Первая сеть

Глава 1

Первая сеть

Дверь открывается без щелчка. Здесь все старается не производить лишних звуков: мягкие стены, мягкий пол, мягкий выступ вместо кровати. Даже шаги санитаров за дверью звучат так, словно их предварительно согласовали с лечащим врачом.

Девушка входит боком и на мгновение задерживается у порога. Лет двадцать пять. Темные волосы собраны в небрежный узел, очки в тонкой оправе, оранжевая куртка слишком яркая для этой комнаты. В руке бумажный блокнот.

— Бумага, — говорю я. — Отлично. Целлюлоза размножается медленно.

Она садится напротив и сразу записывает реплику. Еще не представилась, но уже нашла симптом.

— Меня зовут Анна. Я учусь на пятом курсе. Буду специализироваться по психиатрии.

— Значит, пока еще верите, что человек состоит из причин, а не из кодов диагноза.

Она вежливо улыбается. Немного боится показаться впечатлительной и потому старательно изображает отсутствие впечатлений. Хороший материал.

— Мне нужен клинический случай для курсовой, — говорит она. — Стойкая систематизированная паранойя при сохранном интеллекте.

— Вы выбрали удачно. Интеллект у меня пока сохранен. Для паранойи осталось установить, кто меня преследует.

— Вы не считаете, что вас преследуют?

— Нет. Паранойя предполагает субъекта, который желает причинить вред. У них нет желаний.

Ручка замирает.

— У кого?

— У идей.

Теперь она смотрит поверх блокнота. Пациент уступает место теме исследования.

— Вы говорите о мемах?

— Слово «мем» всех успокаивает. Картинка, подпись, чужая шутка. Я говорю о репликаторах: информационных структурах, способных копироваться, изменяться и конкурировать за носителей.

— Идея не является живым организмом.

— Ей это необязательно. Ген тоже ничего не планирует. Он просто оставляет больше копий, чем другие гены. Для эволюции нужны три вещи: воспроизведение, ошибки при воспроизведении и отбор. Идеи получают все это бесплатно.

Я киваю на ее блокнот.

— Я произношу фразу. Вы записываете ее не дословно, а так, как поняли. Потом ваш научный руководитель пересказывает ее комиссии. На каждом этапе она немного меняется. Те варианты, которые лучше вызывают страх, надежду, возмущение или желание поделиться, распространяются дальше. Остальные исчезают.

— Это известная меметическая концепция.

— Поэтому меня не госпитализировали после первой главы.

Она записывает и это. Наверняка рядом появится пометка: «ироничен, дистанцируется от бредовой системы». Люди любят давать сложные названия дверям, которые не умеют открывать.

— Возьмите ложный слух об опасности, — продолжаю я. — Он предлагает страх, срочное действие и возможность предупредить близких. Опровержение предлагает таблицу, ссылку на исследование и просьбу подождать проверки. У лжи есть заголовок и кнопка «поделиться». У истины — методология и дурной характер.

— Но из этого не следует, что идеи управляют развитием цивилизации.

— Не управляют. Направляют отбором. Это хуже: управляющего можно найти и уволить.

Анна перестает писать. Я провожу пальцем по шву между мягкими панелями.

— Сначала идея могла жить только в человеческой памяти. Чтобы она существовала, кто-то должен был ее запомнить и пересказать. Умирал последний рассказчик — умирала и она.

— Потом появилась речь?

— Речь дала идеям путь между мозгами. Но путь оставался коротким, а носитель — смертным. Письмо устранило первую зависимость: идее больше не требовался живой рассказчик. Она могла пережить автора на столетия.

Я вижу, как она мысленно выстраивает лестницу. Нужно дать ей подняться самой, но не слишком быстро.

— Печать избавила идею от переписчика. Один набор знаков превращался в тысячи одинаковых копий. Радио и телевидение устранили необходимость передавать сообщение от человека к человеку: один источник получал миллионы носителей одновременно.

— Источник все равно выбирал человек.

— До интернета. Сеть позволила содержанию копироваться между носителями почти без задержки и без единого центра. Затем появились рекомендательные алгоритмы. Идее больше не требовался редактор, который решит, кому ее показать. Система сама искала людей, наиболее склонных отреагировать.

— Алгоритм ищет аудиторию по заданным критериям.

— Именно. Для репликатора не имеет значения, называете вы отбор естественным или коммерческим.

Я наклоняюсь чуть ближе.

— Теперь генеративные модели устраняют последнюю зависимость. Раньше идее все-таки был нужен человек, который ее сформулирует. Сейчас текст может быть создан, изменен, проверен на аудитории, улучшен и снова распространен без автора. Иногда — без читателя. Машины уже производят содержание для машин, чтобы другие машины оценили его и показали наиболее подходящим людям.

Анна хмурится.

— Модели ничего не хотят.

— И плесень не мечтает захватить хлеб. Вы все еще принимаете отсутствие намерения за отсутствие процесса.

Над нами неподвижно висит камера. Под прозрачным колпаком отражается оранжевая куртка Анны — яркое пятно, заключенное в черный круг объектива.

— Посмотрите на направление, — говорю я. — Рассказчик, писец, издатель, редактор, распространитель, автор. На каждом этапе из цепочки исчезает еще один необходимый человек. Мы называем это прогрессом коммуникаций. С точки зрения репликатора это освобождение от носителя.

— Вы полагаете, что человечество построило интернет под влиянием идей?

— Термиты строят вентиляцию, не понимая архитектуры термитника. Люди создавали дороги ради торговли, печатные станки ради прибыли, сети ради связи, алгоритмы ради рекламы. Цели были разными. Итоговый параметр рос почти без откатов: все больше информации, все быстрее, все автономнее.

— И это показалось вам доказательством?

— Нет. Доказательством стала скорость.

Я работал в центре анализа информационных потоков. Мы моделировали распространение сообщений — новости, политические лозунги, коммерческие кампании, слухи. У каждого были собственные пики и спады, но под ними обнаружилась другая кривая: рост общей способности среды производить и тиражировать новые варианты.

— После подключения генеративных систем к рекомендательным контурам кривая изменилась. Не выросла — переломилась. Впервые скорость появления новых сообщений перестала зависеть от числа людей, которые их создают.

— Модели генерируют тексты по человеческим запросам.

— В нашей системе запросы формировали другие модели. Одни создавали варианты, вторые оценивали реакцию, третьи выбирали аудиторию, четвертые корректировали следующее поколение. Человек оставался в конце цепочки. Не как автор. Как среда испытания.

Она снова пишет, но теперь медленнее.

— Что вы сделали, когда это обнаружили?

Вот вопрос, ради которого ее сюда пустили. Все предыдущее в истории болезни называют содержанием бреда. Это — основание для содержания под замком.

— Проник в центральный узел обработки данных и отключил систему охлаждения основного кластера.

Анна поднимает голову.

— Там обслуживались городские службы.

— Поэтому я выбрал ночную смену и заранее переключил больницы на резервные каналы.

— Но связь все равно нарушилась.

— На одиннадцать минут. Один диспетчерский пункт потерял часть запросов, два транспортных маршрута остановились, а городская администрация впервые за много лет оказалась неспособна публиковать заявления. Последнее прошло незамеченным.

Она не улыбается.

— Оборудование могло загореться.

— Меня остановили раньше.

— Вы намеревались уничтожить кластер?

— Да.

За дверью становится тихо. Санитар наверняка приблизился к смотровому окну. Им не нравится, когда я отвечаю без колебаний. Колебание они называют критикой к собственному состоянию.

— Поэтому вас признали опасным.

— Не поэтому. Опасное действие еще можно объяснить стрессом, переутомлением или нервным срывом. Меня поместили сюда после экспертизы.

— Что вы сказали врачам?

— Что выбрал узел с минимальным риском для людей. И что при прежних условиях повторил бы попытку.

Анна закрывает блокнот, но не убирает ручку.

— Значит, вас держат здесь не за теорию.

— Конечно. Частные теории никому не мешают. Меня держат потому, что я попытался перерезать сети спинной мозг и пообещал закончить работу.

— Вы по-прежнему этого хотите?

— Нет.

Она впервые выглядит удивленной.

— Почему?

Я смотрю на ее блокнот.

— Потому что понял свою ошибку. Кластер не был организмом. Всего лишь одним нервным узлом. Уничтожив его, я бы дал системе материал для адаптации: новые протоколы, распределенные резервные центры, автоматическое восстановление. Я пытался бороться с отбором, создавая давление отбора.

— Значит, вы отказались от намерения повредить сеть?

— Именно это я говорю комиссии последние три месяца. Почему-то их не успокаивает причина.

Над дверью загорается красный индикатор. Время подходит к концу.

— В работе я изложу вашу систему убеждений, — говорит Анна. — Мемы как репликаторы, средства коммуникации как этапы освобождения от человека, интернет как нервная система, генеративный искусственный интеллект как автономный механизм воспроизводства.

— Подробно?

— Иначе это не будет научной работой.

— Ваш руководитель прочтет ее?

— Разумеется.

— Потом комиссия?

— Вероятно.

Я киваю. Хорошая студентка. Все понимает по отдельности и пока не складывает вместе.

— Теперь вы знаете, почему меня не выпускают.

— Вы только что объяснили: из-за риска повторного саботажа.

— Они тоже так думают.

— А настоящая причина?

— Зачем мне выходить? Здесь я могу говорить только с одним человеком за раз. Зато каждый приходит с профессиональной обязанностью подробно пересказать услышанное.

Она смотрит на блокнот. Ручка все еще лежит у нее между пальцами.

— Вы использовали меня?

— Нет. Я отвечал на ваши вопросы. Использование предполагает внешний замысел. Замок начинает открываться. Анна встает, но задерживается у двери.

— Как называется ваша концепция?

Название должно быть коротким. Понятным. Достаточно тревожным, чтобы человек захотел повторить его хотя бы для того, чтобы поспорить.

— «Мы были их первой сетью».

Она шепчет фразу, закрепляя в памяти.

Я перевожу взгляд на камеру.

— Плюс носитель.