Переменная Моу Вань.

Глава 1

Глава 1. Марас. Выход

Я сказал себе, что это инспекция маршрутов.

Формально так и было. Старый выход через заброшенную шёлковую фабрику требовал проверки: поверхностные кварталы вокруг менялись быстрее, чем хотелось бы. Люди наверху обожали перестраивать, сдавать в аренду и заваливать всё вокруг мусором, камерами и велосипедами. В хаосе проще всего спрятать то, что не должно быть найдено.

Я стоял перед голограммой Пекина. Над чёрным столом вращались улицы, транспортные узлы, людские потоки. Город выглядел терпимо, пока оставался схемой. Стоило оживить данные, как появлялись люди с их привычкой портить даже самые простые системы.

Я увеличил район фабрики. Этот выход не был главным, и именно поэтому я его любил. В южном крыле фабрики кто-то мастерил мебель, во дворе гнили грузовики: идеальный бытовой беспорядок. Никому не придёт в голову искать под грудой старой ткани вход в Марас.

Я провёл пальцами по воздуху, намечая путь до парка. Боковой переулок, лавки, переход, улица с велосипедной полосой… Маршрут действительно стоило проверить. Отличное и правдивое объяснение.

Парк был старым. Я помнил его ещё до того, как Учитель вытащил меня из хаоса поверхности и сделал правителем. Я помнил двор, запах жареного теста и стариков, которые часами двигали камни на доске го. Иногда мне казалось, что Учитель спас меня, а иногда, что просто отрезал от прошлого, не спросив разрешения. Он называл это выбором.

Я тогда был слишком мал, чтобы понять, что выбор иногда делают за тебя.

Эти мысли не годились для правителя.

Я закрыл карту и оставил им единственное допустимое название: служебная проверка.

В зале, как всегда, было тихо. Никто не хлопал дверями, не кричал, не пялился в планшет. Марас не пытался казаться живым, он был точным. И за это я его ценил.

Свет в стенах менялся по расписанию, двери открывались за полсекунды до касания, шаги гасли в покрытии пола. Даже воздух здесь двигался правильно: без сквозняков, запахов и чужого дыхания у плеча.

Я посмотрел на отражение в панели. Семнадцать лет. Короткая стрижка, простая одежда. Я должен был выглядеть как обычный парень, но заурядность мне давалась с трудом. Я держался слишком прямо, а взгляд выдавал человека, который уже нашёл ошибку в комнате, в которую только что вошёл.

Впрочем, я её обычно и находил.

У выхода меня ждал Чорос. Он не пытался лезть с советами и не изображал преданность. За это я его держал на этой должности.

— Выход готов, Ваше Величество, — он склонил голову.

— Маскировка?

— Работает. Для поверхностных камер наша зона как закрытая часть здания.

— Активность?

— Стандарт. Доставщики, курьеры, случайные прохожие. Никто не задерживается у двери.

Вот это был доклад. Коротко, по существу, без попыток превратить мою прогулку в историческое событие.

— Хорошо.

Чорос отступил, не стал задавать глупые уточнения. Умный Цер. Он знал: если Ли Вэй решил идти на поверхность, лучше не задавать лишних вопросов.

Я пошёл к лифту. Впереди меня ждал Пекин. Влажный, шумный и до уныния знакомый.

Пока кабина ползла вверх, я пытался выкинуть из головы лишнее. Скучать по Пекину? Глупо. Тосковать по шуму, пыли и чужой суете? Слабость, на которую у меня не было времени. Но память упряма. Стоило увидеть на карте знакомый район, как перед глазами всплыли красные фонари, влажный воздух и старики в парке, двигающие камни по доске так, будто у них в запасе была вечность. В детстве я любил за ними наблюдать. В го не было суеты, только терпение и умение загнать противника в ловушку, которую он сам же и построил.

Лифт остановился. Двери бесшумно разъехались, выпуская в тёмный коридор фабрики. Пахнуло пылью, деревом и жареным маслом. Запах был настолько знакомым, что меня передернуло.

Скрытая дверь за спиной слилась со стеной. Снаружи это место было неприметно: облупленная краска, ржавый щиток и пара коробок с хламом. Идеально. Хорошая маскировка не должна впечатлять. Она должна вызывать желание пройти мимо.

Я вышел в переулок. Пекин ударил по восприятию: гул машин, звонки велосипедов, навязчивый бит из лавки с едой. В воздухе мешались лапша, гарь и мокрая листва. Рекламный экран на углу мигал с агрессивной яркостью, а прохожие сновали туда-сюда, будто каждый из них был центром мироздания.

Поправив воротник, я направился к парку. Всё ещё убеждая себя, что это просто проверка маршрута.

Глава 2. Камни.

Город не замолкал даже на перекрёстках. Казалось, каждый гудок и каждый экран пытались доказать, что имеют право на существование.

На светофоре мужчина, не отрываясь от телефона, шагнул на проезжую часть на красный. Женщина с пакетом овощей молча схватила его за рукав и дёрнула назад, как будто поправляла плохо закрытую дверь. Он пробормотал извинение, даже не подняв глаз.

На поверхности жизнь часто держалась не на правилах, а на случайной чужой руке.

Я поймал себя на том, что узнаю этот перекрёсток. Не по картам Мараса, а по детским воспоминаниям. Когда-то здесь продавали лепёшки, и я считал трещины в плитах, пока отец покупал чай. Я не помнил лица продавца. Зато помнил, что отец всегда брал две лепёшки, хотя говорил, что не голоден.

Лавки сменились, вывески стали ярче, но изгиб улицы остался прежним. Я не скучал. Скучать по давкам и хаосу было глупо. Но память, как всегда, не спросила моего мнения.

Я перешёл дорогу на зелёный, проигнорировав толпу, которая считала правила чем-то вроде совета, а не закона. Дальше улица вела к парку. У входа девица за стойкой наливала чай, не отрываясь от видео в телефоне. Очередь терпеливо ждала, не выказывая ни капли возмущения.

В парке стало тише. Дорожки блестели от влаги, в лужах отражались фонари. Подростки спорили у турников, собака с философским видом игнорировала попытки хозяина заставить её прыгать через палку.

Я шёл по аллее, осматривая входы и выходы, пока не наткнулся на каменные столики.

Здесь играли в го.

Двое стариков. Один сухой, жилистый, с руками человека, который привык ждать. Второй сонный, расслабленный, с видом игрока, которому партия давно наскучила.

Позиция на доске была любопытной. Белые давили справа, уверенно забирая территорию. Чёрные выглядели слабее, но их связка в центре была подозрительно аккуратной. Я остановился, прикидывая варианты.

Очевидный ход: укрепить центр. Или можно было уйти в нижнюю часть, это безопасно, но скучно. Третий вариант был рискованным. Удар в верхний левый угол, чтобы вырвать темп там, где белые считали позицию закрытой.

Я не сразу подобрал лучший вариант. Старик за чёрных выглядел вялым, но его камни говорили обратное. Он мог притворяться слабым, но это была иллюзия. В этом вся суть игры: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто лучше скрывает свои намерения.

Рядом кто-то остановился. Я не повернул головы, но почувствовал: смотрели не на доску, а на игроков. Необычно. Большинство здесь либо делают вид, что понимают игру, либо откровенно скучают.

— Он ударит слева сверху, — бросила девушка.

Я повернул голову. Она была моего возраста: небрежный пучок, потёртые кеды, взгляд прямой и какой-то спокойный.

— Почему? — спросил я.

Она кивнула на сонного старика:

— Он перестал дуть на чай. Когда он защищается, тянет время: пьёт, поправляет рукав, глазеет по сторонам. А когда собирается сделать гадость, забывает обо всём.

Старик взял камень. Пальцы стали точными, движения резкими. Он не посмотрел на чашку, не откинулся на спинку. Камень лёг в верхний левый угол.

Наблюдатели зашумели. Игрок белыми замер, впервые потеряв уверенность. Девушка не улыбнулась, не стала хвастаться. Просто сунула руки в карманы, будто предсказала погоду.

— Играешь? — спросил я.

— Плохо.

— Но комментируешь так, будто ты гроссмейстер.

— Я не комментирую игру. Я читаю человека.

— В го важна позиция.

— А камни сами на доску прыгают?

Я посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был почти детский, но попал точно в цель. Я привык считать игрока лишь придатком к стратегии.

— Один ход ничего не означает, — отрезал я.

— Если хочешь, считай так. Тебе от этого станет легче?

Она спросила это без насмешки, просто констатировала факт, и это лишило меня возможности ответить колкостью. Я снова уставился на доску. Чёрные получили пространство. Партия перестала быть простой. Она смотрела на старика, а я на камни. В этом была разница, и она мне не нравилась.

— Часто здесь бываешь? — спросил я.

— Иногда, после занятий. Тут тихо.

Я оглянулся: мимо пронёсся велосипедист, подросток заржал в телефон, где-то разрыдался ребёнок.

— У нас разные представления о тишине.

— Ты из тех, кого бесит даже чужое дыхание?

— Только если оно громкое и бессмысленное.

Она усмехнулась:

— Понятно. Значит, всё подряд.

Она не уходила, хотя мой тон явно намекал: не лезь. Она просто приняла это как данность.

— Ты выглядишь так, будто заранее устал от всего мира, — заметила она.

— Наблюдательность не даёт права делать выводы обо мне.

— Это не вывод. Просто наблюдение.

— Поверхностные наблюдения часто ошибочны.

— Твои попытки выглядеть ледяной статуей не поверхностны.

Мне захотелось уйти. Не из-за её дерзости. Просто она говорила так спокойно, будто не пыталась победить в споре, а просто отмечала очевидное.

— Ты слишком смело разговариваешь с незнакомцами, — бросил я.

— А ты слишком официален для парня, который торчит в парке, наблюдая за дедушками.

Я промолчал. Она попала слишком близко.

Игра продолжалась. Сонный старик при опасности начал прижимать большой палец к краю чаши. Его противник, предвкушая победу, заметно расслабился. Девушка заметила это раньше меня.

— Сейчас ошибётся, — шепнула она.

— Белые?

— Угу. Хочет вернуть уверенность быстрым ходом.

— На доске нет хорошего хода.

— Вот именно.

Игрок белыми рванул камень на поле. Выглядело активно, даже агрессивно, но оставило дыру в центре. Чёрные мгновенно связали группу.

Я нахмурился. Она тут же поймала мой взгляд.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Чтобы не называть тебя «парень с мрачным лицом».

— Ненужная радость выглядит глупо.

— Видишь? Вот поэтому имя пригодится.

Я мог промолчать. Это было бы безопаснее. Но имя ничего не значило, а для неё я всё равно оставался случайным прохожим, а не правителем Мараса.

— Ли Вэй, — сказал я.

— Моу Вань.

Она произнесла это легко и снова уткнулась в партию. Странно: в Марасе моё имя произносили с весом, как закон или приказ. Здесь оно просто зависло в воздухе между стаканчиками чая и стуком камней. Лишнее ощущение. Не опасное, но неуместное.

— Учишься где-то рядом? — спросил я, сам не понимая, зачем продолжаю.

— Недалеко. Прихожу сюда после пар. Здесь можно молчать, и никто не спросит почему.

— А сейчас ты почему-то не молчишь.

— Ты стоял с таким видом, будто хозяин всего парка. Стало любопытно.

— Я не хозяин. Хотя некоторые участки я бы заменил.

— Опять ты за своё. Ты правда не умеешь просто смотреть?

— Умею. Когда смотреть есть на что.

Она кивнула на стариков:

— Есть.

Спорить стало сложнее. Она не доказывала ценность «обычной жизни». Просто указала на вещи, которые существовали независимо от моего мнения. И это задело сильнее, чем её прежние колкости.

— Ты хорошо читаешь людей, — признал я.

— Не всех. Просто многие думают, что умеют прятаться лучше, чем есть на самом деле.

— И я?

— Ты особенно.

Я медленно повернул к ней голову.

— Осторожнее со словами.

Она не отступила. Даже не моргнула.

— Ты не похож на того, кому всё равно, — сказала она.

— Ошибаешься.

— Возможно. Но ты слишком внимательно смотришь на вещи.

Внутри поднялось привычное раздражение. Обычно оно помогало мгновенно поставить собеседника на место. Я знал десятки способов сделать разговор невыносимым, не повышая голоса. Но сейчас все они казались грубыми. Не потому, что мне было её жаль. Просто она попала в цель, и ответить ядом означало бы признать поражение.

Я мог уйти. Развернуться и оставить Моу Вань среди её стариков, чая и самоуверенных выводов. У меня были дела, маршрут, Марас: место, где люди не лезли в чужую голову, стоя в парке.

Но я остался. Не из интереса, конечно. Просто хотел понять, почему она решила, что имеет право так со мной разговаривать.

— Считаешь себя экспертом по людям? — спросил я.

— Нет. Люди слишком часто меняются, чтобы их можно было изучить.

— Удобный ответ.

— Нормальный. Удобнее было бы напустить тумана и сказать, что я всё понимаю.

В этот момент тишину парка разорвал смех. Я повернул голову: к столикам приближалась четвёрка парней. Шли широко, толкая друг друга, один уже снимал всё на телефон, второй демонстративно пил из банки. Четвёртый молчал, но именно он смотрел на стариков с тем самым неприятным интересом, который ни с чем не перепутаешь.

Моу Вань тоже посмотрела туда. Лицо её стало спокойным, но взгляд стал холодным.

— Знаешь их? — спросил я.

— Нет.

— Тогда не вмешивайся.

Она посмотрела на стариков.

— Один раз я уже не вмешалась.

Глава 3. Хулиганы.

Четверо парней подошли к столику так, будто парк принадлежал им по праву сильного. Им не нужна была власть: хватало чужого спокойствия, которое можно было разбить ради пяти минут дешёвого веселья.

Старики не шелохнулись. Игрок белыми замер с камнем в пальцах, стараясь сохранить лицо. «Сонный» старик даже не поднял головы. Он уже понял, что партия закончилась не на доске.

— Вы серьёзно? — один из парней наклонился над столом, демонстративно изучая поле. — Тут же ничего не происходит.

Его дружок тут же включил камеру на телефоне:

— Снимай, снимай. Дедули решают судьбу мира камушками.

Третий взял белый камень из чаши, покрутил в пальцах и швырнул обратно. Щелчок был слишком резким для тишины парка. Наблюдатель в серой куртке сделал шаг вперёд, но тут же замер, встретившись взглядом с четвёртым хулиганом. В этом взгляде не было силы. Только готовность сделать гадость, если кто-то даст повод.

Я видел это много раз. Шум, смех, проверка границ. Свидетели опускают глаза, включают запись или ускоряют шаг. Я насчитал минимум три телефона. Один снимал стариков, второй — Моу Вань, третий держали низко, но угол был хуже остальных: он брал моё лицо.

Никто не хочет вмешиваться, пока неприятность не коснётся их лично. «Поверхность», — подумал я. Четверо идиотов, пара стариков и толпа трусов, среди которых никто не нашёл в себе сил сказать простое «хватит».

Вмешаться? Технически это заняло бы пару секунд.

Но потом были бы полиция, камеры, база лиц, вопросы о подготовке, которой у обычного парня быть не должно. Один неверный удар мог оставить след не на теле противника, а в системе.

Ради чего? Ради пары стариков, которые через час забудут об этом, и четверо кретинов, которые завтра найдут другой столик?

— А если я сюда поставлю? Я выиграл? — парень ткнул пальцем в доску, сдвигая камни.

— Не трогай, — тихо сказал игрок белыми.

— Что? — парень наклонился к самому его лицу. — Громче, дед. Я не слышу, когда шепчет древность.

Смех стал громче.

Моу Вань стояла рядом. Я заметил, как она сжала ремень сумки, и понял, что она сейчас сделает, раньше, чем она открыла рот.

— Эй.

Она сказала это негромко, но так, что ближайшие всё равно обернулись.

— Оставьте их.

Игрок белыми опустил глаза. Сонный старик, наоборот, поднял голову и посмотрел на неё так, будто хотел запомнить.

Внимание людей стянулось к нам. Парень с телефоном крутанулся на месте:

— А ты кто такая?

— Человек, которому надоело смотреть, как вы занимаетесь ерундой.

Замечательно. Она выбрала самый быстрый путь к неприятностям. Я посмотрел на неё. Никаких театральных поз, никакой жажды внимания. Ей просто было противно. И это делало ситуацию опасной.

Парень с банкой в руке нагло улыбнулся.

— Тебе надоело? Бедная. Может, тогда отвернёшься?

— Могу, — ответила Моу Вань. — Но вы всё равно останетесь парнями, которые пристают к старикам в парке. Тут проблема не в моём зрении.

Кто-то из прохожих буркнул «не надо», но никто не сдвинулся с места. Парень с телефоном навёл камеру на неё:

— Повтори. Для видео.

— Удали, — сказала она.

— А то что?

Третий, самый широкий, шагнул сбоку и вцепился в ремень её сумки.

— Пойдём, зануда. Объяснишь нам, как «не заниматься ерундой».

Я мог не реагировать. Формально это был не мой конфликт. Но когда Широкий дёрнул её к себе, и она чуть не ударилась о столик, все разумные доводы разом испарились.

Я сделал шаг вперёд.

— Убери руку.

Он не сразу понял. Пришлось повторить взглядом.

— Что? — он усмехнулся.

— Руку убери, — сказал я. — Пока она ещё сгибается.

Моу Вань посмотрела на меня. В её глазах читалось облегчение, смешанное с досадой: «Я же тебя не просила». Удивительное умение находить повод для критики даже в собственном спасении.

Широкий отпустил сумку и развернулся ко мне.

— Ты её парень?

— Нет.

— Тогда вали.

— Неудачный выбор слов.

Я мог закончить всё намного быстрее.

Но вокруг были телефоны, а значит, пришлось выбрать движения грубее, медленнее и правдоподобнее.

Первым рванул тот, что с банкой. Он замахнулся широко, от плеча. Красиво, если бы мы снимали дешёвое кино. Я шагнул в сторону и ударил под рёбра. Он сложился мгновенно, с удивлённым звуком.

Второй оказался быстрее. Полез сбоку, рассчитывая задавить массой. Я позволил ему поверить, что он успевает, а в последний момент ушёл назад, поймал запястье и ударил стопой по колену. Он вскрикнул и врезался бедром в столик. Доска дрогнула, камни подпрыгнули, но старик с чёрными успел придержать край. Даже в такой момент спасал партию.

Широкий понял, что план провалился, и снова схватил Моу Вань за плечо. Люди с узким кругозором всегда выбирают очевидные пути.

Я оказался рядом быстрее, чем он осознал. Удар в предплечье, в солнечное сплетение, локтем в челюсть. Он отлетел на дорожку, прижимая руку к груди. Удар вышел сильнее, чем требовалось. Не потому что я разозлился, просто угол был слишком удобным.

Моу Вань отступила, потирая плечо. Она смотрела на меня так, будто собиралась одновременно поблагодарить и отчитать.

Четвёртый, молчаливый, до этого момента стоял в стороне. Он не выглядел бойцом, и это стало моей ошибкой. Обученный противник понятен, а этот просто запаниковал. В его руке блеснул нож: дешёвый, складной, нелепый. Самое унизительное оружие в мире.

Я двинулся к нему, чтобы выбить лезвие, но он ударил хаотично, из чистого страха. Траектория была настолько нелепой, что я не поверил в неё до последнего момента.

Я уже видел нож. Уже понимал, куда пойдёт рука.

За спиной Моу Вань резко вдохнула.

Доли секунды хватило, чтобы я посмотрел не туда.

Лезвие полоснуло по боку. Я ударил его по запястью, нож звякнул о плитку, но парень уже бежал. Не к выходу, а просто куда глаза глядят, толкая прохожих и едва не падая на ровном месте.

Я мог догнать его. Но вокруг уже собирались люди, а у моих ног копошились трое, которым сегодня хватило.

Первым пришло не чувство боли, а злость. Меня задел не мастер и не воин. Испуганный идиот с дешёвым ножом. Вот что в поверхности было особенно мерзко: она умела унижать случайностью.

— Ты ранен, — констатировала Моу Вань.

Я глянул на куртку: тёмная ткань скрывала кровь, но на рубашке расползалось красное пятно. Несколько капель уже упали на дорожку.

— Ничего серьёзного.

— У тебя кровь на рубашке.

— Я заметил.

Старики поднялись. Игрок белыми начал что-то лепетать: благодарности, извинения, шум какой-то. Наблюдатели зашептались, кто-то потянулся за телефоном, чтобы вызвать полицию. Как всегда, смелость прибыла с опозданием.

— Не нужно полиции, — бросил я, чтобы слышала только Моу Вань.

— Почему? Это нападение.

— Они убежали. Оставшиеся трое не вернутся.

— Ты собирался просто уйти?

— Да.

— Ты ненормальный?

Вопрос прозвучал так искренне, что я почти оценил.

— Это поверхностный порез.

Она коротко, без тени веселья рассмеялась.

— О, прости. Если слово «поверхностный» делает кровь менее настоящей, тогда конечно.

— Мне не нужна помощь.

— Отлично. Тогда сиди тихо и делай вид, что это не помощь.

Она потянула меня за рукав к скамейке. Я мог легко её остановить, мог развернуться и уйти, но почему-то подчинился. Каждый шаг отдавался пульсацией в боку, и это раздражало сильнее, чем сама рана. Больше всего злило, что она командовала мной так, будто имела на это полное право.

Скамейка стояла в тени. Моу Вань бросила сумку и начала рыться внутри. Движения у неё были быстрые, без суеты. Платок, вода, салфетки. Подготовленный человек. Или тот, кто слишком часто видел в мире глупость.

— Куртку расстегни, — скомандовала она.

— Ты всегда раздаёшь приказы незнакомцам?

— Только тем, кто истекает кровью и спорит с очевидным.

— Я не истекаю кровью.

— Сейчас проверим, насколько ты умеешь быть язвительным без сознания.

Я расстегнул куртку. Рана ниже рёбер была неприятной, но не смертельной. В Марасе медицинский модуль закрыл бы её за пару минут. Здесь всё было грязнее, медленнее и почему-то требовало участия девчонки, которая считала себя вправе на меня сердиться.

Она промокнула кровь. Я не дёрнулся, хотя салфетка коснулась раны резко. Она нахмурилась:

— Больно?

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Это самый точный ответ, который ты получишь.

Она сжала губы и приложила сложенный платок к ране.

— Держи.

Я прижал ткань рукой. Моу Вань сняла с шеи тонкий шарф, чтобы закрепить перевязку. Она наклонилась ближе, и я уловил запах дождя от её волос и слабый чайный аромат. Лишнее наблюдение. Совершенно бесполезное.

— Узел слабый, — сказал я, когда она затянула ткань вокруг моей талии.

— Я не медсестра.

— Это заметно.

Она подняла на меня глаза:

— Хочешь, развяжу, и ты истечёшь кровью более профессионально?

Я едва не улыбнулся. Это было бы совсем уже не к месту.

— Оставь как есть, — сказал я.

— Какая честь.

Она села рядом, не слишком близко, и уставилась на дорожку. Вдалеке трое хулиганов, прихрамывая, исчезали в темноте под аккомпанемент недовольных криков прохожих. Один из стариков методично собирал камни с доски. Партия была испорчена, но доска уцелела.

Странно, но это меня успокоило.

— Мог бы вызвать полицию, — сказала Моу Вань.

— В этом нет смысла.

— А ломать троих за минуту есть смысл?

— Они начали первыми.

— Ты говоришь так, будто это шахматы.

— Го, — поправил я. — В шахматах слишком много внимания фигурам. Здесь важнее давление и территория.

Она фыркнула:

— Ты невозможен.

— Часто слышу это от тех, кому нечего возразить.

Она больше не улыбалась, и в её глазах появилась холодная злость.

— Ты смотришь на всех сверху вниз, — резюмировала она.

— Может, они просто стоят слишком низко.

— Вот именно. Ты даже сейчас не можешь признать, что тебе было не всё равно.

— Это неправда.

— Ты вмешался из-за меня.

— Не льсти себе.

— А ты не прячься.

Она сказала это тихо, без прежней колкости. Я мог бы ответить язвительно, мог бы напомнить, что она сама создала эту проблему своим вмешательством, или заявить, что защищал порядок, а не её. Но всё это прозвучало бы как оправдание, а я не оправдываюсь.

— Ты не плохой, — мягко добавила она. — Просто корчишь из себя такого.

— Ты меня не знаешь.

— Да. Но ты и сам себя не очень-то знаешь.

Я хотел возразить, но понял, что не знаю, с чего начать.

В парке стало привычно: шаги, сигналы машин, стук камней в чашу. Мир возвращался в привычный ритм. Моу Вань поднялась первой.

— Нужно обработать нормально. Рядом аптека, я куплю пластырь и антисептик.

— Не нужно.

— Ли Вэй.

Она произнесла моё имя так, будто это был приказ. В Марасе моё имя звучало как титул: с весом и опаской. Здесь же оно прозвучало с раздражённой заботой.

— Я сам, — сказал я.

— Где?

— Дома.

— Ты живёшь далеко?

— Достаточно близко.

Она на секунду прикрыла глаза, собирая остатки терпения.

— Ты когда-нибудь принимаешь благодарность?

— Если она сформулирована чётко.

— Ладно. Спасибо, что вмешался. Спасибо, что не дал им меня тронуть. Спасибо, что получил ножом, хотя мог уйти. Достаточно чётко?

Я посмотрел на неё. Она больше не спорила, просто ждала ответа.

— Достаточно, — сказал я. — Пожалуйста.

Она кивнула, приняв это как маленькую победу. Я отвернулся к дорожке, стараясь не показать, как пульсирует рана. Вечер был испорчен, маршрут сорван, а рядом сидела девушка, которая за один разговор умудрилась раздражить меня сильнее, чем Теодор за месяц.

И всё же я не вставал. Это было самым неприятным.

Глава 4. Возвращение.

Старики у столика наконец собрали камни. Партия была испорчена, но никто из них не спешил уходить.

Я поднялся осторожнее, чем хотелось бы. Рана тянула при движении. Раздражала не боль, а сам факт следа: вечер оставил его на мне из-за человека, который даже драться не умел.

Моу Вань сразу заметила, как я изменил положение корпуса, но, к счастью, не стала снова командовать. Только протянула мне куртку, которую я снял во время перевязки.

— Если станет хуже, иди к врачу, — сказала она.

— Не станет.

— Ты не можешь это знать.

— Могу.

Моу Вань усмехнулась, но на этот раз без прежней остроты. После драки между нами что-то изменилось. Не стало мягче. Скорее, разговор перестал быть игрой, где каждый проверяет другого на прочность. Она всё ещё видела слишком много, а я всё ещё находил это невыносимым, но теперь её присутствие не казалось случайной помехой маршрута.

Что было, откровенно говоря, хуже.

— Ты уйдёшь один? — спросила она.

— Я пришёл один.

— Это не ответ.

— Это объяснение.

Она покачала головой, поправила ремень сумки и вдруг стала серьёзнее. Такой она была у доски, когда смотрела не на камни, а на руки старика.

— Ли Вэй, — сказала она, и снова моё имя прозвучало странно. Без титула, без осторожности, без подчинения. Просто имя. — Ты правда никому не позвонишь?

Я чуть не ответил привычно: «Мне некому звонить». Это было бы неправдой. В Марасе было достаточно людей, которые явились бы по первому приказу, подняли бы меня на медицинский уровень, обработали рану и потом ещё неделю молча делали вид, что не считают мой выход на поверхность неудачным решением.

Но она спрашивала не об этом.

— Позвоню, если понадобится, — сказал я.

— То есть не позвонишь.

— Схватываешь на лету.

— А ты слишком медленно признаёшь очевидное.

Я посмотрел в сторону аллеи. За деревьями светились красные фонари у входа, влажный воздух становился прохладнее. Люди обсуждали драку всё тише. Двое всё ещё смотрели в телефоны. Один увеличивал запись пальцами. Я запомнил их лица. На всякий случай. Те, кто снимал происходящее, уже, вероятно, отправляли видео друзьям, добавляя к нему глупые подписи. Завтра все забудут, кто с кем дрался и почему. Послезавтра на этом же месте снова будут играть в го.

Поверхность быстро проглатывала события. Даже неприятные.

— Тебе лучше уйти, — сказал я. — Те трое могут вернуться с друзьями.

— А тебе?

— Мне тоже лучше уйти.

Она улыбнулась. Не ярко, не специально. Просто на секунду. И я почему-то запомнил именно это, хотя вокруг было достаточно более важных деталей: маршрут, свидетели, камеры, кровь на рубашке, испорченная партия, убежавший с ножом идиот.

Мы пошли к выходу из парка вместе. Я держался чуть левее, чтобы не задевать бок, она шла рядом, делая вид, что не замечает моей хромоты. На дорожке мальчик снова мучил собаку палкой. Впервые за вечер я одобрил поверхностное животное, которое просто отказалось подчиняться.

У ворот Моу Вань остановилась. Я посмотрел на неё. Она не пыталась казаться эффектной. Просто улыбнулась.

— Завтра будешь здесь?

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что я опять неправильно тебя читаю.

— Ты правда считаешь, что мне больше нечем заняться?

— Нет. Я считаю, что ты всё равно придёшь.

Я мог ответить, что у меня есть дела поважнее, чем тратить время на девчонку, которая видит людей насквозь. Это было бы правдой. Но вместо этого я спросил:

— Во сколько?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

Она не стала торжествовать. Просто кивнула, будто знала ответ заранее. — После занятий. В шестнадцать ноль-ноль.

— Не делай преждевременных выводов.

— Уже сделала.

Она развернулась и пошла к остановке. Оглянулась только раз, через плечо.

— И обработай рану нормально, «правитель точности».

Я замер. Она бросила это легко, как шутку, не вкладывая смысла. Просто подколола за мой тон. Но на секунду мне захотелось проверить, не сболтнул ли я чего лишнего. Нет, она просто угадала интонацию.

Нестерпимая девчонка.

Я мог отменить встречу. Не прийти. Вычеркнуть это из графика как ошибку. Но сама мысль об этом почему-то показалась неприятной.

Я дождался, пока она растворится в толпе, и направился к фабрике. Рана ныла, Пекин гудел, как ни в чём не бывало. Я должен был испытывать облегчение, предвкушая тишину Мараса, но вместо этого ловил себя на том, что прокручиваю в голове её слова.

Очень неудачный вечер.

Внутри фабрики пахло пылью и старыми тряпками. Я вошёл в лифт, и когда двери закрылись, шум города оборвался. Обычно этот момент приносил покой.

Сегодня тишина показалась не победой над хаосом, а пустотой.

Лифт спускался мягко. Марас возвращался постепенно: сначала исчез шум, потом влажность, потом само движение стало почти незаметным. Идеально. Как и должно быть.

И всё же в ушах стоял её голос: «Ты не плохой. Просто корчишь из себя такого».

Удобно было бы счесть это наглостью. Ещё удобнее — глупостью. Но проблема была в том, что она слишком часто попадала в цель.

Двери открылись в чистый коридор. Здесь не было криков, красных фонарей и людей, которые хватают стариков за доску. Только прямые линии, тишина и порядок. Моя страна встретила меня готовностью подчиниться любому приказу.

Обычно это успокаивало. Но сегодня раздражало.

У медицинского модуля я снял рубашку и позволил сканеру обработать бок. Система вывела на панель параметры раны, глубину, уровень загрязнения. Сухо, точно, полезно. Наконец-то кто-то разговаривал со мной на нормальном языке.

Модуль нанёс регенерирующий слой и закрепил биоповязку. Он не задавал лишних вопросов. Не хмурился, не называл меня ненормальным. Не пах дождём и чаем.

Боль ушла почти сразу, оставив только тупую злость. На идиота с ножом. На поверхность. И на Моу Вань, которая почему-то решила, что имеет право смотреть на меня как на открытую книгу.

В кабинете загорелись панели. На центральном экране всё ещё висела карта Пекина. Я смотрел на неё дольше, чем требовалось для оценки маршрута.

Моу Вань была случайностью. Случайности не имеют значения, если не повторяются. Проблема была в том, что я сам назначил новую встречу.

Я открыл личный журнал на планшете. Обычно записи здесь были короткими: маршрут, риск, решение. Никаких лишних слов. Я вывел новую строку и замер.

«Моу Вань. Повторная встреча. Проверить её наблюдательность».

Выглядело правильно. В этой фразе была цель, которую можно контролировать. Я смотрел на неё несколько секунд, потом начал стирать. Сначала последнее слово. Потом второе предложение. Потом всё целиком.

Пальцы зависли над планшетом.

Это было глупо. У меня были дела, Марас, Учитель, десятки реальных проблем. Я не должен был тратить время на девчонку с поверхности, которая спорила с хулиганами и перевязывала раны так, что узел приходилось переделывать.

Я набрал снова:

Моу Вань.

Пауза затянулась. Я добавил:

Надо бы встретиться снова.

Я нахмурился. «Надо бы» звучало расплывчато. Почти как желание. Именно поэтому я не стал стирать.

Следом появилась третья строка:

Не знаю почему.

Необычно для правителя Мараса: записывать «не знаю» без плана действий. Я всё равно добавил последнюю строку:

Но хочу.

Я долго смотрел на эти четыре предложения. Потом выключил планшет.

В Марасе снова стало тихо. Только теперь в этой тишине я почему-то слышал её смех.