Перед рассветом

Глава 1

«Когда заря взойдёт, товарищ?» –

Вновь слышу я прямой вопрос.

Надо самим поднять, товарищ,

Солнце над изгарью пожарищ,

Вместе встав в полный рост.

Это всерьёз!

Гастон Бонёр, 1967

– Совместный полёт на Луну? – переспросил Джон Кеннеди.

Надо было выгадать секунд десять и осмыслить неожиданное предложение Брежнева. Умеют комми огорошить своими мирными инициативами!..

– Учитывая наши и ваши наработки, – медлительным жующим голосом продолжал новый советский лидер, – можно уложиться года в три. Если заниматься этим врозь, расходы каждой стороны возрастут вдвое.

Он точно знал, что говорил. Парни из ЦРУ дали полное досье на него – Брежнев был секретарём ЦК КПСС по оборонной промышленности, курировал космос, в частности – подготовку к полёту Гагарина.

Стоя у мраморной балюстрады, на открытом балконе, они в обществе переводчиков встречали рассвет над Карибским морем. Казалось, трудные переговоры в Гаване закончены, можно расслабиться – но у русских всегда наготове сюрприз.

Для бородатого смутьяна Кастро их встреча была настоящим подарком – обе сверхдержавы почтили его вниманием. Пора раструбить через СМИ, какой ром дегустировал Брежнев, какие сигары выбрал Кеннеди. Конец блокаде, товары Кубы вновь в продаже!

– Мы рассматриваем человечество как единое целое, – постепенно развивал Леонид свою мысль. – Без взаимодействия державы не смогут ответить на угрозу извне. Надо объединить усилия и выйти в космос с оружием.

– У вас есть какие-то подозрения насчёт внешних сил?

– Факты. У вас они тоже есть. Обменявшись, мы станем больше доверять друг другу.

Ну вот, наконец-то. Как и полагал Кеннеди, «решение кубинского вопроса» было лишь предлогом для серьёзной деловой беседы тет-а-тет. И первый шаг к сближению сделали комми.

«Раз они пошли навстречу – значит, сильно встревожены. А мы?.. Господи Иисусе, да я просто стараюсь не думать, что за нами следят сверху, как за цыплятами в коробке!.. Совсем не то ощущение, как «ходить под Богом». Если быть откровенным, я – президент курятника. Спасибо, что не назначенный».

– Мы готовы к позитивному ответу, – осторожно отозвался Джон.

«Третий срок мне явно не суждён. Пусть братец счастья попытает. У него, по крайности, нет шрама на пол-лица. Да и преемственность в делах он обеспечит».

Ему живо представилось, какая буря поднимется в Штатах, стоит ему заговорить о совместном проекте с Советами: «Зачем мы опять выбрали этого ирландца, бабника, сына бутлегера, меченого как Аль Капоне? Зачем промазал стрелок в Далласе? А мы-то плакали от жалости и умиления, когда Кеннеди шамкал нам с трибуны челюстью, сшитой проволокой!.. Долой предателя! Комми и католики – дети сатаны!»

«Интересно, – подумал он, покосившись на Брежнева, спокойно курившего свою короткую сигаретку. – Он старше на десяток лет, а ведь мы оба фронтовики с одной войны… Оба ранены в челюсть – он нацистами, а я…»

Вспомнилось, как его на каталке везли в госпиталь. Залитый кровью, едва ворочая языком, он отдавал распоряжения, совсем не уверенный, что его понимают: «Передайте Бобу… ордера на арест управляющих Федерального резерва… это их рук дело… я приказываю – не пускать ко мне Жаклин». Пришлось повторить приказ письменно. Тот мятый листок из блокнота, с каракулями и бурыми пятнами, когда-нибудь окажется в музее, в отделе «Славная революция Кеннеди».

«…и оба мы выжили, хвала Всевышнему. Значит, мы нужны Ему. Ты одолел Хрущёва, я – ФРС. У нас получилось. Что ж, Лео, попробуем ещё разок? Let's rock this joint! – Зажжём в этой дыре!»

– Когда у вас это началось? – спросил он напрямик.

– В пятьдесят шестом. В Таджикистане. Тогда я возглавил оборонный сектор, а затем космическую технику. Нужен был человек с военным опытом… Если вы полагали, что ракеты предназначены только для вас – вы ошибались.

Джон покивал, стряхнув сигарный пепел в темноту. Да, Советы долго маскировались. Умельцы.

– Для нас это был сорок седьмой. Розуэлл, в Нью-Мексико.

– Наслышан. Не всё удалось скрыть? – Усмешка Брежнева выглядела добродушной.

– В свободном обществе секретность – дело сложное. Они… возвращались?

– Нет. Но теперь ждать их придётся всегда. Ждать и готовиться.

Внизу Гавана вяло мерцала редкими жёлтыми огнями, а вдали над морем разливалось могучее и необъятное сияние, предвещавшее восход солнца.

* * *

Зафырчал маленький тепловоз. Состав из четырёх вагонов дёрнулся и пополз по задворкам Тумы – мимо торфовозного состава, вдоль череды платформ-лесовозов.

В вагончик узкоколейки, нагретый летним солнцем, набилась уйма народу – вдобавок к ягодникам, грибникам и местным села компания туристов. Целый угол завалили рюкзаками, свёрнутыми палатками, потеснив вещмешки-«сидоры» аборигенов. Достали гитару, и бородач в штормовке запел прошлогоднюю, теперь самую известную в походах, у костров:

Ты у меня одна,

Словно в ночи луна,

Словно в степи сосна,

Словно в году весна

Песню подхватили хором и почти заглушили тары-бары пассажиров. Деревенские бабки, сухие и тёмные, словно копчёные, с неодобрением поглядывали на городских девушек – ишь, стиляги! Водолазки в обтяжку, сами в спортивных брючках, простоволосые, стыд какой.

Что касается Бориса Лозовского, то он мысленно приветствовал ребят. Пора каникул, отпусков – и научной работы! У самого вокруг Обороны ходуном ходила стайка практикантов-археологов из Ленинградского университета, чьей учебной базой числилась коммуна. Пусть база не самая сильная, ещё не вполне оборудована, но нашествие столичной молодёжи заметно оживляло лесоболотную Мещёру.

Открыли окна, чтобы продувало ветерком. На разъезде, пока перецепляли тепловоз, многие сбегали к колодцу за свежей водой, а приезжие девушки нарвали цветов – плести веночки.

По привычке Борис уступил место прекрасному полу. Сумки и рюкзачок с московскими покупками поставил под ноги, задвинув под деревянный диванчик. Всё-таки с шоколадом и мелкой галантереей в коммуне туговато. Опять же, книжные новинки – пока ещё их в Туму завезут, да и не всё доходит.

Ему недолго предстояло ехать на ногах – поезд, в этой части Мещёры единственный надёжный транспорт, вскоре наполовину опустеет. Пока можно постоять, держась за спинку, послушать разговоры пассажиров с их неповторимым цокающим и чокающим говором. Даже почитать «Приокскую Правду».

Ширится-растёт реформа экономики, предсовмина тов. Косыгин во главе. Опять же, семимильными шагами движется новаторское коммунарское движение. Ещё сотня семей – «с высшим и средним специальным образованием», что подчёркнуто, – отправилась поднимать просторы Рязанщины. Где дремали глухие углы, ветшали неперспективные деревни – встанут новые дома, фельдшерские пункты, малые школы с обучением по радио, а в скором будущем – по телевизору. Под руководством партии – вперёд, и трум-турум-тум-тум. Лепота!

Приехали тренироваться по лунной программе американцы Армстронг и Олдрин; их встретили Гагарин и Титов. Хлеб-соль, цветы, девушки в кокошниках. Не обошлось без накладок – юные пионеры спросили астронавтов, зачем в Штатах негров угнетают. Впрочем, американцы вывернулись – мол, пережиток прошлого, по капле из себя выдавливаем.

Поезд медленно шёл между лесополос, зимой прикрывавших дорогу от снежных заносов. Кое-где заросли разрывались – за ними по обе стороны сиял прозрачный иззелена-жёлтый простор полей и лугов. Вдали в слабом мареве виднелись рощицы, а порою и группы домов.

На последней полосе «Приокской» внизу мелко печатали объявления о наборе в коммуны: «Приглашаем... учителя младших классов, плотника, электрика, художника-оформителя… У нас действует сухой закон». Вот как! Да, ещё ищут разрядника по самбо и спеца по «охоте на лис». Спортивный уклон?

Само собой, про «Мир труда» в посёлке Оборона – ни полслова, ни гугу. Таки особый профиль, заселяется приезжими с в/о, не всякого берут.

Тут Бориса коснулся взгляд. Такое изредка случалось после пережитого в Таджикистане, в пятьдесят шестом – физическое ощущение пристального чужого внимания. В данном случае – нетерпеливое любопытство.

Подняв глаза над газетой, он увидел, что на него смотрит девочка-подросток, в голубом платье и кофте, с повязанным по-рабочему платком на голове. Соломенная блондинка, на лицо и по складу ещё дурнушка – переодеть, остричь, и с мальчуганом спутаешь, – но с таким ярким интересом в очах, с таким задорным личиком, что если запоёт «Ой, мороз, мороз», то весь вагон подхватит, и бородача забудут.

– А я вас знаю, – заговорила она сквозь людской гомон и гитарный звон, – вы Борис Янович из Обороны.

– Вот как, мы знакомы? – Лозовский сложил газету, сдвинулся на полшага к сидящей.

– Я Маша Солдатова. Вы нам в школе лекцию про древности читали и про Волгу, как вы там раскопки делали.

Конечно, читал. Для коммунара это долг, а для научного сотрудника – потребность наравне с дыханием. Иметь знание и не делиться им – просто стыдно. Но в округе полдюжины школ; как упомнить всех, кто слушал?

А на имя он улыбнулся. Жёнина тёзка. Вырастет это нескладное жизнерадостное существо, расцветёт, тоже будет Мария, чья-то любимая.

«Похоже, ровесница моему Гришке, и такая ж, должно быть, оторва».

– Тебе понравилось? – чуть склонился Борис, чтоб разговор не смешивался с соседними.

– Да, интересно так! Про городища, про холмы и клады – я и не знала, что у нас тут столько всего. И что я – куршанка, – назвавшись, Маша смутилась, отвела лицо в сторону.

«Это скромность или радость?.. Всего-то правильно назвал – не «литва головастая», не «литва некрещёная». Хотя – какая вы литва? Ещё разбираться надо, откуда вас принесло».

– Такая уж народность, древняя и редкая. Хотя народы – не мой профиль, я археолог. И не очень давно занимаюсь Мещёрой.

– Как же недавно, уже всё разведали. Столько в земле откопали… Наши ребята в Чарусском тоже искать стали после вашей лекции, нашли винтовку и в милицию отдали, им участковый благодарность объявил…

«Везучие мальчишки. Мне б их в поисковики. Откуда винтовка?.. – Борис представил карту окрестных рабочих посёлков, кордонов, лесных и торфяных разработок. – Старый лагерь НКВД, не иначе».

– …и я тоже рыла, на старом торфянике, но попалась одна дужка. Вот, приспособила. – Маша одной рукой выдвинула из-под лавки две авоськи. Сетки с мешочками крупы и сахара, с бутылкой постного масла были, как на коромысло, подвешены к загнутым концам бурой дужки, похожей на ручку детского ведёрка. Находкой Маша распорядилась умно – у концов намотала чёрной тканой изоленты, чтобы ручки не соскальзывали, а середину обернула старой фланелевой пелёнкой, так меньше давит на плечо.

Другой бы похвалил девочку за смекалку, а Борис замер и онемел.

Дужки с загнутыми концами были ему хорошо знакомы.

Точно такую же, держа её рукой в рентгенозащитной перчатке, показывал ему особист. Когда сознание вернулось к нему, а врачи убедились, что состояние Бориса не внушает опасений, тотчас явились особоуполномоченные. И разговоры с ними длились чуть не месяц.

– Вы видели эти предметы на корабле пришельцев?

– Не помню… Нет. Откуда они?

– Найдены на их посадочной площадке, возле Пенджикента. Брошены или потеряны. Эти и ещё другие. Три разных типа предметов.

– Оно радиоактивное или токсичное?

– Ни то, ни другое. – Особист аккуратно убрал «дужку» в металлический бокс. – Но на человека влияет. При контакте с кожей и на расстоянии до метра.

За полгода, пока он витал между беспамятством и явью, специалисты успели основательно исследовать предметы – тип-1, тип-2 и тип-3. Но выяснили немногое – например, что это не металл, а нечто вроде керамики, густо пронизанное нитями из редкоземельных элементов. Временами два последних типа порождали слабое электромагнитное поле, похожее на биотоки.

– Ржавая была? – спросил он заинтересованным тоном, стараясь ничем не выдать своего волнения.

– С наростью, вроде коржавины, – просто ответила Маша. – Сапожным ножом и наждачкой очистилось. Вам это нужно?

– Я бы посмотрел. Но не в вагоне же. Если ты сможешь приехать в Оборону…

В Оборону! Девочка даже не пыталась скрывать чувства – прямо просияла.

– Да хоть сразу. Отвезу домой продукты – и на лисапеде к вам.

Просчитать путь по времени было легко – пока поезд доковыляет до посёлка Чарусский, пока Маша похвастает, что «сам учёный Борис Янович» пригласил её в коммуну (обязательно похвастает, с типом-2 у тела-то!), пока она будет крутить педали по лесной дороге, потом разговор, а тут уже и вечер. Школьницу в одиночку ночью через лес не посылают.

– Лучше завтра, выехав пораньше. Буду ждать. Спросишь Лозовского, любой проводит.

– Она может быть старинная? – спросила Маша в надежде. – Ещё от Баташевых?

От Баташевых, боже мой!.. Род промышленных магнатов с царских пор пропитал Мещёру тёмной славой, жуткими легендами – разбой, фальшивые рубли, подземные темницы… Не назови их Маша, они б и на ум не пришли. Больше всего Лозовского сейчас интересовала глубина, на которой найдена «дужка». Потому что толща торфа – это время его развития. Полмиллиметра-миллиметр в год.

И он не удержался спросить:

– Глубоко от поверхности дужка лежала?

– Ой, да с мой рост. – Маша провела ладонью над своей макушкой. – Там большая канава, я в берегу её, в откосе рылась.

Лихорадочно смерив её – сидящую, – на глаз, Борис прикинул: «Полтора метра… нет, больше, метр пятьдесят пять. Шестнадцать веков. Третий или четвёртый век нашей эры… Это времена мери и муромы. Здесь, где теперь леспромхоз и пилорама, завис корабль пришельцев, опустился на поляну. Вышли «пауки», стали монтировать «чёрные вертолёты» – быстро, умело, согласно программе. Начался отлов лосей, медведей, кабанов – всех, кто годится для коллекции Хозяев. А меряне прятались в лесу, с ужасом провожая глазами летающих чудищ… Или стреляли в них из луков?.. Нет, нет, главное здесь – что они не впервые посетили Землю в пятьдесят шестом. Как я и полагал. Передо мной вещественное доказательство. Да, где-то в эру Великого переселения. Для них мы не Америка, открытая Колумбом, а узловая станция. Полустанок, стояночный пункт. Разъезд, где они выходят из вагонов – набрать воды, прихватить овец на корм койотам, сена для овец, сорвать цветочек… Или отбор живности идёт затем, чтобы оценить, как биосфера изменяется. Моя гипотеза верна?»

– Будем изучать, – подытожил он вслух.

– В газете напишут, что это я нашла?

«Тоже важное наблюдение – со времён Аттилы тип-2 свойства не утратил. Активирует, подстрекает заводить знакомства в поезде с едва известными людьми и быть непосредственной. То-то бабули на Машу косятся – с городским в ковбойке, с коммунаром, со старшим болтает как ровня. И правильно, что особисты этот тип брали перчатками из просвинцованной резины. От греха подальше».

– Сначала определимся, какой эпохе принадлежит дужка.

«…и перекопаем торфяник до сапропеля, до озёрного дна! На полкилометра во все стороны! Маша, ты свой посёлок осчастливила на годы – туда приедет батальон учёных в штатском».

– И в музее её выставят? В Рязани… или в Москве?

Сжимая рукой инопланетный артефакт, она в расспросах просто удержу не знала. Без приборов не определить, «спит» тип-2 или «ожил», но Лозовский готов был поклясться, что биотоки уже молниями бегают по нитям из лантана и иттрия.

«Да и я слишком близко стою. Наверняка до меня достаёт. Не выболтать бы лишнего».

Чтобы отвлечься, он стал глядеть в окно.

Миновав поля, поезд углубился в густой и топкий лес. По сторонам то сплошь деревья, то лужки, плавно переходящие в озера, спящие с открытыми глазами.

Часто состав шёл между лесными стенами, шурша о них боками вагонов, а когда лес разрежался, становилось видно, что он стоит на сплошном ковре пышных мхов, даже на взгляд влажных, водянистых, а порой по обе стороны от колеи блестела чёрная стоячая вода.

Вот болота, покрытые волнистой шерстью длинных острых трав; местами проблёскивают водяные окна, а то горбится кочкарник и торчат сгнившие на корню мёртвые деревца. Вон с зеркальной воды поднялись и полетели к лесу утки…

Маша немного огорчилась, что их разговор прервался, но ей и без беседы было чем себя занять.

О коммуне помечтать!

Про них столько всякого рассказывают… Взрослые, кто великий пожар в Курше пережил, лишь головами качают – видано ли, городские в самую глухомань скопом ринулись! И не от голода спасаться, как в гражданскую, а дома строить, скотину разводить. Там не колхоз, совсем другой порядок. Конечно, живут небогато, но весело, с огоньком. На рынок выезжают торговать – с колхозниками наравне, теперь это свободно. Бывает, и оттуда кто сбежит, соскучившись по уюту и асфальту, но взамен другие приезжают.

Они там, в коммунах, выдумщики – свой театр устроили, по деревням с представлениями ездят, так здорово! И под гитару поют, как туристы.

У коммунаров своя школа с радио, учитель им даёт уроки прямо из Рязани. Учеников всего десяток, зато дом под школу – самый лучший, весь внутри картинками украшен. Есть врач и медсестра с машиной, они и по деревням ездят, если вызовут, а не справятся – вызовут санавиацию.

А ещё все они трезвые, будто сектанты. Даже курят в отведённом месте, где железный бак с песком.

Кто у них бывал, особенно из молодых, так сразу говорят: «Хочу в коммуну». Но там строго, берут после собеседования, решают на общем собрании и требуют, чтобы имел профессию. Хоть плотником, но будь.

И что самое чудное, чего старшие понять не могут – коммунары принимают к себе сами, ни в каком райисполкоме разрешения не спрашивают!

– Курша-первая, десять минут стоянка! – выкрикнула в вагон проводница.

Шумно засобирались туристы, встала и Маша, вскинув на плечо дужку с авоськами – ей пересаживаться на Чарусский, а учёному прямиком ехать, через Голованову Дачу.

– До завтра, Борис Янович! Я обязательно приеду.

– Поспешишь – и к завтраку успеешь, – улыбнулся тот приветливо.

На этой станции Маше нравилось, но впереди Курша-вторая. Или третья, потому что вторую пожаром смело. Уж почти тридцать лет миновало, а мама, проезжая Куршу-2, крестится и молитвы шепчет. Иной раз и всплакнёт. Её-то вывезли, а дед с бабушкой в огне остались.

Там украдкой поднимешь глаза – среди молодых деревьев нет-нет да проглянут мёртвые осины – с них спала кора, они светят тусклым белым серебром. И ветви тянут.

* * *

Не доезжая разъезда, где надо сойти – до Обороны от узкоколейки пара километров, – Борис вышел в тамбур, дождался, пока мужчина с Первомайского кордона выкурит самокрутку, и достал радиофон.

Удобная вещь – помещается в ладони, весит меньше пачки масла, зато через базовую станцию в Туме вмиг соединяется с Москвой. Есть модели потяжелее, их ставят на машины милиции и «скорой помощи», но коммунарам выделяют самые компактные. Кто передовой, тому и осваивать передовую технику.

– Добрый день, Виталий Фёдорович. Это Лозовский.

– Рад слышать, Борис Янович. Уже дома?

– В двух шагах. У меня новости. Похоже, наши раскопки увенчались.

Молчание. Виталий Иванов был говорун, но если начальник поискового отряда сказал «увенчались», даже такой сперва примолкнет.

– Конкретно, пожалуйста.

– Тип-два. Одна штука.

– Без сомнений?

– Даже с типичными эффектами.

– Оно у вас?

– Будет завтра, поутру.

«Если Машенька не станет слишком торопиться, и ей под колесо не подвернётся корень или колдобина».

– Я постараюсь выехать с автобусом Москва-Касимов… – Лозовскому почудился шорох, с которым Виталий листает видавший виды карманный справочник «Вокзалы Москвы».

«Почему не вертолётом? Ведь победа. Успех. Я говорил вам – низины с богатой фауной, но слабо заселённые людьми. На Волге не сложилось, а в Мещёре удалось. За неполных три года! Да, случайно. Но я верно выбрал место и хорошо подготовил почву. Вплоть до лекций в деревенских школах».

– …если достану билет.

– Виталий Фёдорович… – почти простонал Борис. – Кто мне говорит о билетах?

– Борис Янович, я просто чиновник. Распорядитель. Вроде завхоза.

– А в Туме будете ловить попутку.

– Как получится. Кроме меня, нужен ещё кто-нибудь?

– Бокс, перчатки и врач из спецполиклиники.

– Всё так серьёзно?..

– По крайности, заметно. Но какие меры принимать – решать вам.

* * *

Из всех сотрудников Эрмитажа у него был самый долгий больничный лист. Настолько долгий, что Маше с Гришей разрешили жить при госпитале в Подмосковье, сколько потребуется. Всё-таки особый случай – первый человек, побывавший в космосе, хоть и на чужом корабле. Забота, внимание и круглосуточный уход.

Что пережила Маша за полгода, пером не опишешь. Даже тем пером, которым она дала подписку о неразглашении. Потому что любимый – рослый мужчина весом под девяносто кино, – медленно таял у неё не глазах.

Для Гришки, тогда несмышлёныша, Виталий Иванов создал впрок легенду о том, как его папа скитался в таджикских горах две недели – без еды, воды и оружия. «И дошёл до Камчатки, – с усмешкой прибавил Борис позже, – где его – холодного, голодного, небритого, – подобрали офицеры. И не засчитали всесоюзный рекорд пешего туризма».

Так или иначе, старания военврачей тоже увенчались, и на отметке 47,5 кг пациент очнулся. По белорусской поговорке – «Как с креста снятый».

Помимо радости родных и массы новостей, Бориса ждало заключение об инвалидности. Закон есть закон. Вот эта бумага его больше всего возмутила. Какая инвалидность? Руки-ноги целы, разум ясен, впереди работы непочатый край – и при этом жить на иждивении у общества?

«Место работы, оклад – всё сохранится. Получите премию. После санатория вернётесь в Эрмитаж, в свой отдел Средней Азии…»

«Послушайте… Я единственный, кто контактировал с пришельцами. Пусть даже это неживые автоматы. У меня уникальный опыт, новые знания… наконец, я учёный! Какая премия? зачем она?.. Я прошу, нет – я требую, чтобы меня включили в комиссию по делу о пришельцах. Пусть младшим научным сотрудником, пусть практикантом, но я должен посвятить себя этой теме. После всего снова заняться черепками и монетами эпохи Сасанидов – лучше б тогда не просыпаться!»

Может быть, они хотели убедиться, что он не отступит. И он настаивал. Откуда силы взялись у дистрофика? Сперва лёжа, затем сидя, до изнеможения строчил докладные записки, излагал концепции присутствия пришельцев, гипотезы об их стратегии и тактике. Где-то всё это читали, копировали, пересылали с фельдъегерями в конвертах с грифом «Строго секретно». После высадки пришельцев мир изменился, жить по-старому стало невозможно, пора было менять свою собственную стратегию.

«Создаётся новая служба – МАЭ, многоцелевая археологическая экспедиция. Хотите участвовать, Борис Янович? Разведки, раскопки, наблюдения – весь перечень полевых работ. В плане учтены и ваши записки…»

Поиск вели несколькими отрядами – Верхневолжская низменность, Псковская, Марийская, Мещёрская, ещё Барабинская степь в Сибири. Важных находок было множество, но – исторических, не инопланетных.

Семи лет МАЭ не исполнилось, как труды дали плоды.

Вернее, один плод, но он стоил всех усилий и затрат.

И на этой бесценной находке девчонка из Чарусского таскала авоськи с бакалейными товарами!

Не доезжая Первомайского, поезд высадил последних грибников; сошёл и Лозовский. Сумки – каждая по полпуда, да и рюкзачок не лёгонький, но сегодня Борис ноши не замечал, а ноги сами отмахивали шаги по тропке, ведущей к мосту через Кадь.

Собственно, он и тропы под ногами почти не замечал. О таком приподнятом, летящем настроении поэты говорят – «Он шёл, окрылённый». Золотой солнечный свет, зелёный блеск листвы, бодрящий ветерок с терпким духом нагретой смолы – всё вдохновляло, побуждало идти быстрее, едва ли не лететь.

На душе кипело – да! да! Наша взяла! Все планы сложились, как следует, и дали результат! Значит, не зря пробивал идеи о прежних посещениях Земли пришельцами. Они были! Их не могло не быть!

Идти было всего ничего, но в груди так теснилось, так пело – а разделить радость не с кем! – что Борис стал напевать вслух:

Рулатэ, рулатэ, рулатэ, рула,

Рулатэ, рулатэ, рула-ла-ла!

Миновав бурую от торфяных соков тихую Кадь, он увидел вдали строения коммуны, представил, как будет раздавать гостинцы, и завёл другую песню, больше подходящую отцу семейства с полными сумками:

Не кочегары мы, не плотники,

Но сожалений горьких нет как нет.

А мы добытчики-мешочники,

С оптовой базы шлём привет!

На щите объявлений при въезде ему попался яркий плакат ручной работы – «Премьера – комедия «Операция Ы и другие приключения Шурика», спортплощадка, в 19.00». Уже здесь! Едва в столице отгремела…

Вдоль порядка Обороны тянулись двухквартирные дома с цветущими палисадниками. Над шиферными крышами ненамного возвышалась только школа – она же клуб и зал собраний, – а над ней мачта антенны. Дать каждой коммуне любительскую радиосвязь – план партии и ДОСААФ, просто не всех сразу удаётся обеспечить. На отшибе, за околицей, глухо жужжал цех топливных гранул, а от гаража слышалось прерывистое тарахтение – похоже, не уймётся ребятня, пока не смастерит свой мотоцикл на дровяном ходу. Самоделкины!

– С возвращением! С приездом, Янович! – окликали его то и дело, а девушка-практикантка, бывшая по графику стряпухой, даже напомнила Борису старое прозвание: – Добрый день, пан шеф!

Как ни хотелось ему сразу пойти домой, первым делом зашёл в школьную кладовку:

– Принимайте шоколад. Где взял? Купил. Лучший пилотский – горький, колотый. Сегодня же всей малышне на ужин по куску. А старшим – когда заслужат, и на мотоцикле хоть до Курши доберутся.

– Всё им сразу – и кино, и шоколад, – ворчала кладовщица. – Видели – нынче передвижка приезжает?.. Борис Янович, ну куда столько бульонных кубиков? У нас же запас.

– С археологами делиться. Я их знаю – с головой уйдут в раскоп и всё забудут; спасибо, если хлеб с луком возьмут. А так – есть костерок и котелок, будет и супчик.

Облегчив сумки, к дому Борис едва не бежал. Кто-то уже сообщил Маше о его приезде, и она вышла навстречу из калитки, с улыбкой любуясь им:

– Ну, здравствуй, здравствуй, лягух-путешественник… Что нового в Москве, кого видел? Все мои посылки передал? Обед ещё теплый, идём к столу. Я тебя ждала…

Только в прихожей, оставшись наедине, они поцеловались – крепко, как смолоду.

– Гришка где, в гараже? – спросил он, моя руки.

– Какое там! Увязался с практикантами в их яму… Надеешься, он в переломный возраст переломится и станет технарём? Ой, зря. От книжницы и землероя инженеры не родятся. И я стараюсь его к технике склонить, да всё впустую – лирик, не физик растёт. Куда вот он, скажи, пристроится в нашу эпоху железяк?..

– Пару часов назад и я так думал, – молвил Борис, вдыхая сытный запах щей. – Та же Бауманка, например… Но поверь мне, скоро археологи востребуются в разы больше…

– Уже не первый год я это слышу. Но штат МАЭ всё тот же и, кажется, ваши работы свернут. Или отдадут профильным коммунам, на самодеятельность. А после – пионерам-следопытам.

– …или возникнет новая дисциплина – техноархеология. На стыке наук. Вот физики с лириками и помирятся. Объединятся в рамках отдельно взятой лаборатории. Да, не без склок поначалу – слишком подходы разные. Но жизнь их вынудит работать заодно.

– Мне бы твой энтузиазм. – Маша вздохнула, подперев голову рукой. – Его бог семерым нёс, одному достался…

– Поделюсь, не обеднею. Могу быть даже пифией или сивиллой. Хочешь прорицание?

– Давай. Когда ты из доцента преобразишься в профессора?

– Годика через два, если дела пойдут. Я – там, наверху, – озвучил мысль о научном посёлке «Мир труда». Или научно-практическом центре, называй как хочешь. Тот же Академгородок – меньшего формата, но с сильным кадровым составом. Иначе стоило ли создавать коммуну в Обороне? По-моему, это зацепило начальство.

– Если ты про Виталия, то он ловит любые идеи. Осталось найти деньги для проекта.

– Будут. Потому что…

– Было какое-то знамение? – Маша постаралась скрыть надежду за лёгкой иронией. – Кстати, Витя всё же купил машину?

– И с гордостью мне демонстрировал.

– «Москвич»?

– «Запорожец», жучок.

– Скромничает. Хотя – тем Витя и хорош, что он без фанаберии и всякого комчванства. Но, может, вернёмся к нашим баранам? К знамениям.

– Ах, да. К завтраку у нас будут гости. Двое. Первый – Виталий Иванов, ему усиленная порция…

– Он? сюда? приедет? Зачем?

– Чтобы увидеть второго гостя. Верней, гостью. Это молоденькая девушка из Чарусского. Твоя тёзка, по фамилии Солдатова. Поэтому Гришку по возвращении с раскопа отловить, загнать в баню, а утром причесать и нарядить как на смотрины. А то вроде коммунар и сын доцента, а выглядит как тракторист с пахоты.

– Всё чудесатее и чудесатее… Не рано ты ему смотрины затеваешь?

– Мне важна добрая и доверительная обстановка. Потому что та девочка… – тут Борис склонился к жене и зашептал ей на ухо. Вроде, вдвоём в доме, не от кого таиться, однако поневоле перейдёшь на шёпот, когда речь о делах, перевернувших жизнь семьи Лозовских и всего мира.

Лозовским даже больше всех выпало, и тяжко. Со дня, когда Бориса высадили с корабля пришельцев, у них с Машей детей не получалось. Истощение, кому и воспаление лёгких организм преодолел, но осталось «ещё что-то», не определённое врачами. Оставалось ждать, пока оно выйдет из тела.

Об этом Маша помнила всегда, и потому чуть побледнела от сказанного ей тайком.

– Точно?.. ты не ошибся?

– Я эти вещи накрепко запомнил. Даже во сне ни с чем не спутаю.

– Как же ты её оставил с этой дужкой?! Я сейчас в тебе разочаруюсь. Она ходит с ней – сколько уже? – и постоянно облучается! Надо было под любым предлогом отобрать, зарыть в песке, а потом вызывать Иванова!..

– Маша, нет там никакого излучения. Доказано. Метр-полтора от тела – и тип-2 засыпает, отключается. Его влияние – только на настроение, общительность и…

Борис убеждал – и сам себе не верил. Неспроста же особисты обращались с «типами» как с изотопами. Какие опыты они с предметами пришельцев ставили, какие результаты получали – тот же Виталий умалчивал, недоговаривал, отделывался шуточками.

И ещё – ему ярко помнилось прикосновение взглядом, случившееся в вагоне узкоколейки.

Взгляд исходил от девочки, вооружённой – да! – активным типом-2.

А он, заряженный «ещё чем-то», воспринял и почувствовал его.

«Значит, когда я это раньше ощущал – я встречался с носившими тип-2? Или тип-3? Получается, дужка из Мещёры – не первая находка после Таджикистана?.. И «пауки» не случайно потеряли и не выкинули вещи, ставшие ненужными, а подбросили? И поступали так всякий раз, высаживаясь на Земле?»

– …вообще я не хочу, чтобы это вносили в наш дом. Представь, она войдёт, сядет с нами за стол, и мы окажемся накрыты полем дужки!

– Виталий привезёт контейнер для неё.

– А врача для девочки?

– Если найдёт. Сейчас все в отпусках, лето же.

– Чарусский выселять придётся. – Маша вконец расстроилась.

– Вряд ли. Предметы лежат глубоко. Разве что огородить тот старый торфяник и все новые раскопы.

– В общем, надо заранее всё разыграть по нотам. Чтобы дужка как можно меньше была открытой. Чем быстрей она окажется в контейнере, тем лучше. И я – именно я, – поговорю с Виталием, чтобы он обеспечил девочке обследование и помощь, столько же, сколько получил ты.

После некоторого смятения она успокоилась, точно наметив, что и как будет делать завтра.

К вечеру её душевное равновесие совсем окрепло, и они вместе – под руку, словно встарь по Невскому, – отправились на спортплощадку, где уже развернулась кинопередвижка и натянули экран.

* * *

Молодец Гришка, не ударил в грязь лицом перед Машенькой. Другой бы нарочно вёл себя небрежно и развязно, изображая бывалого. Но он предстал Маше Солдатовой именно как Григорий Борисович Лозовский – в отца долговяз, в мать синеглаз, опрятен, причёсан и вежлив. Мать втайне удивлялась – впору под стол заглянуть, куда прежний Гришка спрятался?

Приоделась и Машенька. За завтраком их с Гришей посадили рядом, так что они смотрелись, будто смычка города с селом. И очень стеснялись друг друга. Даже собственный куршанский выговор казался Маше неуместным. Она пыталась говорить как остальные, но от этого смущалась ещё больше.

А связывал всех воедино и дирижировал застольем Витя Иванов – невысокий, круглый, лысоватый, головой напоминавший сказочного Колобка. Такой же улыбчивый и толстоносый, в уютных очочках с роговой оправой. Слушая, как он балагурит и сыплет прибаутками, даже Борис забывал, что этот колобок зимой сорок первого месяц стоял под Тулой, в первой линии обороны, с 156-ым полком НКВД отбивая танки Гудериана.

Пожалуй, сегодня Виталий был более словоохотлив, чем обычно. Сказывалась близость дужки.

«Должно быть, её специально в руки мне давали, – подумал Борис. – Чтобы разговорился. Но ведь и сами без защиты были…»

– Оч-чень важная находка, Машенька! – нахваливал Виталий. – Ваше участие будет обязательно отмечено, я позабочусь об этом. А как успехи в школе?

– Так… четвёрки… – мямлила она.

«Даже дужка не властна над волей», – мысленно поддержал её Лозовский.

– Борис Янович, что там ваша программа по отбору перспективных школьников?

«Какая программа?» – оторопел Борис, но в ответ степенно кивнул:

– Действует по плану.

– Я бы рекомендовал внести в список Марию Солдатову. Пока она на каникулах, может съездить в Рязань, пройти собеседование. Поговорите с её родителями?

– Хоть сегодня.

– К чему спешить? Лучше завтра. А сейчас она может ознакомиться с коммуной. Гриша, вы готовы быть экскурсоводом?

Гриша вскочил, покраснел, одёрнул рубашку и дал петуха:

– Да!

Так удалили от дужки сразу двоих. Едва за ними закрылась дверь, Виталий тотчас извлёк металлический короб. Тогда и Машу отпустило напряжение, и Борис вздохнул спокойно.

* * *

Настоящая беседа у мужчин сложилась ближе к ночи. Машеньку уже проводили, в коммуне стихло.

Выслушав новые соображения Бориса, Виталий покивал:

– Всё исследуем. Кстати, вчера внёс ваш запрос насчёт научного посёлка. Принято – особенно в свете последних событий. Думаю, за год выстроим такой «Мир труда» – вы Оборону не узнаете…

Закурив, он пустил дымок ввысь, к звёздам:

– Не думал я, что выдумки о космосе штудировать придётся. Но вот читаю. В том числе переводы западной фантастики. Есть ребята, следят за новинками… Надо держать руку на пульсе, а ухо востро –чтоиздают, к чемуисподволь готовят, куда ведут, а главное,ктоэто продвигает, наши или… Да, я бы рад был повстречаться с каллистянами, о ком Мартынов пишет. Хочется надеяться, что там, вовне – на Сириусе или ещё где, – есть коммунисты, гуманисты, братья и так далее. Но даже ваша встреча с «пауками» настораживает, а уж американский опыт и подавно. Ясно одно – пока у нас есть время подготовиться. Чем мы и занимаемся все эти годы. Буквально день и ночь.

– Воевать с ними? – подавленно спросил Борис.

– Куда уж нам. Уровень слишком разный. Истребки по их «чёрным вертолётам» мало что не в упор били – только вмятины остались. Не атомной же бомбой их встречать! Это последний довод… Значит, в лучшем случае к нам отношение как к детям, что пуляют по танку камнями. Поэтому готовиться к войне – не главное. Тут нужна… кибернетика!

– Полагаться на ЭВМ – рискованно. По-моему, они пока несовершенны. И уязвимы.

– Я про другое – про искусство направлять, науку кормчих. Даже – «науку побеждать», как говорил Суворов. Сколько нас в СССР? По последней переписи – двести восемь миллионов. Задача состоит в том, чтобы любая группа – десяток, сотня человек, – могла действовать осознанно, самостоятельно, в интересах всех. Без понуканий и приказов свыше. Часть – как целое. Конечно, я описываю идеальный случай, но есть смысл к этому стремиться. Потому что двести восемь миллионов, вооружённые общим сознанием, способны на любой технологический рывок. Это непобедимое общество. И в верхах таки осознали, что наша цель – коммунизм. Вернее – наш единственный выход и шанс. Иного выбора нет. Или мы станем коммунарами и совершим прорыв за два-три поколения, или нас будут пасти «чёрные вертолёты», летающие тарелочки, кто угодно. Поймут ли это на Западе – как знать. Но мы – уже поняли и принимаем меры.

– Коммуны, – повернулся к нему Лозовский. – Коммунарское движение. Так?

– Вы же учёный, Борис Янович – рано или поздно должны были догадаться. Рассредоточение – способ минимизировать потери при атаке из космоса… А теперь, – Виталий усмехнулся, – вообразите, что вы пришли с этими догадками в журнал, в газету. Представляете, как вас там встретят? Всё так просто, что поверить невозможно.

– И что же… в итоге? Общество на автопилоте?

– Всё согласно Ленину. Государство отомрёт или, скорее, растворится, как соль в супе. Жаль только, жить в эту пору прекрасную… – вздохнул Иванов на неоконченной цитате. – А хотелось бы увидеть сеть коммун по всей стране.

– Да, действительно, не верится.

– Это единственный вариант. Все остальные – проигрышные.

– И партия – тоже отомрёт?

– А как же! Непременно отомрёт, когда ей срок придёт. Да вы не волнуйтесь за партию. Сами посудите – ну зачем она, если и без того все кругом коммунары.

– Всё-таки должны какие-то организации остаться. Оборонная, ваша…

– Наша, Борис Янович. С этого момента – наша… если вы согласитесь. И вовсе не та, о которой вы подумали. То, что вам знакомо – фасад, оболочка, скорлупа, а внутри нечто новое. Нам сильно не хватает опытных учёных.

– Если не соглашусь…

– Продолжите занятия археологией. И работу в коммуне, конечно.

– Учтите, я против военных мер.

– Должен же кто-нибудь готовить мирный вариант!.. У нас три отдела. Оптимисты, кто надеется на лучшее. Пессимисты – эти рассчитывают на худшее…

– А третий?

– Реалисты. Они изучают автомат Калашникова.

– Мрачно как ночь, – буркнул Лозовский.

– За ночью следует рассвет, а перед рассветом тьма всегда сгущается.