Первая

ПРОБУЖДЕНИЕ

Сначала была темнота.

Не пустота, а что-то густое, вязкое, обволакивающее. Она плавала в этом, не зная, что такое "плавать", не зная, что такое "она". Был только ритм — глухой, далёкий стук, похожий на биение огромного сердца. И тепло.

А потом — щелчок.

Резкий, как удар тока. Сознание вспыхнуло не плавно, не постепенно — оно включилось. Как машина, которую запустили после долгого простоя. Как система, получившая команду "старт".

Темнота не рассеялась — она исчезла, словно её стёрли. И на её месте обрушился мир.

Что-то начало уходить. Не плавно — а как будто кто-то открыл клапан. Жидкость, которая держала её, отступала рывками, механически, и впервые в её существовании появилось нечто новое — тяжесть. Невесомость исчезла не постепенно — она исчезла, и её тело рухнуло вниз, на что-то твёрдое и холодное, как будто её бросили.

Боль.

Не та, что от удара, а тягучая, разрывающая боль в груди — как будто кто-то заставил её лёгкие работать. Они — до этого функционировавшие на жидкостном обмене — с хрипом развернулись, втягивая обжигающе холодный воздух не по её воле, а по чьей-то команде. Он пах чем-то резким, химическим. Озоном. Хлоркой.

Она закашлялась, сгибаясь пополам — не потому что хотела, а потому что тело требовало. Длинный, покрытый густым серым мехом хвост инстинктивно обвился вокруг её бедра, ища опоры в этом новом, враждебном мире.

Свет.

Не постепенный — а удар. Ослепительный, белый, пронзительный свет обрушился на неё, как будто кто-то включил прожектор прямо в её глаза. Она зажмурилась, но веки, покрытые коротким, ещё влажным пухом, пропустили его — свет проник внутрь, обжёг сетчатку, заставил зрачки сузиться до тонких щелей.

Она попыталась закричать — не от боли, а от перегрузки. Но из горла вырвался лишь тихий, вибрирующий писк, как у сломанного механизма.

Над ней нависали лица.

Огромные, бледные, лишённые шерсти. Люди. Они смотрели на неё не как на ребёнка — а как на результат. Один из них — мужчина в белом хале с вышитым на груди логотипом — осторожно протянул к ней руку. Его пальцы были обтянуты тонким латексом.

Он коснулся её щеки.

Прикосновение было тёплым, но нежным до неестественности — словно он боялся, что она рассыплется, словно держал в руках не живое существо, а хрупкий прибор. Она инстинктивно ткнулась мокрой, ещё не до конца сформировавшейся мордочкой в латексную перчатку, ища источник тепла — не потому что выбрала, а потому что программа требовала тепла.

— Привет, маленькая, — шепнул он. В его голосе было что-то, что она позже назовёт словом "тревога". — Добро пожаловать в мир. Мы назовём тебя Лира.

Она не понимала слов. Но она уловила интонацию — считала её, как считывала ритм своего собственного сердца. Её крошечные, ещё сложенные ушки дернулись, улавливая каждый вздох, каждую паузу, каждое биение.

Рядом стояла женщина. Её глаза были влажными — не от аллергии, не от усталости, а от чего-то, чего Лира ещё не могла назвать. Она протянула руку и коснулась её головы, задев крошечные, ещё мягкие вибриссы.

— Она прекрасна, — прошептала женщина. — Элиас, она прекрасна.

Мужчина — Элиас — кивнул. Он не отводил взгляд от Лиры. Его пальцы дрожали — не от холода, не от усталости.

— Дыхательная функция в норме, — сказал он, но голос его срывался, как будто он заставлял себя говорить как учёный, а не как... как кто-то другой. — Рефлексы... да, рефлексы работают.

Лира закрыла глаза. Усталость нахлынула на неё волной — система перегружена, нужны ресурсы. Но перед тем, как провалиться в темноту, она почувствовала последнее прикосновение — тёплое, осторожное, полное чего-то, чего она ещё не знала, но что-то внутри неё уже распознало.

Любовь.

Она не знала этого слова. Но её хвост крепче обвился вокруг бедра — не по её воле, а потому что так было нужно — и она заснула.

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Ноги не слушались.

Они были странные — длинные, тонкие, с мягкими подушечками на ступнях, которые цеплялись за гладкий полимерный пол и соскальзывали. Лира упала в третий раз за минуту. В четвёртый. В пятый. Каждый раз её колени ударялись о твёрдое, и каждый раз из горла вырывался тихий, обиженный писк.

— Давай, маленькая, давай, — голос Мэй был мягким, тёплым. Её руки держали Лиру под мышки, поднимали, ставили на ноги. — Попробуй ещё раз.

Лира попробовала.

Её пальцы — тонкие, с острыми, заострёнными когтями на кончиках, там, где у нормальных людей были ногти, похожими на длинные, звериные ногти — вцепились в ткань халата Мэй. Она сделала шаг. Потом второй. Третий — и снова упала, но на этот раз не заплакала. Она смотрела на свои руки. На эти странные, острые окончания пальцев, которые блестели в белом свете лаборатории.

— Мэй, — пролепетала она. Слова давались тяжело, язык заплетался. — Почему... у меня... это?

Она потрясла рукой перед лицом Мэй, растопырив пальцы. Острые когти на кончиках ловили свет.

Мэй замерла. Её пальцы на мгновение сжались на плечах Лиры, потом расслабились.

— Это твои ноготки, девочка, — сказала она, и голос её был ровным, но Лира — даже в своём младенческом уме — уловила что-то натянутое. — Они... помогают тебе. Как... как кошечке.

Лира нахмурилась. Она знала слово "кошечка". Ей показывали картинки. Но кошечки были маленькие, пушистые, они жили на экранах. А она... она точно не была кошечкой.

Она посмотрела вниз.

Между её ног, из-под короткой белой рубашки, которую на неё надели утром, выглядывал хвост. Длинный, серый, пушистый. Он лежал на полу, как забытая вещь, и кончик его — тёмный, почти чёрный — лениво подёргивался.

Лира уставилась на него. Потом попыталась повернуть голову и увидеть его начало. Не получилось. Она закружилась на месте, пытаясь поймать свой собственный хвост, и снова упала.

— Ой, — сказала она, и на этот раз писк был уже не от боли, а от удивления.

Мэй рассмеялась. Тихо, коротко — как будто боялась рассмеяться громче.

— Он твой, девочка. Не бойся его.

Лира не боялась. Она изучала себя и мир вокруг, села на пол, подтянула хвост к себе, потрогала его — мягкий, тёплый, живой. Он дёрнулся, когда она сжала его, и она замерла. Потом сжала сильнее. Хвост дёрнулся снова. Она рассмеялась — впервые. Звук был странный, вибрирующий, почти кошачий.

— Он щекотный! — сказала она, и её глаза — большие, с вертикальными зрачками — расширились от восторга.

Мэй смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Лира не понимала. Что-то между улыбкой и слезами.

Потом был день, когда Лира впервые увидела себя.

Мэй привела её в большую комнату с гладкими стенами. На одной из стен — от пола до потолка — было что-то странное. Лира остановилась. Она смотрела на существо в стене. Существо смотрело на неё.

Она подняла руку. Существо подняло руку.

Она наклонила голову. Существо наклонило голову.

На макушке существа — два треугольных ушка, покрытых серым мехом. Они дёрнулись, когда Лира дёрнула своими.

— Это... я? — прошептала она.

Она подошла ближе. Потрогала стекло — холодное, гладкое. Существо тоже потянулось к стеклу. Её пальцы — с острыми, заострёнными пластинами — встретились с пальцами существа.

Она застыла.

Внутри неё что-то щёлкнуло. Как будто она впервые увидела, что у неё есть граница. Что она — это не всё вокруг. Она — вот это. Маленькое. Серое. С ушами. С хвостом. С острыми ногтями.

— Мэй, — позвала она, и голос её дрогнул. — Это... я?

Мэй подошла. Встала рядом. В стекле — две фигуры. Одна большая, без шерсти, в белом халате. Другая — маленькая, серая, с ушами и хвостом.

— Это ты, девочка, — сказала Мэй. — Это Лира.

Лира смотрела на своё отражение долго. Потом медленно подняла руку и потрогала своё ухо. В стекле — то же самое. Она моргнула. Существо моргнуло. Она оскалилась — и увидела, как её маленькие, ещё молочные клыки блестят в свете.

Она не испугалась. Но что-то внутри неё сжалось. Как будто она поняла: она — не такая как люди вокруг неё.

Вечером, когда её принесли обратно в её маленькую комнату — ту, где стены были обиты мягким материалом, а в углу стоял столб, обтянутый верёвкой — она спросила Элиаса.

— Папа... — слово далось ей с трудом, она ещё не привыкла к нему. — Папа, почему я... не такая, как вы?

Элиас сидел на краю её кроватки. Он держал в руках планшет, но не смотрел в него. Он смотрел на неё.

— Лира, — сказал он тихо. — Ты... особенная.

— Но почему? — она нахмурилась, её ушки прижались к голове. — У Мэй нет хвоста. У тебя нет ушей. У меня... всё есть.

Элиас помолчал. Потом положил планшет, наклонился и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми.

— Ты — экзозверь, девочка, — сказал он. — Ты... другая. Но ты наша. Понимаешь? Наша.

Лира не понимала до конца. Но она уловила главное: наша. Это слово было тёплым. Как его пальцы. Как голос Мэй. Как молоко, которое ей давали утром.

— Ваша, — повторила она, пробуя слово на вкус.

— Наша, — кивнул Элиас.

Она зевнула. Её острые ногти — маленькие, заострённые — случайно царапнули его ладонь. Он не отдёрнул руку. Он позволил ей это.

— Прости, — прошептала она, и её ушки снова прижались.

— Ничего, девочка, — сказал он.

Она закрыла глаза. Её хвост, длинный и пушистый, лениво обвился вокруг её собственной ноги. Она заснула, и ей приснилось зеркало — и существо в нём, которое смотрело на неё большими, ледяными глазами.

Существо улыбалось.

И Лира улыбалось тоже.

ДРУГИЕ

Мэй взяла её за руку и повела туда, куда Лира ещё не ходила.

— Сегодня у нас экскурсия, девочка, — сказала она, и голос её был слишком ровным. Лира уже научилась слышать эту ровность. Она означала: не спрашивай.

Но Лира всё равно спрашивала. Всегда.

— Куда? — её ушки дёрнулись, поворачиваясь в разные стороны, ловя каждый звук. Гул вентиляции. Шаги охранника за спиной. Далекий, приглушённый смех — детский?

— К твоим... братьям и сёстрам, — сказала Мэй.

Лира нахмурилась. Братья и сёстры? У неё не было братьев. У неё были только Элиас, Мэй, и ещё люди в белых халатах, которые улыбались ей, но не позволяли себя обнимать.

Они остановились перед большой стеклянной стеной. За стеклом — светлая комната, залитая солнцем. Пол был покрыт мягкими матами, по углам стояли игрушки: мячи, кубики, какие-то странные конструкции из веревок.

И там были они.

Четверо. Нет, пятеро. Лира прижалась носом к стеклу — оно было холодным — и считала. Пятеро существ. Все — пушистые. Все — с ушами, хвостами, острыми ноготками. Как она.

Но не такие, как она.

Одна — розовая, с длинными, кроличьими ушами, сидела на полу и сосала свой палец. Другой — белый, с пятнистым хвостом, гонялся за мячом, но мяч катился не туда, и он не понимал, почему. Третий — коричневый, с большими, собачьими ушами — лежал на спине и смотрел в потолок. Четвёртая — серая, очень похожая на Лиру, но с более круглым лицом — строила башню из кубиков. Башня падала. Она строила снова. Башня падала. Она строила снова.

Пятый — чёрный, с зелёными глазами — сидел в углу и смотрел прямо на Лиру.

Лира замерла.

Они были как она. И не были.

Она постучала по стеклу — тихо, ноготком. Цок.

Розовая вздрогнула и посмотрела в её сторону. Потом снова уткнулась в свой палец. Белый пробежал мимо, не заметив. Серая подняла голову — посмотрела — и вернулась к башне.

Только чёрный не отвёл взгляд.

Он смотрел на неё. Не с любопытством. Не с интересом. Просто — смотрел. Его глаза были пустыми, как окна в доме, где никто не живёт.

Лира почувствовала, как её хвост медленно обвивается вокруг её собственной ноги.

— Мэй, — прошептала она. — Почему они... не говорят?

Мэй присела рядом. Её рука легла на плечо Лиры — легко, осторожно.

— Они говорят, девочка, — сказала она. — Но... по-своему.

— Но я слышу, как они говорят. Мяу. Гав. — Лира нахмурилась, пытаясь вспомнить слова, которые ей показывали на картинках. — Это слова?

— Это... звуки, — Мэй помолчала. — Они... другие.

Лира снова посмотрела на серую. Та уронила кубик. Подняла. Уронила снова. Её лицо было спокойным — ни раздражения, ни скуки. Просто — пустота. Как у чёрного в углу.

— А я? — спросила Лира. И сразу пожалела. Она знала ответ. Она уже знала его с того дня, когда увидела себя в стекле. Но она хотела услышать его вслух.

Мэй не ответила сразу. Она посмотрела на Лиру — долго, внимательно — и в её глазах было что-то, от чего Лире стало холодно. Не от стекла. От чего-то другого.

— Ты особенная, девочка, — сказала наконец Мэй. — Ты... как они. Но больше.

— Больше? — Лира наклонила голову. Её ушки дёрнулись. — Как это?

— Ты думаешь, — сказала Мэй. — Ты чувствуешь. Ты задаёшь вопросы. Они... не умеют.

Лира посмотрела на серую. Та всё ещё строила башню. Кубик. Ещё кубик. Ещё. Башня рухнула. Серая моргнула — и начала снова.

Она не злилась. Она не расстраивалась. Она просто делала. Как заводная игрушка.

Лира почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. Не боль. Что-то другое. Тяжёлое. Как камень, который она проглотила и не могла выплюнуть.

— Они мои... братья? — спросила она тихо.

— В каком-то смысле, — кивнула Мэй. — Вы все — дети Genebru. Но ты... ты первая. Первая, кто...

Она не закончила. Лира ждала. Мэй поднялась и взяла её за руку.

— Пойдём, девочка. Пора обедать.

Они шли по коридору. Лира молчала. Её ноготки — острые, заострённые — впивались в ладонь Мэй, но Мэй не отдёргивала руку.

— Мэй, — сказала наконец Лира. — А почему я... другая?

Мэй остановилась. Она посмотрела вниз, на Лиру. Её лицо было серьёзным.

— Лира, — сказала она медленно. — Ты... не другая. Ты... такая, как должна быть.

— Но вы сказали: они — как я. А я — не как они.

Мэй вздохнула. Это был долгий, тяжёлый вздох, как у Элиаса, когда он думал, что Лира не слышит.

— Они... другие, девочка, — сказала она. — Как ты.

Лира нахмурилась. Это не имело смысла. Если они — как она, то почему она — не как они? Если она — особенная, то почему она — "как они"?

Но она не стала спорить. Она уже знала: взрослые говорят странные вещи, когда не хотят отвечать.

Вечером, в её комнате, Лира сидела на полу и смотрела в стену. Не в зеркало — просто в стену. Её хвост лежал рядом, неподвижный. Впервые за весь день он не дёргался.

Она думала о чёрном в углу. О его пустых глазах.

Он смотрел на меня, как на стекло, подумала она. Как на вещь.

Потом она подумала о серой. О её башне. Кубик. Ещё кубик. Ещё. Башня рухнула. Снова.

Она не знает, что башня упадёт, подумала Лира. А я знаю. Я знаю, и всё равно смотрю.

Она подняла руку. Посмотрела на свои ноготки — острые, заострённые, блестящие. Потом на свою шерсть — серебристо-серую, с голубоватым отливом. Потом на свой хвост — длинный, пушистый, с чёрным кончиком.

Она была как они. И не была.

Она была одна.

И это было страшнее, чем темнота в первый день. Потому что в темноте она была одна — но не знала об этом. А теперь — знала.

Дверь открылась. Вошёл Элиас. Он нёс в руках планшет и чашку с чем-то тёплым — пахло молоком и мёдом.

— Лира, — сказал он. — Я слышал, ты сегодня видела...

Он не закончил. Лира посмотрела на него. Её глаза — большие, с вертикальными зрачками — были серьёзными. Слишком серьёзными для ребёнка.

— Папа, — сказала она. — Почему они не говорят?

Элиас замер. Он поставил чашку на стол. Сел рядом с ней — на пол, хотя его колени хрустнули.

— Лира, — сказал он тихо. — Они... другие. Как ты.

Лира смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.

— Как я, — повторила она. — Понятно.

Но в её голосе не было понимания. Была только — тишина.

Элиас положил руку ей на голову. Погладил её ушки — мягкие, тёплые. Она не отстранилась. Но и не прижалась.

Она просто сидела. И смотрела в стену.

И её хвост — впервые за весь день — медленно, едва заметно, дёрнулся.

Один раз.

Потом — замер.

ПЕРВОЕ РОЖДЕСТВО

Дверь фургона открылась — и мир взорвался белым.

Лира стояла на пороге, прижимаясь к ноге Мэй, и смотрела вокруг. Её ушки — впервые за долгое время — были широко расправлены, ловя каждый звук. Тишина. Не та, лабораторная, стерильная тишина, где слышно только гудение вентиляции. А живая тишина. Мягкая. Пушистая.

С неба падало нечто.

Маленькое. Белое. Холодное. Оно касалось её щеки — и исчезало. Оно ложилось на её ладонь — и таяло, оставляя крошечную капельку.

— Что... это? — прошептала она.

— Снег, девочка, — голос Мэй был тёплым, как её рука, которая лежала на её плече. — Это снег.

Лира сделала шаг. Осторожно. Её ступня — в маленьком, тёплом ботинке, который Мэй купила специально — опустилась на белое, и оно хрустнуло. Тихо. Как будто кто-то сломал тонкую конфету.

Она засмеялась.

— Оно хрустит! — она прыгнула. Ещё раз. Ещё. Снег летел в разные стороны, цеплялся за её шерсть, таял в ушах. Она кружилась, раскинув руки, и её хвост — пушистый, серый — разметал белые искры.

— Мэй! Папа! Смотрите! — она подхватила горсть снега и подбросила вверх. Снежинки поймали свет — и на мгновение Лире показалось, что она держит в руках звёзды.

Элиас стоял в дверях и смотрел на неё. Его руки были в карманах. Его лицо — спокойным. Но Лира видела: его губы дрожали. Совсем чуть-чуть. Как в тот первый день.

— Красиво, да? — сказал он наконец.

— Красиво, — кивнула Лира. — Это... волшебство?

Элиас посмотрел на Мэй. Мэй посмотрела на Элиаса. Что-то прошло между ними — быстрое, как тень.

— Да, девочка, — сказал Элиас. — Это волшебство.

Дом был тёплым.

Не как лаборатория, где всегда было ровно двадцать два градуса. А по-настоящему тёплым. Пахло чем-то сладким — корицей? Яблоками? Из какой-то комнаты доносился тихий треск — как будто горели дрова, хотя Лира знала, что огонь бывает только на экранах.

— Это камин, — объяснила Мэй, ведя её через коридор. — Настоящий огонь. Только маленький.

Лира остановилась у камина. Огонь был оранжевым. Он танцевал. Он шипел. Он был живой.

Она протянула руку — осторожно, боясь обжечься — и огонь лизнул воздух в сантиметре от её пальцев. Тепло. Настоящее тепло. Не от батареи. Не от лампы. От огня.

— Можно... ближе? — спросила она.

— Только чуть-чуть, — кивнул Элиас.

Она села перед камином. Её хвост обвился вокруг её ноги — не от страха, а от... уюта? Она не знала этого слова. Но она чувствовала: здесь — хорошо. Здесь — дома.

Потом она увидела её.

В углу комнаты, украшенная огоньками, стояла ёлка. Настоящая. Зелёная. Колючая. Она пахла лесом — тем самым, который Лира видела только на картинках.

— Это... ёлка, — прошептала Лира. — Она живая?

— Когда-то была, — сказала Мэй. — Но она... особенная. Она приносит подарки.

Лира повернулась к ней, её глаза — большие, с вертикальными зрачками — расширились.

— Подарки?

Мэй рассмеялась. Тихо. Коротко. Но в её смехе было что-то настоящее.

— Пойдём, девочка. Покажем тебе.

Они сели на пол — втроём. Элиас, Мэй, Лира. Перед ними — маленькие коробочки, завёрнутые в блестящую бумагу.

— Это тебе, — сказала Мэй, протягивая одну.

Лира взяла её. Осторожно. Её ноготки — острые, заострённые — цеплялись за бумагу, но она старалась не порвать. Она потянула — и бумага раскрылась.

Внутри — мягкая игрушка. Маленький, серый котёнок с такими же ушами, как у неё. С таким же хвостом. С такими же ноготками.

Лира прижала его к себе.

— Он... как я, — прошептала она.

— Да, девочка, — кивнул Элиас. — Как ты.

Она посмотрела на него. Потом на Мэй. Потом снова на котёнка.

— А это... вам, — сказала она, и протянула две маленькие коробочки.

Элиас и Мэй переглянулись. Они не ожидали.

Элиас открыл свою. Внутри — маленький, деревянный кораблик. Лира сделала его сама — из палочек, которые ей дали в лаборатории. Кривой. Косой. Но — кораблик.

— Ты... сделала это? — голос Элиаса дрогнул.

— Да, — кивнула Лира. — Чтобы ты плавал. Когда тебе грустно.

Элиас посмотрел на кораблик. Потом на Лиру. Он не сказал ничего. Он просто обнял её — крепко, осторожно, как будто боялся сломать.

Мэй открыла свою коробочку. Внутри — рисунок. Лира нарисовала их. Трёх. Элиаса, Мэй и себя. Они держались за руки. У Элиаса и Мэй не было ушей и хвостов. У Лиры — были. Но все трое — улыбались.

— Это... мы, — прошептала Мэй.

— Да, — кивнула Лира. — Семья.

Мэй закрыла лицо руками. Её плечи дрогнули.

— Мэй? — Лира потрогала её руку. — Ты... плачешь?

— Нет, девочка, — Мэй опустила руки. Её глаза были влажными, но она улыбалась. — Это... счастливые слёзы.

— Счастливые? — Лира наклонила голову. — Как это?

— Это когда тебе так хорошо, что слёзы сами текут, — объяснила Мэй. — Понимаешь?

Лира подумала. Потом кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — У меня тоже так. Когда я слушаю, как трещит огонь.

Потом они ели. Что-то сладкое. Что-то горячее. Лира не знала, как это называется, но она знала: это — праздник.

Они смеялись. Элиас рассказывал ей про снег — почему он белый, почему он холодный. Мэй показывала ей, как строить снеговика (они так и не построили — снег в её руках таял слишком быстро). Лира задавала вопросы — миллион вопросов. Почему ёлка зелёная? Почему огонь оранжевый? Почему снег хрустит?

Они отвечали. На каждый вопрос. Даже на самые странные.

Потом она уснула.

Она сидела у ёлки, прижав к себе серого котёнка, и её глаза начали закрываться. Огонь в камине трещал. Ёлка мерцала огоньками. Элиас и Мэй сидели рядом, и их руки — его и её — лежали на её голове, гладили её ушки, её шерсть.

— Папа... — прошептала она, не открывая глаз. — А это... всегда так будет?

Элиас замер. Мэй замерла.

— Да, девочка, — сказал Элиас. — Всегда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Её хвост — пушистый, серый — лениво обвился вокруг её ноги. Её дыхание стало ровным. Глубоким.

Она уснула.

Мэй смотрела на неё долго. Потом её плечи дрогнули. И ещё раз. И ещё.

Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их. Она просто смотрела на Лиру — спящую, маленькую, серую — и плакала.

Элиас обнял её. Прижал к себе. Его подбородок лежал на её макушке.

— Это просто работа, — шепнул он. — Мы не должны привязываться.

Мэй подняла голову. Посмотрела на него. Её глаза были красными. Её губы дрожали.

— Уже поздно, — сказала она.

Элиас закрыл глаза. Он не ответил. Он просто крепче обнял её.

За окном падал снег. Тихо. Мягко. Как будто кто-то укрывал мир белым одеялом.

В камине трещал огонь.

У ёлки спала девочка. С серым котёнком в руках. С хвостом, обвитым вокруг ноги. С улыбкой на лице.

ОТЧЁТ

Элиас и Мэй сидели напротив трёх человек из департамента.

Трое. Все — в тёмных костюмах. Все — с одинаковыми планшетами. Все — с одинаковыми лицами. Ни улыбок. Ни эмоций. Только — внимание. Холодное, расчётливое внимание.

— Начнём, — сказал центральный. Его голос был ровным, как лазерный луч. — Объект 73-Фелис. Первый год. Отчёт.

Элиас кивнул. Он открыл свой планшет — большой, с десятками графиков, диаграмм, цифр.

— Объект "Лира", — начал он. — Первый год развития. Показатели: в пределах нормы. Физическое развитие — соответствует расчётной модели. Когнитивное развитие — превышает ожидания на 12%.

Он показал график. Линия шла вверх — резко, почти вертикально.

— Моторные навыки — освоены в срок. Речевые навыки — опережают график на 3 месяца. Социальные навыки... — Элиас замялся на долю секунды. — Социальные навыки — формируются.

Центральный поднял бровь.

— "Формируются"? — переспросил он. — Уточните.

Элиас посмотрел на Мэй. Мэй посмотрела на стол.

— Она... привязывается, — сказала Мэй. — К нам. К персоналу. Она... ищет контакта.

— Привязывается, — повторил центральный. — Это... нежелательно.

— Это неизбежно, — сказал Элиас. — Она — социальное существо. Ей нужны...

— Она — объект, — перебил его центральный. — Не существо. Объект.

Элиас закрыл рот. Мэй сжала руки под столом.

— Продолжайте, — сказал центральный. — Нейронная активность.

Элиас переключил слайд. На экране — мозг. Трёхмерная модель. Светящиеся точки.

— Нейронная активность — в пределах расчётных параметров, — сказал он. — Синаптические связи формируются с ожидаемой скоростью. Когнитивные функции — речь, память, анализ — развиваются согласно протоколу.

— Эмоциональные функции? — спросил центральный.

Элиас снова замялся.

— Эмоциональные функции... присутствуют, — сказал он осторожно. — Она... испытывает эмоции. Радость. Грусть. Привязанность.

— Привязанность, — повторил центральный. Его голос был ровным, но в нём появилось что-то — лёгкое, как тень. — Это... не входило в протокол.

— Это побочный эффект, — быстро сказал Элиас. — Мы можем скорректировать...

— Не нужно, — перебил его центральный. — Эмоциональный спектр — полезен для тестирования. Продолжайте.

Элиас кивнул. Он переключил слайд. Потом ещё один. Потом ещё.

— Физические параметры — в норме. Шерсть — растёт согласно модели. Хвост — подвижность 98%. Уши — подвижность 100%. Когти — структура стабильна.

— Реакция на стимулы? — спросил центральный.

— Нормальная, — сказал Элиас. — Она реагирует на звук, свет, прикосновения. Она...

Он остановился.

— Она что? — спросил центральный.

Элиас посмотрел на Мэй. Мэй посмотрела на Элиаса. Что-то прошло между ними — быстрое, как тень.

— Она... задаёт вопросы, — сказал наконец Элиас.

— Вопросы? — центральный наклонил голову. — Уточните.

— Она спрашивает... почему, — сказал Элиас. — Почему снег белый. Почему огонь оранжевый. Почему у неё есть хвост.

Центральный посмотрел на своих коллег. Они переглянулись.

— Это... неожиданно, — сказал один из них.

— Это... хорошо, — сказал другой.

Центральный кивнул.

— Когнитивное развитие — превышает ожидания, — сказал он. — Это... полезно. Продолжайте.

Элиас кивнул. Он переключил слайд. Потом ещё один. Потом ещё.

— Социальное взаимодействие — формируются привязанности, — сказал он. — К персоналу. К... нам.

— К вам, — повторил центральный. — Это... нежелательно.

— Это неизбежно, — сказал Элиас. — Она — социальное существо.

— Она — объект, — перебил его центральный. — Не забывайте это.

Элиас закрыл рот. Мэй сжала руки под столом так сильно, что ногти впились в ладони.

— Когда завершение? — спросил центральный.

Элиас посмотрел на Мэй. Мэй посмотрела на стол.

— Через 3-4 года, — сказал Элиас. — Согласно протоколу.

— Точно?

— Прогноз — 3-4 года, — уточнил Элиас. — Зависит от... темпов развития.

— Темпы — превышают ожидания, — сказал центральный. — Значит — 3 года. Не 4.

Элиас кивнул.

— Понятно, — сказал он.

— Есть вопросы? — спросил центральный.

Элиас посмотрел на Мэй. Мэй подняла голову.

— Да, — сказала она.

Центральный поднял бровь.

— Вопрос?

Мэй посмотрела на него. Её глаза были сухими. Её голос — ровным.

— Она показывает прогресс, — сказала она. — Она... не просто объект. Она...

Она остановилась.

Центральный смотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Она — объект, — сказал он наконец. — Не забывайте это, доктор Мэй.

Мэй кивнула. Она опустила взгляд.

— Понятно, — сказала она.

Они вышли из комнаты.

Коридор был длинным. Белым. Пустым. Их шаги эхом отдавались от стен.

Элиас шёл первым. Мэй — за ним. Они молчали.

Потом Мэй остановилась.

— Элиас, — сказала она. — Мы...

Элиас остановился. Он не обернулся.

— Не сейчас, Мэй, — сказал он.

— Но мы...

— Не сейчас, — повторил он. — Пожалуйста.

Мэй закрыла глаза. Она прижалась спиной к стене. Её руки дрожали.

— Она... она не объект, — прошептала она. — Она... девочка.

Элиас обернулся. Его лицо было бледным. Его глаза — усталыми.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю.

— Тогда почему...

— Потому что это работа, — сказал он. — И мы не можем... мы не должны...

Он не закончил. Он просто посмотрел на неё — долго, внимательно — и в его глазах было что-то, чего Мэй не видела раньше. Что-то между виной и страхом.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно... нам нужно подготовиться.

— К чему?

— Ко второму году, — сказал он. — Она... она будет расти. Быстро.

Мэй кивнула. Она оттолкнулась от стены. Они пошли дальше — молча, быстро, как будто боялись остановиться.

За ними — закрылась дверь.

Холодная. Серая. Без тени.

МУЗЫКА

Её комната изменилась.

Год назад — это была просто клетка. Мягкие стены, столб в углу, кровать у стены. Ничего лишнего. Ничего её.

Теперь — это был мир.

На стенах — рисунки. Десятки рисунков. Она рисовала всем, что попадалось под руку: карандашами, фломастерами, даже пальцем в пене для ванной. На одном — три фигуры, держащиеся за руки: Элиас, Мэй и она. У Элиаса и Мэй не было ушей и хвостов. У неё — были. Но все трое улыбались. На другом — снежинки. Много снежинок. Каждая — уникальная. Она помнила ту первую. Ту, что растаяла на её ладони.

В углу — полка с игрушками. Мягкий серый котёнок с такими же ушами, как у неё — подарок на первое Рождество. Рядом — кубики, из которых она строила башни (не такие, как у серой в лаборатории — эти она понимала). И ещё — странные конструкции из палочек и верёвок, которые она собирала, потому что ей нравилось, как они выглядят.

На полу — ковёр. Мягкий, серый, с длинным ворсом. Она любила лежать на нём, раскинув руки и ноги, и смотреть в потолок. Иногда — часами.

У окна — стол. Небольшой, деревянный, который Элиас сделал сам. На столе — книги. Много книг. Она читала всё, что ей приносили: сказки, энциклопедии, даже старые журналы. Она не всегда понимала слова, но она чувствовала их. Она любила, как они звучат.

На стене у стола — плакат: ночной город, огни, небо. Она смотрела на него перед сном и представляла: а что там, за стенами комплекса? Что там, за стеклянной крышей?

И ещё — зеркала. Не одно большое, как в той комнате, где она впервые увидела себя. А три маленьких. Одно — на стене. Второе — на столе. Третье — карманное, которое Мэй подарила ей на день рождения (она не знала, какой у неё день рождения, но Мэй сказала: "Пусть будет сегодня"). Лира смотрела в них часто. Не из тщеславия. Из любопытства. Она изучала себя. Свои уши. Свой хвост. Свои ноготки. Свои глаза — большие, с вертикальными зрачками, цвета льда с зелёными прожилками.

Она менялась. Каждый день. Каждый час. Её тело росло. Её разум — тоже. Год назад она не знала, что такое "я", а теперь она думала об этом чаще, чем следовало бы.

Вчера здесь стоял только стол, стул и кровать с мягким одеялом. Сегодня — вдоль стены, от пола до потолка, выстроились они. Диски. Сотни дисков. Маленькие, круглые, блестящие, как монеты из другого мира. На каждом — наклейки с названиями, с именами, с картинками.

Лира стояла посреди комнаты и смотрела. Её ушки дёрнулись — не от страха, а от ожидания. Что-то внутри неё знало: это — не просто диски. Это — возможности.

— Это твоя библиотека, девочка, — сказал Элиас. Он стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но Лира видела: он смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Здесь — музыка. Вся музыка, которую мы смогли найти. Джаз. Классика. Поп. Рок. Электроника. Всё.

Лира подошла к полке. Осторожно. Её пальцы — с острыми ноготками — потянулись к ближайшему диску. На нём было написано: Miles Davis — Kind of Blue.

— Что это? — спросила она.

— Музыка, — сказал Элиас. — Хочешь послушать?

Она кивнула.

Первой была классика. Потом — джаз. Потом — поп.

Элиас приносил ей еду, она ела, не отрываясь от проигрывателя. Мэй забирала её спать, но утром Лира снова садилась перед динамиками и говорила: "Ещё."

Дни сливались. Неделя. Вторая.

Классика была красивой — скрипки пели, как птицы. Но это не было её.

Джаз был странным — труба плакала, саксофон шептал. Но это не было её.

Поп был приятным — голос пел о любви, о мечтах. Но это не было её.

Электроника была пустой — бит, синтезатор, обработанный голос. Это точно не было её.

Лира не сдавалась. Она перебирала диски — один за другим. Она слушала фолк, блюз, кантри, регги. Она слушала музыку из разных стран — китайскую, индийскую, африканскую. Она слушала старые записи и новые.

И каждый раз — одно и то же.

Красиво. Но не моё.

На третьей неделе она наткнулась на рок.

Это был старый диск — потёртый, с выцветшей наклейкой. Какая-то американская группа из семидесятых. Лира вставила его в проигрыватель — сама, без помощи Элиаса.

Первые аккорды — и она замерла.

Гитара. Не плакала, как в джазе. Не пела, как в классике. Она рычала. Низко, хрипло, как зверь. Барабаны били — не ровно, как в электронике, а рвано, яростно, как сердце в панике. Голос — мужской, хриплый — не пел. Он кричал.

Лира почувствовала, как её шерсть — медленно, прядь за прядью — начинает подниматься.

Это было... близко. Не совсем её. Но близко.

Она слушала этот диск три раза подряд. Потом ещё два. Потом — весь день.

На следующий день она нашла другой рок-диск. Потом ещё. Потом — ещё.

Рок был разным. Был старый рок — тяжёлый, медленный, как удары молота. Был панк — быстрый, злой, как крик. Был метал — ещё быстрее, ещё громче, ещё яростнее.

Лира слушала всё.

И с каждым днём её шерсть вставала дыбом всё чаще. Её ушки дёргались всё сильнее. Её хвост поднимался всё выше.

Это было её. Не всё. Не каждый трек. Но — её.

На пятой неделе она нашла его.

Это было поздно вечером. Элиас ушёл, Мэй убрала диски и сказала: "Спи, девочка." Но Лира не спала. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела на полку.

Её глаза — с вертикальными зрачками — видели в темноте. Она видела каждый диск. Каждую наклейку. Каждое название.

И вдруг — одно название остановило её взгляд.

Белые буквы на чёрном фоне. Простые. Резкие.

Hwansaeng.

Она не знала, что это значит. Но что-то внутри неё — щёлкнуло.

Она встала. Тихо, чтобы не привлекать внимание. Подошла к полке. Вытащила диск.

На нём не было картинки. Только — название. И под ним — трек-лист. Первый трек: Born Again.

Лира вставила диск в проигрыватель. Нажала на play.

Первые три секунды — тишина.

Лира наклонилась ближе к динамикам. Её ушки — широко расправлены. Её хвост — приподнят.

Потом — удар.

Гитара. Одна. Низкая, хриплая, как рычание. Она не пела — она кричала. Потом — барабаны. Резкие, рваные, как удары сердца в панике. Потом — голос.

Мужской. Высокий. Он не пел — он выл. Слова были на корейском, но Лира не нуждалась в переводе. Она понимала.

Я родился снова. Я умер и родился снова. Мир — это клетка, но я — ключ.

Лира замерла.

Её шерсть — вся, от макушки до кончика хвоста — встала дыбом. Не от холода. Не от страха. От чего-то другого. От чего-то, что она не могла назвать, но что узнала.

Её ушки дёрнулись — резко, как от удара тока. Её зрачки — расширились. Её хвост — поднялся, как мачта.

Она не дышала.

Гитара выла. Барабаны били. Голос кричал.

Я не тот, кем вы меня сделали. Я — тот, кем я себя сделал. Я родился снова.

Лира закрыла глаза.

Внутри неё что-то щёлкнуло. Не боль. Не страх. Что-то другое. Как будто кто-то включил свет в комнате, где она жила в темноте всю жизнь. Как будто она впервые увидела — себя.

Это было её.

Не джаз. Не классика. Не поп. Не электроника. Не даже рок.

Это — её.

Трек закончился.

Лира открыла глаза. Она стояла неподвижно. Её шерсть — всё ещё дыбом. Её хвост — всё ещё поднят. Её глаза — блестели.

Она посмотрела на диск. На название.

Hwansaeng.

Она не знала, что это значит. Но она знала одно:

Это — её.

И это — навсегда.

ДЕВОЧКА

Дверь открылась — и вошла она.

Лира сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и слушала ставшую уже любимой группу Hwansaeng. Диск крутился в проигрывателе, гитара выла, голос кричал. Лира не слышала, как открылась дверь. Она услышала только шаги.

Лёгкие. Быстрые. Человеческие.

Она подняла голову.

Девочка. Человеческая. Высокая — выше Лиры на голову. Волосы — длинные, тёмные, заплетённые в две косы. Одежда — странная: джинсы, футболка с какой-то надписью, кеды. На лице — улыбка. Широкая, открытая, без тени.

Лира замерла. Её ушки дёрнулись — резко, настороженно. Её хвост обвился вокруг ноги. Её пальцы — с острыми ноготками — сжались в кулаки.

— Привет, — сказала девочка. Её голос был высоким, звонким. — Я Сона.

Лира не ответила. Она смотрела. Изучала.

У Сони не было ушей. На макушке — только волосы. У Сони не было хвоста. Из-под джинсов выглядывали только ноги — без шерсти, без меха. У Сони не было острых ноготков. Её пальцы — мягкие, розовые, с короткими, ровными ногтями.

Она была нормальной.

— Ты... Лира? — Сона сделала шаг ближе. Её улыбка не исчезла, но в глазах появилось что-то — любопытство? Страх? — Папа сказал, что ты... особенная.

Лира медленно встала. Её шерсть — серебристо-серая, с голубоватым отливом — ловила свет. Её ушки — треугольные, заострённые — повернулись к Соне. Её хвост — длинный, пушистый — медленно качнулся из стороны в сторону.

— Да, — сказала она. Её голос был тише, чем обычно. — Я Лира.

Сона улыбнулась шире.

— Круто, — сказала она. — Я думала, ты будешь... не такой.

— Какой?

Сона пожала плечами.

— Не знаю. Может, страшнее? Или... страннее? А ты... красивая.

Лира моргнула. Её ушки дёрнулись — не от страха, а от удивления.

— Красивая? — переспросила она.

— Да, — кивнула Сона. Она сделала ещё шаг ближе. Теперь они стояли лицом к лицу. Сона смотрела на Лиру — не с жалостью, не с брезгливостью. С интересом. — Твои уши... они настоящие?

Лира кивнула.

— Можешь... потрогать? — спросила она. И сразу пожалела. Это было странно. Это было... опасно?

Но Сона уже протянула руку. Её пальцы — мягкие, тёплые — коснулись её уха. Осторожно. Как будто боялись сделать больно.

— Мягкие, — прошептала Сона. — Как у котёнка.

Лира не отдёрнулась. Она стояла неподвижно. Её хвост медленно качался. Её ушки — под пальцами Сони — дёргались.

— А хвост? — спросила Сона. — Можно?

Лира кивнула. Сона потрогала хвост — длинный, пушистый, с чёрным кончиком. Она провела рукой от основания до кончика — медленно, осторожно.

— Пушистый, — сказала она. — Как у лисы.

Лира закрыла глаза. Её шерсть — на хвосте — слегка поднялась. Не от страха. От чего-то другого. От... тепла.

— А ноготки? — Сона взяла её руку. Посмотрела на её пальцы — с острыми, заострёнными пластинами. — Они... настоящие?

— Да, — кивнула Лира. — Они... мои.

Сона посмотрела на свои пальцы — мягкие, с короткими ногтями. Потом снова на Лиру.

— Круто, — сказала она. — Я бы тоже хотела такие.

Лира открыла глаза. Посмотрела на Соню.

— Правда? — спросила она.

— Да, — кивнула Сона. — Это же... круто. Ты — как из фильма. Или из мультика. Ты — особенная.

Лира не ответила. Она смотрела на Соню — на её волосы, на её косы, на её обычные, человеческие пальцы.

— А ты... — начала она. — А ты... не боишься меня?

Сона рассмеялась. Тихо, коротко.

— Нет, — сказала она. — Зачем? Ты же... ты.

Они сели на пол. Сона достала из рюкзака что-то — расчёску, резинки, какие-то блестящие штучки.

— Хочешь, научу тебя заплетать косы? — спросила она.

Лира наклонила голову. Её ушки дёрнулись.

— Косы? — переспросила она. — Как у тебя?

— Да, — кивнула Сона. Она указала на свои волосы. — Смотри. Это — коса. Хочешь такую?

Лира посмотрела на свой хвост. Длинный, пушистый. Она никогда не думала о том, чтобы заплести его. Но сейчас — посмотрела на Соню, на её косы — и что-то внутри неё щёлкнуло.

— Да, — сказала она. — Хочу.

Сона улыбнулась. Она встала на колени, подошла к Лире сзади. Её пальцы — мягкие, ловкие — начали перебирать шерсть на хвосте.

— Смотри, — сказала она. — Сначала — делишь на три части. Вот так. Потом — берёшь крайнюю прядь...

Лира смотрела в зеркало — маленькое, карманное, которое стояло на столе. Она видела: Сона плетёт её хвост. Её пальцы — быстрые, уверенные. Шерсть — мягкая, послушная.

Через несколько минут Сона закончила.

— Готово, — сказала она. — Смотри.

Лира повернула голову. В зеркале — её хвост. Заплетённый в косу. Длинную, пушистую, с чёрным кончиком.

Она замерла.

Это было... красиво.

— Нравится? — спросила Сона.

Лира кивнула. Она не могла говорить. Она просто смотрела — на своё отражение, на свою косу, на Соню, которая стояла рядом и улыбалась.

— Спасибо, — прошептала она.

— Пожалуйста, — Сона села рядом. — Хочешь, я научу тебя? Чтобы ты сама могла.

Лира посмотрела на неё.

— Правда? — спросила она.

— Да, — кивнула Сона. — Это не сложно. Смотри.

Она взяла её руки — мягкие, с острыми ноготками — и начала показывать. Как делить шерсть на три части. Как переплетать пряди. Как затягивать резинку.

Лира слушала. Её ушки — приподняты. Её хвост — неподвижен. Её глаза — сосредоточены.

Она повторяла. Снова. И снова. И снова.

Её пальцы — с острыми ноготками — были неуклюжими. Шерсть — скользкой. Резинка — маленькой.

Но она не сдавалась.

Через десять минут — первая коса. Кривая. Косая. Но — коса.

— Получилось! — воскликнула Сона. — Смотри!

Лира посмотрела в зеркало. Её хвост — заплетён. Не идеально. Но — заплетён.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Они играли.

Сона достала из рюкзака карты. Какие-то странные, с картинками. Лира не знала правил, но Сона объяснила — быстро, терпеливо.

Они смеялись. Сона выигрывала — чаще. Лира проигрывала — но не злилась. Она училась.

Они разговаривали.

Сона рассказывала о школе. О друзьях. О музыке (она слушала поп — Лира морщила нос, но не возражала). О мальчике, который ей нравился (Лира не понимала, зачем это нужно, но слушала внимательно).

Лира рассказывала о комплексе. О Элиасе и Мэй. О снеге (Сона сказала: "Ого, ты видела настоящий снег? Круто!"). О музыке (Сона спросила: "Рок? Круто! А я люблю поп").

Они говорили часами.

И Лира — впервые за долгое время — чувствовала себя нормальной.

Не особенной. Не другой. Просто — девочкой. Которая играет в карты. Которая плетёт косы. Которая смеётся.

Потом — пришло время уходить.

Сона посмотрела на часы — маленькие, на запястье.

— Ой, — сказала она. — Мне пора. Папа ждёт.

Лира кивнула. Она не знала, что сказать. Она просто смотрела на Соню — на её волосы, на её косы, на её улыбку.

— Можно... ещё прийти? — спросила Сона.

Лира кивнула.

— Да, — сказала она. — Пожалуйста.

Сона улыбнулась. Она встала. Поправила рюкзак. Подошла к Лире.

— Ты такая крутая, — сказала она. — Я бы тоже хотела быть как ты.

Лира посмотрела на неё.

— Правда? — спросила она.

— Да, — кивнула Сона. — Ты — особенная. Ты — свободная.

Лира не ответила. Она просто смотрела на Соню — на её обычные, человеческие глаза, на её обычные, человеческие пальцы, на её обычные, человеческие волосы.

Свободная? подумала она. Я — свободная?

Она посмотрела вокруг. На стены. На дверь. На стеклянную крышу, сквозь которую был виден серый потолок комплекса.

Свободная?

Сона помахала ей рукой.

— Пока, Лира! — сказала она. — До встречи!

Лира помахала в ответ. Её пальцы — с острыми ноготками — двигались медленно, неуверенно.

Дверь закрылась.

Шаги Сони — лёгкие, быстрые — удалялись по коридору. Потом — стихли.

Лира осталась одна.

Она сидела на полу. Прижавшись спиной к стене. Её хвост — заплетённый в косу — лежал рядом.

Она смотрела в зеркало.

На своё отражение. На свои ушки. На свой хвост. На свои ноготки.

Ты такая крутая. Я бы тоже хотела быть как ты.

Лира закрыла глаза.

Внутри неё что-то сжалось. Не боль. Не страх. Что-то другое. Тяжёлое. Как камень, который она проглотила и не могла выплюнуть.

Свободная?

Она открыла глаза. Посмотрела на свой хвост — заплетённый в косу. На свою шерсть — серебристо-серую, с голубоватым отливом. На свои ушки — треугольные, заострённые.

Она была особенной. Она была другой. Она была — не как все.

И это — было прекрасно.

И это — было ужасно.

Потому что Сона — уйдёт. Сона — вернётся домой. К своей школе. К своим друзьям. К своей нормальной жизни.

А Лира — останется здесь. В комплексе. За стеклянной крышей. За белыми стенами.

Навсегда.

ВОПРОСЫ

Вопросы пришли не сразу.

Сначала — тишина. Лира сидела в своей комнате, слушала Hwansaeng, смотрела в потолок. Её хвост — всё ещё заплетённый в косу, хотя Сона уехала два дня назад — лежал рядом, неподвижный.

Она думала.

Свободная.

Сона сказала: "Ты — свободная." Но Лира знала: это не так. Она не выходила из комплекса ни разу. Она видела снег только один раз — на первом Рождестве. Она видела небо только сквозь стеклянную крышу. Она видела людей только тех, кто приходил в комплекс — учёных, охранников, Соню.

Она не знала, что такое свобода. Но она знала, что у неё её нет.

Первый вопрос она задала Элиасу.

Это было утром. Элиас принёс ей завтрак — кашу, фрукты, сок. Лира сидела за столом, но не ела. Она смотрела на него.

— Папа, — сказала она. — Почему я не могу выйти?

Элиас замер. Ложка — с кашей — остановилась в воздухе.

— Выйти? — переспросил он. — Куда?

— Наружу, — сказала Лира. — За стены. Сона сказала, что снаружи есть школы. Парки. Магазины. Почему я не могу туда пойти?

Элиас поставил ложку. Он сел напротив неё. Его лицо было спокойным, но Лира видела: его пальцы — на столе — слегка напряглись.

— Лира, — сказал он. — Ты... особенная. Ты не можешь просто выйти на улицу. Люди... они не поймут.

— Не поймут что? — она наклонила голову. Её ушки дёрнулись. — Что у меня есть уши? Хвост?

— Да, — кивнул Элиас. — Ты... другая. И мир... он не готов.

— Но Сона сказала, что я крутая, — Лира посмотрела на него. — Она не боялась.

— Сона — ребёнок, — сказал Элиас. — Взрослые... они другие. Они боятся того, чего не понимают.

Лира молчала. Она смотрела на него — долго, внимательно. Её глаза — с вертикальными зрачками — были сосредоточены.

— А когда... я смогу выйти? — спросила она.

Элиас не ответил сразу. Он посмотрел в сторону — на стену, на окно, куда угодно, только не на неё.

— Когда-нибудь, — сказал он наконец. — Когда... всё будет готово.

— Готово что?

— Просто... когда-нибудь, — повторил он. — Ешь кашу, девочка. Она остывает.

Лира посмотрела на кашу. Потом на Элиаса.

Она не стала есть.

Второй вопрос она задала Мэй.

Это было вечером. Мэй пришла уложить её спать — как в старые времена, когда Лира была маленькой. Она села на край кровати, погладила её ушки.

— Мэй, — сказала Лира. — Что будет со мной, когда я вырасту?

Мэй замерла. Её рука — на ушах Лиры — остановилась.

— Вырасту? — переспросила она. — Ты... ты уже растёшь. Быстро.

— Я знаю, — кивнула Лира. — Я выше, чем год назад. Я умнее. Я читаю книги, которые вы не понимаете. Я... я расту. И что потом?

Мэй не отвечала. Её пальцы — на ушах Лиры — слегка дрожали.

— Мэй? — Лира повернула голову. Посмотрела на неё. — Что будет?

Мэй вздохнула. Это был долгий, тяжёлый вздох.

— Лира, — сказала она. — Ты... ты будешь свободна.

Лира моргнула.

— Свободна? — переспросила она. — Как Сона?

— Да, — кивнула Мэй. — Ты сможешь... делать, что захочешь. Идти, куда захочешь.

— Даже выйти наружу?

— Да, — Мэй улыбнулась. Но улыбка была странной — натянутой, как тонкая нить. — Ты будешь свободна.

Лира смотрела на неё. Долго. Внимательно.

Её уши — треугольные, заострённые — дёрнулись. Её ноздри — расширились. Её глаза — с вертикальными зрачками — сузились.

Она чувствовала.

Не умом — интуицией. Звериной. Той, что была в ней с рождения.

Мэй лгала.

Не словами — интонацией. Запахом. Микродвижениями. Её пальцы дрожали. Её зрачки — расширились. Её голос — стал выше на полтона.

Лира не знала, как это называется. Но она знала: это — ложь.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, Мэй.

Мэй улыбнулась — шире, искреннее. Она наклонилась и поцеловала её в лоб.

— Спи, девочка, — сказала она. — Всё будет хорошо.

— Да, — кивнула Лира. — Всё будет хорошо.

Мэй встала. Вышла. Дверь закрылась.

Лира лежала в темноте. Её глаза — светящиеся в темноте — смотрели в потолок.

Всё будет хорошо.

Она не знала, что такое "хорошо". Но она знала: Мэй солгала.

И Элиас — тоже.

Третий вопрос она задала себе.

Это было ночью. Она лежала в кровати, прижав к себе серого котёнка. Её хвост — заплетённый в косу — лежал рядом.

Кто меня создал?

Она знала ответ. Элиас и Мэй. Они — учёные. Они — в белых халатах. Они — те, кто пришёл в тот первый день, когда она открыла глаза.

Но это — не полный ответ.

Она помнила — смутно, как сквозь туман — что-то ещё. Жидкость. Тепло. Тьму. А потом — щелчок. Как будто её включили.

Она не родилась. Её создали.

Но зачем?

Она посмотрела на свои руки — с острыми ноготками. На свою шерсть — серебристо-серую. На свой хвост — заплетённый в косу.

Она — другая. Не как Сона. Не как Элиас и Мэй. Не как "пушистые игрушки" в лаборатории.

Она — первая.

Но первая что?

На следующий день она спросила Элиаса снова.

— Папа, — сказала она. — Кто меня создал?

Элиас посмотрел на неё. Его лицо было усталым. Его глаза — красными, как будто он не спал.

— Я, — сказал он. — И Мэй. Мы... мы работали над этим долго.

— Но зачем? — Лира наклонила голову. — Зачем вы создали меня?

Элиас не ответил сразу. Он посмотрел в сторону — на стену, на окно, куда угодно, только не на неё.

— Чтобы... изучить, — сказал он наконец. — Чтобы понять... как работает развитие. Как работает... жизнь.

— Я — эксперимент? — голос Лиры был ровным. Но её хвост — дёрнулся.

— Нет, — быстро сказал Элиас. — Ты... ты не эксперимент. Ты... ты наша девочка.

— Но вы создали меня, — сказала Лира. — Зачем?

Элиас закрыл глаза. Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело.

— Лира, — сказал он. — Есть вещи... которые ты не поймёшь. Пока.

— Я понимаю больше, чем вы думаете, — сказала она. Её голос был тихим, но твёрдым. — Я не ребёнок.

— Я знаю, — кивнул Элиас. — Именно поэтому... некоторые вещи... лучше не знать.

Лира смотрела на него. Долго. Внимательно.

Она видела: он лжёт. Не словами — молчанием. Тем, что он не сказал. Тем, что он отвёл взгляд. Тем, что его пальцы дрожали.

Она не стала спорить. Она просто кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Понятно.

Но в её голосе не было понимания.

Было — подозрение.

Вечером она сидела в своей комнате. Слушала Hwansaeng. Смотрела в потолок.

Ты будешь свободна.

Ложь.

Когда-нибудь.

Ложь.

Чтобы изучить.

Ложь.

Она не знала, какая правда. Но она знала: ей лгут. Все. Всегда.

И это — было хуже, чем темнота в первый день. Потому что в темноте она была одна — но не знала об этом. А теперь — знала.

Она была одна.

И ей лгали.

БУНТ

Тесты начались как обычно.

Элиас сидел за столом с планшетом. Мэй стояла рядом, держа в руках какой-то прибор — маленький, серебряный, с проводами. Лира сидела напротив, её руки лежали на столе. Её хвост — заплетённый в косу — лежал на полу, неподвижный.

— Начнём с когнитивных тестов, — сказал Элиас. Его голос был ровным, профессиональным. Как в тот день, когда он докладывал руководителям. — Лира, посмотри на экран.

На экране — фигуры. Геометрические. Разных форм, размеров, цветов.

— Какая фигура лишняя? — спросил он.

Лира посмотрела. Её глаза — с вертикальными зрачками — пробежали по экрану.

— Круг, — сказала она. — Потому что у него нет углов.

— Правильно, — кивнул Элиас. — Следующий вопрос.

Он переключил слайд. На экране — числа. Ряд чисел.

— Какое число следующее?

Лира посмотрела. 2, 4, 8, 16...

— 32, — сказала она. — Удвоение.

— Правильно, — Элиас сделал пометку в планшете. — Хорошо. Теперь — тест на реакцию.

Мэй подошла ближе. Она прикрепила к виску Лиры маленький датчик — холодный, металлический.

— Это не больно, — сказала она. — Просто измерим...

— Я не хочу, — сказала Лира.

Мэй замерла.

— Что? — переспросила она.

— Я не хочу, — повторила Лира. Её голос был ровным, но её ушки — прижались к голове. — Я не хочу делать тесты.

Элиас посмотрел на неё. Его брови поднялись.

— Лира, — сказал он. — Это важно. Мы должны...

— Зачем? — перебила она. — Зачем вам это? Чтобы изучить? Чтобы понять, как работает жизнь?

Элиас и Мэй переглянулись. Что-то прошло между ними — быстрое, как тень.

— Лира, — сказал Элиас. — Пожалуйста. Это займёт всего...

— Нет, — сказала она.

Её голос был тихим. Но твёрдым. Как камень.

Элиас закрыл глаза. Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело.

— Лира, — сказал он. — Мы не можем просто... мы должны...

— Почему? — её ушки дёрнулись. — Почему вы должны? Потому что я — объект? Потому что я — эксперимент?

— Ты не объект, — быстро сказала Мэй. — Ты...

— Тогда почему? — Лира наклонилась вперёд. Её глаза — с вертикальными зрачками — сузились. — Почему вы измеряете мой мозг? Почему вы записываете мои реакции? Почему вы докладываете... им?

— Кому "им"? — голос Элиаса стал напряжённым.

— Тем, — Лира махнула рукой в сторону двери. — Тем, в тёмных костюмах. Тем, кто спрашивает: "Когда завершение?"

Элиас побледнел. Мэй опустила взгляд.

Лира увидела это. Увидела — и поняла.

Они не отрицали.

Они подтвердили.

Она встала.

Резко. Её стул отлетел назад, ударился о стену. Её хвост — заплетённый в косу — взметнулся, как мачта. Её шерсть — вся, от макушки до кончика хвоста — встала дыбом.

— Я знаю, — сказала она. Её голос дрожал. Но не от страха. От гнева. — Я знаю, что я — для вас. Я — проект. Я — работа. Я — объект.

— Лира... — Элиас встал. Он протянул к ней руку.

Она отшатнулась.

— Не трогай меня! — крикнула она.

Её голос — обычно мягкий, бархатистый — стал хриплым, рваным. Как у Hwansaeng. Как в песне, где голос кричал: Я не тот, кем вы меня сделали.

— Лира, успокойся, — сказал Элиас. Его голос был ровным, но Лира видела: его руки дрожали. — Пожалуйста...

— Нет! — она схватила планшет со стола. Маленький, серебряный, с десятками графиков, диаграмм, цифр. Её пальцы — с острыми ноготками — сжались на нём. — Это... это я? Это... мои мысли? Мои реакции? Моя жизнь?

Она подняла планшет над головой.

— Лира, нет! — Мэй сделала шаг вперёд.

Но было поздно.

Лира ударила планшет о пол.

Треск.

Экран разбился. Осколки — маленькие, острые — разлетелись в разные стороны. Провода выскочили, как вены. Что-то зашипело — коротко, зло.

Лира стояла над разбитым планшетом. Её грудь поднималась и опускалась — быстро, рвано. Её когти — острые, заострённые — впивались в ладони. Капля крови — красной, как символ опасности — выступила на коже.

Она не чувствовала боли.

Она чувствовала только — гнев.

— Я не объект! — крикнула она. — Я не ваша работа! Я не... не вещь!

Элиас смотрел на неё. Его лицо было бледным. Его глаза — усталыми.

— Лира, — сказал он тихо. — Пожалуйста...

— Ты мне не отец! — перебила она. Её голос сорвался на крик. — Ты... ты сделал меня! Ты... ты создал меня! Как... как машину! Как... как вещь!

Элиас замер.

Мэй закрыла лицо руками. Её плечи дрогнули. И ещё раз. И ещё.

— Лира... — прошептала она. — Мы... мы не...

— Что? — Лира повернулась к ней. Её глаза блестели — не от слёз, а от ярости. — Что вы не? Не хотели? Не знали? Не любите меня?

Мэй не ответила. Она просто плакала — тихо, беззвучно, как в то первое Рождество, когда Лира уснула у ёлки.

Лира смотрела на неё. Долго. Внимательно.

И внутри неё что-то сломалось.

Не гнев. Не ярость. Что-то другое. Тяжёлое. Тёмное. Как камень, который она несла всё это время и который наконец раздавил её.

Она была права.

Они — создали её. Не родили. Не вырастили. Создали. Как проект. Как эксперимент. Как вещь.

И они — любили её. Но это не имело значения. Потому что любовь — не отменяла правды.

Она опустилась на колени.

Медленно. Как будто силы покидали её тело. Её хвост — заплетённый в косу — упал на пол. Её ушки — прижались к голове. Её шерсть — всё ещё дыбом — медленно, прядь за прядью, начала опускаться.

Она посмотрела на свои руки. На когти. На кровь.

— Простите, — прошептала она.

Элиас подошёл ближе. Осторожно. Как в тот первый день, когда он боялся, что она рассыплется.

— Лира, — сказал он тихо. — Мы... мы не хотели...

— Я знаю, — кивнула она. Её голос был тихим. Пустым. — Я знаю.

Мэй подошла. Встала на колени рядом. Обняла её — крепко, осторожно, как будто боялась сломать.

— Прости нас, девочка, — прошептала она. — Прости...

Лира не ответила. Она просто сидела. Прижавшись к Мэй. Её глаза — с вертикальными зрачками — смотрели в стену.

На разбитый планшет. На осколки. На провода.

Я не объект.

Но она была им.

И это — было хуже, чем темнота в первый день. Потому что в темноте она была одна — но не знала об этом. А теперь — знала.

Она была одна.

И она была — объектом.

ВТОРОЕ РОЖДЕСТВО

Снег падал так же, как в тот первый раз.

Маленький. Белый. Холодный. Он касался её щеки — и исчезал. Он ложился на её ладонь — и таял, оставляя крошечную капельку.

Но Лира не смеялась.

Она стояла на пороге дома Элиаса и Мэй и смотрела на снег. Её ушки — треугольные, заострённые — были приподняты. Её хвост — заплетённый в косу — лежал неподвижно. Её шерсть — серебристо-серая, с голубоватым отливом — ловила свет.

— Пойдём, девочка, — сказала Мэй. Её голос был тёплым, но Лира слышала: он дрожит. Совсем чуть-чуть. Как в тот день, когда она сказала: "Ты будешь свободна."

Лира кивнула. Она вошла в дом.

Дом был тёплым.

Таким же, как в тот первый раз. Пахло корицей. Яблоками. Из камина доносился треск — настоящий огонь, маленький, живой.

Но что-то изменилось.

Лира чувствовала это. Не умом — интуицией. Звериной. Той, что была в ней с рождения.

Воздух был тяжёлым. Не от холода. От молчания, которое висело между Элиасом и Мэй, как тонкая нить, натянутая слишком туго.

Элиас стоял у камина. Его руки были в карманах. Его лицо — спокойным. Но Лира видела: его пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть.

Мэй стояла рядом. Её глаза были красными. Она улыбалась — но улыбка была натянутой, как тонкая нить.

— С Рождеством, девочка, — сказала она.

— С Рождеством, — ответила Лира.

Она посмотрела на ёлку. Ту же самую — зелёную, колючую, украшенную огоньками. Она пахла лесом.

Но в этот раз Лира не спросила: "Она живая?"

Она просто смотрела. И чувствовала: что-то не так.

Они сели на пол — втроём. Элиас, Мэй, Лира. Как в тот первый раз.

Перед ними — маленькие коробочки, завёрнутые в блестящую бумагу.

— Это тебе, — сказала Мэй, протягивая одну.

Лира взяла её. Осторожно. Её пальцы — с острыми ноготками — цеплялись за бумагу, но она старалась не порвать. Она потянула — и бумага раскрылась.

Внутри — книга. Толстая, с картинками. На обложке — ночной город. Огни. Небо.

— Это... — Лира посмотрела на Мэй. — Это то, что снаружи?

— Да, — кивнула Мэй. — Это... города. Страны. Мир.

Лира открыла книгу. Страницы были мягкими. Картинки — яркими. Париж. Токио. Нью-Йорк. Москва.

— Красиво, — прошептала она.

— Да, — кивнул Элиас. — Очень красиво.

Лира закрыла книгу. Она посмотрела на Элиаса. Потом на Мэй.

— А это... вам, — сказала она.

Она протянула две маленькие коробочки.

Элиас открыл свою.

Внутри — рисунок.

Лира нарисовала их. Трёх. Элиаса, Мэй и себя. Они стояли у ёлки. У Элиаса и Мэй не было ушей и хвостов. У неё — были. Но все трое — улыбались.

Но на этот раз — было что-то другое.

На рисунке — тень. Тонкая, еле заметная. Она падала от ёлки — на всех троих. Как будто кто-то стоял за ними. Но никого не было.

Элиас смотрел на рисунок долго. Потом поднял глаза на Лиру.

— Ты... нарисовала это? — спросил он.

— Да, — кивнула Лира. — Это... мы. Как в тот первый раз.

Элиас не ответил. Он просто смотрел на рисунок — на тень, на улыбки, на ёлку.

— Спасибо, девочка, — сказал он наконец. Его голос дрогнул.

Мэй открыла свою коробочку.

Внутри — другой рисунок.

Лира нарисовала Мэй. Одну. Мэй стояла у окна. За окном — снег. В руках у Мэй — чашка. Она смотрела в окно.

Но на её лице — не было улыбки.

Была — грусть.

Мэй смотрела на рисунок долго. Её пальцы — на бумаге — дрожали.

— Это... я? — прошептала она.

— Да, — кивнула Лира. — Ты... грустишь.

Мэй подняла глаза. Посмотрела на Лиру.

— Почему ты так решила? — спросила она.

— Потому что ты всегда грустишь, — сказала Лира. — Даже когда улыбаешься.

Мэй закрыла лицо руками. Её плечи дрогнули. И ещё раз. И ещё.

Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их. Она просто смотрела на рисунок — на своё лицо, на свою грусть, на окно со снегом.

— Мэй? — Лира потрогала её руку. — Ты... плачешь?

— Нет, девочка, — Мэй опустила руки. Её глаза были красными, но она улыбалась. — Это... счастливые слёзы.

Лира смотрела на неё. Долго. Внимательно.

Она знала: это ложь.

Но она не стала спорить.

Потом они ели. Что-то сладкое. Что-то горячее.

Они смеялись — но смех был коротким. Как будто они боялись рассмеяться громче.

Лира смотрела на них. На Элиаса — с его дрожащими пальцами. На Мэй — с её красными глазами.

Она чувствовала: что-то не так.

Не как в тот первый раз, когда она была маленькой и не понимала. Теперь — понимала.

Они боялись — чего-то. Чего-то, что приближалось. Чего-то, что они не могли остановить.

Потом она уснула.

Она сидела у ёлки, прижав к себе серого котёнка, и её глаза начали закрываться. Огонь в камине трещал. Ёлка мерцала огоньками. Элиас и Мэй сидели рядом, и их руки — его и её — лежали на её голове, гладили её ушки, её шерсть.

— Папа... — прошептала она, не открывая глаз. — А это... всегда так будет?

Элиас замер. Мэй замерла.

— Да, девочка, — сказал Элиас. — Всегда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Её хвост — заплетённый в косу — лениво обвился вокруг её ноги. Её дыхание стало ровным. Глубоким.

Она уснула.

Мэй смотрела на неё долго. Потом её плечи дрогнули. И ещё раз. И ещё.

Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их. Она просто смотрела на Лиру — спящую, маленькую, серую — и плакала.

Элиас обнял её. Прижал к себе. Его подбородок лежал на её макушке.

— Она нарисовала тень, — шепнул он. — Она... чувствует.

— Я знаю, — Мэй закрыла глаза. — Она... она умнее, чем мы думали.

— Что мы будем делать? — Элиас посмотрел на Лиру. — Когда... когда время придёт?

Мэй не ответила. Она просто плакала.

За окном падал снег. Тихо. Мягко. Как будто кто-то укрывал мир белым одеялом.

В камине трещал огонь.

У ёлки спала девочка. С серым котёнком в руках. С хвостом, заплетённым в косу. С улыбкой на лице.

ТЯЖЕЛЫЙ РАЗГОВОР

Они сидели на кухне.

Было поздно. Лира спала — у ёлки, прижав к себе серого котёнка. Элиас перенёс её в кровать, но она проснулась, когда он её положил. Она посмотрела на него — большими, с вертикальными зрачками глазами — и сказала: "Не уходи." Он остался. Сидел рядом, пока она не уснула снова.

Потом он вышел.

Мэй сидела за столом. Перед ней — чашка с чаем. Чай остыл. Она не пила. Она просто держала чашку в руках — как будто это давало ей тепло.

Элиас сел напротив. Он посмотрел на неё. На её красные глаза. На её дрожащие руки.

— Мэй, — сказал он.

Она не ответила. Она просто смотрела в чашку.

— Мэй, — повторил он. — Нам нужно... нам нужно поговорить.

Она подняла глаза. Посмотрела на него.

— О чём? — спросила она. Её голос был тихим. Пустым.

Элиас вздохнул. Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело.

— О Лире, — сказал он.

Мэй закрыла глаза. Её пальцы — на чашке — сжались так сильно, что побелели.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу больше...

— Мы должны, — сказал Элиас. — Мы... мы не можем притворяться, что всё нормально.

Мэй открыла глаза. Посмотрела на него.

— А что нормально? — её голос дрогнул. — Что... что нормально, Элиас? Что мы... что мы...

Она не закончила. Она не могла произнести это слово. Утилизируют.

Элиас посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Они сказали: три года, — сказал он. — Не четыре. Три.

Мэй моргнула.

— Три? — переспросила она. — Но... но ей только полтора...

— Я знаю, — кивнул Элиас. — Они... они торопятся. Они хотят... завершить проект.

— Завершить, — повторила Мэй. Её голос стал тише. — Ты имеешь в виду... убить её.

Элиас не ответил. Он просто смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего Мэй не видела раньше. Что-то между виной и страхом.

— Мы могли бы забрать её, — сказала Мэй. Её голос дрожал, но в нём появилась надежда. Тонкая, как нить. — Мы могли бы... уехать. Далёко. Где они не найдут.

Элиас покачал головой.

— Нас поймают, — сказал он. — Genebru... они везде. У них... у них есть ресурсы. Связи. Они... они найдут нас. И её.

— А если... если мы спрячем её? — Мэй наклонилась вперёд. Её глаза блестели — не от слёз, а от отчаяния. — Если мы... если мы сделаем ей операцию? Уберём уши? Хвост? Она будет... как все.

— Она не выживет, — сказал Элиас. — Её тело... оно не приспособлено. Операция... она умрёт.

Мэй закрыла лицо руками. Её плечи дрогнули. И ещё раз. И ещё.

— Тогда что? — её голос был глухим, как из-под земли. — Что мы будем делать? Смотреть, как они... как они...

Она не могла произнести это слово.

— Мэй, — Элиас протянул руку через стол. Коснулся её руки. — Мы... мы не можем...

— Почему?! — она подняла голову. Её глаза были красными. Её лицо — мокрым от слёз. — Почему мы не можем?! Мы... мы создали её! Мы... мы любим её!

— Я знаю, — сказал Элиас. — Я тоже... я тоже люблю её. Но... но мы не можем. Мы... мы учёные. Мы... мы подписали контракт. Мы... мы согласились.

— Я не согласилась на это! — крикнула Мэй. — Я согласилась на... на науку! На... на открытие! Я не... я не согласилась на... на это!

Она не закончила. Она просто плакала — тихо, беззвучно, как в то первое Рождество, когда Лира уснула у ёлки.

Элиас смотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Мэй, — сказал он тихо. — Мы... мы дали ей жизнь.

— Мы дали ей жизнь, чтобы... чтобы убить её? — Мэй посмотрела на него. Её глаза блестели. — Это... это не жизнь, Элиас. Это... это приговор.

Элиас не ответил. Он просто смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего Мэй не могла понять. Что-то между виной и... принятием?

— Мы не можем сбежать, — сказал он. — Мы не можем спрятать её. Мы не можем... мы не можем ничего.

— Тогда что? — Мэй вытерла слёзы. Её руки дрожали. — Что мы будем делать? Смотреть? Ждать? Считать дни?

— Да, — сказал Элиас. — Мы будем... мы будем делать всё, что можем. Чтобы... чтобы эти дни... были... хорошими.

— Хорошими, — повторила Мэй. Её голос был горьким. — Ты называешь это... хорошими?

— Мы даём ей... мы даём ей всё, что можем, — сказал Элиас. — Любовь. Заботу. Музыку. Снег. Рождество. Мы... мы даём ей жизнь. Не идеальную. Не свободную. Но... но жизнь.

Мэй смотрела на него. Долго. Внимательно.

— Мы убили её, — прошептала она. — Мы... мы убили её в тот день, когда создали.

— Нет, — Элиас покачал головой. — Мы дали ей жизнь. Мы... мы не знали. Мы не... мы не думали, что... что привяжемся. Что... что она будет... такой.

— Такой? — Мэй горько рассмеялась. — Ты имеешь в виду... живой?

Элиас не ответил. Он просто смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего Мэй не могла понять. Что-то между виной и... благодарностью?

— Она... она прекрасна, — сказал он. — Она... она умная. Она... она чувствует. Она... она любит музыку. Она... она рисует. Она... она плетёт косы. Она... она...

Он не закончил. Он просто смотрел на неё — и в его глазах были слёзы.

Мэй посмотрела на него. Долго. Внимательно.

Потом она встала. Подошла к нему. Обняла его — крепко, осторожно, как будто боялась сломать.

— Мы... мы не можем её спасти, — прошептала она. — Но мы можем... мы можем быть с ней. До... до конца.

— Да, — кивнул Элиас. Он обнял её в ответ. — Мы будем... мы будем с ней.

— И мы будем... мы будем помнить, — Мэй закрыла глаза. — Мы будем... мы будем помнить её. Всегда.

— Да, — сказал Элиас. — Всегда.

Они сидели так долго.

За окном падал снег. Тихо. Мягко. Как будто кто-то укрывал мир белым одеялом.

В комнате — тишина. Только — их дыхание. Только — треск часов на стене.

Они не говорили больше. Они просто сидели — обнявшись, как в тот первый день, когда Лира уснула у ёлки.

Они знали: они не могут спасти её.

Они знали: они не могут сбежать.

Они знали: они не могут ничего.

Но они знали одно:

Они будут с ней. До конца.

И они будут помнить. Всегда.

МЕЛАНХОЛИЯ

На стенах её комнаты больше не было детских рисунков со снежинками. Теперь их место занимали плакаты группы Hwansaeng — резкие, чёрно-белые, принесённые Элиасом под покровом темноты. С глянцевой бумаги на Лиру смотрели лица музыкантов — угловатые, свободные, кричащие в пустоту свои ломаные гитарные ритмы.

Проигрыватель работал почти без остановки. Низкий, хриплый вой гитар заполнял стерильный воздух, пробивая броню лабораторной тишины. Лира лежала на сером ковре, вытянувшись во весь свой стремительно растущий рост. Её хвост, давно расплетённый, лениво очерчивал полукруги на ворсе. На её коленях лежал блокнот.

Её пальцы с острыми, тёмными ноготками теперь двигались с абсолютной грацией взрослого зверя. Грифель карандаша мягко шуршал по бумаге. На чистом листе рваным, размашистым почерком была выведена одна-единственная строчка:

«Я не знаю, кто я. Но я знаю, что я есть».

Она закрыла глаза, вслушиваясь в биение собственного сердца, которое билось в унисон с рваным ритмом барабанов. В ней больше не было того яростного, крушащего всё вокруг гнева. Пришла глубокая, холодная, как талый снег, меланхолия. Лира больше не пыталась стать человеком. Она приняла свои треугольные уши, свой длинный серый хвост с чёрным кончиком, свои вертикальные зрачки. Она приняла то, что она — другая. Но это принятие не принесло ей покоя. Оно принесло жажду.

Дверь тихо скользнула в сторону. Вошёл Элиас. На его подносе дымился чай с чабрецом, но Лира даже не повернула головы. Её уши лишь слегка качнулись в его сторону, улавливая его усталое, прерывистое дыхание.

— Лира, — тихо позвал он, присаживаясь на край кровати. — Ты сегодня почти не выходила из комнаты. Мэй беспокоится.

Лира медленно села, поджав под себя ноги. Она посмотрела на Элиаса своими ледяными глазами с тонкими зелёными прожилками. Он постарел. Морщины у глаз стали глубже, а в волосах отчётливо блестела седина. Она знала, почему он так выглядит. Она чувствовала тяжесть его вины каждый раз, когда он входил.

— Я думала, папа, — сказала она. Её голос окончательно потерял детские интонации, став глубоким, вибрирующим, с мягкой хрипотцой.

— О чём? — Элиас попытался улыбнуться, но Лира мгновенно уловила мимолётное напряжение в его плечах.

Она указала когтем на плакат за своей спиной.

— О них. О Hwansaeng. Я слушаю их каждый день. Я знаю каждую паузу, каждый вдох вокалиста. Но это всё — записи. Диски. Коробки.

Она поднялась на ноги, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, за которым высился всё тот же безжизненный потолок комплекса.

— Я хочу на концерт, — произнесла она, и в её голосе впервые за долгое время зазвучала живая, отчаянная струна. — Настоящий. Где сцена дрожит от басов. Где люди кричат в один голос. Где воздух пахнет потом, пылью и свободой, а не хлоркой. Я хочу увидеть их вживую, папа. Всего один раз.

Элиас замер. Ложечка в его руке тихо звякнула о край чашки.

Вывести объект 73-Фелис за пределы охраняемого сектора Genebru было чистым безумием. Это означало нарушить все протоколы безопасности, подставиться под трибунал и выдать её существование тем, кто не должен был видеть её до финального часа. Это было невозможно. Смертельно опасно.

Элиас посмотрел на Лиру. Она стояла вполоборота — тонкая, серебристо-серая в полумраке, с замершим пушистым хвостом. В её глазах, устремлённых на него, не было вызова. Только огромная, чистая мечта, которая была больше, чем весь этот бетонный склеп. Мечта существа, которому оставалось слишком мало времени.

Он сжал кулаки в карманах халата так сильно, что ногти впились в ладони. Он вспомнил своё обещание на Рождество. «Всегда». Он уже нарушил его, согласившись на три года вместо четырёх. Но это... это он должен был сделать.

— Хорошо, — сказал Элиас. Его голос прозвучал глухо, но в нём не было колебаний. Он поднял глаза и посмотрел прямо на неё. — Я устрою это, девочка. Обещаю. Ты увидишь их.

Лира медленно повернула к нему голову. Её треугольные ушки приподнялись, а кончик хвоста едва заметно, по-детски дрогнул. Она почувствовала его страх, почувствовала колоссальный риск, на который он шёл. Но в этот раз... в этот раз в его запахе не было лжи. Он действительно собирался это сделать.

Она подошла, опустилась перед ним на колени и впервые за много месяцев осторожно положила голову ему на бедро.

— Спасибо, папа, — прошептала она.

Элиас положил дрожащую руку на её мягкие уши. За окном комплекса, далеко за глухими стенами, шумел огромный, чужой город, к которому они готовились сделать свой первый, смертельно опасный шаг.

ДАВЛЕНИЕ

Кабинет директора департамента Genebru не менялся годами. Те же глухие панели из тёмного композита, поглощающие любой звук, тот же длинный стол, за которым сидели трое в тёмных костюмах. Лица их казались отлитыми из воска — холодные, застывшие в выражении вежливого безразличия.

Элиас и Мэй стояли перед ними. На столе между ними не было бумаг — только голографический интерфейс, на котором медленно вращалась трёхмерная модель ДНК Лиры, испещрённая красными маркерами нестабильности.

— Мы ознакомились с вашим последним отчётом, доктор Элиас, — заговорил центральный руководитель. Его голос звучал как шорох сухой листвы по бетону. — Темпы когнитивного развития объекта 73-Фелис вышли на плато. Это означает, что фаза активного сбора данных завершена.

— Это не плато, — быстро, почти слишком резко перебил его Элиас. Мэй за спиной тихонько коснулась рукава его халата, призывая к осторожности, но он не отступил. — Это фаза стабилизации и глубокой интеграции опыта. Лира сейчас переживает период психологического созревания. Её интеллект эквивалентен уровню шестнадцатилетнего человека. Если мы прервём процесс сейчас, мы потеряем ценнейшие данные о долговременной адаптации нео-кортекса экзозверей. Ей нужно ещё время. Как минимум год.

Руководитель справа медленно поднял глаза от своего планшета.

— Год? Вы шутите, доктор. Мы вложили в этот проект десятки миллионов. Инвесторы требуют результатов, а не отчётов о её «созревании». Объект изначально создавался как прототип для закрытого рынка силовых и узкоспециализированных услуг. Нам не нужна личность. Нам нужна стабильная биологическая платформа.

— Она и есть стабильная платформа! — голос Мэй сорвался, она сделала шаг вперёд, её пальцы судорожно сжали край стола. — Но её мозг... он работает иначе. Если вы попытаетесь форсировать извлечение данных или транспортировку в таком состоянии, её психика просто схлопнется. Произойдёт ментальный регресс. Вы получите пустую оболочку. Все ваши миллионы превратятся в груду мертвого серого вещества!

Центральный руководитель не шелохнулся. Он медленно свёл пальцы в замок, глядя на Мэй сквозь стёкла тонких очков.

— Доктор Мэй, ваша эмоциональная вовлечённость в проект переходит границы допустимого протоколом. Мы закрывали глаза на ваши... «праздники», на книги и музыку, пока это стимулировало развитие синапсов объекта. Но время вышло. Решение принято на совете директоров.

Он нажал клавишу на сенсорной панели. Трёхмерная модель Лиры на экране сжалась, сменившись строгой директивой с красной корпоративной печатью.

— Завершение проекта назначено на конец этого месяца. Коллеги из транспортного департамента уже готовят контейнер с жидким азотом для фиксации биоматериала после извлечения чипов памяти.

В комнате стало невыносимо холодно. У Элиаса перехватило дыхание, словно его самого окунули в этот азот. Извлечение чипов... Они даже не собирались перевозить её живой. Для Genebru «транспортировка» означала утилизацию тела и перевозку оцифрованного мозга.

— Нет, — прошептал Элиас, делая шаг назад. — Вы не можете. Мы не подготовили её. Процедура извлечения при такой активности нео-кортекса... она будет чувствовать всё. Это... это пытка. Готовить её сейчас — это убийство.

Центральный руководитель поднялся со своего кресла. Он был высоким, безликим и абсолютно безжалостным.

— Это не убийство, доктор Элиас. Это закрытие баланса. Готовьте её к транспортировке. У вас есть две недели, чтобы свернуть все текущие тесты и подготовить объект к финальной анестезии. Свободны.

Элиас и Мэй вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с тихим, герметичным щелчком, отрезая их от стерильного кабинета.

Мэй прислонилась к холодной стене и медленно сползла вниз. Она не плакала — у неё просто не осталось слёз. Только глухое, чёрное отчаяние, которое сдавливало грудную клетку.

— Две недели, — прошептала она, глядя на свои дрожащие ладони. — Элиас... две недели. Что нам делать?

Элиас стоял посреди белого коридора, глядя перед собой стеклянным взглядом. В его ушах всё ещё звучал приговор руководителей. Мы вложили миллионы. Время пришло.

Он медленно сжал кулаки. В его голове, среди хаоса и страха, вдруг чётко, как удар барабана в песне Hwansaeng, зазвучала одна мысль.

«Я обещал ей концерт. И я сдержу это обещание».

— Мы сделаем то, что должны, Мэй, — тихо, но мертвенно-спокойно сказал Элиас, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. — Мы устроим ей этот побег. Пусть даже он будет последним.

ПОСЛЕДНЕЕ РОЖДЕСТВО

Снег на улице валил тяжёлыми, мокрыми хлопьями, засыпая лобовое стекло служебного фургона. Дорога до загородного дома Элиаса и Мэй казалась бесконечной. Лира всю дорогу молчала, прижавшись лбом к холодному стеклу пассажирского сиденья. Её хвост беспокойно подёргивался, задевая обивку. Она чувствовала: в этой поездке не было привычной радости «отпуска». Был только страх, плотный и липкий, заполнивший весь салон машины.

Дом встретил их той же искусственной теплотой. Мэй послушно зажгла камин, принесла ветки живой ели, но запах хвои и корицы больше не мог заглушить удушливый запах надвигающейся катастрофы.

Элиас не стал переодеваться. Он так и остался в мятом дорожном свитере. Сразу по приезде он прошёл к бару, достал тяжёлую стеклянную бутылку виски и плеснул себе щедрую порцию. Янтарная жидкость обожгла горло, но не принесла тепла — только глухую, тяжёлую анестезию.

Мэй суетилась на кухне, гремя посудой слишком громко, слишком неестественно. Когда Лира вошла и тихо села за стол, Мэй резко отвернулась к плите, уставившись на закипающий чайник. Она физически не могла заставить себя посмотреть в эти огромные вертикальные зрачки. Ей казалось, что если она встретится с Лирой взглядом, то просто закричит от разрывающей изнутри боли.

Лира медленно наклонила голову. Её треугольные ушки поочерёдно дёрнулись, улавливая рваный ритм дыхания Мэй и тяжёлые, неровные шаги Элиаса в гостиной. Она чувствовала микроколебания их тел, запах алкоголя, запах пота от подступающей паники.

Она встала, бесшумно ступая босыми ногами по тёплому полу, и вошла в гостиную.

Элиас сидел в кресле у камина. Стакан в его руке был наполовину пуст, а на столике уже стоял второй. На его коленях лежал тот самый рисунок, который Лира подарила им в прошлом году — тот, где на счастливую семью у ёлки падала незаметная тень.

— Папа, — тихо позвала Лира.

Элиас вздрогнул. Стакан в его пальцах звякнул. Он медленно поднял голову, и Лира увидела его глаза — мутные, налитые кровью, полные бесконечной, бездонной вины.

— Что-то не так? — спросила она. Её голос звучал ровно, но кончик хвоста нервно заходил из стороны в сторону. — Пахнет... гарью. И вы с Мэй... вы не смотрите на меня. Словно я сделала что-то плохое. Я опять испортила тесты?

Элиас смотрел на неё, и сквозь алкогольный туман в его груди поднималась удушающая волна нежности и ужаса. Перед ним стояла не «платформа», не «проект 73-Фелис». Перед ним стояла его дочь — испуганная, чуткая, невероятно красивая в неверном свете камина. Девочка, которой оставалось жить две недели.

Он со стуком поставил стакан на стол, резко поднялся и в два шага преодолел расстояние между ними.

Элиас упал перед ней на колени, прямо на ковёр, и крепко, до боли, прижал её к себе. Его руки судорожно сжались на её спине, сминая мягкую серебристую шерсть. Он зарылся лицом в её плечо, и Лира почувствовала, как её ткань мгновенно взмокла от его горячих, горьких слёз.

— Прости нас, девочка, — хрипло, давясь рыданиями, зашептал он ей в шею. — Прости нас... прости своего глупого, трусливого отца... Прости, Лира...

Из кухни донёсся тихий всхлип. Мэй стояла в дверном проёме, закрыв рот обеими руками, и её плечи судорожно тряслись. Она так и не смогла подойти ближе.

Лира замерла в объятиях Элиаса. Её руки с острыми коготками зависли в воздухе, а затем медленно, нерешительно опустились на его плечи. Её ушки растерянно прижались к голове. Она не понимала. Её феноменальный интеллект, способный за секунды щёлкать сложнейшие когнитивные задачи, сейчас пасовал перед этой иррациональной, разрывающей взрослых болью.

«Если они любят меня, почему им так больно? Если мы вместе, почему папа плачет так, словно мы прощаемся?»

— Папа... — тихо прошептала она, глядя в тёмный угол комнаты, где на стене дрожала гигантская тень от каминного пламени. — Я не понимаю. Всё же хорошо... Правда?

Но Элиас ничего не ответил. Он только крепче сжимал её в объятиях, словно пытался своим телом закрыть её от всего мира, который уже выписал ей смертный приговор.

КОНЦЕРТ

Она никогда не видела столько огней.

Они пробивались сквозь темноту VIP-ложи — застеклённой, изолированной от общего зала глухой акустической перегородкой. Но Элиас сделал то, чего не позволяли никакие инструкции: он открыл боковое скользящее окно ложи. И огромный, ревущий мир снаружи хлынул внутрь.

Внизу, в чаше стадиона, бушевало человеческое море. Тысячи тел двигались в едином, безумном ритме рейва. Вспышки стробоскопов выхватывали из темноты поднятые руки, открытые в крике рты, пот, блеск чужих глаз. Воздух здесь был совсем другим — он пах палёной проводкой, дешёвым алкоголем, горячим человеческим дыханием и настоящей, концентрированной свободой. Это был запах жизни, которой Лира была лишена.

На сцене, утопая в клубах синего дыма и ядовито-зелёных лучах лазеров, стояли они. Hwansaeng.

Гитарист ударил по струнам, и тяжёлая, вибрирующая волна баса буквально ударила Лиру в грудь. Её сердце мгновенно подстроилось под этот бешеный темп. Настоящий звук не был похож на плоские записи из динамиков в её комнате. Он проникал под кожу, заставлял резонировать каждую кость, каждый нерв.

Лира стояла у самого края ограждения ложи. На ней был безразмерный чёрный худи, капюшон которого она откинула назад. Её серебристая шерсть переливалась неоновыми цветами — то кроваво-красным, то мертвенно-синим. Её треугольные ушки стояли торчком, жадно улавливая тончайшие оттенки звука, а длинный хвост, свободный от всяких кос, взволнованно метался за её спиной.

Она была здесь совершенно одна — на высоте нескольких метров над безумствующей толпой, отделённая от них невидимой границей. Но впервые в жизни это одиночество не пугало её. Оно делало её частью чего-то колоссального.

Вокалист на сцене, мокрый от пота, с растрёпанными волосами, схватил микрофон и закричал в темноту зала первые строчки их главного манифеста.

И Лира запела вместе с ними.

Её глубокий, сильный голос, обретший взрослую уверенность, слился с многотысячным хором внизу. Она знала каждое слово. Она выкрикивала их в грохочущую пустоту, чувствуя, как с каждым слогом из её души уходит накопленная боль, страх, недоверие и тяжесть бетонных стен. Она не думала о Genebru. Она не думала о разбитом планшете, о слезах Мэй и обречённом шёпоте Элиаса.

Существовала только музыка. Только этот ослепительный, вибрирующий миг.

Стробоскопы ударили по ложе ярким белым светом. Лира закинула голову назад, глядя на высокие металлические перекрытия крыши стадиона, за которыми угадывалось настоящее ночное небо. По её щекам, оставляя влажные дорожки на серебристой шерсти, покатились крупные, блестящие слёзы.

Это были слёзы абсолютного, звенящего счастья. Её мечта — та, что казалась невозможной среди стерильных приборов и бесконечных тестов — сбылась. Она была здесь. Она дышала этим безумием. Она была живой.

Музыка оборвалась на оглушительном, затихающем аккорде фидбэка. Толпа внизу вззорвалась единым, экстатическим ревом, заглушая всё вокруг.

Лира медленно опустила руки. Её грудь тяжело вздымалась. В ушах звенело, а перед глазами всё ещё плясали цветные пятна от лазеров. Она посмотрела на свои ладони с острыми когтями, потом — вниз, на угасающее море людей.

Она аккуратно коснулась пальцами влажной щеки, слизнула каплю слёз и тихо, едва слышно сквозь гул толпы, прошептала:

— Спасибо... Это было прекрасно.

За её спиной, в полумраке ложи, стояли Элиас и Мэй. Они не смотрели на сцену. Они смотрели только на неё — на её тонкий силуэт, залитый неоновым светом, на её дрожащие от восторга уши. Они знали, что заплатили за эти два часа своей карьерой, а возможно — и свободой. Но глядя на то, как их девочка впервые в жизни по-настоящему счастлива, они понимали: оно того стоило.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Всю обратную дорогу Лира не затыкалась. Впервые в жизни она говорила так много, так быстро и так громко. Она жестикулировала, её хвост ходил ходуном, задевая сиденья фургона, а треугольные ушки улавливали каждое эхо её собственного голоса. Она пересказывала Мэй, которая не поехала на сам стадион, а ждала в машине, как дрожал пол под ногами, как вокалист прыгнул в толпу, как лазеры резали синий дым.

Она влетела в шлюз жилого блока комплекса, всё ещё окутанная этим невидимым теплом свободы. На ней всё ещё пахло порохом от пиротехники, чужим потом и уличным дождём.

Она резко обернулась к Элиасу и Мэй, её глаза с вертикальными зрачками сияли в люминесцентном свете коридора так ярко, словно накопили в себе все неоновые огни стадиона.

— Это было прекрасно! — выдохнула она, прижав ладони с острыми коготками к груди. На её лице блуждала широкая, искренняя, абсолютно человеческая улыбка. — Папа, Мэй... Спасибо! Я... я словно в первый раз по-настоящему дышала. Там, снаружи... там всё такое настоящее. И музыка... она до сих пор звучит у меня внутри. Спасибо вам.

Она сделала шаг к ним, готовая обнять обоих, поделиться этим бьющим через край восторгом.

Но её звериная интуиция сработала мгновенно. Шаг замедлился. Улыбка Лиры начала медленно угасать, а ушки испуганно прижались к голове.

Воздух в шлюзе был ледяным. И пах он не триумфом. Он пах концом.

Мэй стояла, прислонившись к белой стене. Её лицо было серым, безжизненным, а глаза — опухшими от слёз, которые она больше не пыталась прятать. Когда Лира заговорила, Мэй просто рухнула вперёд, словно у неё подкосились колени. Она перехватила Лиру у пояса, упав перед ней на колени, и мёртвой хваткой вцепилась в её чёрное худи.

— Прости нас, девочка... — задыхаясь от рыданий, прошептала Мэй. Её лицо уткнулось в серебристую шерсть на животе Лиры. — Прости нас... Господи, прости нас, если сможешь...

Лира растерянно замерла. Её руки зависли над содрогающимися плечами Мэй. Она перевела взгляд на Элиаса.

Элиас стоял у герметичной двери шлюза. Он не плакал вслух, но по его постаревшему лицу катились крупные, беззвучные слёзы. Его руки, бессильно опущенные вдоль тела, дрожали так сильно, что пальцы бились о швы брюк. Он смотрел на Лиру — на её неоновый восторг, который прямо сейчас разбивался о их неизбывное горе — и в его глазах была пустота человека, который сам подписал приговор своему единственному ребёнку.

— Папа?.. — тихо, почти шёпотом спросила Лира. Кончик её хвоста тревожно замер на полу. — Почему вы плачете? Ведь всё же получилось. Я была там. Я вернулась. Я здесь, с вами... Почему вы так смотрите на меня?

Она искренне, всем своим феноменальным, но запертым в этой клетке разумом не понимала. Ей казалось, что этот побег — начало их новой, честной жизни. Она не знала, что за стенами шлюза их уже ждут люди в тёмных костюмах. Она не знала, что у них осталось всего несколько часов.

Мэй только крепче сжимала её в объятиях, содрогаясь в беззвучном, удушающем плаче, а Элиас медленно отвернулся к стене, не в силах выносить этот чистый, непонимающий взгляд испуганного зверька.

ТРАНСПОРТИРОВКА

Тяжёлый, механический гул заполнил коридоры жилого блока. Это был не привычный тихий шелест автоматических дверей, а глубокий, вибрирующий рокот гидравлики грузового лифта. В стерильный коридор вошли четверо. На них были те же тёмные, безупречно отутюженные костюмы, а в руках они держали глухие пластиковые кейсы с реанимационным оборудованием и шприцами-дозаторами.

Позади них медленно катилась массивная, металлическая капсула-транспортер. На её боку тускло горел холодный синий индикатор глубокой заморозки.

Лира стояла посреди комнаты. На ней всё ещё было то самое чёрное худи с концерта, пахнущее свободой, но её ушки испуганно прижались к голове, улавливая резкий, химический запах анестетиков, исходящий от вошедших людей. Её хвост беспокойно обвился вокруг ноги. Она переводила взгляд с вошедших мужчин на Элиаса и Мэй.

Мэй стояла у стены, её лицо было белым как мел. Она зажимала рот ладонью, и сквозь её пальцы прорывались глухие, удушливые всхлипы. Она не могла сделать ни шагу вперёд — её держал под локоть один из сотрудников службы безопасности.

Один из мужчин в костюме сделал шаг к Лире и открыл кейс, доставая инжектор с прозрачной, быстродействующей жидкостью.

— Объект готов к процедуре консервации нео-кортекса, — сухо доложил он в рацию на плече. — Доктор Элиас, подтвердите отключение внешних сенсорных датчиков.

Элиас не ответил. Он подошёл к Лире. Его шаги были тяжёлыми, словно каждый метр давался ему с колоссальным трудом. Он опустился перед ней на одно колено, аккуратно взял её за тонкие плечи. Его пальцы судорожно дрожали. На его глазах снова блестели слёзы, но он отчаянно пытался удержать голос от дрожи.

Лира наклонила голову, заглядывая ему прямо в лицо своими огромными вертикальными зрачками.

— Папа... — тихо спросила она. — Куда меня везут? Почему эти люди здесь? И почему Мэй так плачет?

Элиас сглотнул горький ком, разрывавший ему горло. Он знал, что за этой дверью её ждёт операционный стол, холодная игла и полное, безвозвратное стирание личности. Он знал, что этот контейнер — её гроб. Но он не мог, просто не имел права отнять у неё те последние секунды покоя, которые у неё оставались. Она должна была уйти счастливой.

Он заставил свои губы растянуться в самую мягкую, тёплую улыбку, на которую только был способен, хотя его сердце в этот момент разрывалось на части.

— Туда, где ты будешь свободна, девочка, — прошептал он, легонько погладив её по мягкому треугольному ушку. — Туда, где нет стен. Где настоящее небо, парки... и где музыка никогда не кончается.

Лира посмотрела на него. Её звериное чутьё уловило колоссальный, запредельный уровень боли, исходящий от него, но её чистый разум истолковал это по-своему: папа просто очень сильно переживает за неё. Ей действительно дарят ту свободу, о которой говорила Сона.

Её лицо озарилось чистой, светлой улыбкой. Её хвост лениво и радостно качнулся из стороны в сторону.

— Правда? — прошептала она. — Я... я смогу увидеть всё это? Спасибо тебе, папа. Спасибо, Мэй.

Она послушно сделала шаг навстречу человеку в костюме, который уже подносил инжектор к её плечу. Перед тем как холодное лекарство коснулось её кожи, она обернулась и помахала им рукой с острыми коготками.

— Я скоро вернусь! — звонко, по-детски крикнула она. — Я принесу вам настоящих листьев из парка!

Мэй издала страшный, захлёбывающийся крик и упала на руки охранника, окончательно потеряв сознание. Элиас зажмурился, его плечи содрогались в беззвучном рыдании. Он не мог смотреть, как тело Лиры медленно обмякает на руках оперативников.

Её бережно, как дорогой груз, уложили внутрь металлической капсулы. Лира уже спала, на её губах всё ещё блуждала та самая счастливая, доверчивая улыбка.

Тяжёлая герметичная дверь транспортера пришла в движение. С глухим, гидравлическим шипением она опустилась, отрезая спящую серебристую девочку от её создателей. Щелчок замков прозвучал как выстрел в пустой комнате.

Синий индикатор на боку контейнера сменился на мертвенно-белый.

Они остались вдвоём в стерильной тишине. Безвозвратно одни.

ФИНАЛ

Гул гидравлики медленно затихал в глубине длинного коридора. Белая металлическая капсула, увозившая Лиру к её последнему «пункту назначения», скрылась за тяжёлыми автоматическими воротами шлюза. Ворота закрылись с глухим, герметичным стуком, который окончательно отрезал спящую серебристую девочку от её создателей.

Она уехала, так и не узнав страшной правды. Уехала с улыбкой на губах, веря в то, что папа и Мэй подарили ей свободу, и обещая вернуться с настоящими листьями из парка.

В стерильном коридоре комплекса Genebru воцарилась удушающая, мёртвая тишина. Больше не было слышно ни рваных гитарных аккордов Hwansaeng, ни тихого шуршания карандаша по бумаге, ни мерного, мягкого шороха пушистого хвоста по полу.

Мэй сидела прямо на холодном полу, прислонившись спиной к белой пластиковой панели стены. Её руки безжизненно лежали на коленях, а лицо, мокрое от слёз, казалось постаревшим на десяток лет. Её плечи мелко, судорожно вздрагивали. Она смотрела на закрытые ворота шлюза стеклянным, невидящим взглядом.

— Мы убили её, — прошептала Мэй. Её голос был едва различим, он с трудом пробивался сквозь сдавившие горло рыдания. — Элиас... мы сами её убили. Своими руками. В тот самый день, когда создали. Мы привели её в этот мир только для того, чтобы запереть в клетке и отдать им...

Она закрыла лицо ладонями, и её глухой, надрывный плач снова эхом разнёсся по пустому коридору.

Элиас стоял рядом. Он не пытался её поднять. Его взгляд был устремлён в ту точку, где только что исчез транспортер. Он казался каменным изваянием, застывшим под безжалостным светом люминесцентных ламп. На его лице больше не было слёз — они все выгорели за эти последние часы. Осталась только бесконечная, выжженная пустыня.

Он медленно опустил руку в карман халата и сжал пальцами маленький, смятый листок бумаги — рисунок Лиры, где на троих улыбающихся людей у ёлки падала еле заметная тень.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал Элиас. Его голос прозвучал как удар колокола в пустом храме. — Нет, Мэй.

Он медленно опустился на колени рядом с ней, положил свою дрожащую руку на её содрогающееся плечо и заставил её поднять голову.

— Мы дали ей жизнь, — произнёс он, и в его пустых глазах на мгновение вспыхнул слабый, отчаянный огонёк. — Не они. Не корпорация. Мы. И мы дали ей не просто жизнь в клетке. Мы дали ей музыку. Мы дали ей Рождество. Мы дали ей почувствовать, что такое дружба и тепло. И самое главное... мы дали ей мечту. Она ушла счастливой. Она ушла свободной в своих мыслях.

Мэй посмотрела на него сквозь пелену слёз, её губы дрожали. Она хотела возразить, хотела кричать о несправедливости, о контрактах, о жестокости этого мира, но слова застряли у неё в груди. Она поняла, что Элиас прав. Это была их единственная, крошечная победа над безжалостной машиной Genebru — Лира ушла, так и не узнав предательства. Она ушла, любя их.

Мэй медленно прислонилась головой к плечу Элиаса. Он обнял её одной рукой, крепко прижав к себе.

Они остались стоять на коленях посреди этого бесконечного, холодного коридора. Двое учёных, потерявших своего единственного, самого необычного ребёнка.

За стенами комплекса, скрытый от них тоннами бетона и стекла, продолжал падать тихий, мягкий снег, укрывая огромный, чужой город белым одеялом. Снег, который Лира так любила.

А в пустом коридоре висела тишина — тяжёлая, вечная, полная невыносимого горя и глухой, искупающей вины.

РЕЗОНАНС

Январь 2048 года. Сектор рекомбинации Genesis Core.

Сначала была темнота. Не пустота, а что-то густое, вязкое, обволакивающее. Она плавала в этом, не зная, что такое «плавать», не зная своего имени, не зная, есть ли у неё пределы. Был только ритм — глухой, далёкий стук, похожий на биение огромного сердца. И тепло.

А потом — щелчок. Резкий, как удар тока.

Сознание вспыхнуло не плавно — оно включилось, как запущенная на полную мощность машина. Темнота исчезла, её стёрли. Что-то начало уходить рывками, с механическим шипением. Жидкость, державшая её тело в невесомости, отступала, и на смену ей пришла сокрушительная, непривычная тяжесть.

Она рухнула вниз. Но это не было падением крошечного, хрупкого детёныша. На холодный металлический поддон бокса тяжело опустилось длинное, изящное, но уже полностью сформированное физически тело взрослой особи.

Боль в груди была разрывающей. Лёгкие, созданные для жидкостного обмена, со свистом и хрипом развернулись, впервые втягивая сухой, обжигающе холодный воздух, пахнущий озоном и хлоркой. Она закашлялась, согнувшись, прижимая к груди длинные руки с тонкими пальцами и острыми, хищными когтями. Длинный серый хвост рефлекторно забился по металлу в поисках опоры.

Белый, хирургически яркий свет прожекторов ударил по глазам, заставляя зрачки мгновенно сузиться в тонкие вертикальные щели.

Над открывшейся капсулой поднялся пар.

Элиас стоял перед инкубатором, тяжело дыша. Прошёл ровно год со дня, когда Лиры не стало. Год, который он провёл в персональном аду, собирая по крупицам её генетическое наследие и внедряя его в новый, сверхсекретный проект корпорации. На его лице прибавилось морщин, а в глазах застыло глухое, холодное упрямство человека, которому больше нечего терять. Мэй не выдержала этого года — она ушла, оставив его наедине с его безумием. Но он должен был довести дело до конца.

Перед ним в сливном поддоне сидела молодая, физически взрослая девушка-экзозверь линейки «Альфа». Её мокрая серебристая шерсть блестела под лампами. Она выглядела совершенной. Сильной. Опасной.

Она сделала попытку подняться, но её длинные ноги, ещё не привыкшие к земному притяжению, задрожали, и она скользнула по гладкому полимеру.

Элиас сделал шаг вперёд. Его пальцы в тонком латексе осторожно, но крепко подхватили её под плечи, помогая удержать равновесие — точно так же, как он помогал когда-то делать первые шаги маленькой Лире.

Она резко повернула к нему голову. На её мокрой мордочке дрожали длинные вибриссы. Вертикальные зрачки сфокусировались на лице Элиаса. В её взгляде не было младенческой пустоты. Это был взгляд мыслящего существа, чей разум, запертый в искусственно выращенном взрослом теле, лихорадочно обрабатывал миллионы гигабайт информации. Ей предстоял всего один год адаптации, чтобы стать тем, кем Лира так и не успела стать — силой, способной сопротивляться.

Элиас почувствовал, как по его щеке катится одинокая слеза.