. Сама регулярно им избиваемая, она непоколебимо верила: если муж кого-то из членов семьи бьёт — значит любит, значит надо. Другие дети, которые были дома, покатились со смеху. Ночь залилась слезами. Отец подошёл к ней, возвышаясь, как гора, и наклонился, чтобы приблизить свою морду к её лицу:

— Следи за языком, малявка! В следующий раз думай, прежде чем вякать! — брызгал он слюной из нечищенной пасти. Затем подошёл к столу, но не сел за него, а схватил чашку чая, сгреб со стола целую гору снеди, что жена загодя отложила ему, и, довольный собой, утащил добычу на свою лежанку.

Но ни в следующий раз, ни потом дочь не покорялась ему. При этом с матерью она была ласкова — не только выполняла её просьбы, но и сама проявляла инициативу, стараясь помочь. Чёрный Коготь никак не мог понять, в чём же дело: все его дети за подачку или из-за угрозы побоев готовы шкуру свою содрать ради исполнения воли отца. Жена ещё легче поддаётся управлению. Но эта — мелкая! Её старшие братья и сёстры, более сильные, наглые и бессовестные, чем она, и те склоняются перед его властью! А эта — чем больше он пытался её нагнуть и подчинить, тем более чуждой для него она становилась!

— Мама, почему он нас всех бьёт? — вся в слезах и соплях подбегала дочь к маме, ища у неё защиты.

— Папу нужно слушаться, Ночка! Он наш добытчик и защитник! — отвечала мать-простушка, нисколько не сомневающаяся в своих словах.

— Но он нас не защищает, а бьёт!

На это Облаку было нечего ответить.

А со своего пьедестала этот всех подслушивающий и за всеми подсматривающий папаша рявкнул:

— Не будь меня, вас, баб, пустили бы по кругу мужики всего племени!

Ночка не поняла смысла этих слов, но то, как это было произнесено — со злорадством и угрозой в адрес мамы и её самой, заставило её замолчать.

Но она, в отличие от большинства, не мирилась с таким положением дел, не прогибалась и не приспосабливалась. Там, где она была заведомо слабее, — замирала и терпела; где силы казались равны — огрызалась, скалилась, отбивалась, но была ещё слишком маленькой и несмышлёной, чтобы защитить себя или найти выход из такого унизительного положения.

Насилие здесь — норма, как у зверей. Родители постоянно избивают детей — не только ради утверждения своей власти над ними, но и потому что словами здесь никого ничему не научишь с самого детства — все склоняются лишь перед превосходящей силой да угрозой расправы. Старшие дети бьют младших, мужья бьют жён, повзрослевшие дети бьют своих постаревших и ставших беспомощными родителей.

Сексуальное насилие — тоже норма. Половозрелые самцы от мала до велика, как озабоченные кобели, пытаются подмять под себя всех: насилуют оставшихся без защиты своих и чужих женщин, а порой своих и чужих детей, вне зависимости от пола, оказавшихся, на свою беду, без надзора их матерей.

Такое аморальное поведение хоть и карается лидером стаи и его приближёнными, но при этом ими же и провоцируется. Парадокс в том, что при бешеном приплоде численность особей не только не растёт, а тает — некоторые племена уже исчезли с лица планеты. Виной тому не только межплеменные и внутриусобные войны, но и болезни; эпидемии в такой антисанитарии случаются очень часто — они без разбора уносят колоссальное количество жизней. Вожаки племён то ли не хотят, то ли не могут навести порядок на своей территории. Чтобы компенсировать чудовищную смертность, власть идёт по пути наименьшего сопротивления: манипулирование и мозгопромыв, пропаганда и развращение. Как следствие, здесь напрочь отсутствует какая-либо борьба или конкуренция за право размножения — в результате приумножаются физические и психические уродства; от колыбели до могилы они не способны к простому — обслуживать себя.

На весь творящийся в их стаях хаос и бардак псовые власть имущие закрывают глаза, не только потому, что это полностью соответствует их собственной природе мировосприятия, но и потому, что сами же себя оправдывают: мол, так тысячелетиями было принято и положено такими же, как и они.

Детство — это возраст, когда во всём зависишь от взрослых. Ничего не умеешь делать самостоятельно и не знаешь, кто ты есть и кто такие окружающие. Поэтому дружба со сверстниками похожа, хоть и отдалённо, на настоящую дружбу — мальчики и девочки пока что относятся друг к другу, как равный к равному: во дворе они все вместе играют в прятки, догонялки, в войнушку с игрушечными луками, копьями, кинжалами. Так в игре постигают азы охоты и выживания: как бить, как бежать, как затаиться. Но даже тогда все уже обманывают друг друга, толкаются, кусаются, обворовывают.

Воровство у них в крови: как лесные звери, так и стайные псы — воровством промышляют абсолютно все в любом возрасте. А родители-воры руганью и побоями пытаются отучить своих детей-воров от воровства. И единственный результат заключается в том, что каждый из них учится быть скрытнее и искуснее в этом ремесле.

Мягкое Облако, заметив у своей дочери эту ужасную привычку, выбрала момент, когда обе были в добром расположении духа и дома никого, кроме них, не было:

— Ночка, скажи, пожалуйста, а если я возьму себе твою любимую игрушку и никогда больше не верну! Тебе это понравится?

— Мне не жалко для тебя никаких своих игрушек! — ответила дочь, ласково прижимаясь к своей маме. Мама в ответ обняла её, погладила, но стала искать другой подход:

— Когда твои друзья отбирают у тебя самые любимые игрушки и отказываются их возвращать, тебе это нравится?

— Нет, не нравится! Очень не нравится!

— Почему же ты так поступаешь с другими?

— Но все так делают! — она попыталась оправдаться.

— А если все пойдут прыгать в пропасть, ты тоже последуешь за ними?

— Нет, не пойду за такими!

— Зачем же ты сейчас следуешь их плохому примеру и делаешь другим то, чего не желаешь себе?

— Я больше так не буду. — Как только до неё самой доходит, что она делает плохо, или ей это объясняют — сразу признаёт свою вину и старается исправиться.

— Ты у меня умница! Всё понимаешь. — Мама крепко обняла её, и дочь от всего сердца ответила взаимностью.

Даже в таком юном возрасте Белая Ночь начинала понемногу понимать разницу между добром и злом. Чего не скажешь об остальных местных, которые с рождения и до смерти так и не познают истины — их правда находится в прямой зависимости от их желаний и страхов: что выгодно — то добро, а что не выгодно — то зло.

Годы идут. Лидер стаи понемногу дряхлеет; многие уже стали сомневаться в его авторитете, но никто пока не рискнёт бросить ему вызов — в памяти ещё свежи воспоминания публичных кровавых расправ, устроенных каждому претенденту. В соседних племенах знают всё: в каждой стае свои стукачи.

Стая Тихого Беса жиреет не от ремесла или честной охоты, а от набегов на соседей и грабежа. Им, словно диким тварям, для счастья всегда не хватает чего-нибудь чужого: благ, страданий, жизней. Но сколько бы чужого они ни присвоили, сколько бы жизней ни отобрали, а счастье к ним всё равно не приходит. Вместо счастья у них — злорадство, после причинения зла другим.

К тому времени Белая Ночь превратилась в подростка. Она очень изменилась внешне: подросла, но пока ещё не выше родителей. Пух сменился короткой плотной шерстью по телу, а на голове она всё так же росла бесконечно. Теперь ей постоянно требовалась одежда — она предпочитала неяркие цвета, чтобы не выделяться белым пятном среди зелёной листвы. Обувь не нужна ни ей, ни матери: природа одарила их прочными, всесезонными, самовосстанавливающимися ботинками — копытами, которые не делали их походку козлиной, так как в результате эволюции они стали похожи на человеческую ступню или на традиционную японскую обувь джика-таби (jika-tabi), и походка ничем не отличается от обычной человеческой; а если прижмут — ими можно отбиться. Пышная, объёмная грудь в стае — только у Мягкого Облака. На фоне прочих она воистину огромна! От неё не мог оторвать взгляд ни один самец, любого возраста. У всех остальных псовых женщин грудь была такая же, как и у мужчин: два соска под шерстью. Лишь после родов грудь чуть нальётся, а после вернётся в норму. Ночка не унаследовала маминых пышных форм, и грудь её была такой же плоской, как и у всех. Но и жилистой, как отец, не стала — у неё спортивное, стройное тело. А по сравнению со всеми, даже со сверстниками, она — маленький, хрупкий подросток. Завершают облик Ночки острые волчьи уши, клыки и ни на кого из здешних не похожее лицо.

Она менялась не только телом, но и душой. Наравне с подростковой неуравновешенностью и максимализмом настала пора постепенного познания себя и окружающего мира.

Взрослеющие половозрелые юнцы, следуя примеру мужчин племени, стали предъявлять собственнические отношения к противоположному полу. Очередной ухажёр, обманутый её беззащитным видом, решил, что перед ним лёгкая добыча:

— Ноча, лапочка, будь моей! Милая, дай мне переспать с тобою, и я обещаю, когда возглавлю стаю, ты ни в чём не будешь нуждаться!

Поняв, что речи о дружбе не идёт и её просто хотят использовать как вещь:

— Даже если станешь вожаком, я всё равно не лягу ни с тобой, ни с кем! — с отвращением бросила она, оскалив клыки.

— Ну и пошла ты — овца драная!! — совершенно не ожидая такого поворота, ухажёр в ужасе шарахнулся назад и мгновенно потерял к ней половой интерес; а в ответ за неподчинение его величеству и на смену недавним комплиментам из него посыпались брань и оскорбления. И он, так же как и другие до него, присоединился к толпе её недоброжелателей.

С подругами было не лучше: когда отсутствует первая подруга, её поливает грязью вторая; если отсутствует вторая подруга, её обгаживает первая; нет рядом с ними Ночки — обе позорят её перед всеми.

— Ночка, переспим ночку? — гнусно ржали юнцы.

Вернувшись вечером с гулянки, она жаловалась:

— Мама! Ну зачем вы меня так назвали? Меня постоянно дразнят!

— Что ты такое говоришь? У тебя хорошее имя! Всё зависит от точки зрения.

— Какой ещё точки зрения?

— Те, кто тебя дразнят, — у них плохая точка зрения. Одевайся и пошли, я покажу тебе хорошую точку зрения.

Заинтригованная, Ночка опять оделась, и они вышли из тёплой освещённой пещеры в холодную синюю ночь, чего никогда не бывало из-за высокой преступности в каждом псовом племени.

— Мам, как страшно...

— Ничего, мы быстро.

Они вышли на берег речки, и прямо над ними раскинулось звёздное небо, которое отражалось в реке, как в зеркале, и, сливаясь воедино, небо и река казались огромным бескрайним космосом, усыпанным золотыми звёздами.

— Какая красотища, мам!

— Вот видишь? Всё зависит от точки зрения!

И вдруг за рекой, далеко-далеко над густыми лесами вспыхнула огромнейшая морда рычащего волка, как будто нарисованная красными светящимися лучами.

— Что это такое?? — испугалась дочь.

— Не бойся — это всё местные традиции — инициация: каждый, кто становится взрослым, должен её пройти; говорят — это облик души того, кто её проходит.

— И ты тоже её прошла?

— Нет, таких чужаков, как мы, туда даже близко не подпустят — это только для чистокровных псовых. Там усиленная охрана от разных племён. Им пришлось объединиться, чтобы святыня не ушла кому-то одному.

— И ты сама там была? Проверяла?

— Конечно, Ночка. В юности я была та ещё овца — взбалмошная, упрямая! В пятнадцать разобрало любопытство: тоже захотелось познать себя. Но когда я туда пришла — меня и близко к их святыне не подпустили! Охрана высмеяла, оскорбляла, вела себя безобразно. Еле ноги унесла. Вот и вся моя инициация, — по-детски улыбнулась она.

— Хмм, понятно. А я и не рвусь!... Хотя интересно узнать, какая у меня душа, и показать всему миру! — пошутила и рассмеялась Белая Ночь.

— Да, интересно, — машинально согласилась мама и рассеянно улыбнулась.

— А как долго этот образ чьей-то души будет сиять на небе?

— Всю ночь, до рассвета. На следующую — исчезнет или уступит место другому, если кто-то ещё пройдёт обряд. Но нам пора! — спохватилась Облако.

И они поспешили обратно, зная: на улице опасно даже днём, а ночью — вдвойне.

После этой короткой прогулки Ночка не стала ещё больше любить ночь, но имя своё приняла и полюбила, ассоциируя его с далёкими сияющими звёздами. А то, что инициация — только для чистокровных, взбесило её: «Свиньи, загаживающие всё вокруг, считают себя чистыми! Раз нам нельзя — пусть подавятся! Как будто без обряда не видно, кто они!» Обидевшись за себя и маму, Ночка решила больше никогда не касаться этой темы…

Полностью не осознав, какую роль ей, да и любой женщине, уготовили в этом мире, Ночка пыталась стать самостоятельной, чтобы самой решать свою судьбу и не зависеть от чужой воли, быть хозяйкой своей жизни и никогда не смотреть никому в рот, по-рабски ожидая милости и подачки, хоть так тут принято и положено для низшего пола. Но нигде не видела возможности реализовать свои стремления.

Окружающие её совсем не понимают: удивляются, высмеивают. Они просто иначе устроены. Местные женщины не хотят или не могут развиваться, поэтому предел их мечтаний — это успешный муж. Мужчины — те же бабы, с одной разницей: себя не гнобят. И никак не поймут: как женщине может не нравиться, когда за неё всё решили?

Старшие братья и сёстры покидают родительский дом, заводят семьи. Стая ждёт того же от Белой Ночи.

Но общение с соплеменниками — это игра в царя горы: либо ты под горой и об тебя все вытирают ноги, топчут, давят, порабощают; либо ты на горе и давишь сам, показывая силу, чтобы как можно дольше наверху задержаться; но рано или поздно всех жестоко свергают.

Здесь нет золотой середины, дружбы или делового сотрудничества — ты или раб, или рабовладелец. Или ты их ешь, или они сожрут тебя.

Все и каждый без устали рыщут: под кого вырыть яму, кого сожрать, кого уничтожить. Ищут для этого поводы или оправдания, а если не найдут, то сами их придумают. Реальность псовых в прямой зависимости от их страхов и желаний. Животные хотения и желания властвуют над ними, они не в силах им сопротивляться. Что выгодно — то добро, а что не выгодно — то зло. Честь и совесть им не выгодны, значит, подлежат гонению и истреблению.

Как животные они или в одиночку, но чаще группой выбирают цель для нападок — кто заведомо их слабее. Найдя цель, они словно просыпаются: глаза загораются шалудивостью и бешенством; тела обретают круглосуточную бодрость; становятся такими одержимыми, словно счастья им не видать, если они не уничтожат цель — морально, социально, физически; можно подумать, вся их жизнь сходится именно на этом. Утолив свои животные потребности, счастья они, как и животные, конечно же, не обретают, а получают лишь временное удовлетворение от причинения другим зла. Уничтожив одну цель, они ищут новую. И так всю свою жизнь.

Но псовые не считают себя плохими — напротив, они твёрдо убеждены, что правы и поступают хорошо. Не учитывают только то, что правда у животных и у разумных совершенно противоположная. Они не созданы для мирной жизни. У них моральная аллергия на труд и созидание, с ярко выраженными симптомами: уныние, апатия, раздражение, агрессия.

Ещё не осознавая всего этого, Ночка пыталась вписаться в их так называемый «дружный» или «сплочённый» коллектив, хотела стать среди них своей: на оскорбление — оскорбляла; хотят побить — била в ответ; унижают сильные — отыгрывается на слабых; и если псовые после такого поведения всегда испытывают удовольствие и поднимают себе цену, то её мучили угрызения совести. И чем больше она им соответствовала, тем больше ощущала, что погружается в грязную, бездонную, беспросветную яму. Пока её ровесники навсегда застревали во тьме, она росла над собой. «Это их реальность. Их правда. Не моя!» — наконец у неё сформировалось полное понимание обитателей стаи.

Постепенно она стала отдаляться от них: перестала находить общий язык со сверстниками и даже со своими сёстрами и братьями. Поняла, что найти контакт с такими очень легко, но отмыться потом абсолютно невозможно.

Теперь у неё даже мысли не возникало оседать в таких звериных условиях и, тем более, вязаться с одним из местных псов.

Белая Ночь научилась во многом помогать маме и по дому: подметала, таскала воду, ходила с матерью к реке стирать бельё; они вместе заготовляли жилы для ниток и верёвок, ветки для плетения корзин; готовить не любила, но помогала в подготовке еды — перебирала ягоды, чистила рыбу, фрукты, коренья. Мягкое Облако передавала свои знания и умения, которые вложил в неё отец. Ночке очень понравилось осваивать новые виды деятельности: вначале ничего не знаешь и не умеешь, а потом, постепенно, получается всё лучше и лучше, и в итоге можешь уже с лёгкостью что-то делать, создавать, созидать. Это гораздо лучше, чем, как местные обитатели, всю свою жизнь посвящать выяснениям отношений. Псовые считают, что труд — это удел рабов или низших. Её новые умения лишь усугубили ситуацию: увеличилось число ухажёров, желающих заполучить в собственность такую работящую девку. То, что в её планы это не входило, их вообще не волновало. И все они получали от ворот поворот.

В этом царстве зависти и подлости Ночка и её мама часто находили минутки радости и счастья в делах и на отдыхе: на речке, при стирке белья, так развеселятся, что домой придут радостные и мокрые с головы до ног; потом на их излюбленном месте стирки обнаружат несколько куч дерьма… Тёплым ясным днём усядутся на самодельной лавочке во дворе, грызут орешки, радуются солнышку, не замечая, как тайком наблюдающие за ними соседи места себе не находят при виде такой идиллии; спустя время кто-то начнёт вываливать свой мусор у их дома… Прибираясь дома, Ночка что-то весёлое напевала себе под нос.

— Вылизываешь всё, чистюля?! Ну-ну, лижи-лижи, авось чище станет! — не выдержал один из маленьких клонов её отца, обратившись к ней завистливым злобным тоном, не обещающим ничего хорошего.

— А кто тебе мешает другим помогать и в общих делах принимать участие? Мы с мамой много раз звали вас на помощь! — устала она отбиваться от их грязных, ленивых наездов и одно и то же им повторять.

— Вот ещё! Быстрее ты сдохнешь, чем это будет! — родич, лопаясь от ненависти, выплеснул накопившееся зло на сестру и стал таким довольным, словно сделал что-то значимое.

— Какая же ты мерзкая тварь! — Проявляя незрелость своего разума, она велась на этот троллинг. И слово за словом начиналась драка, с дикими воплями, глубокими укусами до крови и вырыванием шерсти. Ругань и схватки шли по кругу: сёстры, братья, чужие подростки. Все псовые с самого рождения занимаются троллингом — это часть их самоопределения «над» или «под», в процессе которого они спорят, ругаются, дерутся и даже убивают друг друга. Каждый контакт с местными — показ силы. Истинные псовые круглосуточно проверяют всех на прочность. Они не понимали её: не хочешь «под» — лезь «над». Не хочешь «над» — будешь «под». Их примитивный разум работал только в двух режимах: либо давить, либо пресмыкаться.

Ночка с мамой в этом хаосе создавали вокруг себя островок уюта и безопасности. Но местные обитатели и даже их собственная родня, регулярно наблюдая эти тёплые душевные сцены и никогда не способные сами постичь любовь и счастье — даже по отношению к самим себе, только с завистью и злобой скрипели клыками. Чужое счастье и успех вызывают у них ощущение личного оскорбления.

Попытки заставить отца научить её охоте и рыбалке были безуспешными, в ответ только стена непонимания, построенная на фундаменте из традиций. Он наотрез отказывался её обучать, повторяя одно и то же в разных вариациях: «Это мужское дело; это не женское дело; девочкам не положено этим заниматься…» и тому подобное.

Сам же глава семейства, в то же время, часто возвращался с рыбалки или с охоты с полупустыми руками, и они всей семьёй вынуждены были впроголодь ждать его милости — когда он снова соблаговолит отправиться добывать пищу. Вот и сейчас он пришёл грязный, усталый. Бросил жене жалкую горсть рыбёшек и, с обиженно-таинственной миной, сгрёб себе гору еды и утащил в свою ложу, чтобы там наесться до отвала и спать почти сутки. Мягкое Облако автоматически принялась чистить и готовить рыбу. Ночка бросилась помогать.

Когда такое происходило, а случалось это довольно-таки часто, Мягкое Облако собирала своих старших детей, к которым теперь присоединилась и Ночка, и они ранним утром отправлялись собирать фрукты, ягоды, орехи, травы, коренья в близлежащие леса. Местные, на удивление, обожают собирательство. Шумное семейство, как саранча, общипывает почти наголо растения, и все они возвращаются домой с полными корзинами. Обработкой собранного, конечно, занимаются только Облако и Ночка, так как у всех остальных сразу же появляются другие дела. За это рвение в помощи маме и делах по дому её невзлюбили сёстры и братья, не потому, что она делала что-то плохое, а потому, что они сами не желали этого делать. Белая Ночь всеядна, как и все, но постоянно питаться травой (так она называет пищу не животного происхождения) не любила:

— Трава немного утоляет чувство голода, но после неё сил нет никаких! — часто жаловалась она маме. Но та, наоборот, предпочитала растительную пищу животной и не была способна понять: как может кому-то не нравиться такая вкуснятина?

На этот раз, когда добытчик вернулся почти с пустыми руками, Ночка задумалась: «Кругом полно дичи, а мы постоянно недоедаем! Неужели настоящую еду так трудно добыть?!» И она решила следить за отцом каждый раз, когда он собирается на охоту или рыбалку, чтобы самой научиться этим видам деятельности. Дети здесь испокон веков на свободном выгуле. Облако волновалась за старшую теперь уже в доме дочь, но, наученная горьким опытом предыдущих взрослеющих детей, которые жестоко огрызались, если она им что-то запрещала или к чему-то принуждала, не стала вмешиваться. Сначала Ночке было очень страшно выходить из дома, когда на дворе ещё ночь. Но рыбачили и охотились далеко от поселения — вставать приходилось задолго до рассвета. А потом стало ещё страшнее ходить одной, особенно ночью. То, что она увидела, повергло её в шок и одновременно раскрыло глаза: оказывается, бояться надо не выдуманных хищников, сказками про которых пугают детей, а местных обитателей, объединившихся в небольшие группы, оказавшихся без контроля общества, ощутивших абсолютную свободу — это как голодные бешеные собаки, спущенные с цепи. Беда тому, кто в одиночестве попадётся им на пути: им неважно — зверь ли это или соплеменник, или чужак; взрослый или ребёнок; они знают только то, что за ними никто не следит, и их никто не контролирует, поэтому можно наконец-то вести себя естественно — творить любое количество зла и не нести за это никакой ответственности. Однажды она увидела, как охотники загнали крупного животного — самку с детёнышами: их всех убили с садистской жестокостью и злорадным бешенством, но домой для своих семей взяли лишь крохотное количество мяса. В другой раз были рыбаки, которые вместо дела устроили пьянку и вообще с пустыми руками вернулись домой. Пьянки там бывают всегда и везде: сначала весело болтают и безудержно хохочут; потом начинают спорить; и завершается веселье руганью, мордобитием и даже убийством; хорошо, что шерсть на их мордах скрывает синяки, иначе жёны усомнились бы в добропорядочности своих супругов.

Белая Ночь привыкла видеть отца в двух ролях: вечный нытик, ненавидящий мир, или хитрый подлый тиран. Здесь он проявил себя в иных ролях: уважаемый своими товарищами, он всегда первый не только в охоте и рыбалке, но и в пьяных, весёлых, развратных оргиях, где преображался в блистательного ловеласа, пользующегося активным спросом противоположного пола, — чудесным образом красивые девицы оказывались в их пьяной компании и начинало такое твориться... О чём Ночка ни за что не расскажет маме, которая очень дорожит своей семьёй.

После этих подлых весельчаков в кучах мусора она собирала сломанные удочки, крючки, копья и прочее. Научилась делать сама — криво, но сгодится. Подсматривая процесс охоты и рыбалки, поняла, как ими пользоваться.

Тайно добыв новую и полезную информацию, Ночка прекратила слежку за привилегированным полом и больше по ночам не выходила из дома. Теперь, вставая рано утром, она отправлялась самостоятельно учиться охотиться и рыбачить. Сначала, как и в любом новом деле, всё казалось трудным и невыполнимым, но благоприятные условия способствовали ускоренному обучению — огромная, просто баснословная численность дичи. И вот уже она с азартом то за мелким зверьём и птицами гоняется, то больших рыбин выуживает. Больше всего ей понравилась рыбалка: там можно в тишине и спокойствии поразмышлять и помечтать о том, о сём, и сам процесс никогда не надоедает, а тонущий поплавок всегда вызывает всплеск адреналина, и вкусом нежной жирной рыбы никогда не могла насытиться.

Стол дома стал наполняться дичью и рыбой. Зато отцовский авторитет таял на глазах. Облако, видя назревающий конфликт, попыталась образумить странную дочь:

— Ночка, дорогая, ну зачем ты ходишь в лес одна, да ещё зверей и птиц убиваешь? У нас есть папа — это его дело.

— Видела я их «добросовестную работу»! Разве плохо стало, когда все мы теперь сытые?!

— Но это хорошим не кончится, поверь мне! Ты отца позоришь, а он потом на нас же отыграется!

— Нас-то за что ругать?! За то, что мы жрать хотим? Пока они там развлекаются!

— Ну что ты такое опять говоришь!

— Видела! Своими глазами! Они изверги, упиваются чужой болью, сами живут всласть! А нам и днём, и ночью выходить из пещеры опасно из-за таких же, как они! Сгниём тут заживо взаперти — терпим, скулим, горбатимся!...

— Прекрати!! Больше не хочу это слышать! — порой дочь выводила её из себя. «Да в кого она такая?! До неё ведь вон сколько лет ровненько жили, ни ветринки! Были трудности и беды — справлялись как-то. Но появилась она и всё с ног на голову перевернула! Я из-за неё перестала что-либо понимать!» — бурчала себе под нос Облако, прячась от непонятной дочери в привычную рутину.

— До нас дошли слухи, что твоя дочь совсем от рук отбилась! — На собрании, вместо похвал за патруль, Чёрного Когтя на всю стаю позорили за его злосчастную дочь. — Говорят, ты не справляешься с обязанностями добытчика и девочка вынуждена тебе помогать? — Дружный хохот всех присутствующих.

— Девчонка у меня работящая! — перешёл в наступление он, обращая минусы в плюсы. — Ей некуда свою энергию девать, вот и кидается на все дела без разбора. И башковитая к тому же! За что ни схватится — всё горит в руках! Вот кому-то жена достанется! А жениха я ей уже присматриваю…

— Надеемся, всё именно так, как ты сейчас преподносишь! Иначе нам самим придётся навести порядок в твоей семье!

«По какому праву они лезут в мои дела?!» — негодовал тот, кто сам всю жизнь промышляет тем же: напролом лезет в чужие дела, жизни, семьи и хозяйничает там, как у себя дома. Он кипел злостью: «Ну и заплатит же мне она за всё это!!», но перед собравшимися изобразил послушание и преклонение.

Коготь вернулся поздно ночью хмурый и злой, как грозовая туча. Большинство детей уже крепко спали. Облако что-то шила у очага. Ночка тут же перебирала какие-то корешки, очищая их от земли. На столе битком наставлена приготовленная еда. Но глава семейства ощущал совсем иного рода голод — покарать дерзкую девчонку, нагнуть, заставить её, бабу, занять полагающееся ей место!

— Труженица ты наша! Долго будешь отбирать работу у нас с матерью?! — начал он её давить. — Из-за тебя мы стали посмешищами для нашего племени! Может уже и другие племена на нас смеются? Тебе давно пора создать свою семью, вот там и проявляй активность!!

— Я не хочу создавать семью в вашей грязной собачьей стае! Меня от вашей псарни воротит!! И уж тем более не собираюсь за свой счёт множить таких, как ты!

— Мерзавка неблагодарная!! — заорал отец. — Никто тебя спрашивать и не собирался! Так положено! Знай место!

— А кто так положил? Такие, как ты? Я не стану подчиняться вашим мерзким собачьим традициям!

— Я тебе сейчас все космы повыдергаю!! — наконец получил он повод выпустить пар и кинулся на неё. Ночка вскочила, отбежала за огонь — оградилась пламенем.

Облако больше не шила, а несчастно смотрела на ругающихся. Дети, конечно, уже не спали: кто-то сидел, кто-то лежал с открытыми глазами, и все они тихо, злорадно и со смаком наблюдали: чем всё это закончится? Но мать семейства взяла себя в руки, ради мира в доме:

— Прекратите ругаться! Все соседи сейчас к нам сбегутся!

— Чёрт с ними! — орал муж, у которого чесались руки устроить взбучку обнаглевшей до беспредела дочери.

— Ты же знаешь: будет хуже! Она понимает только по-хорошему.

— «По-хорошему»?! Избаловала ты её совсем, вот теперь и расплачиваемся!

— Милый, сейчас уже ночь. Давай днём об этом поговорим.

— Днём я или патрулирую, или на охоте, или на рыбалке! Мне НЕ-КОГ-ДА!! Когда ещё, если не сейчас всё уладить?!

— Как ты хочешь всё уладить?

— Вышвырнуть её прочь — с глаз долой из моего дома!! Как только мужа ей найду!

— Ну вот и выход, видишь? Мужа ей найдём, а там, может, как у нас всё наладится, стерпится — слюбится! Тогда и повзрослеет. Оставь её сейчас в покое!

Он почесал затылок: «В чём-то она права. Зачем сейчас зря шуметь? Месть — это блюдо, которое подают холодным: вот когда найду ей подходящего мужа, который скрутит её в бараний рог, как я свою мотаю; когда он обломает её, опустит до подобающего ей положения; когда она наконец-то будет пресмыкаться перед представителями высшего пола, как все бабы обязаны делать! Только тогда я буду полностью удовлетворён!» Коготь хитро ухмыльнулся своим коварным планам.

— Ну ладно, потом займусь тобой, доченька! — указал он пальцем ей в лицо. Подошёл к столу, но не сел за него, а дико сгрёб лапами гору снеди и, зевая, потащил на свой вонючий пьедестал из шкур, который потом супруга будет вычищать от остатков его трапезы.

«Бешеная собака!» — обругала его Ночка в своих мыслях, но вслух — ни слова. Она не боялась отца, но переживала за хрупкий мир, с таким трудом удерживаемый в доме её мамой.

После нервной встряски Белая Ночь не могла уснуть, чего не скажешь о её отце, храп которого сотрясал всю пещеру. Утомлённая мать тоже спала без задних ног, лишь тихо посапывала. Ночка искала выход из создавшегося тупика для своей жизни. Раз уж сна ни в одном глазу, она решила отправиться на любимую рыбалку. Хоть ненадолго вырваться из грязного лживого сообщества, погрязшего в двойных стандартах, где все творят зло, а ждут добра. Там, глядишь, и мысли в голове уложатся. Взяла наполовину собранный рюкзак, который они вместе с мамой мастерили — по сути это был большой кожаный мешок, стягивающийся сверху верёвкой и имеющий одну лямку, чтобы закидывать его за спину, освобождая руки. Сложила в него всё для дневной вылазки. Позавтракала, потёрла зубы душистой деревянной палочкой, умылась. Дождалась рассвета, оделась, вскинула мешок на плечо и тихонько выбралась из пещеры.

Утро, как всегда, было очень холодным, и она натянула капюшон, туго стянула завязки на вороте — лишь бы не продувало. Пробираясь по узкой тропинке сквозь зловонные кучи мусора, она брезгливо морщила нос. Едва она миновала границу стойбища, воздух стал чище — наполнился приятными ароматами растений. Все местные пользуются южной речкой в паре шагов от дома, но она рыбачила на северной реке, которую те из-за суеверий обходили стороной. До неё нужно идти через лес. Углубившись в чащу, всякий раз попадала в иное царство: нескончаемое разноголосое пение птиц, редкие крики животных, шелест листвы на ветру, жужжание пролетающих насекомых… Эти наглые чёрные существа, что-то среднее между мухой и птахой! Они такие прилипчивые! И уж если одна из них заметит тебя, то секунды на две или три высоко над тобой зависнет или вокруг облетит, а потом на бешеной скорости исчезнет вдали, будто так и надо. Вышла на свою заветную тропку, где высокая трава примята её копытами. Вот дом остался позади. Впереди, меж деревьев, уже мелькают блики широкой, глубокой реки и чувствуется запах сырости. «Я бы могла жить одна в лесу, где-нибудь севернее, куда никогда не сунут свои носы эти шалудивые и подлые засранцы! Но тогда я помогу только одной себе и не смогу вырвать маму из их лап. Значит, нужно искать что-то другое…» — Ночка продолжала перебирать в уме разные варианты выхода из сложившейся ситуации. Достигнув берега, она ещё немного прошла вдоль него, пробралась сквозь густые кусты, спустилась к самой воде и оказалась в укромном, облюбованном ею месте, где позади — густая стена растений, и берег скрыт от посторонних взглядов. Река здесь очень глубокая, с тихим, едва заметным течением. Скинула рюкзак, взяла нож и отправилась за гибкой веткой к проверенному дереву — приходилось каждый раз делать удилище заново, потому что сухие ветки теряют свою гибкость и становятся хрупкими. По деревьям лазила скверно: вместо когтей — тупые ногти, вместо лап — скользкие копыта. Но если надо, то приходилось: приметив подходящую ветку, она карабкалась, проскальзывая ногами по коре дерева и кряхтя. Заполучив желаемое, поспешила обратно, на ходу обстругивая лишние веточки.

Вернувшись, стала подготавливаться к рыбалке: к удочке примотала жилу с костяным крючком и поплавком; взяла из рюкзака спелый плод, из которого местные пекут лепёшки, разломала его, вынула мякиш и намочила в воде, тщательно размяла, — теперь кусочки готового теста не будут плавать на поверхности, а станут медленно тонуть; немного прикормила рыбу; прикрепила маленький комочек теста на крючок и закинула удочку, чтобы поймать наживку. Мелкая рыбёшка клюёт почти сразу: поплавок немного запрыгал на воде и поплыл в сторону; Ночка подсекла и вынула из воды маленькую рыбку, которую покрепче закрепила на крючке и снова закинула в воду — пусть послужит живцом для кого посерьёзнее. Положила удочку и стала ждать. Очень далеко, ближе к середине, река набирала течение и вода там с шумом и бурлением неслась на большой скорости. Тот берег всё ещё тонул в тумане, торчали лишь макушки деревьев. Глубоко вдохнув густой опьяняющий аромат растительности, рыбачка немного успокоилась и наслаждалась пением птиц.

«Почему мы с мамой не похожи на остальных?! — вдруг осенило её. — Надо будет расспросить её об этом».

Она мельком взглянула на поплавок, а его и не было! И удочка с берега медленно ползла в воду.

— Вот это рыбина! — восхищённо воскликнула сразу оживившаяся Ночка. Быстро схватила удочку и уже ощутила тяжесть, как вдруг со стороны дома раздались дикие мужские вопли. Она знала, что это значит: одно племя напало на другое. Но раньше они слышали такое издалека, потому что нападающей всегда была их стая. А теперь, значит... Ночка кинула снасти и рванула домой. Не следуя больше живописным петляниям тропинки, она ломилась сквозь чащу, как лось. Голоса воюющих становились громче и многочисленнее, но на улицах было тихо и безлюдно. У входа в каждый дом кто-нибудь да дежурил. Так же было и у них: едва она подлетела к логову, мать уже знала и ждала у входа. Проводив в дом, Облако с беспокойством посмотрела на дочку:

— Тебя не ранили?

— Я в порядке, мам. А вы как? На нас напали?

— У нас всё хорошо. Но на наше племя хотели напасть, а дозорные вовремя учуяли чужаков и всех предупредили. Теперь там, совсем рядом с нашим поселением, идёт бой.

— Почему все псовые такие жадные до чужого?

— Не знаю, Ночка, — убедившись, что дочь невредима, хозяйка вернулась к делам.

Младшие братья и сёстры, заслышав снаружи рёв и визг — то злобный лай, то предсмертный скулёж — смекнули неладное и сбились в кучу внутри логова; время от времени кто-то из них подбегал ко входу и задерживался там, чтобы разведать обстановку; остальные сидели тихо, чутко навострив уши.

— А если наших убьют и нас потом тоже? — спросила Ночка, обеспокоенная неопределённым пугающим будущим.

— Ничего плохого с нами не случится, — спокойно ответила мама, наивная как ребёнок, искренне верящая в свои слова. — Награбят вдоволь и вернутся к себе.

Несколько часов продолжалась жестокая кровавая резня. Затем на несколько часов всё стихло. Вечером Мягкое Облако всех накормила; самых маленьких умыла, уложила спать, прибрала за ними; вместе со старшей дочерью, Ночкой, прибрали дом; и мать семейства, уютно устроившись у огня, принялась вязать. Пользуясь моментом, Белая Ночь села к ней рядышком:

— Мама, скажи, а почему ты и я так не похожи на всех здешних?

— Ты уже как раз подросла, чтобы знать: мой покойный отец, твой дедушка, — Белый Вихрь, был здесь рабом. Заберемевшая от него местная девица, когда родила и увидела ребёнка, то сразу же отдала его отцу, а я вся пошла в него; та от меня отказалась, и он тянул меня один, обучил многим видам деятельности. Когда я выросла, мне посчастливилось найти твоего отца; он взял меня в жёны; я стала частью их племени; а потом, спустя время, появилась на свет ты, Ночка, — и мама ласково, с любовью ей улыбнулась. Дочь прижалась к ней теснее, но продолжила дальше любопытствовать:

— Но я ведь не совсем в тебя, у меня есть сходство и с отцом тоже... Ну ладно. А как твой папа оказался здесь в рабах? Откуда он?

— Иногда племена псовых исследуют пустынные земли. И в тот раз они столкнулись с разведчиками, но из совершенно чуждого и не похожего на них вида — таких, как я и мой отец. Закипела драка. Много чужаков было убито, многие бежали, а моего раненого отца захватили в плен и, когда он продемонстрировал свои умения в швейном, обувном и прочих делах, то не стали убивать его, но сделали своим рабом. Вот всё, что я знаю.

— Значит, в пустыне тоже можно жить? И если там целое племя таких, как ты, то это должен быть настоящий рай! — Ночка ликовала, окрылённая открытием.

— Я о них совсем ничего не знаю. Папа никому не рассказывал о своём племени, даже мне, чтобы защитить его от вторжения псов, везде сующих свой нос.

На улице уже давно стемнело. Младшие братья и сёстры крепко спали. Понадобилось время, чтобы Ночка переварила информацию. Обрывки мыслей наконец сцепились воедино, сложившись в чёткий план.

— Мама, а пыталась ли ты сбежать отсюда к своим?

Удивлённая таким вопросом Облако даже вязать прекратила:

— К каким ещё таким своим? Здесь все мои: дети, муж, дом, работа!

— Теперь понимаю… Ты не бросишь своих маленьких и пока что беззащитных детей! Но всем окружающим ты приписываешь свои собственные черты характера, которыми они никогда не обладали и обладать не будут! Если ты перестанешь им быть выгодна, или, хуже того, будешь нуждаться в их помощи, то они или набросятся на тебя, или забудут дорогу к твоему дому!

— Опять навыдумывала! Прекращай уже! — начинала раздражаться по-детски наивная и добрая Облако, которая просто не могла поверить, что родные, в которых она вложила столько любви, заботы, труда и всей своей жизни, смогут когда-либо на такое быть способными. Она не принадлежала к псовому виду, но в восприятии действительности ничем от них не отличалась — страхи и желания определяют её реальность: видит только то, что хочет видеть, а не то, что есть на самом деле.

— Ладно, мама, верь во что хочешь. Но когда я сбегу из этой собачьей стаи, то постараюсь выжить, чтобы вернуться за тобой. И ты пообещай постараться, несмотря ни на что, выжить, чтобы дождаться меня.

— Что ты такое говоришь! Ты же ребёнок ещё совсем! Куда ты одна собралась?!

— Как замуж выдавать — так я невеста, а из ямы лезть — так дитё неразумное?!

Мама лишь растерянно пожимала плечами — ничего не понимала. Видя это, Ночка сжалилась и постаралась её успокоить:

— Не волнуйся, мам. Я найду племя таких, как ты. Тогда уже не буду одна, и мы за тобой вернёмся!

— За мной? Но куда я отсюда уйду? Я не брошу свою семью!

— Ох, мама, ты просто не понимаешь, кто они такие!...

— Опять ты за своё взялась!

— Ладно, не будем так же, как все они, ругаться... Но мама! Послушай меня внимательно! Это очень важно!! — она пыталась вывести её из отрешённого состояния, в котором та будто забыла про реальный мир. — Пообещай мне, когда я сбегу отсюда, ты будешь о себе хорошо заботиться, чтобы меня дождаться! — покровительственно и заботливо обратилась она к ней.

— Ну обещаю, — рассеянно ответила та, — но куда же ты одна пойдёшь — такая маленькая?

— Ну вот и ты, как и я, тоже за своё взялась! — улыбнулась Ночка и обняла её. — Просто не думай об этом: занимайся как всегда своими делами. И держи обещание, данное мне! — Она своей заботой и трудом уже давно завоевала доверие своей матери, а кому Облако доверяет, тому с лёгкостью позволяет собой манипулировать. Поэтому, откинув в сторону сомнения и непосильно сложные для неё размышления, она опять погрузилась в вязание.

Белая Ночь дремала рядом с мамой и очагом, а Облако терпеливо дожидалась своего мужа. Спустя несколько долгих часов в пещеру вошёл глава семейства: усталый, в грязи и крови, но довольный и даже счастливый. Кроме своего оружия, в руках он тащил ещё и трофеи после битвы: большую шикарную меховую шкуру и огромный мешок, наполненный чужими награбленными вещами, которые вместе с трофеями после других битв постепенно превращали их дом в свалку.

— Уделали мы их! — проорал он.

Жена бросилась к нему, чтобы помочь раздеться, и ей даже удалось усадить его за стол, но у него были свои мотивы. Все дети проснулись и из темноты своих спальных мест молча сверкали глазами, отражающими свет огня. Ночка вскочила и ушла на свою лежанку. Хватая и проглатывая, не жуя, еду, отец внимательно и таинственно проследил за ней взглядом; ухмыльнулся самодовольно:

— Нашёл я ей мужа! Хороший малый — отлично себя показал! Давно ищет себе супругу, но местные вертихвостки его не интересуют. Слыхал он про нашу рукодельницу, но не знал, как к ней и подойти: — «Колючая!» — говорит! И очень она ему этим приглянулась… А тут потасовка произошла, и мы с ним ближе познакомились — плечом к плечу укладывали врагов в вечный сон, а потом всем своим войском к ним в гости заявились! Ух, ну и развлеклись же мы от души! — при воспоминаниях о случившемся его лицо превратилось в жуткую хищную гримасу с клыкастой улыбкой до ушей, а шалудивые глаза сияли удовлетворённой похотью. — Но я к чему веду! Эй ты, доченька! На завтра уже назначена твоя свадьба! — победоносно заявил он и рассмеялся так, как это умеют только псовые — желчным, злорадным, клокочущим хохотом. — Жених твой — почти мой сверстник, но для тебя это даже и лучше будет! — продолжал он хохотать, утирая слёзы. — Отцовское согласие твой будущий муж уже получил, и сразу после праздничного обеда ты переезжаешь в его дом... то есть теперь — это уже ваш общий дом!

Но его дочь уже успела найти выход из той ямы, которую он ей так одержимо рыл, и не собиралась устраивать скандал. Эта новость лишь подтвердила верность выбранного ею направления. Отец уже далеко не молод, но всё ещё полон сил, и если она прямо сейчас попробует сбежать, то он в два шага её догонит и за волосы или за ухо приведёт обратно и будет как пёс сторожить, пока не отдаст в грязные лапы другому псу. Теперь, чтобы усыпить его бдительность, иначе она упустит свой единственный шанс на спасение, решила схитрить и сыграть роль загнанной, смирившейся дочери. Подошла к ним поближе:

— Мама, ты тоже с отцом согласна?

— Дорогая, раньше родители всегда женили своих детей, это сейчас всех распустили и развратили. Поверь, всё, что ни случается — к лучшему! Будешь со своими детками к нам в гости ходить, а мы к вам.

Ночку аж передёрнуло, но она продолжила следовать выбранной стратегии:

— Раз уж даже ты, мам, согласна... значит, выхода нет. Пойду по стопам сестёр, выйду замуж.

— Отец! — обратилась она прямо к нему. — Я вынуждена смириться с твоей волей. Ведь ни один родитель не желает зла своим детям — вы же добра нам хотите…

Облако облегчённо вздохнула. Коготь удивился отсутствию сопротивления со стороны бунтарки, но сильная усталость и сытость разморили его. Он, как обычно, набрал полные лапы еды, которые никогда не мыл, и молча ушёл к себе — тяжело рухнул спать, отложив допросы на свежую голову.

Ночка вернулась на своё спальное место и притворилась спящей. Вскоре сотрясающий стены храп отца стал сигналом: он в мире снов. И Облако, валясь с ног от усталости, как только принимала горизонтальное положение, сразу же крепко засыпала до самого утра. Белая Ночь быстро и тихо выскользнула из-под одеяла и стала бесшумно собираться: надела на себя как можно больше одежды; взяла большой кожаный мешок с завязками и наполнила его самыми необходимыми, как она считала, вещами: три мотка жил; пару меховых бурдючков для воды; нож; запасные рыболовные снасти; наконечники для копий; один твёрдый плод хлебного дерева; сверху положила небольшой кожаный мешок с огненными камнями и немного еды на пару дней, зная, что она долго не хранится, к тому же найти свежую не составит особого труда. Потом вещи из этого мешка она переложит в свой вместительный рюкзак, брошенный у реки. Подошла к маме и посмотрела на неё: «Прощаться, мам, не будем — я вернусь за тобой!» Стиснула зубы, схватила копьё и мешок — и шагнула в ночь.

Трудно было покинуть маму и тёплую, уютную пещеру, особенно когда на дворе холодная ночь. Но ещё труднее — остаться и собственноручно похоронить себя там заживо, смирившись и приспособившись под чуждые ей морали и нормы.

Правда хищников

В отличие от соплеменников, Ночка не обладала ночным зрением, но найти среди ночи свою тропинку к реке ей не составляло труда — столько раз ходила туда, что нашла бы и с закрытыми глазами. Она спешила: до рассвета оставалось совсем немного времени, и, когда все спохватятся, должна быть уже далеко отсюда.

Достигнув места, обнаружила все вещи в том же положении, в каком оставила, кроме удочки, уплывшей вместе с рыбой. Поспешно переложила вещи из мешка в рюкзак. Сам мешок плотно сложила и убрала туда же. Закинула рюкзак за спину: в одной руке копьё, другая свободна.

Какое направление выбрать? Можно сразу на юг, но свора псов во главе с отцом быстро возьмёт след. Тогда сначала на север, чтобы мстительный папаша со своими дружками никогда не смогли её поймать. Все псовые, с детства напуганные страшными сказками о хищниках, на север не суются — их держит невидимая граница. А после — на юг, искать маминых сородичей.

Широкая река с мощным течением преграждала путь на север. До противоположного берега, едва различимого на горизонте, плыть и плыть. Туда не сунутся её преследователи: слишком ленивы, чтобы возиться с плотом, и не станут рисковать жизнью ради поимки беглянки. Пока не рассвело, Белая Ночь быстро продвигалась вдоль берега почти бегом. Когда первые лучи разогнали синие сумерки, она резко остановилась. Сбросила на землю рюкзак с копьём, достала нож и побежала за толстыми, сухими палками и гибкими ветками для плетения — собирать плот. Натаскав достаточно, уложила тонкие палки в середину, а толстые — по краям. Связала двумя верёвками из жил; третью приберегла для вещей. Остальное укрепила гибкими прутьями, оставив щели между брёвнами для плавучести. Разделась. Утрамбовала вещи в трещавший по швам рюкзак. Его и копьё привязала к плоту. Стужа пробирала до костей, а дальше будет хуже: Ночка столкнула плот в воду и с содроганием погрузилась. Хорошо, что шерсть хоть немного спасает от холода и промокания. Начала работать ногами. Выравнивала курс, загребая рукой то справа плота, то слева. У берега течение едва тянуло, но чем ближе к середине — тем яростнее разгонялось. «Зачем с ним бороться? Оно может быстро и далеко меня отсюда унести». Вцепившись в плот, беглянка немного продвигалась к противоположному берегу и, одновременно, поток на бешеной скорости уносил её прочь от дома. Река резко меняла направление, и теперь её, как щепку, уносило далеко на север — дальше, чем она планировала.

Прошло несколько часов. Ночка едва достигла середины реки. Вода бурлила, водовороты пытались утянуть её на дно, но плот всплывал, как поплавок. «Надеюсь, до вечера выберусь из этого котла!» От постоянной гребли она согрелась, и солнце уже припекало. Река становилась шире, течение слабело. Она поднажала из последних сил: «Вдруг поток опять рванёт?» И не зря: через пару часов поток снова набрал силу, подхватил её, но за это время она отмахала изрядный кусок, оставив бурлящую середину позади — хватка реки ослабла.

По мере приближения незнакомого берега перед ней разворачивались панорамы Разделённой: луга в цветах; фруктовые деревья, что круглый год попеременно цветут и плодоносят; леса, не знавшие топора; уйма зверья и птиц всех мастей. В прозрачной воде косяки рыб расступались перед ней, вспыхивая чешуёй на солнце.

«Как природа, наравне с такой красотой, создала лживых и подлых псовых?» — думала она, ещё не зная, что под масками милых пташек и зверушек скрывается то же самое, а порой и гораздо худшее…

Наконец уставшие ноги коснулись дна. Выбралась на сушу, вытащила плот и рухнула в тёплую траву, раскинув руки — перевести дух и обсохнуть.

Отдышавшись, отвязала вещи, натянула штаны и куртку, взяла поесть. Огляделась, жуя: кругом сплошной лес! Да ещё какой: древние деревья, сросшиеся кронами, укрыли чащу такой тьмой, что по коже пошли мурашки. Поёжилась, и на себя удивилась: «У нас тоже кругом лес! Кого здесь бояться? Самые страшные звери остались далеко за рекой!» Заглушив тревогу, взвалила на себя ношу и пошла вдоль берега. Но в лес не тянуло: на каждый шорох она резко оборачивалась, вглядываясь в дебри. Вечерело, холодало. Но глухая стена леса не кончалась. «Столько красивых мест видела! Повезло выплыть сюда — сплошная глухомань!» Она ускорилась в поисках укрытия. Прошло ещё пару часов, но деревья не расступались. Смеркалось, холод становился нестерпимым. Сняв рюкзак, утеплилась: под куртку — длинная белая вязаная безрукавка (с любовью вдохнула мамин запах), поверх лёгких штанов — меховые. И — в путь. Через несколько часов последний луч скользнул по верхушкам деревьев и исчез. Лес продолжал угрожающе выситься чёрной стеной. «Что же мне делать? — с беспокойством думала Ночка. — Если здесь развести огонь, заметят издалека! — Она снова удивилась своей пугливости. — С дальним берегом всё ясно: там рыщут псы, и пламя их привлечёт. Но кого бояться здесь? Племенам тысячи лет никто не угрожает: предки извели всех опасных тварей, которые смели на них охотиться. Остался только миф о неведомых хищниках: их никто не видел, а кто увидел — уже никогда не расскажет о них, потому что был ими съеден!»

— Брр! Только на ночь и вспоминать эти ужастики! — одёрнула себя Ночка.

Всё же найдя кусты, спряталась за ними — отгородилась от леса. Поужинав без огня, легла спать. Сон вышел рваным: от любого шороха она распахивала глаза, вглядываясь в синие тени — что это? Холод заставлял дрожать и стучать зубами.

Прошла целая вечность, прежде чем пришёл рассвет, принося тепло телу и покой душе. Плотно позавтракала, согрелась, привела себя в порядок и, убрав обратно тёплую одежду, продолжила путешествие.

Спустя несколько часов лес расступился. Перед ней раскинулась широкая равнина, покрытая мягкой короткой травой, где мирно пасутся козоподобные существа; вдали возвышаются горы в снежных шапках; и густо-синее небо в пушистых облаках: фиолетовых, пурпурных, а у горизонта — оранжевых и жёлтых. «Вот это красотища! — восхищённо, с широко раскрытыми глазами, любовалась Ночка дивным пейзажем. — В горах должны быть пещеры. Отсидеться, пока не утихнет шум. А там — обратно вплавь, на юг». Прежде чем идти к горам, набрала из реки два бурдючка воды. Пересекая луг, удивилась пугливости коз: «Кого им тут бояться?»

До гор, у подножия которых темнел лес, она добралась за пару часов. Сбросила на землю рюкзак, воду и копьё. Вынула кожаный мешок — принялась собирать хворост и немного сухой травы для розжига.

Восхождение по крутому склону отняло ещё несколько часов. Количество растительности убывало — её теснили камни и скалы. Здесь так же сновали пугливые козы, скачущие по скалам. Крупные птицы, смахивающие на перепёлок, при виде Ночки срывались с места, громко хлопая крыльями. Из-под ног разбегались толстые зверьки размером с зайца, но без длинных ушей. «Таких не поймать! — прикинула Ночка. — Но если их тут никто не ловит, то они не должны меня бояться!» — Ночка сделала логический вывод, но дальше рассуждать не стала: желание найти укрытие пока перевешивало здравый смысл. Ловко, по-козьи, прыгая с камня на камень, она пробиралась дальше, пока не углядела между валунов небольшой вход в пещеру. Внутри было тесно. Толстый слой пыли показывал: здесь нет ни ветров, ни чужаков.

— Для первого дома сойдёт! — порадовалась она находке и начала обживаться: сбросила ношу; из-за тесноты костёр пришлось разводить поближе ко входу. Взяла два огненных камня: прочный и хрупкий. Ударила одним о другой — искры посыпались на сухую траву. Та вспыхнула, пламя лизнуло ветки. Огонь осветил окружающее пространство. Она определила место для сна в глубине пещеры. Меховые штаны и безрукавка пошли на матрас, куртка — вместо одеяла. Вынула остатки еды, поделила на два раза. Принялась ужинать раньше времени, так как вымоталась и завтра рано вставать на рыбалку.

Вечер только вступал в права. Ночка, наевшись, уснула, тихо посапывая в наспех устроенной постели. Изредка вставала подкинуть палок в весёлый треск огня, что грел и нежил.

Дикие братья меньшие отлично справляются с функцией будильника. Рассвет лишь наметился, а круг жизни уже завертелся: пернатые самцы завели свои разноголосые песни, соблазняя самочек; одни животные выходят на поиски пищи, другие спасаются от них бегством, оповещая криками остальных. Птичий хор, камушки из-под копыт, тревожный визг — всё это разбудило Белую Ночь. Огонь едва дышал. Подкормила пламя и сама подкрепилась. По серебристому свету, льющемуся из входа в пещеру, было видно, что на улице пасмурно. Натянула куртку и лёгкие штаны. Выложила из рюкзака лишнее, оставила только снасти — и в путь. Она спешила: еды не осталось, фруктов поблизости не найти, а если польёт, о рыбалке можно забыть — хорошо клюёт в пасмурную погоду, но не во время дождя. Вместо удилища — копьё. Не до жиру.

Сбегая по склону, вдыхая свежий запах хвои, она отметила: тихо, пусто. «Слишком тихо. Жутко.» Снова отмахнулась от звоночка тревоги.

Вернувшись к реке, нашла подходящее место, собрала рыболовные снасти — дело пошло. Пойманную рыбу складывала в кожаный мешок: налила в него воду, закрепила у берега в реке, привязав к веткам прибрежных кустов.

Часы спустя ветер нагнал низкие, тёмные тучи. Ещё через пару часов накрапывало, а следом хлынул ливень. Но к этому времени Ночка натаскала гору всякой рыбы. Собираясь в спешке, вылила воду, затянула мешок и побежала домой. В лесу вспомнила: хвороста в пещере почти не осталось. Пришлось на ходу собирать сырые палки.

Вся насквозь промокшая, она укрылась в своём сухом и тёплом убежище. Разложила мокрые палки и одежду вокруг огня — сушиться. Принялась чистить и жарить рыбу. Мешок вывернула, вымыла на улице под ливнем; там же набрала в бурдючки воды. Пещера заполнилась ароматами жареной рыбы. На улице темнело. Ветер завывал, дождь хлестал. Тем уютнее и безопаснее было Ночке в её норе.

Одежда высохла, рыба приготовлена, хозяйка насытилась. За пределами пещеры царила ночь, а непогода всё ещё бушевала. Высохший мешок на полу стал столом, заваленным едой. Глянула на пыльный пол и сказала:

— Завтра вымету. Если распогодится, пойду за хворостом, заодно наломаю веток на веник. Может, и дичь подвернётся…

Прибрала вещи, каждой нашла место. Легла и провалилась в сон.

Спустя время тучи исчезли, и ветер стих. Ничто не предвещало беды.

— И кто это к нам в гости пожаловал? — вдруг громко и музыкально промурчал ледяной мужской голос.

Ночка в ужасе села, кутаясь в куртку-одеяло. Вскинула взгляд — в проёме стоял огромный незнакомец, освещённый огнём. Ему приходилось пригибаться, чтобы пройти в пещеру. Шерсть — чёрная в рыжих полосах и пятнах. Грива — короткая, чёрная — на голове и вокруг шеи. Глаза — янтарь: ни тени мысли, только злость и смерть, а в них — не круглые зрачки, а страшные, узкие, вертикальные полоски! Поверх его тела накинут меховой грубо сшитый плащ. За ним топтался второй чуть меньше ростом. Она вскочила, наспех натягивая куртку и кое-как её завязывая.

— Я не знала, что дом занят. Сейчас соберусь и уйду!

— Теперь ты отсюда вообще не выйдешь! — хищно улыбнулся он, обнажая такие длинные и острые клыки, каких она и вообразить не могла. Голос его гипнотизировал, повелевал, но смысл слов отрезвил её. Быстрым взглядом поискала нож и копьё, а они лежали рядом с костром, прямо у ног чужаков. Заметив беззащитность своей жертвы, громилла ещё больше надулся от важности:

— Рыжий! — рыкнул он спутнику. — Жди у входа! Я развлекусь с козочкой. А потом мы ею пообедаем.

У Ночки от страха шерсть дыбом встала, но она собрала всю свою смелость:

— Только тронь — глотку перегрызу! — прорычала, угрожающе оскалившись.

— О, клыкастая! — удивился тот, не дрогнув. — Не хочешь играть — так бы и сказала. Хоть голод наш утоли! — бросил он буднично, словно собрался разделывать дичь. И выпустил из лап такие когти, что её лежавший на полу нож казался рядом с ними детской игрушкой. — Эй, брат! Ко мне! Козочка норовистая — как бы не сбежала!

Он раскинул лапы, обходя огонь слева. Справа уже наступал второй.

Белая Ночь приготовилась к последней схватке в своей жизни. Как вдруг…

— Что тут происходит?! — промурчал такой же мелодичный, холодный и властный, но только женский голос.

— Мать! — огрызнулся здоровяк. — Это моя добыча!

Но она его не слушала. При её росте пришлось почти пополам согнуться, чтобы протиснуться внутрь. Жадно принюхиваясь, она осмотрела пещеру: костёр, нож, копьё. Покрутила в лапах наконечники, крючки, верёвки. Затем села на корточки у стола и жадно накинулась на рыбу.

— М-м, — облизнулась она. — Наша гостья умеет рыбку готовить?

Ночка схватилась за спасительную соломинку:

— Умею. И ловить, и готовить.

— Вот видите, мальчики, что бывает, если думать не головой? Чуть не лишили нас рыбачки и поварихи!

Проглотив всю гору рыбы, для неё — лишь горсть, она поднялась и, как таран, пошла на своих великовозрастных сынков, расшвыряв их в стороны.

— Но мама! — не унимался громила. — Я первый её нашёл! Она моя!

— Ты забываешься!! — громоподобно прорычала она. — Это моя территория! Мой дом! — Подойдя к Ночке, обхватила её своей гигантской лапой и повела за собой. — Все на моей территории — мои! — прошипела она в морду обнаглевшему отпрыску.

— Нехорошо такой крохе быть одной! Пойдём, познакомимся ближе. — и вывела пленницу из тепла в стужу.

А та не знала, чего в ней больше: радости от спасения или ужаса. Сбежала от псов — угодила к хищникам.

Холодная ночь пробирала до костей. На пленнице — лишь лёгкая куртка. Она дрожала и от холода, и от страха. И постоянно спотыкалась: в темноте ей не было видно, куда ступать.

— Глаза разуй! На себе потащу, как ягнёнка! — рыкнула хищница на неуклюжую пленницу. А сами хозяева ступали по камням беззвучно, уверенно.

Белая Ночь не сразу поняла, что они уже дома. Та же улица: вместо крыши — звёзды, по бокам — скалы. Только похрустывающие под ногами кости были доказательством: кто-то доедает здесь остатки своей добычи. Два сына вскарабкались на стену, заняли ниши по соседству.

— Младший! Иди сюда! — глава семейства холодно отдала приказ куда-то в тёмный конец пещеры. Оттуда из темноты что-то монотонно стучало: камень о камень, камень о дерево. В ответ не последовало никакой реакции. — Серый!! — раздражённо и с угрозой прорычала она.

Стук оборвался. От темноты отделилась тень. Одет, как все, в грубо скроенный меховой плащ. Подошёл бесшумно — хмурый, недовольный.

— Знакомься, Серый... Кстати, как тебя, милочка, зовут?

— Белая Ночь.

— Хм, имечко странное. Да и видок... С Борзым и Рыжим ты уже виделась. А это младшенький — Серый.

Ночка, совсем замёрзнув, продолжала трястись. Взглянула на него: вблизи шуба не могла скрывать его болезненной худобы. Ростом чуть выше неё. Цвет шерсти при ночном освещении не определить, но ярких полос и пятен не видно. Грива короткая, тёмная — только на голове, шею не опоясывает. «Наверное, внешность маленьких хищников, как у некоторых животных, отличается от взрослых, — сделала она первые выводы о нём. — Но почему у него уши волчьи, а у тех — закруглённые?» Ответа не было.

Сам он старался не смотреть в её сторону: понимал, что родня привела очередную игрушку. Поиграют — убьют и съедят. Испытывал к ним и ко всему творящемуся сильнейшее отвращение.

— А меня матушка назвала Бестией, — продолжала диалог самовлюблённая и властная хозяйка не только всей горы, в малой части которой они сейчас находились, но и огромной близлежащей территории. — Охоту мы сегодня пропустили! — бросила она с упрёком. Когда учуяли костёр и печёную рыбу, пошли на запах. Продирались несколько часов! И кто бы мог подумать, что на другой стороне горы мы найдём такую крошку — совсем одну! Но хватит любезностей! Скоро день, а мы днём спим. За это время, деточка, наготовь столько рыбы, чтобы к следующей ночи нам не захотелось сожрать тебя саму!

Она полезла на стену — напротив сыновей. Почти на самом верху скрылась в нише. Оттуда тёмный силуэт следил за всеми.

— Но вещи... снасти остались там, — простучала зубами пленница.

— Серый! — приказала мать. — Тащи её вещи! Или до утра не дотянет и окоченеет! А нам ещё рыбки поесть охота. — бросила она с издёвкой.

Из ниш братьев грянул хохот.

— Эй, дружок! — громыхнул Борзый. — Оглох?

Но тот уже почти вернулся в свой тёмный угол.

— Серый! — снова позвала мать. Жуткий голос эхом прошёлся по пещере, — Сходи за вещами. Глядишь, и самому сгодятся…

Из тёмного углубления пещеры снова вынырнула тень, ступая бесшумно, как все хищники. Младший пошёл выполнять приказ. Проходя мимо, он на миг бросил на неё взгляд. Пустой. А она лишь заметила: зрачки — те же узкие щели, что у остальных.

Время тянулось целую вечность. Младший вернулся так же неслышно, как и ушёл. Он притащил набитый доверху рюкзак, демонстративно бросил его перед ней. Но задержал на пленнице любопытный взгляд. Без мёртвой пустоты и злобы, что были у остальных. «Может, он просто юн, а после станет таким же монстром?» — подумала Ночка.

Рассвет близился. Хищники отдыхали в личных логовах: вылизывали свою шерсть; ковырялись костью в клыках. Всё стихло — в этом пустом, нежилом, холодном и мёртвом доме. И было ощущение постоянного, давящего контроля с их стороны. Младший скрылся во тьме. Белая Ночь метнулась к рюкзаку, развязала и увидела: вещи уложены в идеальном порядке. Среди них нашла аккуратно сложенные безрукавку и меховые штаны, которые сразу натянула на себя. «Порядочный хищник?» — мелькнуло и тут же погасло: мышка не должна играть с кошками.

Так и стояла до рассвета, боясь не то что сесть — шелохнуться. Зато теперь было тепло.

Когда небо вспыхнуло красками, сверху грянул приказ Бестии:

— Белая Ночь! Пошевеливайся! Рыба сама себя не поймает!

Ночка аж подпрыгнула. Скинув лишнее из рюкзака, шагнула к выходу, но голос грянул снова:

— Серый! Раз начал — продолжай. Мы спим — ты следишь. Чтобы наготовила побольше и не сбежала.

Из ниши Борзого донеслось глухое рычание.

Серый встал поодаль: нож в одной руке, копьё в другой. Утренний свет выявил: шерсть — цвета кофе с молоком.

— Серый! — снова пропел жуткий металл голоса Бестии, каждый раз заставляющий Ночку от страха вздрагивать. — Отвечаешь за неё своей головой. Если сбежит, не стану больше защищать тебя братьев! Ты меня понял?

— Да, — ровно ответил он, таким же властным музыкальным голосом, но без леденящих или металлических нот.

Пленница и её надзиратель отправились за рыбой.

Плодов хлебного дерева больше не было — пришлось искать червей под камнями и трухлявыми стволами. Чтобы наживка не скисла, поселила в бурдюк с землёй. Дальше — как всегда: то же место, та же рыбалка. Вот только радости — ни капли. Выудив очередную рыбину, она лихорадочно думала: «Брошусь в реку — уплыву? — Оглянулась на надзирателя: травинка в пасти, щурится на солнце, взгляд не спускает. — А если прыгнет следом? Или метнёт копьё? Жуть... Да и без плота не справлюсь — с ним и то еле держалась!» Страх и безысходность заставляли её ловить рыбу за рыбой. Через несколько часов мешок набился под завязку. Она слила воду, затянула горловину. Собрала вещи и, навьюченная, направилась было обратно к горе. Но псовая половина напомнила о себе: захотела проверить надсмотрщика на прочность. Резко сменила курс. Мешок в одной руке, копьё в другой — прямиком к младшему. Пока родня спит, он на страже. Пригрелся на солнце, расслабился, почти дремлет. Подошла к нему вплотную. Он растерялся, не понимая, что творится. Она смотрела на него сверху вниз: «Сейчас заколю. Он и не дёрнется. Вон какой вялый! И тогда — свобода!» Но присмотрелась — и учуяла страх. Именно страх выражали его большие зелёные глаза с вертикальными зрачками-чёрточками. А ещё в нём ощущалась какая-то потерянность и сломанность. Но он быстро взял себя в руки. Нахмурился, как обычно. Смотрит смело, выжидающе. Не защищается. Ни жалости к себе, ни злорадства или агрессии по отношению к ней он не испытывал. «Что за чёрт... — возмутилась про себя Ночка. — Не смогу его убить!» И, обречённо склонив голову, пошла в их логово, как на казнь.

В лесу Белая Ночь сгрузила вещи и взялась за хворост. Набрав целую кучу, поняла: рук не хватит его донести. Пришлось с осторожностью окликнуть надзирателя:

— Извините…

— В чём дело? — хмуро, настороженно спросил он.

— Чтобы приготовить рыбу, мне нужен вот этот хворост, — и она указала на собранные сухие ветки и палки, — но у меня все руки заняты и... — не успела договорить, как он молча подошёл, собрал хворост в охапку и встал, исподлобья на неё глядя. Она опомнилась, схватила вещи и поспешила вперёд — вверх по склону.

Вернулись в склеп. Серый ушёл к себе. Ночка торопливо взялась за огонь, рыбу, готовку. Она спешила: на кону её жизнь! А они — хладнокровны и спокойны. Кошки и мышка.

Приближался вечер. И хотя она за весь день ни крошки во рту не держала, но есть ей не хотелось ни капельки. Когда стемнело, на мешке высилась гора горячей, хрустящей, вкусной рыбы.

— Потуши огонь! — вдруг громыхнуло сверху раздражённое рычание хозяйки.

Белая Ночь в панике заметалась, но вспомнила про нетронутый бурдюк. Залила пламя. «Или огонь им не нравится, или Бестия проснулась злее прежнего...» — с трепетом подумала невольница.

— Мальчики! Все к столу! — приказала мать.

Ночка отошла от них подальше, прижалась к скале, не сводя с них глаз.

Молча стояли. Изредка наклонялись за рыбой. Глотали, как семечки.

Мать презрительно глянула на младшего:

— Нам этой рыбки — на один зуб! Ну и бестолочи все мои дети! — сказала так, точно обругала его.

Истощённый и заторможенный Серый смотрел непонимающе. Она продолжила, словно говорила с Ночкой:

— Гляди, девочка, как сынки мои выросли! Скоро покинут мой дом! И я больше не смогу их контролировать. Мы, хищники, любим одиночество. На своей территории не терпим никого, кроме еды. Даже родню!

Два старших увальня закивали. Младший стоял с пристыженным, опущенным взглядом: до него слишком поздно дошло, что мать ему и гостье предоставляла шанс для побега, а он его проворонил.

Бестия, немного повернув голову в сторону пленницы, процедила:

— Даю тебе, деточка, второй шанс. Мы на охоту. Отдыхай. Вернёмся к утру, отоспимся — к ночи жду гору еды. Иначе зачем ты нам? Утолить голод? Или самой стать едой?

Хищная троица в упор смотрела на свою жертву жадным, голодным, бездушным взглядом.

— Серый, остаёшься за ней следить. Я принесу еды, если останется, — усмехнулась она высокомерно.

Три монстра бесшумно исчезли во тьме.

Чуть больше часа спустя младший с ножом и копьём подлетел к Ночке. А она всё там же, у скалы, застывшая, как в трансе. После всего.

— Собирайся! Уходим! — поторопил он, с опасением вглядываясь в темноту входа в пещеру.

Видно, гипноз у них в крови: обессиленная, она всё же принялась наваливать вещи в рюкзак, как попало. Потом опомнилась. Взглянула на него, на копьё, на нож:

— Куда уходим? — спросила она с недоверием.

— Куда угодно — лишь бы подальше отсюда! На юг? А ты куда шла?

«Так я тебе и сказала, хищник, куда и откуда!» — мысленно. А вслух:

— Своих потеряла. Заблудилась, — соврала, глядя в глаза.

Отвернулась и продолжила собираться: надела тёплые вещи, рюкзак, взяла копьё.

Пристально глянул, едва улыбнулся:

— Умеешь плавать?

— Умею!

— Если переплывём реку, станешь ближе к своим?

— Ещё как!

— Тогда вперёд!

И они быстрым шагом покинули богом забытое место.

У берега Серый замер. Помолчал. Сказал:

— Днём — река. Сейчас — на север, в самый край угодий моей матери.

— Дальше на север?! К другим таким, как вы?! — насторожилась и возмутилась Ночка. — Почему не против течения идти? Я оттуда!

— Там самый центр охоты моей родни! Как ты вообще живой из тех мест выбралась?!

— Вот оно что... Не зря я там каждого шороха боялась.

— После. Сейчас некогда. Идём.

Снова ночь. Снова бегство. Только теперь с ней уходит от родни этот подозрительный тип.

Небо светлеет. Надзиратель готовится плыть.

— Вещи оставим здесь.

— Реку хоть раз переплывал? — удивилась она.

— Нет. Но пловец я отличный.

— Дело не в плавании. На середине — течение, водовороты. Без плота не удержимся. Он для вещей. Сами за него вцепимся.

— Плот... не умею делать, — смутился он.

— А у меня есть небольшой опыт… — сказала она и подумала: «Зачем мне с ним туда плыть?!» — Всё ещё пляшешь под их дудку?

— Чего?

— Говоришь — «Чего?» Вот чего: зачем нам вдвоём переплывать реку?! Разойдёмся. Если ты не такой, как они, — иди своей дорогой. Я — своей.

— Да, ты права. Я не такой. Навязываться не буду. Научи плот вязать — и разойдёмся.

Она изучающе глянула: «С такими я не сталкивалась. Не жалкий. Не подлый. Не кровожадный. Да ещё и не навязывается!»

— Ладно. Собирай большие, толстые, сухие палки, но без гнили и трухи, иначе намокнут, потонем. Носи к берегу. Я тоже их буду собирать; заодно поищу гибкие ветки для плетения.

Времени прошло мало — палок натаскали с избытком. Есть из чего выбрать. Она показывала, как их размещать и связывать. Товарищ по несчастью вместе с ней собрал плот. Серый всё ловил на лету, старался. Силы в нём оказалось больше, чем видится.

Плот готов. Выпрямились. Уставились друг на друга. Белая Ночь снова обратила внимание на его истощённое тело. «Кожа да кости!» А заглянув в растоптанную душу, увидела: наперекор всему он лучится светом, храбростью, верой и заражает этим. Ничего общего с тупой самоуверенностью псовых. И про себя решила: «Он старательный. Это дорогого стоит!»

Вслух сказала:

— Вдвоём реку осилим быстрее. — Вспомнив двуличных подлых псовых и бездушных кровожадных хищников, добавила, чтобы он не позволял себе лишнего: — Но уговор: ты помогаешь мне, когда хочешь. Я помогаю тебе, когда хочу. И никто никому ничего не должен. Идёт?

Серого вполне устраивало ни к чему не обязывающее и взаимовыгодное сотрудничество.

— Идёт! — просто и по-дружески ответил он.

Ночка вдруг встала. Заступорилась.

— Что случилось? — озадаченно спросил Серый.

— Вещи надо сложить в рюкзак. Но сперва раздеться. Иначе намокнут — утянут на дно. — стыдливо ответила она.

Он тоже смутился. Но нашёл выход:

— Всё просто: я не буду смотреть на тебя, а ты — на меня.

— Хорошо.

Сняли вещи. Его пушистая шуба в рюкзак не лезла.

— Вывернем мехом внутрь, сложим, привяжем к плоту. Мех не намокнет. — предложила Ночка.

— Хорошо, — с точностью повторил он её предыдущий ответ.

«Учится вежливости или дразнится?» — с подозрением окинула его взглядом. Но он всё тот же: хмурый и сосредоточенный на том, что делал.

Привязали к плоту вещи. Столкнули в воду. И сами поспешили туда же — спрятать наготу.

Теперь у плота — мотор в четыре ноги.

Некоторое время молчали. Нервно переваривали случившееся. Не могли найти повод для общения с таким, не похожим на них самих, спутником. Ночка выбилась из сил, но усилием воли заставляла ноги работать. Иногда поглядывала уже не на преследователя, а на напарника. Заметила: он, как и прежде, дистанцируется от неё — держится у самого края плота и о чём-то угрюмо размышляет. «Хищникам нужно море личного пространства», — подумала она.

Он тоже, в свою очередь, заметил: она спит на ходу и еле шевелит копытами. Ему пришлось переместиться к ней поближе, к середине плота. Выровнять ход, подстраховать клюющую носом спутницу. Да и слышно так лучше друг друга — шум реки становился всё громче. Ночка заметила его манёвр и ровный и быстрый ход плота. Но виду не подала, так как подозревала: это может быть просто показуха с целью усыпления её бдительности. Такого она вдоволь нагляделась в псовой стае.

Первой молчание нарушила Белая Ночь, борющаяся с наваливающейся на неё усталостью:

— Ты говорил, там центр охоты твоей родни. Я сказала, что чуяла их. Теперь ясно, почему псовые не идут на север. Мы вас чуем, даже не видя!

— Ты из псовых?! — удивился Серый.

Ночка поняла, что сболтнула лишнее, но сказанного не воротишь.

— Только наполовину.

— Странно. Я тоже наполовину с ними в родстве. Но мы такие разные!

— Моя мама не из их племени.

— А из какого она племени?

— Я не знаю... — уклончиво ответила она, всё ещё не доверяя ему. И чтобы сменить тему, решила перевести её на него, — А где твой отец?

— Ни разу его не видел. Мать о нём говорила в прошедшем времени. Плохой знак. Братья часто повторяли: после половых игр она его разодрала в клочья. Думаю, не врали…

— Ужас... Прости.

— Да ничего. Там всегда так.

— Раньше не пробовал сбежать? Чего ждал?

— Раньше только думал. Мать стыдилась. Братья караулили — убить. Не сошлись характерами... Матери приходилось ходить за ними хвостом. А тут ты. Она и уцепилась: повод избавиться от меня, но оставить в живых. Любая мать, какой бы она ни была, по-своему любит своих детей, какими бы они ни были...

Белая Ночь поняла его как никто: тоже бросила мерзкую, но такую привычную среду. Её мама намного лучше псовых и хищных матерей, но тоже не понимает своих детей и по-своему их любит. В ответ Ночка без слов показала: понимает.

Течение крепло. Вода кипела, билась в пену и водовороты. Серый понял: рискни он плыть один, без плота — вряд ли бы выбрался. Плот бросало из стороны в сторону. Порой окунало с головой. Он тревожно глянул на спутницу. А у той — ни сна, ни усталости. Словно вышла из спячки. Бодрая, сильная — вцепилась в плот намертво.

Шум нарастал. Нет смысла говорить — только орать. А Серый тем временем размышлял: «Как к ней обращаться: Белая? Ночь? Или Белая Ночь — слишком напыщенно. Спрошу-ка сам. А то ляпну — обидится. Меня вон братья Дружком звали, достали...»

— Серый!! — в третий раз попыталась до него докричаться сквозь рёв воды, едва держась за болтающиеся скользкие палки.

— А? — вернулся он в отрезвляющую реальность.

— Что-то не так!

— Не понял!

— Течение слишком сильное! И шум тоже! — паниковала она.

— Прорвёмся! — уверил её, стараясь успокоить.

Но её взгляд, с всё более раскрывающимися от ужаса глазами, остановился на странном тумане впереди течения. Серый тоже глянул туда. Нахмурился, предчувствуя худшее.

Водопада они никогда не видели. Теперь у них появилась возможность разглядеть и ощутить его мощь снаружи и изнутри. От этого приглашения они не могли отказаться.

Не думая, Серый перекинул руку через Ночку, вцепился в плот. Прижал подругу по несчастью крепче к себе. Поток нёс их, как щепки. Приблизились к туману — это потоки воды, падающие с огромной высоты, разбивающиеся о скалы и образующие мельчайшие брызги. Везде — оглушительный шум и рёв. Впереди — резкий обрыв. Высота — за гранью.

— Держииись!! — только и успел он прокричать.

Их вместе с плотом сначала швырнуло вперёд с обрыва. Все разлетелись в разные стороны. Потом, увлечённые безжалостным, тяжёлым и сильным потоком, были затянуты и смыты, как песчинки. Исчезли из виду.

Падали долго — внутренности спрессовало. Удар о воду оглушил. Брошенная на глубину, как камушек, Ночка по свету нашла, где верх, где низ. Рванула к свету, оттого, что воздуха в лёгких совсем не оставалось — при ударе он был почти весь из неё выжат.

Вынырнув, отдышалась. Поплыла искать Серого, крутясь волчком. Взгляд зацепился за что-то неподвижное. От страха остановилось дыхание. Подплыла поближе, а там — раскуроченные остатки плота, с наполовину погружённым в воду рюкзаком. Потом услышала плеск воды. Обернулась: Серый плывёт, мощно рвёт воду. Испуган. Но не за себя — за неё. Приблизился. Еле выговорил, запыхавшись:

— Ты в порядке?? — глянул расширенными глазами. Зрачки не просто круглые — почти заполнили зелёную радужку.

Ночка заметила. Разве такие зрачки не заметишь? Они приводили в замешательство, как и тонкие чёрные прорези. Но теперь, заглянув глубже, легко отмела лишнее: не просто старается — борется. Что бы ни творилось с ним или вокруг.

— Я цела, а ты не поранился?

— Что со мной будет! — пошутил он задиристо.

Шуба Серого и копья где-то так удачно распластались по поверхности воды, что найти не вышло. Плывущий на боку рюкзак выправили и закрепили на остатках плота.

Молча, долго плыли к берегу, толкая впереди себя плот. Ночка осмысливала то лучшее, что познала в Сером: псовая половина — ранимая, привязчивая, эмоциональная и общительная; хищная — берёт ответственность за себя и других. Таких она не встречала: псовые не держат ответ даже за себя. Хищникам нужна лишь власть и чужая плоть — где пусто внутри, там пусто снаружи. А в Сером эти половины дали новый сплав. Даже её добрая мать-простушка: заботится обо всех, но, кажется, без семьи и мужа села бы — и застыла. Как ждун. И просидела бы так всю свою жизнь. Сама Ночка за себя отвечала с трудом.

После полудня выбрались на берег — еле живые. Беглянка поспешила к рюкзаку. Достала вещи. Натянула безрукавку, штаны. Взяла ветровку.

— На, надень! — свернула потуже, кинула Серому. Он поймал на лету. Развернул, накинул. Лёгкая кожаная куртка с капюшоном — чуть выше колен. Висит на нём, как на вешалке, но к лицу.

Ночка тем временем проверила мешочек с камнями:

— Уф! Сухие! Целые!

Оделись — стало проще. Её любопытный спутник приблизился и заглянул в мешочек:

— Что там?

— Камни. Огненные.

Он неосознанно отшатнулся.

— Огня боишься? — удивилась она.

— Не знаю... Родные с рождения уши прожужжали: огонь — зло.

Отвязала с плота верёвки, сунула в рюкзак. Закинула за спину.

— Поищем ночлег, еду, пока не стемнело. А там и с огнём подружишься.

Хотел сказать, что рыба, приготовленная ею на огне, ему понравилась, но смолчал. Не вернёт же её в тот кошмар.

— Что-то определённое ищем? — спросил, уточняя.

— Здесь везде псовые. Пройдём вдоль берега, может, найдём брошенное жилище. Но смотри: шарящая по лесу стая псовых гораздо опаснее одного взрослого и сильного хищника!

Но для него это только слова — в одно ухо влетело, в другое вылетело.

И они поспешили прочёсывать берег и близлежащий смешанный лес.

По пути Ночка нашла фруктовое дерево. Позвала Серого. С жадностью набросились на сочные сладкие плоды. «Всеяден!» — выдохнула с облегчением. Набили животы. Она потрясла дерево. Упало немного фруктов. Серый понял: со всей силы так растряс крону, что град фруктов усеял землю. Набили рюкзак под завязку.

— Я понесу, — пропел он властным гипнотическим голосом, не терпящим возражений. И, как она, взвалил его на спину. Продолжили поиски убежища.

— Хотел спросить, до нашего полёта и падения: как мне к тебе обращаться?

— Все звали Ночкой. Так и зови.

— Понял.

— А мне тебя звать Серый? Или...

— Никаких «или»!

— Поняла.

— Смотри! — воскликнул и рванул вперёд.

Она рванула следом. Там была заброшенная, заросшая травой и побегами деревьев псовая землянка. Вероятно, в ней останавливались охотники или рыбаки. Вдвоём внутри расчистили, выдирая молодую поросль.

— Нам нужно много сухих палок, чтобы разжечь огонь и поддерживать его до утра. — И они, как тогда для плота, теперь пошли за хворостом.

Камень сыпанул искрами. Серый смотрел зачарованным взглядом, как ребёнок на фейерверк. Но когда разгорелся огонь, осветив всё вокруг, и блаженное тепло заполнило помещение, — понял, чего был лишён.

Пламя весело горело, потрескивая и пощёлкивая, а они молча сидели, смотрели на него и грелись. На улице уже был вечер.

— Завтра возвращаешься к своим? — первым нарушил тишину Серый.

— Ну уж нет! С псовыми не желаю находиться ни под одной крышей, ни в одном племени!

— Но ты же собиралась...

— Я врала.

— Знаю. Понял это, увидев твои вещи в пещере. Куда пойдёшь или пойдём?

— Хочешь в пустынные земли? Тогда пойдём.

— А смысл? Там не выжить!

— Ещё как выжить! Там целое племя таких, как моя мама. Хочу найти их и её туда привести, вырвав из лап псов. Если южане похожи на неё — это в корне должна быть совсем другая жизнь!

— Хотел бы я увидеть жизнь получше той, которой мы жили!

Так бы и просидели у огня до утра, но природа погрузилась в густые синие сумерки. Тогда Серый бесшумно направился к выходу. Вспомнил, что он здесь не один. Буркнул, едва повернув голову в её сторону:

— Я на охоту.

Правда овцеобразных

Скромно поужинав небольшой парой плодов, а более сытную пищу ей ещё предстояло добыть завтра. Свернулась калачиком рядом с очагом и крепко, безмятежно заснула.

Ранним утром дикая лесная живность, как всегда, исправно выполняла обязанности будильника своей вознёй и шумом. Белая Ночь проснулась. Напротив, по ту сторону огня, крепко спал Серый: свернулся калачиком, как большой кот, пригретый теплом очага. Позавтракала и собралась к реке, чтобы привести себя в порядок. На улице, у самого входа в дом, чуть не споткнулась о большую тушу зверя, похожего на оленя, которая лежала со вспоротым брюхом и весьма обглоданная. «Как он без копья и ножа охотился? Вручную задрал?? Ужас!» — удивилась она, и теперь уже с другим настроением пошла к реке.

Освежившись, Ночка вернулась и увидела: Серый сидит во дворе и что‑то строгает. Заметив её, он сказал:

— Я взял твой нож, — показал он ей его, — если ты не против...

— Конечно, не против. У нас всё, пока, общее, — она бросила свой голодный взгляд на никем не восстребованную гору мяса, — А можно мне из этого немного приготовить? — и указала пальцем на греющуюся на солнце тушу.

— Конечно. У нас всё, пока, общее. — слово в слово повторил он её фразу. «Явно учится общаться после такой длительной изоляции!» — поняла она. — К тому же, — добавил он, — если не съедим — протухнет, — и сосредоточенно продолжил свою деятельность.

Пока не изготовили других ножей, пришлось пользоваться имеющимся по очереди. К обеду они уже сидели у очага и уминали сочные, жареные на углях, стейки, которые Серому понравились гораздо больше, чем сырое мясо.

Здесь они провели несколько недель: отъедались, отсыпались. Серый стал поправляться и набирать мышечную массу, так что пришлось изготовить для него новую одежду: за основу взяли вещи, сшитые Мягким Облаком. Ещё он захотел себе сделать такой же рюкзак, но немного модернизированный: больше размером, как походный, и с двумя лямками. Готовясь к дальнему странствию они смастерили: два копья, несколько запасных наконечников, несколько ножей, много мотков крепких верёвок из жил разной длины и толщины, запасные рыболовные снасти. Сделали даже большой кожаный тент с верёвками по краям, которыми можно привязывать его между деревьями или большими валунами, или между зараннее установленными кольями, чтобы спасаться от непогоды, если другого жилья не найдут. Вместительный рюкзак Серого пришёлся весьма кстати — свёрнутый трубочкой тент занимал в нём немного места. Когда набрались сил и запаслись энергией, как перелётные птицы перед длительным полётом, они продолжили своё путешествие, взяв направление строго на юг. Днём шли, а ближе к ночи искали убежище или сами его создавали.

Одним пасмурным и ветренным днём они, как обычно, размеренно продвигались вперёд. Ближе к вечеру, когда нашли приемлемую стоянку, договорились: Ночка будет в озере ловить и чистить рыбу, а Серый соберёт хворост, установит крышу — тент от возможного дождя, разожжёт огонь. Потом вместе будут запекать рыбу. Оставив вещи, разошлись по своим делам.

У Ночки с самого начала рыбалка не ладилась: невозможно спрятаться от пронизывающего ветра, поплавок всё время сдувало с места и он качался на волнах — трудно было понять: это рыба клюёт или ветер его с места сносит? Да и на душе у неё было очень тревожно: такое чувство, как будто продолжая дальше ловить рыбу она делает что-то ужасное. Не выдержав, бросила снасти на берег и, взяв копьё с ножом, решила проведать Серого, чтобы успокоить совесть. Достигнув стоянки, Ночка углубилась в близлежащий лес. Через пять минут ходьбы, как только услышала знакомые, мужицкие, шалудивые хихиканья псовых, помчалась вперёд, заподозрив неладное. Приблизившись, увидела среди густой растительности и стволов деревьев группу мужчин, окруживших Серого: по сравнению с ними он был ещё мальчишкой. Они толкали его, одинокого, безоружного, от одного к другому и улюлюкали. Вдруг один из них заметил его зрачки и завопил, отшатнувшись:

— Детёныш хищника!!

И сразу взялись за оружие, направив острия ножей и копий на него.

— Заколем тварь на месте! — злобно рычал один.

— Будет знать, как лезть на нашу землю! — скалился другой.

Ночка не раздумывая бросилась на них:

— Отпустите его!! — зарычала она, оскалившись, угрожая ножом и копьём.

Серый не выдержал:

— Ночка, зачем ты сюда пришла! — сказал он расстроенно.

— Ночка? — спросил один из них и все замерли, переглядываясь.

— Та Ночка, что из стаи Тихого Беса? — поинтересовался кто-то из них.

— Да, — хмуро и недоверчиво ответила она.

— Дочь Чёрного Когтя, которая фигу показала своему папаше, хваставшему на весь свет, как он её обломает, выдав замуж за исвестного садиста?

Она лишь недоверчиво переводила взгляд с одного на другого.

— Ну и на кого ты променяла одного из нас?? — На хищника?!

— Он только наполовину хищник, а на другую половину — такой же псовый, как вы и я! Мы не хотели вторгаться на вашу территорию! Мы просто путешествуем! — старалась прояснить им ситуацию.

Один из них, испытав временное умиление и сочувствие, расчувствовался:

— Парни, отпустим молодожёнов! У них только жизнь начинается! Не будем губить!

Другие стайно — рефлекторно подхватили его эмоции:

— Ну же, валите тогда отсюда! Да побыстрей! Пока мы не передумали… — злобно ухмылялись.

И действительно, по их ненасытным, похотливым и кровожадным мордам было видно: в любой момент они могут наброситься.

Ночка, быстро схватив своего спутника за руку, потянула его в направлении к их оставленным вещам.

Вслед кто-то ей крикнул:

— Папке-то привет от тебя передать?

— Передайте! — отозвалась она, — Но не причиняя друг другу зла!

— А вот этого обещать не можем!

По лесу опять раскатился звонкий, дружный и злорадный хохот.

Серый на практике познал их жестокость и двуличие, впредь стал более осторожным. Собрав все вещи, им пришлось ночью продолжить путь, чтобы уйти как можно дальше от охраняемой территории псов.

Пока они молча осмысливали случившееся и пробирались сквозь дебри леса, Серый так же, как и Ночка раннее, оценил свою спутницу: с одной стороны, как и псовые, она очень осторожная и трусливая, но, так же как они, с яростью защищает то, что ей дорого; убедился — он ей не безразличен! А с другой стороны, она миролюбивая, дружелюбная, но часто пассивная, — кто там с другой стороны является её роднёй? Они скоро вместе и узнают.

Много плотов им ещё пришлось построить, перейти несколько труднопроходимых гор и непролазных болот. Они потеряли счёт дням и даже месяцам. В дороге много друг другу рассказывали о себе и о своей жизни.

Ближе к пустынным землям дни становились длиннее и солнце вообще перестало приближаться к горизонту. Теперь тент им служил защитой не от дождя, а от светила, изжаривающего всё вокруг. Спали днём. Шли вечером, ночью и утром, которые немного отличались от дня — было жарко, но терпимо.

Растительности и живности становилось всё меньше. И наконец они достигли горячих, кажущихся безжизненными, бескрайних песков.

Оставив позади бурлящий страстями серпентарий псовых, и заставляющую стынуть кровь мрачную территорию неживых монстров-хищников, Белая Ночь гадала — что ждёт их там, впереди?

Прежде чем войти в пустынные земли, они тщательно подготовились — их рюкзаки ломились запасами воды и долгохранящейся едой: орехи, сухофрукты, вяленные мясо и рыба, изготовление которых на таком пекле не затратило много сил и времени. В руках они несли не только копья, но и длинные колья для крепления тента, так как больше не могли рассчитывать на деревья. Одеты только в лёгкие просторные бриджи из тонкой кожи.

Много дней они шли по однообразному пейзажу, но даже здесь обнаружили жизнь: мелких быстрых существ, похожих на ящериц; редко пролетающих и приземляющихся птиц, чтобы подкрепиться редкими насекомыми; среди незнакомых птиц встречались и чёрные блестящие птички, которые время от времени проносились с огромной скоростью, громко жужжа своими крыльями. Иногда они на пару секунд зависали над путешественниками, а затем уносились прочь. Таких же птичек, снующих всюду, она видела в псовой стае, но ни одной такой — на территории хищников. Вдалеке не спеша вышагивали по барханам крупные горбатые копытные, чем-то отдалённо напоминающих верблюдов. Скрыться здесь было некуда, и поймать дичь не представлялось возможным. А запасы еды и воды неуклонно уменьшались.

Тёмный цвет шерсти Серого притягивал к себе большое количества солнечных лучей, отчего он буквально заживо жарился. У Ночки, наоборот, белая шерсть отражала лучи тепла, поэтому резерв сил расходовался не так расточительно, в отличие от её спутника. Но юные путешественники конечно же не знали о таких тонкостях. Днём они готовились ко сну. Повсюду воздух и поверхность земли были так раскалены, что они чувствовали себя пищей, готовящейся на углях.

День сменялся днём, но вокруг ничего не менялось. Если бы они не умели ориентироваться по солнцу и звёздам, им могло бы показаться, что они ходят кругами.

Воды оставалось немного и далеко не лучшего качества. Разделив между собой последний крохотный кусочек еды — потеряли надежду: теперь они могли идти только вперёд, а вернуться обратно — это означало обречь себя на верную смерть. И в это самое время, когда они, голодные, упрямо продвигались вперёд, Серый заметил: Ночка постоянно жуёт. «Может она что-то для себя приберегла? Ну и пусть, тем лучше: я её сильнее, ей еда больше нужна», — думал он.

Но прошло несколько часов, а она продолжала что-то уминать. Он нахмурился больше, чем обычно. Заметив это Белая Ночь спросила его:

— Серый! Что случилось?

— Ничего не случилось! — буркнул он обиженно.

Она удивилась и резко остановилась.

— Постой! Скажи же мне — что случилось?!

— Не надоедо тебе втихаря что-то есть?!

Она сначала не поняла — о чём это он? А потом как грохнула на него ржать, что слёзы рекой потекли.

Теперь уже и он встал как вкопанный, подозревая, что его спутнице голову припекло — крыша и поехала.

— Давай отдохнём! — обеспокоенно сказал он ей, собираясь раньше времени установить тент и уже начал вкручивать в песок один из колышков.

— Да нет же! Остановись! — продолжала она хохотать.

Он остановился и внимательно посмотрел на неё. Когда она справилась со своим приступом смеха:

— Понимаешь... — сказала она смущённо, — Я это унаследовала от мамы. Как и все жвачные, мы можем отрыгивать раннее съеденную пищу и снова её пережёвывать... — потом добабила весёлым и шутливым тоном: — Но если хочешь, могу с тобой поделиться!

— Фу! — рефлекторно вырвалось у него и немного отшатнулся в сторону. Но потом, прийдя в себя, добавил, стыдливо опустив взгляд: — Извини! Мне не нужно.

— Пустяки, не извиняйся! Ты просто не знал.

И они продолжили свой путь, кажущийся им теперь безнадёжным и фатальным.

Когда последние капли воды были вылиты в их иссушенные, слипающиеся от жажды рты — капли надежды тоже испарились.

— Ну, хоть попытались! — успокаивающе сказал Серый, глядя на паникующую Ночку. От обезвоживания они уже не могли передвигаться и прятались под тентом. Она тоже видела: ему плохо, но он скрывал это.

Как только Серый не смог даже сидеть и повалился без сознания, она как безумная рванула в пекло пустыни, дико ища и зовя на помощь:

— Помогите! — кричала она, взбираясь на высокие дюны и оставляя за собой глубокие следы. — Кто-нибудь! Помогите! — как можно громче старалась она призвать на помощь. Но в ответ лишь тишина. Только мелкие пташки изредко щебетали: одни пытались поймать неуловимых насекомых; другая, чёрная и блестящая, подлетела к Ночке, зависла над ней на пару секунд и быстро улетела вдаль. Пустыня, несмотря на чью-то трагедию, продолжала жить своей жизнью.

Сколько времени прошло она не знала, прежде чем её силы тоже иссякли, и, смирившись с неизбежным, опустилась на песок. Сквозь туман замутнённого сознания, ей показалось, что она слышит чьи то крики; с трудом подняв отяжелевшую голову, стала искать источник, откуда они исходили. Увидев вдалеке группу аборигенов, рядом с которыми шли какие-то большие нагруженные животные, у неё открылось второе дыхание — она побежала к ним. Приблизившись к незнакомцам Ночка заметила в них знакомые овечьи черты её матери, но цвет их шерсти был не только белый, но и чёрный, коричневый, дымчатый и другие. Они имели впечатляющие габариты роста и ширины. На всех были надеты длинные коричневые свободные плащи с капюшонами, сшитые из тонкого и мягкого материала.

— Наконец-то мы вас нашли! Вы нуждаетесь в нашей помощи? — спросил один из них дружелюбно. Все с любопытством и опасением рассматривали незнакомку.

Ночка удивилась: «Они нас искали?» Но времени на болтовню не было и вслух произнесла:

— Да, да! Очень нуждаемся в помощи! Поспешите, пожалуйста! Моему другу очень плохо!

Сама торопясь и их поторапливая, повела караван за собой — обратно, по своим следам.

Рядом с натянутым двумя подростками тентом овцеобразные аборигены устроили привал. Среди них был тот, кто обучен врачеванию, и он сейчас хлопотал вокруг Серого. Ночке дали воды и сочных фруктов.

Её товарищ по несчастью пришёл в себя, она сидела рядом с ним, а врач внимательно его наблюдал, прикладывая к его телу влажные компрессы и, увидев улучшение у своего пациента, аккуратно дал ему немного попить. Но как только Серый открыл глаза, у овцеобразного из рук выпала вода, он вскочил и громко, испуганно вскрикнул:

— Хищник!!

Все сразу сбежались, столпились и заглядывали под тент, с тревогой переговариваясь между собой. — Он не хищник! — запротестовала Ночка.

— Как это не хищник?! Ты сама видела его глаза??

Испугавшись, что они бросят их умирать в пустыне, она громко взмолилась:

— Не хищник он! Прошу, поверьте, пожалуйста! Мы вместе сбежали от хищников! Он только наполовину такой, как они, а на другую половину он псовый, как и я. Моя мама такая же чистокровная овцеобразная, как и вы! Мамин отец, мой дедушка, когда-то жил в вашем племени, но был захвачен в плен псами. Мы сбежали и от тех, и от других! Мы очень долго к вам шли!

Они немного подумали, посовещались.

— Скажи же нам тогда, как звали твоего деда?

— Его звали Белый Вихрь и меня назвали в его честь — Белая Ночь.

— Он не из нашего племени... Но мы слышали о таком, когда-то без вести пропавшем: отличный был работник, разведчик и боец! А ещё искусный мастер на все руки! Универсал! Много успел хорошего и полезного для своего города сделать. Подождите немного, мы с друзьями посоветуемся, как нам дальше быть…

«Их племя не единственное!» — это было для неё открытием.

Совещались они вдали от стоянки. Кто-нибудь из них всё время оглядывался, бросая подозрительный взгляд в сторону подростков, имеющих такую странную и пугающую внешность. Немного погодя они вернулись.

— Ну что же, если вы рискнули своими жизнями, ради того, чтобы нас найти — тогда добро пожаловать в наше племя!

Ночка вздохнула с облегчением, а Серый был в абстракции — ему ещё требовалось время для восстановления.

Её, несмотря на возражения, вместе с наездником усадили верхом на большое вьючное животное. А её спутника понесли на носилках. Все их вещи были собраны и погружены на другое такое же животное.

Несколько суток они монотонно куда-то шли. В часы пекла делали привалы: мужчины сооружали подобие высоких палаток или шатров, которые спасали не только от зноя, но и от ветра с песком. Своим гостям они выделили отдельный маленький шатёр. Когда все спали, мужчины под адским пеклом, по два часа охраняли спящих, потом сменяли друг друга.

Серый понемногу выздоравливал и уже мог, как и Ночка, ехать верхом, тоже под присмотром другого наездника.

Они с лёгкостью отбросили все лишние сомнения, убаюканные таким хорошим отношением к себе, какого нигде никогда не видели, кроме точно такого же отношения Мягкого Облака к своим близким, о котором Белая Ночь часто рассказывала своему другу.

Во время отдыха Ночка заметила сменяющих друг друга часовых. Спросила Серого:

— Неужели и им здесь есть кого бояться?

Но он только хмуро пожал плечами.

Оживившиеся взрослые внезапно разговорились, указывая на горизонт, приглядевшись к которому их юные знакомые разглядели там узкую полоску зелени деревьев, колыхающуюся на горячем воздухе и казавшейся миражом.

Чем ближе они приближалить к цели своего путешествия, тем пышнее и бескрайнее становилась растительность, среди которой виднелись многочисленные длинные дома и маленькие домики. У Ночки выражение на лице было такое удивлённое и восторженное, как когда маленькому ребёнку впервые положат в рот что-то очень вкусное. Серый старался сохранять нейтралитет, но трудом сдерживал свои эмоции от распирающих его удивления и любопытства.

На границе города дежурили часовые. Выполнив необходимые формальности и оформив необходимые документы группу пропустили. Там же и разделились: почти вся группа мужчин, вежливо и душевно со всеми попрощавшись, уехали в одну сторону, а Ночку и Серого два оставшихся с ними аборигена повели к пастырю. Один из сопровождающих поспешил далеко вперёд и скрылся из виду. Как им сказали, перед заселением их ведут знакомиться с главой племени, а убежавший отправлен предупредить власть о гостях.

Город предстал перед ними во всей своей красе: аккуратные, чистые улочки с красивыми, ухоженными домами по бокам; по обеим сторонам широкие тротуары, укрытые прохладной тенью от растущих рядом деревьев; по дорогам изредка проезжали скромные телеги, запряжённые неизвестными животными, похожими на земных лошадей, но иногда проезжали и шикарные, вычурные кареты; везде сновали дворники, продолжавшие мести отсутствующий мусор; подстриженные кусты и деревья росли ровно, что свидетельствовало о рукотворном их происхождении; обилие цветов в каждом дворе манили своей красотой и ароматами. Одежда местных обитателей не была такой аскетичной, как у их спасителей — их вещи были более лёгкими и нарядными.

— Серый, смотри! Сколько здесь стариков — бабушек и дедушек! У нас я только дважды встречала пожилых мужчин, да и те нищенски побирались... — вполголоса сказала она ему.

— А я у нас никогда не встречал старых.

— Какая идилия! — продолжала восхищаться Ночка, — Смотри, смотри! — теребила она его, — У них даже уши от старости повисли! Вон один старичёк клумбы поливает, а другой корзинки плетёт, другие за столом во что-то играют, а вон там на лавочке бабушки сидят, вяжут и вышивают! Туда глянь: пожилая парочка, как божьи одуванчики, наслаждается совместной счастливой старостью! Господи, ну наконец-то мы нашли общество, где можно по настоящему жить! Вот обустроимся и я отправлюсь за мамой.

Серый не разделял её оптимизма:

— Как то здесь всё демонстративно и искусственно! Старики да мамочки с детьми, а куда девались остальные взрослые? — вылил он свою ложку дёгтя в её бочку мёда.

Их сопровождающий внимательно посмотрел на недовольного и сомневающегося.

А Ночка, услышав речь своего друга, встала вдруг как вкопанная, будто получила подщёчину и с недовольством на него взглянула.

— Ты издеваешься?! — воскликнула она вощмущённо.

— Что? — не понял он сначала, удивившись её бурной реакции, — Нет, — спокойно ответил и пожал плечами, — мы о них пока ничего не знаем, а судить по обложке... Ну сама знаешь!

— Мы столько их искали! Столько всего пережили! А когда все беды остались позади, ты такое мне говоришь! Всё, хватит выискивать зло там, где его нет! Больше не могу тебя слушать! — и, обидевшись на него, ушла далеко вперёд, продолжая любоваться идиллистической картиной жизни местных обитателей.

Все Длинные дома и домики были одноэтажными, сделанными из дерева, в таком сухом климате практически не подверженному гниению. Окна и низ крыш обрамляли наличники, с искусно выполненной резьбой. Дома, наличники, лавочки, маленькие декоративные заборчики — всё было покрашено в яркие, радостные цвета. Гости города приблизились к просторному, богато украшенному дому, имеющему: большую территорией вокруг себя; приятно журчащие фонтанчики; фигурные клумбы в форме зверей и птиц; газон с короткой и мягкой травой. Подошли ко входу, охраняемому мощным и суровым бараном. Прошли по пушистому ковру и оказались в просторном помещении, где на своём сверкающем роскошью пьедестале восседал пастырь, одетый в шикарные тонкие ткани с цветной и сверкающей вышивкой. Он был таким тошнотворно толстым, как-будто круглосуточно питался только салом. В остальном, такой же, как и все овцеобразные — спокойный, пассивный и умиротворённый. Высокий статус добавлял ему важности и солидности. Входящие поздоровались.

Необычных гостей усадили за стол напротив него.

— Рад приветствовать Вас, дорогие мои, юные путешественники, у себя в городе! Мне доложили, что Вы сбежали от псовых и хишников, пересекли пол планеты и ищете для себя мирный приют. Надеюсь, мы оправдаем Ваши надежды, потому что счастливее и добропорядочнее граждан, чем у нас, Вы не найдёте нигде на свете! — закончив свою помпециозную речь, он в упор уставился на Ночку, рассматривая её, как свою новую собственность — похотливо, пожирательски и с некоторым любопытством, как будто перед ним положили экзотический фрукт.

— Спасибо вам за помощь и за гостеприимство! — вежливо поблагодарила Ночка, смущённо вдавившись в спинку стула под его взглядом.

Серый, возмущённый наглостью и вероломством барана — пастыря, вскочил:

— Спасибо вам за всё! — немногословно отчеканил он свою благодарность. — Но мы очень устали в пути и хотели бы отдохнуть!

Пастырь медленно перевёл свой взгляд на него и внимательно с презрением осмотрел своего оппонента. Но ответил всё тем же мягким, тёплым и душевным голосом, без желчных и льстивых псовых ноток и без ледяного бездушия хищников:

— Конечно, конечно! Я больше не буду отнимать ваше время! Заместитель! — мягко, но требовательно крикнул толстый пастырь тому, кто ожидал за дверью. Дверь тихо приоткрылась и вошёл высокий, упитанный, старый и седой барашек в очках. — Обеспечьте наших новых горожан жильём, а завтра определите на работу! Всего вам хорошего, — искренне и благожелательно попрощался он со всеми.

Во дворе их уже ждала карета, запряженная неизвестным для них животным, отдалённо напоминающим нашу лошадь.

Следуя за неспешно шагающим пожилым чиновником подростки впервые сели в невиданный транспорт. Кучеру был отдан приказ — животное поскакало, карета быстро покатилась. Друзья, как дети малые, с удивлением на всё таращили глаза. Спустя некоторое время они немного привыкли. И

Серый сгоряча ляпнул:

— Не нравится мне пастырь! Он так гадко на тебя смотрел…

Заместитель краем глаза за ним внимательно наблюдал, но делал вид, что увлечён дорогой.

— Он просто мужчина, вы все такие! — Ночке надоели его придирки.

— Не обобщай! — обиделся он, замолчал и отвернулся.

Через некоторое время повозка остановилась во дворе длинного одноэтажного здания. Многочисленные окна не имели занавесок и легко просматривались с улицы: жильцы видны, как на ладони.

По праву проживания в городе каждому предоставляется жильё. Одиноких селят в комнату с двумя, тремя и более чужими одного с ними пола. Парам выделяют целую комнату: две койки, шкаф, а для стола уже места не хватало.

В каждом таком длинном здании — общежитии: тесные каморки и узкие, тёмные коридоры, заваленные вещами. Жители толпами ютятся в такой тесноте, где не только жить, но даже дышать невозможно.

Ночка заметила — в чём-то Серый был всё-таки прав: когда их вели к предоставленной им комнате по тёмному, душному, заваленному чужими вещами коридору, повсюду были только старики обоего пола и очень маленькие дети со своими матерями. «Но где же все взрослые?» — спросила она себя. Ответ на этот вопрос пришёл как только собрались лечь спать: улицы и помещения вдруг наводнились толпами взрослого населения. Все безостановочно разговаривали, но из-за постоянного недосыпа, нехватки солнечного света (— это здесь, где светило никогда не заходит!) и хронической усталости, они были вялыми, чахлыми и осунувшимися.

— Наверное, они были на какой-то работе, куда нас завтра обещали определить. — предположила Ночка. А Серый, видя происходящее вокруг, становился всё мрачнее и мрачнее.

Остро стоял вопрос еды и воды, но каждому выделили паёк на два дня, состоящий из фруктов, орехов и глинянных кувшинов с водой. Сказали, что первый месяц работы им будут платить ежедневно, учитывая их бедственное положение, а затем, так же, как и всем: два раза в месяц — аванс и зарплата.

— Как всё продумано! Они так обо всех заботятся! — продолжала восхищаться Ночка.

На следующий день их определили на работу.

Всё оказалось не так просто — этим аборигенам недостаточно чести, совести и трудолюбия.

Женские максимально трудозатратные низкооплачиваемые вакансии созданы только для того, чтобы продемонстрировать представительницам женского пола: их место — дом, под мужем, рядом с детьми. Все унижения, истязания, калеченья на каждом трудовом месте призваны показать и внушить им, что их рабочий кабинет находится исключительно на кухне.

Мужские трудовые высокооплачиваемые места созданы с расчётом того, что представители мужского пола являются главой многодетного семейства. На своих работах они, вне зависимости от статуса, ходят неспешно, вальяжно и гордые собой. Но если мужик отказывается следовать демографической политике скотоподобной системы, то у него будут большие проблемы не только на работе, но и во всём городе.

Серый сменил гнев на милость, когда в конце рабочего дня получил свои первые деньги. Правда в магазине не было ни мяса, ни птицы, ни рыбы. Но остального — навалом, аж глаза разбежались: и съестного, и одежды, и инструменты, и много чего такого, применения которому он не знал.

Белая Ночь, оказавшись после тяжёлого трудового дня в магазине, познала истинное женское наслаждение от шопинга. Как и Серый, позволить она себе могла не многое, но это только пока… Зато обежала все ряды, подметила много интересного, чего она хотела бы потом себе обязательно приобрести.

С очередями в туалет, к умывальнику, к очагу на кухне — просто беда! Однажды рано утром, очень боясь опоздать на работу и стоя в длинной очереди в туалет, Серый взорвался:

— Да сколько можно ждать?! Эй там — в туалете! Уснули?!

На следующее утро очередь была ещё длиннее.

Новосёлы спросили управляющую общежитием:

— Где в городе все гуляют и отдыхают?

— В общественных местах: в храме, в театре, в библиотеке, в магазине, на площади, в парках, — у нас много где можно с пользой отдохнуть или провести время! — гордо и хвастливо ответила она.

Они посетили все эти хвалёные места: да, везде очень красиво, но повсюду столько народа, что протолкнуться негде! Местным, можно подумать, нравится тереться друг об друга боками и задницами. Хуже того, даже парки создают специально так, чтобы опять-таки загнать всех в тесное пространство: идущие пешком чуть ли не задевают ноги сидящим на лавках, а отдыхающие на лавочках вынуждены лицезреть каждого проходящего пешехода. Абсолютно нигде нет возможности уединиться и посидеть в тишине. Даже дома не принято вешать занавески на окна и все, кому не лень, в них заглядывают. Как будто овцеобразные совсем не знают, что такое чужое личное пространство. Им гораздо комфортнее и безопаснее в стаде. При этом они с яростью и фанатичностью защищают своё — собственность и убеждения.

Новеньким настоятельно рекомендовали в их единственный выходной день посещать храм. Друзья сходили туда пару раз и послушали проповеди знакомого жирного, сального пастыря, который, искренне веря в то, что он говорит, с фанатичностью и экстазом призывал всех затянуть потуже пояса и набраться терпения, ради какой-то другой жизни после этой жизни. Ещё в каждой своей проповеди он деликатно, но с регулярной настойчивостью, призывал к тому, что пора уже прекратить тысячелетнюю языческую традицию общения с Оракулом. Серому и Ночке не понравилось, что их кто-то к чему-то принуждает; к тому же они совершенно не понимали: о чём пастырь вообще говорит?? Тогда они единогласно договорились — больше туда ни ногой. Это была первая отправная точка их будущих проблем в городе овцеобразных.

Белую Ночь и Серого подстёгивали их планы и цели, поэтому они из-за всех сил добросовестно старались, за какое бы дело ни взялись. Но у местного населения своё мировосприятие…

Серый самоотверженно старался на своей работе и за несколько дней освоил то, что взрослые мужики осваивают за несколько лет.

Но он не знал, что у овцеобразных самостоятельность, предприимчивость, независимость от стада — приравниваются к греху. А наслаждение жизнью, если кто-то из нищих на это вообще осмелится — считалось чем-то невообразимым и оскорбительным: все обязаны с достоинством и наслаждением мученически страдать и при этом быть благодарными за такие предоставленные им пытки или «возможности». На привелегированную верхушку эти догмы не распространяются: чем выше статус, тем больше они себе позволяют, начиная от чревоугодия и заканчивая насилием и педофилией.

Ненависть к нему на работе за то, что он лучше их во многом — лишь капля в море. Его и без этого уже презирали и ненавидели в городе — поводов хватало: не семьянин, не посещает церковь, ведёт себя и мыслит не так, как все; и за многое другое, что отличало его от них самих.

Но он всего этого не замечал, так как с большим усердием, как локомотив по рельсам, мчался на всех парах прямо к цели: успех, счастье, дом, семья.

В очередной трудовой день пришёл на работу, а там на его столе вместо своих инструментов — хорошо наточенных, чистых и несмотря на длительное использование, как новеньких, — обнаружил чужие: обшарпанные, грязные, тупые.

— Кто у меня оставил свои инструменты и взял мои? — спросил он баранов, сосредоточенно работавших.

— Серый, ну ты чё? Кому нужны твои инструменты?! Да и сам посмотри — это твои инструменты! Не признаёшь что ли? Перетрудился наверное, отдохни! — И все, кроме него, загоготали.

В другой день ему подсунули непригодное для работы дерево — сплошные сучки. Менять наотрез отказались.

А когда его отличную, почти ювелирную работу не приняли, сказав, что он всё делает плохо и платить за такое они не станут, тогда ему пришлось уволиться и искать себе новую работу.

— Ты сегодня слишком хмурый и задумчивый… — дома беспокоилась за него Ночка.

— Да всё нормально! — уклончиво ответил он, продолжая хмуриться и неудачно пытаясь скрыть своё плохое настроение.

— Серый, что-то случилось? — встревожилась она.

— Да нет, наоборот: совсем ничего не случилось, — врал он, — Сплошная рутина: работа, быт, работа. Просто очень устал. Всё нормально! Не беспокойся.

Овцеобразные всячески стимулируют размножение населения, вместе с тем уродуя и гробя много чужих жизней. Но когда представителей мужского пола становится слишком много и количество претендентов на место пастыря увеличивается, тогда пастырь и его монахи находят поводы и оправдания для войны с одним из соседних племён, с целью уменьшения численности своих и чужих баранов.

Как и в псовой стае, в овцеобразном племени конкуренция между представителями мужского пола присутствует только при избрании во властные и начальственные должности — туда прорываются самые наглые, сильные, лживые, жадные и кровожадные. Но при продолжении рода конкуренция полностью отсутствует, как и у псовых. В итоге приумножаются физические и психические уродства, которые с рождения и до гроба так и не научатся элементарному — себя обслуживать.

Сначала Ночку все в стаде воспринимали так же, как любую другую юную овечку — по-хорошему пытались её приучить знать своё место. На нескольких трудовых местах ей прямо говорили: возраст у неё такой, что «Пора бы и деток заводить!» Но она им просто отвечала:

— Только тогда это будет, когда я крепко встану на ноги.

— Потом будет поздно — не захочешь!... — загадочно ей отвечали. И, создав невыносимые условия на работе, выдавливали на улицу. На второй и третьей работе повторялось тоже самое: её ласково и заботливо уговаривали, а когда она категорично заявляла о желании быть успешной и состоятельной, ей создавали персональный ад, из которого она в ужасе сбегала. Если старается делать быстро и качественно, тогда работники её выдавливают с работы; если делает так же, как и все, тогда начальство её выдавливает с работы; если спросит соработников: как лучше ей делать? Те ей так подскажут, что она станет посмешищем, и её опять выдавят с работы. «Даже если отращу себе ореол, они скажут: он недостаточно ярко светит!» — сокрушалась она, не понимая, что здесь происходит.

Ей часто приводили в пример одиноких старушек — старых дев, как они таких называли.

— Смотри, — говорят, — какая она несчастная и нищая! А вот была бы она за мужем и имела бы много детей, то всё могло бы сложиться по-другому... — врали они ей бессовестно, утаивая, что имено такие, как они, и разрушили жизнь той бедной старушки и много других жизней.

Поняв её несговорчивость и непослушание стаду, они сменили тактику и больше не стали тратить время на уговоры. Теперь, как только она приступала к своим новым обязанностям, на неё сыпались пытки: справится с одной, навалится следующая; справится со второй, возникнет третья. Моральные и физические пытки продолжались до тех пор, пока она не уволится или до тех пор, пока не искалечится и, опять-таки, когда уволится. Каждый раз всё было тщательным образом продуманно и обставленно так, что как бы она сама в этом и виновата.

Домой Ночка вернулась раньше времени и с забинтованной кистью. У неё часто после работы пальцы были заклеены пластырями, из-за беспрерывного и тяжкого труда, после которого ногти были стёсаны и кожа протёрта до крови. Но сегодняшняя травма была намного серьёзнее и когда вернулся Серый, он в ужасе увидел её искалеченную руку:

— Что с твоей рукой?!

— На новом месте я проработала несколько дней. Мы там выработали всю норму. Меня временно поставили на чужое место и установили повышенный план. На большой, просто бешенной скорости, которую требовали от меня рядом стоящие, за которыми нужно поспевать, иначе все завалятся, я замешкалась и раздавила себе два пальца. Но меня быстро отвезли в больницу и подлечили. А когда я двум лоснящимся от сытости и довольства начальникам сказала, что травма моя произошла вероятно из-за того, что я только что приступила к новым обязанностям, а план установили повышенным. Но они удивились: — «Какой повышенный план?» И я поняла: в их племени прав не тот, кто прав, а тот, у кого больше прав!

— Скоты ненавистные!! — громогластно зарычал Серый. — Собирайся. Покажешь мне, где та работа находится и я им их жирные, самодовольные бошки поотрываю!!

— Не надо, оставь! Все начальники — очень уважаемые граждане города и если ты их хоть пальцем тронешь или даже грубо к ним обратишься, то на нашем будущем здесь можно будет поставить крест!

От такого зла они не могли ни спастись, ни защититься.

В их жизни среди овцеобразных были смешные и неловкие моменты.

В общагах дефицит непитьевой воды для умывания и уборки; качество — отвратительное. Питьевую воду приходилось покупать за деньги.

Когда Ночка наконец-то добралась до бани, чтобы как следует помыться, её ждал неприятный сюрприз. Выбрав свободное место на длинной лавке, она поставила таз с наполненной водой и начала старательно себя натирать мочалкой с мылом. То, что рядом стоящие бабы говорили, она невольно вынуждена была слушать.

— Ой, милая, ты представляешь?! У моей знакомой есть дочка, а у той титечки такие малюсенькие, что просто умора!

И две здоровенные женщины покатились со смеху.

Большинство местных аборигенок имели груди впечатляющих размеров.

Ночке было унизительно и неприятно, но она подумала, что это просто совпадение.

Но такие совпадения, где при ней обсуждали чью-то маленькую грудь или, как они часто подчёркивали, «плоскую грудь», происходили постоянно, и не только в бане, но и на работе, и в общих помещениях общежития.

В очередной раз, при Ночке, одна из овец сказанула про кого-то: «Доска два соска!» и вся компания дружно расхохоталась, новенькая не выдержала:

— Да сколько можно?! Вам самим не надоело чужие титьки обсуждать?

Но они сделали вид, что о Ночке речь и не шла.

— Ишь какая дерзкая! Зачем лезешь в чужие разговоры?

— Как это «в чужие»?! Каждый раз меня унижаете, обсуждая чьи-то маленькие титьки! — продолжала она выпускать из себя пар.

— Не придумывай! — начинали они терять терпение.

— А знаете ли вы, что в природе ни один взрослый самец не тянется к титькам самок? И то, что у вас такие огромные мешки — это результат искусственного отбора недоразвитых мужиков, у которых тела повзрослели, но сами они так и остались в младенческом возрасте! — наконец вылила она на них всё накопившееся в ней негодование.

Поставленные на место, но, одновременно, униженные и оскорблённые до глубины души, овцы не стали ни ругаться, ни кидаться на неё. К её удивлению, они вежливо попрощались с ней и пожелали ей всего хорошего.

На следующий день, в магазине, сзади стоящая женщина очень сильно наехала на Ночку своей деревянной тележкой, доверху нагруженной продуктами.

— Женщина! — возмутилась на неё новоиспечённая горожанка. — Вам места не хватает?

— Ой, простите, простите! Я загляделась по сторонам и вас совсем не заметила.

В другой день, идя по тротуару, в неё так сильно врезалась встречная прохожая, что Ночка чуть равновесие не потеряла. Повернулась посмотреть: кто хоть это был? Но высокая и широкая баржа проплыла дальше, даже не оглянувшись в её сторону.

Таких неприятных случайностей стало накапливаться всё больше и больше.

Дни и месяцы пролетали незаметно. Странные подростки, не вписавшиеся в чуждое им общество, тем не менее превращались в таких же, как и большинство: измотанных, вялых, чахлых, осунувшихся — в теней самих себя.

В конце рабочей недели, вернувшись домой усталой и вымотавшейся до беспредела, Ночка решила вместе с другом повеселиться:

— А ты в их бане был? — смущённо спросила она его.

— Как же не был? Конечно был! — он тоже был усталым и сонным, но сумел удивиться её вопросу, ещё не зная к чему она ведёт.

— У вас тоже все там мерятся половыми органами — у кого больше? — вывалила она ему.

— О да! — понял он и засмущался. — А у вас бабы чем нашли там мериться?

— Как чем? Своими здоровенными однососковыми выменами! — как-то истерично рассмеялась она.

Но ему это не показалось смешным, даже наоборот, он ещё сильнее нахмурился и подумал: «В скотный двор попали!»

Дни пролетали, как часы, а месяцы, как дни. Ужиная дома они продолжали свой бесконечный диалог, который уже давным-давно вели друг с другом:

— Знаешь, Серый! У нас на работе заместители начальника постоянно ходят и обкуривают чем-то помещения. Работникам говорят, что это благовония. Но многие жалуются: приходят домой — у одних сердце так колотится, что сотрясает всё тело, то смотри выскочит! У других — головные боли вечером. У меня тоже после работы часто голова болит!

— Тоже обращал на это внимание, но, в отличие от тебя, не придавал этому особого значения. А зря! —

Я, как и ты, сменил несколько работ и везде дымили этими благовониями! Причину объясняли по разному: то от комаров, то для увлажнения воздуха и так далее. Но особо мне запомнился случай, когда на одном производстве начальство угощало работников пакетированным чаем, якобы их собственного изготовления. Я побоялся его пить, но овцы и бараны повелись, а потом такое началось! Просто дурдом: все без умолку разговаривали, хохотали, как сумасшедшие! И только я, как паршивая овца, со стороны наблюдал тот кошмар.

— Вот видишь! И ещё я заметила кое-что связанное с этим: утром и вечером мы совсем без сил, просто еле живы! Но на работе, после этих благовоний, все как будто с ума сходят: оживляются, много говорят — даже то, что никогда бы не сказали в нормальном состоянии, и с теми, с кем никогда бы не стали говорить; у всех наступает такая эйфория, что кажется — горы с лёгкостью свернёшь! Но что самое главное и выгодное для работодателей — это рост производительности! Нас выжимают и дерут, как половые тряпки!

— Ты права! А я об этом даже и не задумывался. Упёрся, как баран, гроблюсь, а с места не сдвигаюсь, как и большинство…

— И я так сильно устаю, что эта приторная красота вокруг стала вызывать у меня только отвращение! Здесь не только семью создавать, но даже находиться не хочется! Ни за что не приведу сюда маму — в эту живодёрню! — жаловалась она своему другу.

— Понимаю тебя. — сочувствовал он ей, — Здесь капитально что-то неладное творится: мы сами ежедневно видим счастливых горожан, но большинство населения мученически корчится под гнётом труда и нищеты.

— Здаётся мне, что всем этим якобы счастливым, старым и молодым парочкам доплачивают за их спектакль! — предположила Ночка.

— Не удивлюсь, если это так и есть на самом деле!

После очередных трудовых пыток она вернулась домой с большими фурункулами на лице и всём теле.

— Ночка, что опять произошло?!

— Мне дали шлифовать очень старую и древнюю дверь, чтобы другие работники её потом покрасили. А защитную маску не выдали — я только потом узнала, что она полагается. Когда у меня эти штуки начали раздуваться, начальство развело руками: мол, у тебя аллергия и до свидания. Хорошо, что одна добрая женщина дала мне лекарство и теперь я чувствую себя намного лучше.

Из-за бесправия и бессилия её другу оставалось только ещё глубже погружаться в депрессию. Он, в отличие от Ночки, не умел так легко, по овечьи, буквально через пять минут переключить своё внимание на другую, более приятную и интересную тему.

Серый осознавал: для того, чтобы здесь стать состоятельным, система диктует идти по головам — только тот, кто эксплуатирует других, может разбогатеть, а кто других не эксплуатирует и хочет зарабатывать честным, добросовестным трудом, тот всегда будет не только нищим, но и порабощённым, угнетённым, раздавленным. Но если бы, каким-то чудом, он смог пробиться в начальники и делил бы прибыль между всеми поровну, то все они, начальство и работники, так и не смогли бы переступить порог бедности и продолжали бы влачить своё существование. Овцеобразная система так устроена, что нет смысла менять шило на мыло: ты или «над», или «под», третьего не дано.

Это была только теория, а на практике, в здесь и сейчас: ему — чужаку даже трудиться добросовестно не дают, потому, что здесь так не принято и не положено; а о том, чтобы пустить его в руководящие должности и речи не могло идти — там нужен другой склад характера.

Не желая за счёт чужого труда себя обогащать и, предвидя последствия своего решения, он ещё больше отчаивался когда-нибудь подняться со дна. От безысходности всё больше озлобливался и погружался в пессимизм и аппатию.

Ещё осложняло его жизнь здесь то, что он почти ничего не понимал в своих и чужих взаимоотношениях. Не хотел или не мог вникать в этот улей тонкостей. Серый умел сочувствовать, заботиться, пахать, как вол, но никак не мог вытащить себя и Ночку из этого вязкого, сектанского болота, в котором они увязли по самую маковку.

Впервые войдя в город, они думали, что входят во врата рая. Но то, что выглядело и звучало так прекрасно, оказалось лишь миражом. На деле это благополучное общество оказалось очередным зверинцем.

В городе овцеобразных нет ни преступников, ни преступлений, кроме бесконечных попыток одних баранов свергнуть других баранов ради того, чтобы занять их место. Попытки прорваться к кормушке и к привелегиям время от времени венчаются успехом, но на улучшение жизни большинства населения это никак не сказывается.

Большинство населения еле сводит концы с концами, а те единицы, которые занимают начальственные должности, и их родня, и их приближённые купаются в роскоши. Богатых не волнуют тяготы бедных, просто потому, что у них самих всё хорошо:

— Чем простой народ постоянно недоволен?! Ведь нам самим так хорошо! Пусть за нас и порадуются!

Если нищий овцеобразный оказывается у кормушки избранных, он начинает себя вести точно так же, как и они.

Но если нет преступников, а непреодолимая животная потребность осталась — судить и карать, пожирать и уничтожать окружающих, поэтому все они, независимо от статуса, переключились на мирных граждан. На свои собственные спланированные, умышленные злодеяния стадо закрывает глаза. Злом и грехом считают непослушание принятым нормам, канонам и догмам.

Сначала, как и в путешествии, все свои личные и общие дела подростки делали вместе, помогая и заботясь друг о друге; часто даже спорили, вырывая из рук то или иное дело. Но потом, повращавшись в овцеобразной среде и услышав дружеские советы от баранов и овец, что-то типа: «Ты мужик или не мужик?!», или «Ну что ты, как подкаблучник?!» Серый повёлся и, как все бараны, нашёл из адски тяжёлой и невыносимой ситуации лёгкий и очень выгодный для себя выход: спихнуть всю бытовуху на другие плечи — на ту, кто ему всех ближе.

Ночка пыталась до него достучаться:

— Я работаю и ты работаешь. Я устаю и ты устаёшь. Но почему, когда мы возвращаемся домой, ты отдыхаешь, а я продолжаю пахать?!

Но он точно так же, как бараны, стал с лёгкостью и малодушием откупаться от неё своей зарплатой, которая у мужиков по отношению к женщинам вдвое и даже втрое больше.

— Я зарабатываю деньги, женщина! А ты за те копейки, что тебе платят, зря время и нервы тратишь мне и себе! Сидела бы дома, больше бы успела и тогда попусту не кидалась бы на меня!

— Серый, ты озверел что ли? Как ты со мной стал разговаривать?!

— Как я с тобой стал разговаривать? — не понял он её вопроса, так как подобное дискриминаторское отношение к женщинам им самим, мужикам, повышает самооценку, а от того, что доставляет удовольствие и приносит личную выгоду очень сложно отказаться, и сложно понять, где делаешь не то.

Его единственной помощью по дому стало:

— Ночка, ты очень устала? Брось все дела! Завтра доделаешь.

Им стало тесно под одной крышей, как будто двух разных зверей заперли в одной клетке и они места себе не находили в присутствии друг друга.

Серый опять по-своему нашёл выход: больше погрузился в работу — стал возвращаться домой как можно позже, а покидал дом так рано, когда Ночка ещё не проснулась. С одной стороны, она испытывала облегчение, ведь между ними прекратились ссоры и ругань, но с другой стороны, вся адская бытовуха легла исключительно на её плечи, и своего друга она постепенно теряла.

А когда в редкие выходные и в праздники они вместе находились дома, их ссоры и скандалы достигли пика — так громко ругались и оскорбляли друг друга, что стены их душной, тесной каморки тряслись.

— Это не мужское дело заниматься стиркой, готовкой, уборкой!! — возмущаясь орал он, продолжая упорствовать в ответ на её претензии к нему.

И так продолжалось по-замкнутому адовому кругу.

Хуже того: чем больше они скандалили, тем больше увеличивался концентрат пакостей со стороны горожан, которые искренне верили: это их долг наводить порядки в чужих делах, жизнях и семьях. Поэтому они благочестиво причияют тонны спланированного, умышленного зла другим.

Как часто мы набрасываемся на тех, кто нас любит и кого любим мы — кто даже в мыслях не допускает причинить нам зло! Мы, как звери, инстинктивно определяем для наших атак тех, кто менее всех нам опасен; и выливаем на них весь накопившийся в нас негатив. И так же часто верим благожелательной лжи посторонних, заботливо роющих под нас яму.

В овцеобразном стаде принято и положено судить и карать — уродовать и гробить чужие жизни не за спланированные и умышленные злодеяния, а за несоответствие им самим и их субъективному мировосприятию.

После того как Серого выдавили с очередной хорошо оплачиваемой работы, он пошёл на низкооплачиваемую — в грузчики. Но и там его тоже дискриминировали: заставляли таскать самые тяжёлые грузы, а он был почти вдвое меньше и худее остальных мужиков. Учитывая прошлый опыт, он больше не спорил и не жаловался, а продолжал молча терпеть и из-за всех сил добросовество стараться — жить-то надо на что-то! Но его позвоночник не выдержал, и начались сильные спинные боли. Он и это терпел, сцепив зубы. А когда его разбил такой радикулит, что без стены не мог и шагу сделать, тогда пришлось в этот же день и уволиться.

— Что с тобой?! — подлетела к нему Ночка и испугано спросила.

— Звери они все! Хоть и выглядят, и звучат иначе, но всё те же звери! — только и сказал он.

— Расскажи, всё расскажи мне сейчас же! — потребовала она.

И он подробно поведал ей о своих трудовых мытарствах, как его нагло и подло выдавливали на улицу.

Она, слушая о его происшествиях, сама того не замечая, тихонько рычала и скалилась: в ней кипела и бурлила ненависть к горожанам за всё то зло, что они им причинили и продолжают причинять:

— Они те же псы и хищники только в другой упаковке!! Верят, что чужие жизни и семьи — это их собственность: вторгаются к нам и хозяйничают, как у себя дома!! — орала она от бессилия и невозможности остановить этих овец и баранов в их наглом вероломстве и подлости.

Затем взяла себя в руки. Посмотрела на него внимательно и, зная, что жалость уничтожает обе стороны, постаралась взять себя в руки — выглядеть бодрой и уверенной в себе, чтобы и ему это передалось:

— Ты прав, я уже давно на своей собственной шкуре ощутила, что здесь творится неладное. Но сейчас твоё здоровье первостепенно — пошли ко врачу! Деньги у меня есть. Полечим тебя, восстановим, а дальше думать будем, что делать.

Он был этим оскорблён и хмуро отвернулся в сторону, молча выражая своё несогласие. Ночке пришлось его настойчиво уговаривать:

— Послушай, Серый! Ты же мне всё время помогал и я тебе тоже! Не отворачивайся сейчас от меня!

Подействовало:

— Ладно, пошли! Но, как буду лучше себя чувствовать, — надо валить отсюда!! Потому, что здесь не то чтобы на собственный дом накопить невозможно, но даже в туалет нельзя сходить без их разрешения!

Несколько дней он с благодарностью принимал её помощь и поддержку, но вид у него был такой, как будто его оплевали. Когда он окреп, они вместе подыскали ему новую работу — маляром разных декоративных уличных элементов.

— Тебя там никто не подставит и доставать не будет! — радовалась Ночка их временной удаче.

— Спасибо тебе за всё! — крепко её обнял. К нему, вместе с окрепшим здоровьем, вернулось и хорошее самочувствие. Почти стал прежним.

После того, как он оказался раздавленным, униженным и беспомощным, словно ребёнок, Серый морально протрезвел: разглядел наконец-то, где друг, а где враг. В нём воскресла надежда и он опять взял прямой курс на их с Ночкой счастье и благополучие, но теперь из-за всех сил помогая ей во всём.

Как-то утром придя на склад за рабочими материалами, Серого заметил другой работник и подошёл к нему:

— Вижу я всё время, как ты напрягаешься: с утра до ночи пашешь, торопишься, суетишься. Раньше в гроб захотел? Расслабься! Работа не волк, в лес не убежит!

— Как это «расслабься»?! Не стану же я в своей каморке гнить до старости или, тем более, в ней свою семью создавать! А с такой зарплатой, как у нас, приходится вдвое и даже втрое напрягаться, чтобы на свой дом накопить! — сердился он на баранью лень, бессовестность и пофигизм.

— Свой собственный дом захотел?? Ууу, наивный какой! — самодовольно ухмылялся тот, — Может к старости и накопишь!

В отличие от ненасытных псов, овцы способны быть счастливыми в здесь и сейчас, довольствуясь, если вынуждены, предельно малым: если бы можно было питаться только солнечным светом, они бы так и делали; многие это пробовали, пока не начали чахнуть и все их зубы не повываливались.

Поздно вечером Ночка готовилась ко сну, как вдруг по коридору послышался топот многочисленных копыт и зазвучали шумные восторженные разговоры. Она, выглянув из комнатёнки, тоже поддалась стадному инстинкту и поспешила за всеми.

Горожане выбежали на улицу из своих тесных нор и глядели, как на светлом ночном небе, так же ярко, как и солнце, светится как бы нарисованная линиями из яркого красного света гигантская морда овцы.

— О! У вас тоже есть инициация? — обратилась Ночка к рядом стоящей древней бабушке.

— Инициация? Что ты, деточка! Может все и называют это инициацией, но по сути своей — это просто представление для толпы! А настоящая инициация — она в каждом дне, прожитом здесь: если продолжишь с радостью и благодарным смирением терпеть унижения и истязания, значит ты хороший гражданин, а если будешь сопротивляться, то жить тебе здесь попросту не дадут!

«Вот это да!» — удивилась Ночка впервые встреченному в этом городе нестандартному мнению и с жадностью набросилась распрашивать собеседницу:

— А как же Оракул, которому верят и поклоняются гораздо больше, чем пастырю и о котором везде столько разговоров? Он что, тоже часть представления?

— Оракул — это другое дело! Он умнее всех баранов вместе взятых! Он живёт вечно и хранит мудрость всей Вселенной! Всё, что создано вокруг — им придумано. Он знает ответы на любые вопросы и находит решение для абсолютно любой задачи. Главное — правильно спросить!

— Не подскажите, пожалуйста, где находится этот Оракул?

— Его легко найти: при выходе из города тропу точно не пропустишь!

— А как долго до него нужно идти?

— Долго, внученька! Часов пять непрерывной хотьбы, а может и дольше! Но это мне, старенькой. А твои молодые ножки гораздо быстрее туда донесут! Но собираться туда нужно с самого утра. Иначе, если пойдешь ночью, солнечного удара не избежишь!

— Спасибо большое. Если можете, скажите: почему вам здесь так не нравится жить? — поняла, что старушка провела тут всю свою жизнь и может поведать ей много интересного.

— А что же не могу? Ещё как могу! Чего мне бояться?! У меня и так уже всё забрали: мою молодость, мою зрелось, и старость уже на исходе! Я всю жизнь хранила верность своему стаду: терпела лишения и тяготы, верила их бесконечным обещаниям счастливого будущего, но тут так ничего в лучшую сторону и не изменилось! Наоборот: всё туже и туже затягивают на наших шеях удавку! Даже воды попить и то стало платным! Скоро дышать будем за деньги! Жизнь наша всё хуже, а город всё краше. На фонтаны и на полив газонов, цветов, кустов, деревьев воды им не жалко! А чтобы людям помыться, постираться и даже попить, то тут возникают какие-то трудности, в результате которых цены становятся всё выше и выше!

Пастырь и его монахи всё превратили в личную выгоду! Они не поленились создать условия для привлечения певчих птиц ради полной иллюзии рая. Но мы как пеклись в аду, так и печёмся!

— А почему большинство женщин одиноки? Где их мужья?

— Как где, душенька? На войне погибли!

— Как погибли?! На какой ещё войне?

— Ты с неба что ли к нам упала?? У нас здесь войны — обычное дело: властьимущие что-то неподелят между собой, а расплачиваться заставляют мужское население своих городов, которые по закону общества, чести и совести обязаны защищать и свой город, и свою семью. И каждый раз начинается такое страшное месиво между племенами, в результате которого редко кому из простых мужиков удаётся выжить. Мои муж, отец и дед погибли — заплатили своими жизнями за мир, а чиновники до сих пор продолжают играться с нами, как кошки с мышками!

«И здесь всё тоже самое, но под другим соусом!» — расстроилась и возмутилась Ночка, и забеспокоилась за Серого; и за бабушку, которая из-за неё свою истерзанную душу настежь распахнула:

— Не страшно вам вот так — публично их ругать? Ведь здесь все подслушивают и подглядывают друг за другом, для того, чтобы потом причинить много зла.

— Ты молодая, а ничевошеньки не помнишь! Слушать учись внимательнее! Как я тебе уже сказала: чего мне бояться, деточка? Они уже причинили много зла мне и моим близким! И это никакими деньгами и запугиваниями не смогут изменить!!

— Извините. И спасибо вам большое за то, что вы мне поведали!

— Пожалуйста, внученька! Берегите своё время: в молодости и зрелости кажется, что всё впереди, а и глазом не моргнёшь, как уже стоишь у гробовой доски. Жить надо в здесь и сейчас! А не в прошлом или в будущем! — И маленькая, сморщенная, горбатая старушёнка медленно заковыляла по своим делам.

Немного погодя взвинченная полезной информацией Ночка спросила другую, рядом стоящую здоровенную женщину:

— Скажите пожалуйста, а к оракулу всех пускают?

Та тупо посмотрела на неё сверху вниз:

— Оракул всем рад, он это каждому и каждый день повторяет, будто пластинку у него заело! — хмуро и с неохотой ответила та.

— А пройти инициацию всем горожанам разрешают?

— Обряд публичного запечатления души, я уверена, создан только для чистокровных овец!

«Она уверена! — передразнила её Ночка. — А я подозреваю, что всем можно!» Но вслух произнесла:

— Спасибо большое! Извините за беспокойство. — искренне сказала она ей, видя как та раздражена тем, что её отвлекают от зрелища.

После представления с инициацией и разговора с пожилой и мудрой местной жительницей, Ночка и мысли не допускала о сне. Стала дожидаться Серого. Когда он, как всегда уставший, хмурый, задёрганный вернулся домой, она затрещала:

— Серый! Пошли завтра с утра вместо работы к Оракулу! А то в воскресенье там, говорят, столпотворение.

— Да ты что, совсем ненормальная?! Мы же с тобой только что мне работу более-менее годную нашли! Меня ж за прогул уволят! Куда мне потом деваться? На что жить?! На твои подачки??

— Прекрати из меня делать крайнюю! Не я виновата в том, что стадо, в общей массе, такое тупое и подлое! И разве это жизнь?! Пошли, говорю тебе! Оракул, утверждают, живёт вечно и хранит мудрость всей Вселенной!

— Чушь какая несусветная! Сказки и колдовство! Не ожидал, что ты на такое поведёшься! — он недовольно покачал головой.

— Предложи тогда что-нибудь получше! Не можешь? Тогда пошли к Оракулу. Говорят, если его спросить, то он ответит на любой вопрос и решит любую задачу!

Серый заинтересованно на неё взглянул.

— Вот теперь заинтриговала! Пошли тогда. Выбора у нас действительно больше нет.

При выходе из города дорогу им преградили часовые: расспросить куда и с какими целями они отправляются и занести это в журнал. После того как они сказали, что идут к Оракулу, те внесли запись и без дополнительных вопросов пропустили.

Найти путь не составляло труда — к нему вела от города протоптанная многочисленными копытами широкая тропа. На ней они были не одни: впереди тянулась длинная вереница местных жителей, идущих к нему и возвращающихся обратно. Несколько часов напряжённой ходьбы по зною и они достигли оазиса — не такого большого, как город, но тоже впечатляющих размеров. Всё утопало в зелени растений. Петляющая тропинка, выложенная мозаикой из цветной плитки, вела гостей сквозь заросли. Прохладная тень и влажный воздух, наполненный ароматами цветов; пение птиц; умиротворённое журчание речки — всё это, после пустыни, действовало на гостей Оракула, как бальзам на душу. В этом дивном саду было столпотворение овцеобразных из разных городов: многие пришли записаться в очередь на обряд инициации, но большинство жаждали получить ответы на самые волнующие их вопросы.

В самом центре оазиса располагалось большое здание — круглое чёрное и блестящее. В некоторых местах его стены очищали те самые любопытные чёрные блестящие птички; другие попеременно то влетали внутрь, то вылетали на бешеной скорости.

Аборигены сидели на многочисленных лавочках.

Подростки тоже нашли себе свободную лавку и стали ждать своей очереди. Но, после всего пережитого, — это приятное ожидание: они, как и все, нежились в прохладной тени и неспеша уминали фрукты, в большом разнообразии и количестве предоставленные гостям.

Очередь постепенно уменьшалась. Ближе к ночи, наступление которой знаменовалось не уменьшением света, а увеличением пекла, —

в небе вспыхнула красным светом гиганская морда овцы. Толпа восхищённо вскрикнула и зааплодировала.

Немного позже пришла очередь Ночки и Серого. В просторном зале, как в сверкающем и переливающимся разными цветами храме, находился всего один среднего роста незнакомец. Тело его, как у птичек и здания, чёрного цвета, бликовало и отражало от себя окружающую среду. На нём просторная лёгкая одежда местной моды из тонкой ткани с вышивкой. Увидев вошедших, он, стуча по полу ногами, поспешил им на встречу:

— Как я рад наконец-то вас видеть! Приветствую, дорогие мои, юные друзья!

Его гости переглянулись, поздоровались с ним.

— Разве мы с вами знакомы? — выразил общее удивление Серый.

— Лично с вами — нет. Но точки инициации на планетах созданы специально для таких, как вы — для разумных! Но даже без прохождения обряда я точно знаю, что вы таковыми являетесь.

— Как это?... — спросила Ночка.

— Мои юные гости! Запомните, пожалуйста: я — не телепат, не умею читать ваши мысли. Отвечаю только на те вопросы, которые вы мне задаёте. Вопрос: «Как это?» мне не понятен. Пожалуйста, сформулируйте точнее.

— Я хотела сказать… — пыталась Ночка побыстрее найти нужные слова, — как это точки инициации созданы специально для нас, когда нас туда не пускают?

— Этого не может быть! Я всегда рад приветствовать всех обитателей планеты у себя в гостях.

— Но в племенах псовых охраняют доступ к такой точке; тех, кто не является чистокровным псом, туда не пускают!

— Информация о нарушении принята, оформлена и передана в соответствующие органы.

— Что принято, куда отправлено? — не поняла она.

— Вы только что заявили о грубейшем нарушении безопасности доступа к точке инициации на планете. Эта информация уже доставлена и прочитана. Необходимые меры будут приняты в ближайшее время.

Друзья удивлённо и восторженно переглянулись.

— Постойте-ка! — сказал Серый. — Почему у хищников нет точки инициации?

— Мы никогда не устанавливаем точку у хищников, так как разумные там не выживают.

— Ничего не понятно… — буркнул Серый.

— Точнее сформулируйте ваш вопрос.

— Вы же только что, без обряда инициации, заявили нам, что мы — разумные. Но я родился и вырос у хищников!

— Это прецедент! Вам очень повезло с мамой, молодой человек!

Сенсационная информация оформлена, личное засекречено, отправлено… Уже прочитано в соответствующей инстанции. Заявка на установление точки инициации на территории хищников планеты Разделённая находится на стадии рассмотрения.

Чем ещё я могу вам помочь, мои удивительные друзья?

— Нам называть вас Оракул? — спросила его Ночка.

— Вы можете называть меня так, как захотите, но в рамках приличия, конечно же.

— Тогда, как все вас зовут, так и мы будем! — ответил за двоих Серый. Его подруга не была против.

— Хорошо, для вас я тоже буду Оракулом. А вы как хотите, мои юные гости, чтобы я к вам обращался?

— Я Серый.

— Я Ночка.

— Будем знакомы, Серый и Ночка! Хотели бы вы ещё о чём-то меня спросить?

— Нужно или можно нам проходить эту вашу инициацию? — спросил Серый.

— Конечно можно! А нужно ли — это зависит только от вашего желания.

Но я и без этого визуально определил и повторяю: вы — разумные.

Вашей планете в этом плане повезло: вне зависимости от смешений, внешность строго соответствует строению характера. Но в этом заключается и проклятие Разделённой: здесь не только сейчас, но и раньше, когда разумные ещё не покинули планету, им сложно было выжить. Внешностью и поведением вы разительно отличаетесь от неразумных. В какой-то момент количество неразумных на планете превысило количество разумных обитателей — это стало точкой невозврата. Разумные сделали тот же выбор, который делали до них — создали свой мир на другой планете. Когда они вышли на связь с другими разумными обитателями галактики и вселенной — многому научились и многое переняли. Установили стандартные точки инициации на планете Разделённая — любой, кто родится здесь разумным, может, если пожелает, присоединиться к своим.

— Мы тоже?? — хором спросили они, ошеломлённые новостью.

— Конечно. Но тогда, для официальной формальности, я вынужден буду попросить вас пройти инициацию.

Спутница Серого в нерешительности топталась на месте. Он, заметив это, вышел вперёд:

— Я первым пойду.

Всё произошло моментально: Оракул велел ему дотронуться пальцем до датчика. Серый почувствовал, как будто его комар в палец укусил. На табро, располагающемся сверху датчика, загореля жёлтый свет.

— Как я и говорил раннее, вы — разумный. Если вы не против, я не буду зажигать голограмму на небе, так как во-первых, сейчас там уже горит образ души местного жителя, а во-вторых, местным аборигенам не желательно знать лишнее — все их думы ничем хорошим не заканчиваются: решение всех проблем они каждый раз сводят к пожиранию и уничтожению окружающих.

Разум=Сознание=Созидание

Чем меньше разума, тем меньше созидания, тем больше жажда судить и карать. Чем больше разума, тем больше созидания, тем меньше жажда судить и карать. Всё просто.

Серому очень хотелось утереть нос всем их обидчикам, но, услышав подробности об особенностях поведения неразумных, ему вообще расхотелось, чтобы те о нём и Ночке что-либо знали:

— Я не против!

— Теперь есть научное подтверждение того, что вы разумный! Поздравляю вас, Серый! После наступления тридцати лет вам нужно будет пройти второй этап, определяющий: сознательный вы разумный или блокированный разумный.

Серый недовольно помотал головой, показывая своей спутнице: «Как же все они нас достали!» И вслух высказал своё недовольство:

— Какой ещё второй этап?! Я только что прошёл вашу инициацию! Все говорят — только раз в жизни!

— Раз в жизни проходят инициацию неразумные или безсознательные и только один её этап. Местные могли бы пройти его с самого рождения, но у них выявлена потребность в суевериях и впечатляющих представлениях. Мы им это обеспечили. В связи с этим инициация у местных проходит с 15 лет, то есть с момента полового созревания. Если сознания или разума у них нет, то и развиваться нечему. Поэтому с 15 лет все они официально считаются взрослыми.

Каждый разумный проходит первый этап инициации на стадии эмбриона. Если подтверждается, что он или она разумные, тогда второй этап назначен в 30 лет — призван определить размер сознания или разума, а так же узнать со 100% научной точностью: сознательный ли разумный или блокированный?

Разумные официально взрослыми считаются только когда становятся сознательными — сознание становится выше 50%.

— Накрутили премудростей! — раздражался Серый.

— Я тоже ничего не поняла! — честно заявила Ночка, солидарная со своим другом.

— Ничего страшного, — заботливо ответил Оракул, — вы в любой момент можете задать мне свои вопросы снова или, когда у вас будет доступ к персональным компьтерам, сможете лично просмотреть историю своих запросов.

Они озадаченно переглянулись.

— Не беспокойтесь, мои юные друзья! Скоро вы во всём разберётесь. — Кто следующий в очереди? — он вежливо и учтиво посмотрел на Ночку.

Процедура повторилась и загорелся жёлтый свет.

— Поздравляю! Как раньше говорил, вы тоже разумная!

— В чём отличие неразумных и разумных мы на своей шкуре познали. Но не могли бы вы, пожалуйста, объяснить, что такое сознательные разумные и блокированные разумные? — спросила Ночка Оракула, чтобы прояснить для себя весь смысл этих непонятных инициаций.

— Конечно! Разумными рождаются. У многих из них на таких планетах, как ваша, достигших точки невозврата, в детстве, из-за неблагоприятной окружающей среды, происходит блокировка развития сознания и они официально зовутся блокированными или малосознательными. У кого не произошло блокировки сознания, у тех разум продолжает развиваться и расти; когда он становится больше 50% процентов, тогда разумный официально значится сознательным.

Миры, дискриминирующие разумных по какому-либо признаку: пол, цвет кожи, национальность, убеждения и так далее, рубят сук, на котором сидят — без созидания разумных такие миры в итоге оказываются в точке невозврата, где неразумных становится больше, чем разумных.

Чем ещё я могу вам помочь, мои любопытные друзья?

Им сложно было сразу усвоить такой поток информации. Но, по восторженной реакции Оракула и обходительному к ним отношению, подозревали, что ничего плохого не происходит и даже наоборот.

Белая Ночь, вцепившаяся за возможность получить ответы на все беспокоящие её вопросы, с жадностью стала выведывать из их осведомлённо собеседника как можно больше информации.

«Но чем отличаются сознательные и малосознательные?» — спросила она себя и постаралась по-другому, чем прежде, сформулировать свой вопрос:

— Оракул, в чём заключается разница между сознательными разумными и малосознательными разумными?

— Главное их отличие состоит в самоконтроле: чем больше сознания, тем больше личность способна держать своё звериное подсознание под контролем и управлять собой. И наоборот: чем меньше сознание, тем больше и чаще животное подсознание завладевает разумом.

Хоть вы и спрашивали про разницу малосознательных и сознательных, но для полной ясности приведу пример неразумных: они практически не контролируют себя; у них минимум инстинктов и полное отсутствие сознания или разума — 100% подсознание; совершенно не способны различать границу добра и зла. Теперь переходим к разумным. Малосознательные разумные или блокированные разумные границу добра и зла видят весьма расплывчато; но они, как все разумные, способны безгранично профессионально развиватся, но их личность при этом остаётся на том же уровне развития, на котором находится их сознание или разум. Именно поэтому в развитых мирах малосознательных или блокированных разумных не допускают до высокоответственных должностей и до власти над другими. Напротив, в развивающихся мирах или в мирах, стремящихся к точке невозврата, только такие и оккупируют эти должности.

Эгоцентризм — неотъемлемая особенность мышления и восприятия себя и окружающего мира у неразумных и малосознательных.

Мания величия, когда кто-то начинает верить, что является каноном для окружающих, — это яркий маркер: до власти над другими дорвался или малосознательный, или неразумный. Следовательно, когда эгоцентрики получают власть над другими (не важно над кем — над себеподобными или над животным), у них автоматически возникает мания величия — это подсознательный процесс, который они в себе не контролируют или над которым они не властны. Вывод: занятие малосознательными и неразумными начальственных должностей автоматически делает их вредителями и даже преступниками. И наоборот, если малосознательных не допускать до таких должностей, они, под высокосознательным и мудрым руководством становятся полезными и счастливыми гражданами. Неразумных невозможно переделать или перевоспитать; реально только создать для них благоприятную среду, находящуюся как можно дальше от разумных, что мы и сделали. Если проще:

эгоцентрики (неразумные и малосознательные) + власть над другими = мания величия

А сознательные, как вы могли догадаться после всего вышеперечисленного, — это более развитые или более прокачанные разумные.

Хотели бы вы узнать ещё что-нибудь?

— Спасибо, но мне нужно время, чтобы и это переварить… — расстроенным и встревоженным голосом сказала она.

— Пожалуйста, Ночка. Если возникнут вопросы, обращайтесь!

На этот раз юные путешественники насторожились, ведь от того, кем они окажутся после второго этапа инициации — сознательными или малосознательными — будет зависеть их социальный статус в обществе. И они затрепетали от неизвестности. Серый, не выдержав очередного на них давления, спросил:

— Как разумные становятся сознательными?

— Всё и просто, и сложно одновременно — в результате личностного развития. Этот статус невозможно купить или добыть каким-либо иным способом! Это истинный социальный статус!

— Но как личностно развиваться?! — сердился и возмущался он: «Одно за другим!»

— Мой юный друг, в тебе, как и во всех разумных, это заложено природой: два разных вида внутри одной личности — это две разные точки зрения на окружающий мир и на самих себя, а это само по-себе является вечным двигателем личностного и профессионального развития. Но чтобы личностно развиваться, от вас самих требуется активная, в здесь и сейчас, внутренняя работа: как в любом деле, постепенное овладение которым повышает ваше мастерство, точно также и с увеличением сознания — постоянное и постепенное прокачивание следующих качеств: контроль и управление не только своим телом, но и разумом; чёткое видение границ разумного и животного или добра и зла.

Рекомендую ориентироваться на лучших из лучших, как на верный, но далёкий маяк; а себя сегодняшних сравнивать с собой вчерашними.

Учтите для себя тот факт, что неразумные и малосознательные всегда ровняются на худших, от этого зависит их самооценка; и наоборот, при любом контакте с разумными, их самооценка стремительно падает (даже если они просто посмотрят в их сторону или услышат их); поэтому у них такая непереносимость или аллергия на разумных, с которой вы имели несчастье познакомиться — им постоянно хочется смешать их с грязью или уничтожить.

И важно не путать смену настроения у разумных. У сознательных разумных, когда один вид сменятся на другой, тогда у них сменяется точка зрения на окружающий мир и на самих себя. У малосознательных разумных сменяются не только виды, но и сознание с подсознанием; более того, у них животное подсознание чаще одерживает верх, так как сознание меньше 50%. Сознание — это разум, а подсознание — остатки ваших животных инстинктов, унаследованные от ваших животных предков. У псовых смена настроения — это не смена мировосприятия, как у разумных, а максимальный уровень приспособленчества, который сделал их животных предков самыми успешными млекопитающими в природе; но у них, как и у овцеобращных и хищников, осталась лишь вершина айсберга инстинктов, в итоге их разрушительное безумие ничего не сдерживает ни инстинкты, ни разум.

Могу ли я ещё вам чем-то быть полезным?

— Спасибо, но после всего услышанного мы долго не сможем уснуть... — хмуро пробурчал Серый.

— Если у вас имеются проблемы со сном, то я знаю несколько советов, как с этим справиться. Желаете, чтобы я их вам перечислил?

Логика Оракула развеселила друзей.

— Нет, ты очень добр, — уже в более позитивном тоне ответил Серый.

— Пожалуйста. Если у вас возникнут вопросы и трудности — я всегда буду рад помочь.

Ночку беспокоил один жизненно важный вопрос, касающийся не только её и Серого, но и всех жителей этой планеты. Начала она издалека:

— Оракул, в пути и у вас здесь я видела чёрных птичек...

— Эти птички — мои глаза и уши. С помощью них я нахожу, где и кому нужна помощь или где местным угрожает опасность. Они сообщают мне, а я, если того требует ситуация, сообщаю жителям городов. Например, когда псовые пытаются захватить территорию овцеобразных, я предупреждаю об этом местных, а дальше им решать, что делать. Или, увидя ваше с другом бедственное положение, я сразу же сообщил об этом в ближайший город и, с помощью моих маленьких помощниц, привёл к вам помощь. Они помогают мне в ремонте и очистке солнечных батарей, которые встроены во внешние стены здания. Из таких же батарей сделан их и мой корпус.

Белая Ночь вошла во вкус — наконец-то нашла ответы на интересующие её вопросы. Но ещё не на все:

— Если вы всё видите и всё знаете, то почему не наведёте порядок на этой планете? Здесь столько каждый день происходит несправедливостей и зла!

— С вашей точки зрения это может казаться беспорядком и даже злом, но с точки зрения неразумных видов — псовых, овцеобразных, хищников — это самый что ни на есть истинный порядок. Беспорядок и хаос тут был несколько тысяч лет назад, когда все виды жили вместе, в результате: никто никому не давал жить. Но только после многих долгих тысячелетий непрекращающихся войн, нищеты, бардака разумные наконец-то осознали: каждому виду полагается своя благоприятная среда. И прежде чем навсегда покинуть планету и переселиться в свой, заблаговременно созданный роботами, гораздо более лучший мир, они расселили неразумных — вид к виду. С тех пор все живут так, как требует их природа, сформированная миллионами лет эволюции.

— Но столько войн и столько страданий было и сейчас происходит в псовых и овцеобразных племенах, которые вы могли бы, если бы захотели, предотвратить!!

— Это не моя воля, юная гостья. В меня заложена программа поведения и действий, совместно созданная содружеством разумных, населяющих нашу бесконечную вселенную. Главное правило гласит: если на таких планетах виду ничего не угрожает, не нужно вмешиваться. Когда идут внутривидовые войны — я не вмешиваюсь. Но если один вид угрожает существованию другого вида, то это уже другое дело и я стремлюсь предотвратить подобное.

— Со стороны всё это звучит разумно и мудро, но когда мы внутри варились в том адовом котле!

— Мне очень жаль, что вам пришлось пережить столько бед и трудностей. Но в масштабах вселенной — это капля в море. Тем не менее, прошло почти тысячелетие, но мы продолжаем ждать таких, как вы.

— Почему же вы нас не искали?

— Потому что вы сами должны были созреть, чтобы вам захотелось присоединиться к разумным. Мы против воли никого туда тащить не станем!

— Но мы с радостью туда отправились бы, если бы нам тогда предложили! Ведь столько раз мы были на волоске от смерти, а вы просто смотрели на это из своего рая!

— Повторяю, я — программа в теле робота и делаю только то, на что меня запрограммировали.

— Всё понятно, спасибо! — обиделась Ночка.

— Пожалуйста, Ночка. Я всегда рад видеть и слышать всех вас в любое время! — вежливо повторял он одно и то же на разные лады уже который раз. «Правду сказала местная: он ведёт себя, как заезженная пластинка!» — думала она о нём.

— И когда мы сможем покинуть эту чёртову планету?! — с нетерпением поинтересовался Серый.

— Запрос уже отправлен, доставлен, прочитан и находится на рассмотрении. Время ожинания прилёта корабля вы можете провести здесь, не возвращаясь в город, если хотите.

— Хотим!! — закивали они.

— А если после рассмотрения запроса нам откажут? — спросила Ночка, думая, что где-то может опять скрываться подвох.

— Исключено. Рассмотрение запроса — это чистая формальность. Сразу после: прохождения инициации, официального оформления вас разумными, вашего желания присоединиться к разумным, прилёт корабля — дело времени. Ему почти год лететь до нас и почти год вам нужно будет лететь к ним.

Вежливый и учтивый опекун разместил их в отдельных, рядом находящихся комфортных комнатах с невиданными удобствами и обеспечил всем необходимым.

Первостепенно, чтобы подростки не успели увлечься более интересными темами, Оракул поспешил обучить их чтению и письму и только потом принёс в каюту каждого по персональному компьютеру, которыми, так же внимательно и учтиво, обучил пользоваться. Как только Серый и Ночка впервые увидели фото и видео разумных обитателей того мира, в который они направляются, то были, мягко сказать, в шоке: у тех совсем не было шерсти! Только волосы на голове. А цвет кожи от иссиня-чёрного и бронзового до жёлтого, розового и белого. Глаза у них — огромные, по сравнению с глазами обитателей планеты Разделённая. Уши уменьшились так, что едва выступали за пределы головы. Зубы очень маленькие. Все они худенькие, узкоплечие и кажутся какими-то неэнергичными. При этом выглядят умными, здоровыми и, главное, успешными и счастливыми. И все до единого были такими же метисами, как Ночка и Серый.

Увидев, как разительно обитатели того мира отличаются от них самих, Серый забеспокоился:

— Мы так на них не похожи! А будут ли они нам рады? — прямо спросил он Оракула.

— Если вас беспокоит отсутствие у них шерсти, то это всего лишь адаптация их тел к окружающей среде: на Барсе нет резких перепадов температур, там установлена стабильная комфортная температура для большинства населения в диапазоне 18–24 °C.

Если же вас удивляет различие цвета их хожи, то эта особенность им передалась от далёких предков: цвет кожи — результат адаптации популяций к уровню солнечной радиации в их регионе обитания. Но так как на Барсе и без атмосферы уровень солнечной радиации составлял 43% от интенсивности рентгена и УФ, что достигает планеты Разделённой, то после создания атмосферы, которая стала поглощать большую долю этого излучения, там стало вдвое меньше радиации, чем на поверхности Разделённой. И теперь разный цвет кожи у барсиан — это скорее индивидуальное внешнее различие, подобное различию в одежде.

Несомненно, они будут вам рады! Такие, как вы — мигранты с планеты Разделённая, вносите свой генетический вклад для формирования генома будущих детей мира разумных.

Друзья смущённо и удивлённо переглянулись.

— Это ещё как мы там будем оздоравливать их геном?! Я на это не подписывался!! — Серый уже начинал кипеть негодованием, подумав, что его там будут использовать: доить, как быка-осеменителя.

— Об этом не беспокойтесь — всё на добровольной основе и в рамках приличия! За одну среднемесячную зарплату вы сможете сдать свои биоматериалы в любой центр семьи. Это безболезненно и, как многие говорят, даже приятно. Более того, это поддержит вас материально, если на первых порах возникнут трудности с поиском профессии и трудоустройства.

— Ого! — уже весело произнёс Серый. — Приятное с полезным!

Ночка посмотрела на него с таким выражением на лице, как будто сказала: «Мужики!!»

— А что?! — заметил он её взгляд на себе, — Зато от голода там точно страдать не будем!

Неугомонная Ночка, как только получила визуальное подтверждение того, что все обитатели далёкого мира — метисы, прицепилась и к этому:

— Оракул, ответь пожалуйста, почему все разумные — метисы?

— Если проанализировать всю имеющуюся информацию, то получается следующее: природа в мудрости своей разделила между разумными дарования: у каждого есть свои ограничительные рамки, но вместе они представляют мощную, преодолевающую любые препятствия силу! Два разных вида в одной личности — как вечный двигатель! С ним вы никогда не остановитесь в своей потребности к созиданию, в отличие от неразумных, которые без внешних стимулов вообще перестают проявлять какую-либо активность.

Втроём они собирались для своих интересных бесед, когда появлялись свободные минуты, среди бесконечно тянущейся очереди местных, использующих продвинутые способности Оракула, как личного психолога. Часто их беседы проходили на свежем воздухе: Оракул, как кошачий или кольцехвостый лемур с планеты Земля, сидел на солнцепёке в позе, напоминающей позу лотоса, и пополнял свои запасы энергии; его подопечные находились неподалёку на лавке, в тени от густых деревьев.

Белой Ночи не давала покоя одна тема: она боялась её касаться и, одновременно, не находила себе место от чувства вины перед своим другом. Набравшись смелости, когда они втроём опять непринуждённо болтали, выждала момент наступившей тишины и сказала, как бы для себя:

— Если бы Серый не был привязан ко мне и женился на местной овце, то у него могло бы всё сложиться так, как он того желал: он бы только работал, а его жена сидела бы дома с детьми и всех их обслуживала…

Серый подскочил, как ошпаренный и, оскорблённый до глубины души, обиженно и требовательно спросил её:

— Ты мне по гроб теперь будешь припоминать о том, как я себя вёл?! Ну прости!! Слышишь?! Я вёл себя отвратительно — как свинья! Ты довольна?!

— Я не хотела тебя обижать! Извини, если так получилось! — в который раз удивлялась она его взрывоопасному характеру. — Но я к тому говорю, что если бы ты один пришёл к овцеобразным, то всё могло бы у тебя сложиться иначе!

— Я бы не рекомендовал ему это делать. — подключился к разговору Оракул.

— Что делать?

— Кому делать?

Подростки не ожидали его вмешательства, да так, что потеряли нить разговора.

— Я бы не рекомендовал Серому создавать союз с овцеобразной женщиной.

— Это ещё почему?! — теперь Серый очень заинтересовался темой разговора, так как запрет, касающийся его лично, стимулировал в нём дух противоречия и жажду спорить.

— Потому, что при союзе разумных и неразумных на свет рождаются и разумные, и неразумные дети таких видов, какие виды в наличие у обоих родителей.

— То есть, если бы у меня была жена из овцеобразного племени, то среди моих разумных детей мог бы быть и неразумный — стопроцентный хищник, такой же, как те, откуда я родом или стопроцентный псовый, один из тех, откуда родом Ночка, верно?

— Да, вы всё правильно поняли. Добавлю к вами сказанному ещё то, что у вас мог бы родиться и стопроцентный обцеобразный неразумный ребёнок. То есть, как я выше уже говорил: сколько видов в наличии у родителей, столько видов неразумных может появиться на свет, при союзе разумного с неразумным.

— Жесть какая!! Вот это новость так новость! Ну спасибо тебе за полезную информацию, Оракул! — искренне поблагодарил его Серый.

— Пожалуйста, Серый. Всегда рад вам помочь, ведь именно для этого я и создан. Если ещё что-то понадобится — я рядом.

За год вынужденного бездействия чего только они не узнали друг о друге:

— Скажи, Серый, почему тебя назвали Серым? Ведь ты цвета молочного шоколада!

— А я всегда считал, что мой цвет — кофе с молоком! — пошутил он, зная, что эти цвета очень похожи. — Меня так назвали может потому, что в темноте все цвета искажаются, а днём хищники спят.

На следующий раз, когда они собрались все вместе, Ночка опять принялась теребить Серого:

— Серый, а знаешь ли ты, что всё созданное в городах овцеобразных придумано не ими, а Оракулом! Да, они своими руками, своим трудом всё создают, но не по доброй воле — их, как и псовых, трудиться заставляют вышестоящие, которые сами ничего не хотят делать. И если бы Оракул не принимал активного участия в их судьбе, то они увязли бы в такой же лени, грязи и мусоре, как псовые и хищники!

Серого заинтересовала новая тема и он обратился к Оракулу:

— Оракул, почему в судьбе одних видов неразумных разумные принимают большее участие, а в судьбе других видов — меньшее?

— Потому, что одни виды неразумных более управляемые — это овцеобразные, другие виды менее управляемые — это псовые, а третий вид неразумных вообще не управляемый — это хищники. Но даже иллюзия цивилизации на таких планетах, как Разделённая, повышает шансы выживания разумных, и мы все вместе успели в этом убедиться!

Эпилог

— Почему так долго лететь?! — сердился Серый, изнемогая от неизвестности и вынужденного бездействия. — Неужели поближе места не могли найти!!

— Планета Барс находится от нашей звезды на оптимальном расстоянии, чтобы солнечные вспышки не причиняли существенного вреда электронике, из которой состоит весь наземный и подземный мир разумных.

— Но там же очень холодно и, видимо, я что-то не так понял, изучая информацию о вселенной, но каким образом они там живут, если в каждой солнечной системе в лучшем случае только одна обитаемая планета?

— Отвечу вам в том же порядке, в каком вы задали мне ваши два вопроса. Да, вы правы, там намного холоднее, но развитые технологии скомпенсировали этот недостаток планеты. Те же технологии помогли с терраформированием и с постоянным нагнетением атмосферы, которую, без активного участия разумных, просто сдует в космос.

— Звучит обнадёживающе, спасибо! — с иронией сказал Серый. — Ты бы лучше рассказал нам это до полёта! Мы бы тыщу раз подумали, прежде чем туда лететь!

— Не беспокойтесь, мои юные друзья! Даже если обитатели Барса перестанут создавать атмосферу, она не исчезнет за год. Здесь речь идёт о гораздо более значимых масштабах — от тысячи до нескольких миллионов лет.

— Ааа, ну это другое дело! На мои двести, если что, хватит! — успокоился и улыбнулся он.

Когда они прилетели в свой новый мир, то обнаружили, что там совсем нет ни плохой погоды, ни болезней, так как вся наземная и подземная жизнь создана самими барсианами и ими контролируется и управляется. Средняя продолжительность жизни на Барсе составляет более двухсот лет и продолжает постоянно увеличиваться.

Барсиане давным-давно прекратили судить и карать друг друга без разбора, потому что осознали разницу между поведением при нехватке сознания и умышленным, спланированным злом.

На всех начальственных и высокоответственных должностях находятся исключительно сознательные разумные, в итоге: там нет и никогда не будет зла и преступлений — мир творится не по принуждению и не для галочки, а по личной потребности каждого разумного к созиданию.

И таких искусственно созданных миров в одной только галактике Восьмёрка насчитывается несколько штук, а в бесконечной Вселенной их — бесконечность.

Теперь наши путешественники сами стали такими же, как Оракул: общаются не только со своим миром, но и со всей галактикой и всей Вселенной.

Они получили отличное образование, нашли любимую и высокооплачиваемую работу, каждый приобрёл себе комфортное жильё с красивым видом на рукотворную природу планеты. Накопить на свой собственный космический корабль, даже вскладчину, они не могли, но взяли его напрокат. Вернулись на Разделённую за Мягким Облаком, у которой к тому времени все дети давно выросли.

Когда на душе у Ночки стало светло и тепло, друзья, давно уже ставшие больше, чем друзьями, решили увеличить количество членов своей семьи. И все они жили долго и счастливо.