Павлов. Первый.
Глава 1 Intro
1989 год, Сибирь, начало июля.
Первые робкие лучи рассвета заскользили по бескрайнему морю тайги. Море это пересекала еле заметная с высоты птичьего полёта нитка грунтовой дороги, по которой ползла крошечная, едва видимая с такой высоты, машинка защитного цвета. А вот если спуститься с небес на землю, переместившись прямиком в салон этой машины, то можно было бы убедиться, что ехала машина довольно шустро и подумать, что чертов «УАЗик» вознамерился вытрясти душу из своих пассажиров. Не зря всё же это чудное творение советского автопрома то и дело называли козлом, потому что скакал он на ухабах именно как козёл. Молодой и жизнерадостный. Хорошо ещё, что военные мосты не давали набрать по - настоящему приличной скорости. Да и сама грунтовая дорога, хотя и не была разбита лесовозами, не могла похвастаться ровностью и прямотой, по – змеиному петляя через густую таежную чащу.
« - Какой же на диво устойчивый вестибулярный аппарат у этого Павлова! Мне бы такой не помешал!» - с горечью подумал младший научный сотрудник Северин. Подумал и тут же скривился от очередного приступа тошноты на очередном же повороте. Глянул на себя в зеркало заднего вида – да, дело дрянь: бледное, словно бы даже с зеленцой, лицо, высокий лоб покрылся бисеринками холодного пота, узкие губы непроизвольно сжались в тонкую нить.
- Александр Иванович, я бы вас попросил… - Северин понял, что его шепот почти не слышен из-за гула мотора, и потому просто похлопал по плечу водителя.
Несложно, если сидишь на переднем пассажирском кресле. Александр Иванович, коренастый, невысокой мужичок с пышными усами и бородой, в косоворотке, серых брюках, заправленных в кирзачи, плавно остановил автомобиль.
Младший научный сотрудник Северин тут же выпрыгнул, забыв захлопнуть дверцу, зажал рот ладонью и понесся к ближайшим кустам так, что, казалось, ещё немного – да выпрыгнет из развевающегося на бегу белого лабораторного халата.
- Бедолага! – посочувствовал научному сотруднику ещё один пассажир «козлика», ехавший на заднем сиденье.
Он был среднего роста, спортивно сложен, облачен в летний летный костюм лётчика ВВС СССР. Короткая стрижка, спокойный взгляд голубых глаз, волевой подбородок – хоть рисуй с него прямо сейчас агитационные плакаты. Или снимай в остросюжетном кино. А может быть, в экранизации «Тайны Третей Планеты» в роли капитана Бурана.
- Вот вечно у Артура Генриховича шило в одном месте. Чего не сидится ему в своей лаборатории? Ума не приложу. Вот, сейчас полоскает его как будто бы беременного. Хотя не был он нужен, чтобы вас встречать! – проворчал водитель - Да и халат этот – демаскировка. Какие могут быть люди в белых халатах в староверской деревухе таежной, скажите мне, Иван Петрович?
- Васильевич.
- Что?
- Иван Васильевич. Как в комедии. Только профессию я менять не собираюсь, мне и моя по нраву.
- Ах, простите. Просто вы однофамилец нашего великого физиолога, а он же по батюшке Петрович, и я невольно перепутал. Ну а профессия ваша… Ещё бы, летчик – космонавт! Кто ж в детстве не мечтал-то! Я вот тоже, да занесло меня… Эхх, не будем о грустном!
- Я. Я не мечтал. Не поверите, я хотел быть капитаном дальнего плавания. Очень морем увлекался, но… Жизнь, как говорится, злодейка, а судьба – индейка. Впрочем, космические дали ничуть не хуже манят, чем морская гладь, так что – не жалуюсь. Хотя, по нынешним временам – попаду ли вообще в космос?
- Это да. Времена-то… Перестройка, гласность, мать их так и растак! Ещё с буржуями этими чуть не в дёсны целоваться стали. Чую, добром это не кончится. Тьфу! – Александр Иванович хлопнул рукой по рулю, открыл дверь, тяжело вылез наружу.
Медленно, туго прошел несколько шагов туда - обратно, пару раз присел - ноги затекли за пять с лишним часов езды, надо бы размяться. Да и некоторые привычки, не из полезных, требовали удовлетворения, потому водитель достал из кармана брюк мятую пачку папирос.
- Будете? – он протянул её Павлову, тоже решившему разменять попахивающую застарелым потом и бензином духоту УАЗика на глоток свежего таежного воздуха.
- Не курю. Да и вам не советую. У меня отец от рака лёгких сгорел два года как. Дымил, как паровоз, вот и итог. А мог бы ещё жить да жить!
- Да сколько той жизни, чтоб во всём себе отказывать! – Александр Иванович чиркнул спичкой и раскурил папиросу – Хотя, хозяин – барин. Видимо, любите рисковать жизнью иначе, эффектнее, хех!
- В смысле? – не понял непростой летчик.
- Ну как же: все эти испытательные полёты, космос… А ещё и этот эксперимент на самом себе, на который вы подписались! Как по мне, так уж лучше курить, чем…
- Ну, это по-вашему. А по-моему – если эксперимент завершится удачно, то это шанс на огромный шаг вперёд для всего человечества! Мы сможем уже в нашем веке построить коммунизм, понимаете?
- Коммунизм – ехидно усмехнулся Александр Иванович, глубоко затянувшись – он как горизонт. Мы к нему, значит, идём, а он – от нас. Такое вот соцсоревнование без конца и края, хе-хе!
- Да ну вас! Я с вами серьёзно, а вы!
- Ну дык и я серьёзно, а вы что, не верите? Не верите? Ну, дело ваше. Главное, чтоб всё, к чертям собачьим, не развалилось, а прочее… - водитель махнул рукой, сделал ещё пару быстрых затяжек, выбросил и затоптал папиросу – Где там наше юное дарование? Не закончило ещё кустики обблевывать? Или медведь утащил?
- Я всё слышу, Александр Иванович, не дождётесь!
- Ну, настроение вроде бы боевое, может, остаток пути доедем, не заблевывая обочин… А, вот что! – водитель нырнул в салон «козлика», показавшись оттуда уже с внушительного размера импортным термосом в руках – Чайку хлебните. Он на местных травках, всё полегче будет. И что же вы поехали, раз так укачивает? Я бы сам довез Ивана Васильевича, тут научной экспертизы не требуется… Скучно стало?
Младший научный сотрудник Северин дрожащими руками открутил крышку термоса, едва не упустив на дорогу пластмассовый стаканчик, коварно запрятанный туда забугорными производителями.
- Ой, да я уже вторую ночь не спал, вот и укачало. Обычно не так всё печально. А поехал чего… Да не поверите – полумрак вечный и воздух этот спертый уже вот где! – он всплеснул руками так энергично, что брызги чая из стаканчика щедро оросили и без того не самый чистый халат – Вот чёрт! А, ладно, все одно стирать скоро, пятном больше, пятном меньше… Так о чём я? А! Темнота и духота. А гулять около лаборатории – так ноги в этих курумниках переломать в два счёта можно. Ещё и медведи местные – поди объясни им, что я невкусный! Вот и напросился, провериться! Спасибо за чай, Александр Иванович, можно ехать!
Или чай на травах действительно оказался в какой-то степени целебным, или причиной тому было то, что ехать оставалось немного, но остаток пути был преодолен вполне благополучно, Северина больше не тошнило и не рвало. Хотя нездоровая бледность никуда не делась. Извилистая грунтовка как-то плавно, почти незаметно, набрала крутизну, пошла под уклон вверх и стала чуть светлее: деревья тут были пониже и росли пореже. А ещё – показались скалы. Сперва редкие и маленькие, но потом они доросли и до высоты в добрых пять этажей.
А потом – приехали. Грунтовка просто исчезала в пещере, что могла запросто проглотить целый истребитель, не задев сводами крыльев - не маленькой была, да. Внутри – будка охраны со шлагбаумом, за которым высилась колоссальная стальная дверь, способная пропустить и тяжёлую технику.
Скучающий часовой отложил в сторону газету «Правда», привычным движением повесил на плечо «Калашников», подошел к УАЗику, цепким взглядом просканировал салон, коротко кивнул, поднял шлагбаум, чеканя шаг, зашёл обратно в будку, а ворота стали открываться. Медленно и величаво.
- Ну ничего себе, пещера Лихтвейса тут у вас! – аж присвистнул Павлов.
- Что есть, то есть! Тут когда-то, очень давно, была шахта. Золото и ещё кое-что добывали. Ну, потом Контора это дело немного расширила, перестроила под свои нужды. Маскируя это под работу обычных горняков. А ещё – по милости конторских часть моих ребят теперь делают вид, что они староверы! Ну спасибо, хоть не балерины, блин! – злую иронию в голосе Александра Ивановича мог не расслышать разве что глухой на оба уха – Прям не вохра, а Малый Академический Театр, не иначе!
- Да ладно вам, объект ведь серьёзный, да и дело наше с вами, без преувеличения – общечеловеческого масштаба!
- Ох, Иван Васильевич, вашими бы устами… Ну да ладно, приехали! Вон, видите того почтенного старца с дипломатом в руках? Это профессор Преображенский, он тут, получается, главный.
Высокий. В безукоризненно чистом и выглаженном белом халате. С небольшой, аккуратной седой бородкой и тускло поблескивающей в и вправду не отличающемся яркостью свете галогеновых ламп, лысиной. И да, с чёрным дипломатом в руках. А рядом с ним – какой-то серый, бесцветный человек в сером пиджаке и серых брюках. Рост средний, ни худой, ни толстый, ни румян, ни бледен, про то, богат или беден тоже ничего не понять. Ну и лицо. Лицо тоже совершенно заурядное, потому очень трудное в описании и запоминании. Разве что глаза. Глаза какие-то… Водянистые, что ли? А во всём остальном - как будто живое воплощение среднестатистического гражданина из каких - нибудь бюрократических отчётов.
- Вот вам нате, хрен в томате! – вдруг прошипел Павлов – Уж кого тут не ожидал увидеть, так это вот эту гниду!
- Какую? – не понял Артур Генрихович.
- О как! Знакомы уже с нашим особистом, получается? – спросил Александр Иванович и с любопытным прищуром обернулся к игравшему желваками Павлову.
- Да гори оно в аду, это знакомство! Этот сморчок Ирку у меня увёл, да ещё и… А, что уж теперь-то… Но от одного только воспоминания трясёт, а тут – нате! Вот уж свезло, так свезло. Ладно, все… Пять секунд, чтоб успокоиться… Идемте, невежливо заставлять себя ждать!
«Этот сморчок», увидев давнего недруга вблизи, скривился так, словно съел ведро лимонов в один присест.
- Да где ж я так нагрешил-то, Господи? Мало того, что из-за этого летчика-налетчика оказался в этом захолустье, так он меня ещё и тут настиг! А ведь другой должен был быть на твоём месте, Павлов, что же ты с ним сделал-то?
- А ты будто бы сам не знаешь, крысеныш, с твоей профессией крысиной – рыться в чужом грязном белье и уводить чужих женщин! – Павлов пытался быть холодным и отстраненным, но в первые же секунды потерпел фиаско.
- Да вот, представь себе, не всё знаю. Какая-то катастрофа, шлепнулись вы где-то, сами не погибли, но людей убили. Не вдавался в подробности. Кстати, о подробностях – спасибо тебе, за Ирину-то. До неё – моя жизнь была серой и унылой. А тут – такая женщина! Красивая и при том далеко не дура, готовит, прям пальчики оближешь, а уж в постели какова, прям ого..
Пожарский не успел договорить, потому что Павлов, прорычав что-то нечленораздельное, бросился на него с совершенно не дружескими объятиями. Рыцарь плаща и кинжала попытался остановить его прямым, резким, каратистским ударом ноги в живот, но лётчик умудрился увернуться, сгрести столь ненавистного ему человека явно не слабыми руками и смачно бросить его на пол, так, что только подметки и мелькнули перед глазами удивленных зрителей сего светопредставления. И, будто бы этого мало, Павлов принялся душить поверженного особиста… Полами его же собственного пиджака! Тому это сильно не понравилось – он кряхтел, хрипел, извивался, как уж на сковородке – только вырваться из стальных объятий космонавта не выходило, вышло только покраснеть на зависть любому спелому помидору.
- Отставить! Живо! – крик Александра Ивановича прогремел, как выстрел пушки – Подъем! Ра-а-авняйсь! Смирнаа!
Павлов, видимо, по вбитой в подкорку привычке, вскочил, вытянувшись в струнку, Пожарский же оказался пока не способен подняться, лишь сел, судорожно хватая ртом воздух и держась за горло.
- Да вы что творите, Павлов? Под трибунал захотели! Ух я вас сейчас на гауптвахту на пятнадцать суток!!! Что за ребячество!?
- Александр Иванович, я не то, чтобы против, гм, воспитательной работы, но, боюсь, у нас нет такого резерва времени. Начальство наседает, требует результатов, без которых наша судьба может быть очень незавидной! – голос профессора Преображенского больше бы походил оперному певцу – мягкий, мелодичный, звучный. А может, диктору на телевидении или актёру озвучки. Но достался, по какому-то капризу судьбы, учёному, и совсем не публичному, который едва ли когда будет читать лекции.
- Сгною, сука! Ты у меня на бутылку сядешь, лётчик ху… - начал было хрипеть страшные угрозы Пожарский, но профессор быстро охладил его пыл:
- Голубчик, ну полно вам стращать человека, которого вы сами же, вполне осознанно, спровоцировали на агрессию! Вы же знаете, кем и где работает мой брат, верно? Не можете не знать. Я, мягко говоря, не в восторге от непотизма и телефонного права, но тут они, как ни странно, пойдут в плюс. Более того, в свете этого отвратительного инцидента я бы попросил вас выпустить из камеры ту девушку, которую вы там уже неделю маринуете. Мы ведь оба понимаем, что держать её там нет ни малейшего смысла. А вот взять подписку о неразглашении…
- Профессор, вы забываетесь!
- Боюсь, что забываетесь как раз вы, Пожарский! Разве вы до сих пор не поняли, что вас отправили в это захолустье в наказание? А вы хотите что – ещё больше, что ли, набедокурить? Не усугубляйте своё положение, мешая нам работать, очень вас прошу, голубчик!
- Да где ж я так нагрешил-то? – снова озвучил риторический вопрос Пожарский, как-то неуверенно, деревянно встал на ноги, неуклюже отряхнулся и поковылял прочь.
- А вы, Иван Васильевич, что же так? Как подросток, уж простите! На такую детскую провокацию, ай-яй-яй! Вы же лётчик-испытатель, космонавт! Вам же выдержка нужна, как никому другому, голубчик!
- Виноват! Просто этот персонаж… знал, куда давить. Обычно я не так… импульсивен. Прошу прощения, больше не повторится.
- Что же, надеюсь на это. Хотя, не могу не отметить, что «мельница» с выходом на удушение у вас вышла диво, как хороша! Прям вспомнил мою самбистскую юность, увлекался, знаете ли. Потом, правда, забросил, потому что с наукой совмещать стало тяжело… эх! Ладно, время не ждёт. Если готовы начинать – идемте в лабораторию, да будем сразу и начинать. Объем работы у нас – просто сумасшедший! А, чуть не забыл: Сергей Николаевич. Ваши фио я знаю, а вот вы мои – не уверен. Не порядок.
- Будем знакомы, стало быть. – Павлов поспешил за профессором, что резво пошёл куда-то вдаль коридора, вдоль множества дверей с блестящими латунью ручками и такими же номерами.
- Это жилой сектор. Тут комнаты для персонала. А вон в том коридоре, что слева – там казарма охраны и оружейная. Как будто бы в такой глуши на нас будет целая армия нападать, м-да. Но раз высокое начальство – Преображенский сделал паузу, подняв палец вверх – так решило, то нам остается лишь взять под козырек.
Вокруг сонными мухами сновали немногочисленные проснувшиеся обитатели подземного комплекса - ещё бы, рань такая, ни свет, ни заря. Нормальным людям, по идее, спать положено, концовки снов ночных доглядывать. Но тут жизнь текла совершенно иным чередом, порой совсем не походя на спокойную гражданскую. Например, система жизнеобеспечения сама себя обслуживать не могла - не достигли ещё советские технологии таких высот. А потому хоть день, хоть ночь, хоть ядерная зима на дворе - техникам приходилось строго по графику всё проверять и, если в том была нужда - чинить. Четвёрка во главе с Преображенским подошла к лифту, справа от которого, в стене, блестел пультик с экраном и каким-то тускло светящимся красным окошечком – маленьким, с десятикопеечную монету. Профессор достал из кармана пластиковую карточку, поднес к зрачку, тот мигнул зелёным.
- Пропуск. Без него никак. Хотя тут, в местном микросоциуме, любой секрет обречён стать секретом Полишинеля, но – таковы правила. Особенно, если наши научные сотрудники будут расхаживать по улице в лабораторных халатах. Эх, Северин - Северин, ну как же вы так? Впредь не выпущу вас из бункера, не убедившись, что вы не переоделись. - пояснил профессор, пока все ждали лифт – О, вот и наш перевозчик в аидово царство прибыл, милости прошу.
Глава 2 Verse.
Лифт был светлым и очень просторным, судя по всему – грузовым. У Северина неприятно ёкнуло под ложечкой, когда он поехал вниз. Эх, выспаться бы – да в ближайшие пару часов о сне только что мечтать и остаётся. Лифт ехал довольно долго, потому Павлов задал резонный вопрос:
- Получается, что лаборатория, так сказать, глубокого залегания?
- Да, вы правы. Мало ли – вдруг человечество сдуру всё же начнёт ядерную войну, а у нас тут как раз такая защищенность. Вот города все в труху, а мы – уцелеем, ну разве не чудо?
- Ох, Северин, Северин, когда-нибудь вы меня своими речами под монастырь подведете, честное пионерское! – всплеснул руками Преображенский.
- Ну, если при мне – то ещё ничего. А вот при Пожарском – крайне не рекомендую такие речи толкать. Нечего к нему на карандаш попадать, дурная примета! – дал совет младшему научному сотруднику Александр Иванович.
- Интересно. Вы же вроде как начальник местной охраны? – спросил Павлов.
- Не вроде как, а действительно – самая крупнокалиберная вохра в округе! – хохотнул Александр Иванович – А что?
- Так вы тоже должны не приветствовать таких речевок!
- Может, и должен. Но для меня Родина и начальничья пятая точка – это не одно и то же, понимаете, Павлов?
- Понимаю. И уважаю! – космонавт протянул руку Александру Ивановичу – Я тоже считаю, что для нашего с вами светлого будущего необходимо чётко эти вещи разделять, потому что со слепым чинопочитанием можно построить разве что неофеодализм, а не социализм. И тем более – не коммунизм.
- Это да! – Александр Иванович энергично пожал протянутую руку – Правда, из-за такой позиции всю жизнь во всяких дебрях и прослужил, но, что же – у всего есть своя цена. Кстати, а вас что заставило на эту вот… Авантюру согласиться? Вы же первый человек, которому предстоит на себе испытать... Вот эту вот...штуку. К чему это приведёт - никто точно не знает. Но вы, тем не менее, рискуете... Почему?
- Благо человечества. – тут же, без раздумий, отчеканил Павлов – Если эксперимент удастся, то это будет началом новой эпохи. Жаль только, что я, а не…
Тут лифт, наконец-то, приехал, двери плавно открылись, выпустив людей в ещё одно полутемное помещение. Там было меньше дверей, зато правая стена на добрых две трети оказалось занятой окнами едва ли не в рост человека высотой. Из-за этого стена была похожа на витрину магазина, правда, вместо товаров за ней были лабораторные столы, уставленные футуристического вида оборудованием. На которое Павлов и засмотрелся – не без удивления.
- Ого, у вас тут и импортное кое-что есть. Неплохое захолустье-то, однако.
- Стараемся, стараемся. – Преображенский легонько коснулся плеча Павлова, заставив таким образом, повернуться к себе – Ну что, по-прежнему готовы? Не передумали? В лифте о чем-то жалели, так потому ещё раз спрашиваю.
- Жалел? Так это не из-за самого эксперимента. Понимаете ли, профессор… Не мне должна была бы быть оказана такая честь. Варгасенко на моём месте должен быть.
- Может и так, так ведь он сильно пострадал при крушении того опытного аппарата. Ожоги серьезные, ослеп на один глаз, контрактуры будут. Сами понимаете, нам нужны идеально здоровые кандидаты. Даже не смотря на то, что наносимбиот в экспериментах на крысах показал удивительное усиление их регенерации, мы не можем…– начал было объяснять Северин.
- Понимаю. Просто… Варгасенко не при крушении обгорел. Там… Топливо так разлилось, что загорелся сельский детский садик. Дверь которого заклинило турбиной, отвалившейся от нашего пепеладза. А я… Наверное, я струсил в тот момент.
- Подождите, как так? Вы же спасали детей вместе с Варгасенко, чему есть свидетели! – возразил профессор.
- Да, Сергей Николаевич, спасал. Но я колебался сперва. Думал, что нецелесообразно, что только сами сгорим, а никого не вытащим. Пока Варгасенко ту девчушку на руках не вынес из окна, живую, напуганную только, я даже не думал туда лезть и... В общем, я промедлил. Всех не смогли вытащить, не успели. Варгасенко попытался, и обгорел сильно. Если бы не моё малодушие и цинизм…
- Ну, знаете. Меня там, конечно, не было, но если слишком строго к себе относиться, то так можно и у психиатра прописаться на всю оставшуюся жизнь! – сказал Александр Иванович
- Может быть. Но я подвёл своего товарища. И это никого не красит.
- Конечно, дискуссии про этику и долг весьма занимательные порой, но – нам вот сюда, да-да, через эту очередную будку с охраной! – профессор постучал в толстое армированное стекло.
За стеклом, у стола с пультом, на кресле сидел, расслабленно откинувшись на спинку, рослый детина в форме. Казалось, он не заметил подошедших, увлечённо наблюдая за происходящим на экране огромного телевизора, подвешенного на кронштейне выше и левее стола. А ещё – рядом с ним лежал серебристый кассетный магнитофон «Весна 202», который издалека или сослепу можно было бы принять за ещё один пульт от системы безопасности. Если бы тот не проигрывал музыку.
Надрывались динамики, выплевывая слова, плохо вяжущиеся с официозным представлением о допустимом в советской культуре:
… Разрушенный мир, разбитые лбы, разломанный надвое хлеб
И вот кто-то плачет, а кто-то молчит
А кто-то рад, кто-то так рад
Мама, мы все тяжело больны
Мама, я знаю, мы все сошли с ума…
Однако, несмотря на всё это, охранник как-то умудрился расслышать стук и нажать кнопку на пульте, из-за чего двери, ведущие в лаборатории, плавно разъехались в стороны. Двери же в каморку охраны со стороны лаборатории были распахнуты настежь, чем и воспользовался Александр Иванович, дав нагоняй слишком расслабленному, по его мнению, подчиненному:
- Ну и что это за бардак, Гордиенко? Да сиди ты! И к пустой голове руку не прикладывают! Ты что тут развёл, на рабочем месте-то? Семечки, накурено, ещё и песенки эти дурацкие слушаешь! А если кто проникнет?
- Товарищ майор, никак нет, незаметно сюда нельзя проникнуть, минуя внешний пост охраны и не отобразившись на камерах наблюдения жилого сектора! Кроме того, наверху несколько десятков нашего личного состава, так что…
- Так что распиздяйство ты считаешь целесообразным, Гордиенко?
- Никак нет! Просто разумный уровень бдительности, учитывая оперативную оценку обстановки на этаже!
- О как! А я считаю, что разумный уровень взыскания за такой уровень бдительности – наряд по кухне вне очереди.
- Есть наряд по кухне вне очереди! Разрешите выполнять?
- Отставить! – осадил уже кинувшегося было к двери каморки Гордиенко Александр Иванович – Вот эксперимент пройдет, смена твоя закончится, тогда вперед и с песней. А, и ты это… Громкость, что ли, хотя бы убавь этой декадентщины своей. Что вообще щас молодежь слушает? Кошмар! А лучше – вообще выключи! А то зайдёт особист наш, да как глаз тебе натянет на известное место, за такую музычку-то!
- Товарищ майор! Ну, незаметно он не подойдет же…- однако, увидев тяжелый взгляд начальника, Гордиенко принял единственно верное в таком случае решение - Есть выключить музыку.
Долговязый охранник с выражением глубочайшей скорби на лице выключил магнитофон, переглянулся коротко с Севереным, который коротко пожал плечами и указал взором на Александра Ивановича. Охранник в ответ едва заметно кивнул, а группа, развернувшись, пошла вглубь лаборатории.
Сперва был шлюз, где все, кроме Александра Ивановича, оставшегося снаружи, разоблачились, стоически выдержали короткую помывку специальным резко пахнущим дезраствором, а после того, как их просушил автоматический фен, облачились в синие хирургические костюмы.
- Прошу прощения за это неудобство, но мы тут работаем с культурами животных клеток, потому и требования гигиены соответствующие.
- Да ничего, профессор, сущий пустяк! Поверьте, много чего похуже за свою не длинную жизнь повидал. Ого, какая у вас кровать-то тут!
- О, это половина нашей гордости. Половина – потому что, увы, тут далеко не всё из советских деталей. – начал рассказывать Северин – Но зато вот концепция – наша! Это не просто функциональная кровать, это как… Клиническая и биохимическая лаборатория – но в миниатюре. Видите эти белые колонны на колесиках у изголовья? Да не можете не видеть, они ростом выше нас! Так вот – то, что между ними, на холодильник похоже, это ЭВМ. Сразу на дискеты пишет. Что пишет? О! Наш диагностический комплекс «Франкенштейн», как мы его ласково прозвали – может мониторировать в реальном времени впечатляющее число физиологических показателей. Начиная от простейших, вроде гемоглобина и гематокрита, протеинограммы, пэаш крови, заканчивая электроэнцефалограммой! Да, тут есть некоторая инвазивность, без катетеризации хотя бы периферической вены не обойтись, но зато информативность! На высшем уровне!
- «Франкенштейн»? Потому что это всё сшито из разных частей. – Павлов подошёл поближе к внушительного размера кровати, потрогал её – Даже мягко, вот и отдохну с дороги. А вообще, названия у вас интересные: «Франкенштейн», СЭС «Вампир»… Хотя – в санэпидемстанции, конечно, те ещё вампиры попадаются, тут вы правы, товарищи!
- Нет, тут вовсе не в этом дело! Это аббревиатура для обозначения технологии, которую вы хотите испытать на себе. Вам, должно быть, забыли про кодовое название сказать. СЭС в нём – это производное от «системы экстренного самоспасения». Видите ли, хотя наносимбиот несколько усиливает физические кондиции и в спокойной обстановке, по-настоящему его потенциал раскрывается, как бы пафосно это не звучало, на грани жизни и смерти организма. Он начинает репарировать потенциально смертельные повреждения с удивительной скоростью! Правда, для, как бы попроще сказать... Перезарядки наносистемы, когда та отработала в форс - мажорной ситуации, нужна определенная констелляция белков эритроцитов и плазмы крови. Лучше всего работает кровь млекопитающих. Притом, что интересно – даже при пероральном введении. Как ему не препятствуют пищеварительные соки? Вот чего не знаем, того не знаем. Пока что. А! Ещё сырое мясо работает, но уже похуже. – прочитал мини-лекцию Северин.
- Вот кстати, товарищи, это меня несколько смутило. Крысы – они ведь грызуны, то есть должны всякие орешки да веточки грызть, разве нет? А после введения этого самого симбиота они начинают пить кровь или мясо есть… Это не может быть проблемой для людей?
- Иван Васильевич, голубчик, в переписке я вам не мог всё сказать, как есть из соображений секретности и государственной безопасности, однако теперь могу вас заверить, что интерес к гемофагии тут строго привязан к контексту ситуации. Подлатал смертельно раненого симбиот, потом подпитка кровью, и всё, нужда в крови отпадает. До следующего потенциально смертельного стрессорного воздействия, конечно. То есть графом Дракулой вы не станете. С плотоядностью – сложнее, потому что, например, серая крыса, или пасюк, она отличается повышенной плотоядностью. А ведь лабораторная крыса, в сущности, одомашненная серая. Так что с плотоядностью всё не так однозначно. Хотя уже понятно, что после этого эксперимента в вегетарианца вы не превратитесь. Зато – станете источником очень ценной информации. Крысы-то, как вы сами понимаете, особой разговорчивостью не отличаются. А этограммы нам наши коллеги из одной из Икс – лабораторий, что подле Чернобыля, такие прислали, что хоть стой, хоть падай. В трезвом ли уме писали, или приняв этанольчику на грудь? А потом и вовсе та лаборатория была закрыта… Так что нам с вами надо расставить все точки над I.
- Верно, профессор, верно. А правда, что ваша вампирская система может победить рак? – спросил Павлов.
- Рак – это гетерогенная группа злокачественных опухолей эпителиального генеза, голубчик, и разновидностей его известно очень много. Но, вот, например, минуточку! – Преображенский проворно перебрал стопку разноцветных папок на угловатом лабораторном столе, открыл одну, извлек оттуда пачку цветных фотографий и стал поочерёдно показывать их Павлову – Вот, смотрите, это культура опухолевых клеток, намного переживших свою хозяйку – Генриэтту Лакс. Вот интактная гистотипическая культура эпителиоцитов человека. Видите линию соприкосновения между ними?
- Да, вижу чётко, но на этой линии ничего не происходит.
- И не должно. Вот вторая часть Марлезонского балета: теперь уже культура эпителиоцитов человека, которая была инфицированна наносимбиотом. Как легко можно заметить – эпителиоциты, что в базальных слоях, проявляют выраженную фагоцитарную активность. Ну и попытки привить некоторые виды опухолей животным, инфицированным нашей наносистемой – неизменно терпели неудачу. Притом – даже в случае искусственной иммуносупрессии, представляете?
- Плохо представляю, честно сказать, профессор, я ведь не медик и не биолог. Что такое «иммуносупрессия», например?
- Подавление иммунитета. – объяснил уже Северин – Показатели которого, впрочем, довольно быстро вновь вернулись к нормальным значениям. Видите ли, Иван Васильевич, СЭС «Вампир», это, если рассуждать с позиций теории функциональных систем Анохина – такая… Функциональная система поддержания гомеостаза организма в предельно экстремальных условиях. Подопытные животные выживали, когда их полчаса варили в кипятке, когда находились в вакууме, когда их, наконец, травили фосфороорганикой… Вишенка на торте – спонтанная реанимация через несколько часов после декапитации. Одной из крыс отрубили голову, потом пришили – часы спустя, и голова приросла, а животное – ожило! Это даже нам кажется фантастикой!
- Да уж… Действительно, фантастика. Только вы же мне и писали, товарищ, что смертность среди подопытных на этапе инфицирования, введения этого вашего чудо – симбионта – под треть особей.
- Что было, то было – подхватил упавшую нить разговора Преображенский – Однако же, крыс, как вы понимаете, не реанимировали. Это раз. Вводили симбионт напрямую, а это серьёзная микротравматизация тканей с болевым шоком и прочими «прелестями». Это два. Результаты аутопсии, вскрытия, то есть, погибших животных: в восьмидесяти почти процентов случаев какие-то довольно серьёзные патологии. Это три. Поэтому у нас тут, в соседнем помещении, команда реаниматологов, вам будет вводиться инфицирующая клеточная культура из ваших же стволовых клеток, которые ваше руководство нам отправило месяц тому. Кроме всего прочего – вашему здоровью можно только позавидовать. Однако – вы тут не невольник. Можете отказаться хоть сейчас, и на следующей неделе вас переправят в ближайший город.
- Думаете, я трус, профессор? Из-за истории с Варгасенко?
- Нет. Думаю, вы разумно оцениваете степень риска. А он достаточно велик даже несмотря на все предпринятые меры предосторожности.
- Тут больше любопытства, чем страха. Я не хочу отступать, но – чем меньше неизвестности, тем лучше. А откуда такие разработки, если не секрет?
- Увы, но происхождение этой технологии… Очень туманно. И дело даже не в грифе секретности. Понимаете ли, голубчик, дело в том, что сегодняшний уровень развития науки, боюсь, не позволяет нам создать что-то подобное. Ведь по сути - это альтернативная форма жизни.
- Позвольте, профессор, разве это не ваша разработка?
- О, Иван Васильевич, вы мне льстите. Нет. Я один, пусть и из немногих, кто смог разобраться, что это такое, как это можно применить и чуть-чуть, по мелочи, доработать. Притом без помощи младшего научного сотрудника Северина я едва бы справился – годы уже не те, мозги подзаржавели. – на этих словах профессора младший научный сотрудник Северин покрылся густым румянцем – А что за источник всего этого… Боюсь и гадать. Конечно, эволюция порой творит удивительные вещи, только вот у неё нет сознательности и наперед идущего плана. Так что естественный генезис тут маловероятен.
- Неужели вы думаете о инопланетном происхождении? О панспермии? – интонации Павлова указывали на нешуточное удивление – Нет, каких-то принципиальных опровержений самой возможности существования иной разумной жизни во Вселенной, кроме нашей, нет, однако…
- Да-да, голубчик, маловероятно. А уж одновременное сосуществование её с нами, контакт, пусть и такого рода, на прямой… Знаю. Но что имеем, то имеем.
- Чуднó, конечно, выходит! – поскреб в затылке Павлов – Прямо как у Стругацких – прогрессоры.
- С чего вы взяли, голубчик?
- Как же, такой подарок от них!
- Но мы ведь не знаем, как это вот использовалось ими самими и какое значение для этих загадочных «них» имело, так, голубчик? – профессор устало улыбнулся – Смотрите, для представителя первобытного племени полиэтиленовый пакет или, не знаю, обломок лезвия безопасной бритвы – чудо техники и безусловный прогресс. Для нас же, людей цивилизованных – это в лучшем случае, безделушки, в худшем – вовсе мусор. И вот вы, будучи, например, неряшливым и невоспитанным туристом, после очередного привала, оставляете гору мусора после себя. Которую потом с успехом используют для улучшения жизни своей аборигены. Но значит ли это, что вы хотели целенаправленно их облагодетельствовать, подстегнуть развитие? Да и технологий производства этих вещей они всё равно не узнают, пользуясь ими, так что вопрос, сколько тут блага на самом деле. Вдруг, привыкнув к таким «благам цивилизации», аборигены разучатся выживать в сельве по-старому? А развитая цивилизация, снабжавшая их мусором, станет, скажем так, экологичнее, и мусор иссякнет, а вместе с ним… Сами ведь понимаете, да? Кстати, у Стругацких подобные вопросы поднимались в, кажется, «пикнике на обочине».
- А вы, оказывается, пессимист, профессор! Я вот, понимая сказанное вами, все же верю в лучшее. Например, если действительно рак и все тяжкие болезни удастся победить при помощи этого симбионта – то мы сделаем, например, гигантский шаг к ликвидации неравенства между людьми. Даже у нас в Союзе есть проблемы с доступом всех к хорошей медицине. В капстранах – и подавно. А если у всех людей станет феноменальное, железное здоровье? Неравенству по доступу к медицине неоткуда будет взяться просто – напросто! – Павлов едва не перешёл на крик, пытаясь разубедить Преображенского в его пессимистических взглядах, однако профессор его опередил, выложив все карты на стол:
- Да полноте, рановато вы меня в пессимисты прямо записали, Иван Васильевич! Я просто проявляю профессиональный скептицизм, не более. И очень надеюсь, что люди, в итоге, разберутся в этой технологии окончательно, начав творить вещи и посложнее… Но это точно не при моей жизни случится. Может быть, при вашей – если всё удачно пройдет, вы будете жить, скорее всего, неприлично долго. Дети Северина вот могут увидеть это, если он хоть иногда будет отрываться от работы и общаться с прекрасным полом. Северин, слышите меня? Спите на ходу! Идите, проспитесь в комнате отдыха, а то всех вокруг в сон только почем зря вгоняете!
- А? Нет, не сплю, не сплю, это так, призадумался просто! – Артур Генрихович широко зевнул и протер глаза так энергично, словно бы собирался втереть их в затылок.
- Не умеете вы врать, голубчик. Я серьёзно – идите, проспитесь, потому что в таком состоянии я вас всё равно до работы не допущу. Напортачите стопроцентно по объективно – физиолоническим причинам.
- Но хоть присутствовать можно?
- Можно.
- Спасибо.
- Не стоит благодарности. Итак, Иван Васильевич, вы согласны, или всё же передумали?
- Согласен.
- Тогда… Минутку! – Преображенский покрутил колесико кодового замка на своём дипломате, открыл его, начал ворошить бумаги внутри - А, вот и то, что нужно! Подпишите тут, тут, и вот тут. Ага, чудесно. И в дублирубщих экземплярах… Замечательно!
Профессор аккуратно сложил машинописные листы с подписями Павлова обратно в дипломат, прошёл к двери в дальнем конце лаборатории, коротко постучал, открыл и сказал в щель:
- Эсфирь Соломоновна, ваш выход! И пусть команда Сергея Георгиевича будет начеку. На всякий случай. Всё же, первый эксперимент такого рода.
Эсфирь Соломоновна Раппопорт вышла эффектно, стремительно и грациозно. Павлов, кажется, сказал «вау» про себя, но это не точно. Ещё ребёнком Эсфирь проявила незаурядный музыкальный слух и вокальный талант. А взросление, в бонус к тому, подарило невзрачной в детстве девчушке довольно привлекательную внешность: правильные, словно выточенные античным скульптором черты лица, большие карие глаза, фигура, сейчас сокрытая белым халатом, приближалась к идеальным параметрам. Рост, правда, небольшой, но для женщины это не недостаток. В общем, пойди Эсфирь Соломоновна по стезе певицы или актрисы – немалая популярность ей была бы гарантирована.
Но как-то маленькой, не так давно научившейся читать, девочке, попался в руки старый, потрепанный журнал «Наука и жизнь», на музыкально – эстрадной карьере был поставлен крест. Окончательно и бесповоротно. И девочка захотела стать биологом. Одним хотением дело не ограничивалось – пока сверстники бесились во дворе, Эсфирь часами просиживала за книгами. И знаете, что? Это доставляло ей не меньше удовольствия, чем беситься во дворе, что она тоже порой делала, отдыхая от не самого лёгкого для ребёнка чтения.
Были и победы на олимпиадах по биологии и химии, были и интенсивные занятия с репетиторами, ведь в старших классах Эсфирь чётко нацелилась на биофак МГУ. И у неё были все шансы поступить. Но – был один нюанс. Конечно же, в стране победившего пролетарского интернационализма никак не могло быть антисемитизма, по крайней мере, по заявлениям всевозможных официальных лиц, уполномоченных говорить от имени государства. И в теории представители всех рас и национальностей были равны. Но на практике, почему-то, случалось так, что представители одних национальностей оказывались равнее прочих.
Может быть, всё же антисемитизм, ведь любому мало мальски трезвомыслящему человеку должно быть понятно, что ксенофобия и шовинизм не излечиваются лозунгами и декларациями? Нет, что вы, что вы! Как вы могли о таком подумать? Просто роковое стечение совершенно случайных обстоятельств, звезды так сложились и геомагнитные бури в форточку надули. А слухи, будто бы есть какие-то негласные распоряжения пореже зачислять в вузы представителей определенных национальностей или других социальных групп, конечно же, распространялись исключительно злокозненными западными спецслужбами и никак иначе…
Итак, Эсфирь. Ей, конечно, было очень обидно не поступить в МГУ. Но – получилось поступить в Новосибирске, в НГУ. А там уже талантливую студентку приметил профессор Преображенский, после выпуска тут же предложивший ей место в своей лаборатории. На первых порах – только место лаборанта, впрочем, учитывая сложность и деликатность научной работы, которой занималась команда Преображенского – эта должность была далеко не каждому по плечу.
- Здравия желаю! – отчеканил Павлов, зачем-то отдав честь Эсфирь, которая от такого расклада сперва застыла на месте, потом смущенно улыбнулась.
- Здравствуйте. Я Эсфирь Соломоновна Раппопорт, я тут лаборант… Лаборантка, пока не допишу кандидатскую, по крайней мере… хотя это и не важно… А вы, значит, Иван Васильевич Павлов?
- С утра им был. С прошлого. У учитывая почти бессонную ночь, проведенную в дороге – уже не уверен. Может быть, «Васильевича» из меня вытрясло на местных ухабах, и остался только Иван?
- В смысле? А, ну, конечно! Хорошо, если вам так удобнее… Иван, мне надо подключить вас к «Франкенштейну». Это…
- Это вот эта внушающая уважение кровать и те загадочные приборы за ней. Профессор уже всё объяснил.
- Замечательно. Только вам, для этого, боюсь, нужно сперва… Раздеться. – Эсфирь почти шёпотом произнесла это слово и тут же густо покраснела – Не полностью, разумеется, по пояс только. Чтобы снимать ЭКГ и ещё ряд параметров фиксировать, помимо биоэлектрической активности миокарда…
- Уверяю вас, вам нет нужды меня бояться. Даже если я буду без рубашки. – пробовал шутить Павлов, расстегивая пуговицы внезапно одеревеневшими пальцами, но девушка залилась краской ещё больше.
- Ого… - прошептала она, когда Павлов, наконец, закончил воевать с пуговицами, снял рубашку и майку. Конечно, он не был обладателем огромных бицепсов в духе «Железного Арни», но и его физические кондиции были очень и очень неплохи, что отражалось и на рельефе тела, в лучшую, разумеется, сторону – А это у вас ожог такой, на руке?
- Да.
- Шрам свежий. – констатрировала Эсфирь, подойдя ближе - Как же вас угораздило?
- Друга из огня вытаскивал.
- Вытащили?
- Вытащил. Ему... Досталось сильнее, чем мне, ведь я мог быть быстрее, но… Чего уж об этом? Мне расположится на этой кровати, видимо?
- Да, будьте любезны.
Павлов вытянулся на широком, застеленном идеально белой простыней, ложе, а Эсфирь Соломоновна, чуть-чуть, почему-то, помедлив, стала подключать к нему приборы разработанной в лаборатории системы мониторинга. Со стороны она напоминала белую проворную паучиху, если только бывают на свете настолько обаятельные и привлекательные представительницы паучьего рода – племени.
- Интересным чем-то вы кардиограмму снимаете. Что-то похожее я уже видел, нас ведь регулярно гоняют на очень скрупулезные медосмотры. Но у вас тут ещё сложнее.
- А тут у нас, Иван Васи… Иван, просто много дополнительных отведений регистрируется, поэтому так много датчиков. Впрочем, уже всё, последний… Ага, то, что надо. Сейчас голову приподнимите – Эсфирь осторожно приладила к голове Павлова причудливую «шапочку», от которой тянулся пучок проводов – Ага, замечательно, можете опускать.
- Эсфирь Соломоновна, когда венозный катетер будете ставить, то кровь на биохимию взять не забудьте!
- Помню, помню, Сергей Николаевич.
Несмотря на молодость, Эсфирь делала всё очень быстро и с впечатляющей сноровкой, что и отметил Павлов, когда девушка ловко прикрепила поставленный катетер пластырем к его предплечью:
- Надо же, почти ничего и не почувствовал! Нечасто так бывают, чаще колют так, словно хотят уколоть, не знаю, кушетку прям через руку.
- А у меня ещё медсестринское образование есть. Обычно мы с животными работаем, но Сергей Николаевич настоял, чтобы я выучилась. На всякий случай. Да и с животными, знаете ли, эти навыки нужны, так что не зря год потратила.
- Год? Так мало? – удивился Павлов – У меня родственница одна два, вроде, училась.
- А я теорию экстерном сдала, она относительно несложная. А потом Сергей Иванович мне год стажировки в хирургии организовал. Там и наловчилась. Так, это – сюда! – пока разговаривали, Эсфирь успела набрать пробирку вишневого цвета венозной крови и поставить в штатив из белой пластмассы – Артур Генрихович, мне дико неловко…
- Да что вы! Всё равно надо Рожкова позвать. – Северин взял штатив с одной – единственной пробиркой и скрылся в одной из боковых дверей.
Эсфирь Соломоновна же занялась калибровкой датчиков «Франкенштейна». Аппарат работал штатно, но лаборантка всё равно присвистнула.
- Что такое? – спросил Павлов.
- Да давление у вас точно сто двадцать и восемьдесят, как у космонавта… Ой, так вы же космонавт и есть… Извините.
- Да за что? – Павлов обезоруживающе улыбнулся, видя, как девушка в очередной раз залилась краской – Всё хорошо. И… Могу я задать вам один вопрос… Он может показаться бестактным, но…
- Я не думаю, что такой человек, как вы, может действительно сказать гадость, потому – задавайте.
- Я заметил, что на вашем пальце нет ко…
И вот тут, на самом интригующем, по крайней мере, Павлова, моменте, дверь резко и широко распахивается, и в помещение лаборатории вихрем залетает квадратный человек в синем хирургическом костюме и со стетоскопом на шее. Квадратный – потому что небольшого роста и с плечами чудовищной ширины. А ещё – близко посажённые серые глаза, нос крючком, большой подбородок, словно высеченный из гранита. Взгляд – цепкий, будто просвечивающий насквозь. Артур Генрихович выглядел какой-то бледной тенью за спиной столь выразительного персонажа.
- Так-так-так! Ну здрасссьте, господа хорошие. И дама, конечно же! – он дурашливо поклонился Эсфирь, потом перевел взгляд на застывшего столбом в глубокой задумчивости Преображенского – Сергей Николаевич, а чего же вы меня раньше не позвали? Вот как я, например, аускультацию сердца, по-вашему, проводить должен? Пациент весь в гирляндах, как новогодняя ёлка. Ай-яй-яй! Профессор, вы с нами вообще?
- А? Что? Я? Да-да, да, я тут, просто задумался. Что вы хотели?
- Физикального обследования хотел, но теперь уж расхотел, вы его всего утыкали всем, чем только можно, пациента-то!
- Так у нас же есть подробнейшее медицинское досье на товарища Павлова, нет необходимости ещё раз…
- Ох, Сергей Николаевич, сразу видно, как далеко вы ушли от клинической медицины! Ну да ладно. Иван Васильевич, я Георгий Михайлович, фамилия моя - Рожков. Местный доктор, притом даже анестизиолог – реаниматолог. Да-да, и сам не понимаю, в какой из прошлых жизней так напортачил. Вы как, не передумали? Не будете анестезийку-то делать? Я бы дал вам леееегчайший такой наркозик, вы б даже и не поняли ничего. Зато – никакой боли.
- Георгий Михайлович, я, конечно, благодарю за заботу, но полагаю, что мои субъективные ощущения тоже будут полезны для науки. Как я их опишу, будучи под наркозом? А боли я не боюсь, руку ломал и ногу. Самбо и парашютный спорт вещи, знаете ли, опасные.
- Боли, значит, не боитесь… Так эта нанобурда из профессорской пробирки, вживляясь в ваш организм, столько нервов и нервишек потревожит, что вы от болевого шока можете… А ведь ещё есть риск просто нарушения работы ЦНС, даже не на почве боли. Может быть, все же передумаете?
- Нет.
- Ну, на нет и суда нет. Только коротенький анамнез я у вас, на всякий случай, все же соберу. Уж не взыщите. И мы тут с ребятами подежурим, пока суд да дело. Во избежание, значит.
Сбор «коротенького анамнеза» затянулся минут за сорок, а дотошность доктора Рожкова заставила заскучать даже двух дюжих фельдшеров из его команды, которые подоспели к последним десяти минутам этой насыщенной медицинскими нюансами беседы.
- Ну что же, вопросов больше не имею. – наконец-то сказал Рожков – Ну-с, Сергей Николаевич, давайте сюда вашу адскую смесь. Так, Прохоров, местный анестетик мне сюда. Иван Васильевич, вы уже знаете, что вводить это… Нечто мы будем вам непосредственно в грудину, в костный мозг? Тут, на этом инъекционном пистолете, фактически, игла Кассирского присобачена. Но сперва надо немного обезболить место введения. Тааак, так, ага, есть «лимонная корочка». Прохоров, будь любезен, шприц отложи куда-нибудь в сторонку. Ага, спасибо. Ну, теперь самое непредсказуемое блюдо сегодняшнего обеда! – Рожков снял защитный колпачок и с иглы инъектора, немного примерился, и утопил иглу в середине груди Павлова – Не переживайте, глубже нужного не войдёт, там щиток. Так, так, медленно ввожу на всякий случай, мало ли чего.
Нужно ли было на самом деле вводить всего пару миллилитров загадочной чёрной субстанции с такой черепашьей скоростью? Да кто же знал! Ведь подобное делали впервые. На человеке. Но доктор предпочел осторожничать. Из своего обширного и богатого реаниматологического опыта он знал, что отобрать жизнь, пусть даже случайно, без тени злого умысла, гораздо проще, чем потом вернуть человека с того света.
- Ну, все. Готово. – Рожков отложил инъектор на ближайший стол, утер со лба холодную испарину – Как самочувствие?
- Пока… Пока не знаю. Странно как-то. Будто бы ледяное что-то по груди разливается. – рассказал Павлов, пока Эсфирь пластырем заклеивала место прокола – Непонятные ощущения, честно сказать…
- Ну ладно, подождём ещё. Пять минут. – сказал Рожков, примостившись на ближайший стул – Профессор, а что вообще, в принципе должно быть дальше? Имею в виду с самочувствием пациента? Просто как нам норму от плохого исхода-то отличить?
- Сложный вопрос, коллега. Видите ли, были исследования лишь на клеточных культурах, гисто и органотипических, и на лабораторных животных – крысах и морских свинках. Они, как вы понимаете, о самочувствии не докладывают, и не доложат, если захотят. Я просил организовать мне приматов, хоть бы из Сухумского питомника, но там такая волокита, сдобренная кормлением обещаниями… А начальство требует результат в скорейшие сроки, иначе программу прикроют, а нас с вами… Да непонятно, что нас ждёт. Не каторга, конечно, не те времена, но…
- Да, тут-то хоть сработанный коллектив и какая-то стабильность. Хотя и специализируемся на экстремальной и космической медицине. Но – Рожков поднял палец вверх – Что-то уже давненько нормальной работы не было. Раньше то и народу больше, и работа разнообразней, а сейчас…
- Это когда ещё тут неподалёку лётчиков – истребителей к выживанию в природе готовили? – спросила Рожкова Эсфирь – Эх, не застала те времена. Наверное, интересно было.
- Ох, не то слово! Без дела мы тут не сидели. Ваш покорный слуга тоже: обморожения, гипотермия, утопления, отравления, травмы… Не соскучишься! Это ещё помимо, собственно, исследований. А сейчас – тоска зелёная. Ну да ладно. Эй! А что это… Ого, тахикардия 160! Павлов, вы что ж молчите!
- Я… Я справлюсь! – Павлов побледнел, его взгляд остекленел, сфокусировавшись в одной точке, что была, видимо, за тысячи миль за пределами лаборатории – Жжёт изнутри, как в аду. Но – справлюсь. Выстою. На кону – будущее людей.
Последнюю фразу космонавт произнёс почти шёпотом и тут же – отключился, обмяк на кровати безвольной тряпичной куклой.
- Опа-на, интересно девки пляшут. У нас тут фебрилляция желудочков нарисовалась! Посторонние – на выход, готовим дефибриллятор и прочие игрушки. Ну, ну, в темпе вальса, живее! Профессор – вас тоже касается! На выход, не путайтесь под ногами, вы с вашими архаровцами сейчас совершенно бесполезны!
Глава 3 Innominatus - 1.
Рожков окинул команду Преображенского настолько выразительным взглядом, что те едва ли не бежали из лаборатории в комнату отдыха. Где их встретили мягкий диван, несколько мягкий же кресел, большой аквариум с цветастыми рыбками, журнальный столик с россыпью разнообразных книг и журналов, столик подальше от дивана, у противоположной стены, на котором умостились телевизор с видеомагнитофоном, импортным и очень дефицитным. Электрочайник, кустарный, сделанный местными технарями из подручных материалов. Холодильник с продуктами тоже был очень кстати. А на стенах, помимо обоев в цветочек, были наклеены ещё и ряды настенных календарей. Самый свежий – за этот, 1989 год. С Лаймой Вайкуле. Сергей Николаевич очень любил творчество этой исполнительницы. Зачем Артур Генрихович бесцельно водил взглядом по знакомому до последнего квадратного сантиметра интерьеру? Чтобы не дать захлестнуть себя с головой одной липкой волне. Волне паники.
**
Тянулись неимоверно тревожные минуты. В комнате отдыха повисла похоронная тишина. В беззвучных рыданиях сотрясалась Эсфирь Соломоновна, Северин, хотя и принял довольно вальяжную позу, сидя на диване, напряженно вглядывался в одну из розочек на обоях – паническая атака отпустила, но от того сильно легче не стало. Профессор Преображенский же держал в руках кружку чая так, будто пытался её отогреть, что явно не требовалось, ведь чай был горячий, почти кипяток. Отхлебнув немного, Сергей Николаевич обжегся и поставил кружку на журнальный столик у дивана. Достал платок из кармана, протянул его заплаканной лаборантке.
- У вас, Эсфирь Соломоновна, глаза на мокром месте, вытритесь, а то вон весь макияж потек, неудобно ведь будет, если в таком виде вас ваш Павлов увидит!
- С чего вы взяли, что мой и что увидит? – Эсфирь громко шмыгнула носом – Он ведь при смерти! Хорошие мы с вами экспериментаторы, учёные – убийцы, наследники Менгеле!
- Ну, знаете ли – Менгеле! Это уже слишком, Эсфирь Соломоновна! – Северин аж вскочил с дивана – Мы не хотели никого убивать, ни над кем издеваться и уж тем более не считали Павлова представителем некой несуществующей в природе низшей расы!
- Да что вы говорите, Артур Генрихович! Ваши слова – да Богу бы в уши! Только вот мы тут, на ногах в здравом уме и трезвой памяти, а он…
- А он тоже питает к вам симпатию! – внезапно сказал нечто, совершенно не совпадающее с темой горячего спора Преображенский – Уж поверьте старому кафедральному интригану, он так на вас смотрел и у него были такие интонации, что… Это меня даже обрадовало – симпатии подобного рода могли бы улучшить взаимопонимание в ходе дальнейших исследований…
- Сергей Николаевич! И вы туда же! В этот цинизм ужасный!
- Да уж, такого рода манипуляции, пожалуй, перебор! – внезапно поддержал молодую лаборантку Северин.
- Ох, Артур Генрихович, голубчик! Вот потому я всеми силами и стараюсь избегать экспериментов на людях! Вам ещё только предстоит понять, по какой тонкой грани в таких исследованиях надо проходить! С одной стороны – этические нормы, которые порой противоречивы и даже вредны своей реакционностью. Ведь базис этики современного мира, в сущности, выдуман людьми невежественными, скверно образованными и с наукой не знакомыми, а потому не ведающими ничего про природу человека. И этика даже сегодня скорее про фантазии о человеке тех древних невежд, чем о человеке реально существующем. Существующем по законам биологии, физики, химии. Отринуть этику, как старое суеверие? Так совсем без этики невозможно, наступит хаос полнейший! Впрочем, это меня не в ту степь уже понесло. Итак, с одной стороны – моральные ограничения. С другой – личная безопасность подопытных. Законы! Мы никак не можем освободиться от права, даже в эпоху Тёмных Веков подозреваемых в ведьмовстве сжигали по закону! Людоедскому, но тем не менее! А ещё – есть безопасность и благополучие общества, благо человечества. Наносимбионт достоверно справляется с определёнными разновидностями раковых опухолей. Скажите, что этичнее: сохранить жизнь того же Павлова, или положить её на алтарь выживания сотен тысяч онкологических больных? А сколько ещё таких аспектов в нашей с вами ситуации!
В этой длинной и эмоциональной речи был весь Сергей Николаевич. Причудливая помесь романтика и идеалиста, жёсткого прагматика и тонко сопереживающего человека, стремящегося безудержно нестись навстречу будущему и прогрессу и в то же время – сохранить баланс между целесообразностью и человечностью. Он мог бы быть звездой не меньшей величины, чем Демихов, но предпочёл секретность – известности и славе. Просто потому, что именно засекреченная часть советской науки давала ему наибольший простор для реализации собственных научных интересов. И не то, чтобы он не был патриотом, просто для него первичными были именно Родина, её благополучие, выраженное через счастье живущих на её огромных просторах народов. А всё остальное престарелый доктор медицинских наук считал неважным, наносным, игрой в бирюльки. Хотя вслух, конечно, старался о таком не распространяться, состоял в компартии и историю КПСС с марксизмом – ленинизмом знал лучше многих преподающих эти предметы. И вот сейчас профессор был на грани второго инфаркта: по его вине может погибнуть человек, а ещё – он допустил ошибку! При этом – явно какую-то глупейшую, студенческую, раз такие последствия! Как? Неужели настолько незаметно подобралось на костлявых лапах старческое слабоумие?
- Да не драматизируйте вы так, профессор! Всё равно этому истерику не место в космонавтах, да и… Ну подумаешь, минус один Павлов! Вон, в Великую Отечественную сколько погибло? И ничего, новых нарожали! – Пожарский, бесшумно и незаметно проскользнувший в комнату отдыха, не то издевался, не то пытался подбодрить профессора – Могу помочь утрясти шероховатости, если такие возникнут из-за этого всего.
- Вон! Выйдите вон! Единственное, чем вы сейчас можете нам помочь! И не показывайтесь на глаза подольше, сделайте уже одолжение! – профессор процедил эти слова сквозь зубы и тяжело опустился на кресло, прижав руку к груди.
- Что, сердце? Я сейчас! У меня валидол где-то…
- Эсфирь Соломоновна, ну я же вам сколько раз говорил – мятная конфетка это, и не более! Ну патогенез-то у ишемической болезни сердца какой? А гипотетический механизм действия этой пустышки? Вот то-то и оно! Не огорчайте старика, вы же умная барышня! У меня есть нитроглицерин. На случай, если не отпустит. Да должно отпустить, не первый раз уж…
- Я всё же схожу за реаниматологами!
- А Павлов? Эсфирь Соломоновна, его-то кому оставим? Слепому случаю? Эксперимент, похоже, провален, но хоть жизнь подопытного спасти… Хотя бы попытаться. Иначе – мы даже хуже дикарей, обожествляющих целофановые пакеты. Или… Читали про культ карго, культ Джона Фрума? Нет? Да? Ну, замечательно! Тогда знаете, что… Показательная история… Поучительная.
- Думаете, профессор, что мы можем тоже заниматься ритуальной ерундистикой вместо реальной науки?
- И это тоже, Артур Генрихович. Однако, первостепенно тут то, что если не пытаться подняться на качественно иной уровень развития, довольствуясь лишь техногенными «чудесами», мы очень рискуем. Рискуем впасть в деградацию и исчезнуть, как вид – уж простите за такой пафос, но без него не получается. В меняющемся постоянно мире остановка в развитии из-за того, что целофанового пакета – условного – достаточно, скажем так, для счастья… Из-за веры в то, что целофановый пакет – условный, опять же, отменил течение времени, устроил нам конец истории и вечное общество благоденствия… Это пролонгированное самоубийство, не иначе! Читали ли вы «Биосферу и ноосферу» Вернадского?
- Я читала, но давно, в школе ещё. И, увы, подзабыла. – Эсфирь Соломоновна с виноватым видом развела руками.
- У меня, честно сказать, руки не доходили, были заняты химическим синтезом и помещением продуктов оного в…
- Артур Генрихович, вы забыли, что я ваш научный руководитель и, вообще-то, в курсе всех ваших дел? Ну бывает, стресс… Что же, вкратце там описан гипотетический переход биосферы в, кто бы мог подумать – ноосферу. Сферу разума, если угодно. Разумеется, биосфера делает такой переход не сама по себе, в роли катализатора выступает человечество, которое в ходе биосоциальной эволюции становится силой планетного масштаба, силой геологической, эдакой разумной стихией. По сути, речь тут уже об осознанном управлении всей жизнедеятельностью планеты Земля. А, в перспективе, и об космической экспансии!
- Прошу прощения, однако, Сергей Николаевич, разве вам, с вашим великим скепсисом, не очевидно, что это – утопия?
- Нет, что вы, Артур Генрихович, разве синтетическая теория эволюции – утопия? Нет. Вот и это – по сути, одно из возможных направлений эволюции нашего вида. Есть, конечно, и общая деградация, но давайте не будем о грустном? Так вот, чтобы был реальный шанс перехода в ноосферу и, тем более, освоения космоса – человечество должно стать чем-то иным. Качественно иным, понимаете? Тут речь… Речь о различиях уровня… Вот насколько различается абориген, сакрализирующий целофановый пакет, от химика – органика, синтезирующего полиэтилен? И тем паче, от изобретателей полиэтилена… Или как проприопитек отличается от нас с вами, современных людей. Это что касается сознания. Но есть ведь ещё физиология – а она у нас очень сильно не соответствует ни освоению космоса, ни каким-то иным глобальным эволюционным задачам! Слишком хрупки и несовершенны наши тела!
- То есть, вы хотите сказать, что ввязались во всё это не во имя военных целей?
- Ну и кто из нас наивнее, Артур Генрихович? Вот в чём вопрос! А все эти склоки – теперь и с размахиванием ядерными боеголовками – в будущем, если всё же удастся перейти к ноосфере, останутся лишь в анналах истории. Как нелепые искажения сознания не слишком удачной версии человека.
- Простите, но чем это отличается от концепции светлого коммунистического будущего, например?
- Хороший вопрос, Эсфирь Соломоновна! Всё утопии, со времён сэра Томаса Мора, очень схожи между собой. Не только рисуемыми ими образами некоего… Общества Благоденствия. Но и отсутствием вменяемой методологии его достижения. Ну, помилуйте, разве от скандирования лозунгов что-то радикально меняется? Что, от плакатов «Долой чуму!» чумная палочка испугается и убежит? А может, её изгонит отличное знание людьми, скажем так, матчасти некоей утопии? И она, хорошо подумав, решит: нет, этих я заражать не буду, они ведь научный коммунизм на отлично знают? Я уж промолчу про насилие, про репрессии – ещё никто никого насильно не осчастливил… Нет, голубчики, тут есть только одно верное средство – поступательный, методичный прогресс, как научный, так и социальный. День за днём, по капельке, но становиться лучше. Да сложно, да нет тут простых формул и путей. Но ведь мысли и чаяния, будто бы стоит только всех привести к единомыслию, уложить в прокрустово ложе унификации неким Единственно Верным Порядком – они, голубчики мои, не просто очень инфантильны. Они, так или иначе, вредят, в конечном итоге, прогрессу и, следовательно – человечеству. Эхх… Вот мы с вами могли бы сейчас сделать немалый шаг в освоении космоса, но – увы, увы, увы… Это, конечно, не повод опускать руки и раскисать, но как же, черт возьми, грустно…
Дверь в комнату отдыха резко, с пинка отворилась, и внутрь влетел, как торнадо, Рожков:
- Ну что, радуйтесь: пока не сядем в тюрьму. Наверное. Но это не точно.
- Умоляю, скажите, он жив?!
- Жив, жив, Эсфирь Соломоновна, но… Я бы сказал, что он в коме, но это не кома. ЭЭГ несколько отличается. Какая-то новая разновидность глубокого сна? Не знаю. Но разбудить – не выходит. И ещё… Такое ощущение, что жизнь Павлова – не моя заслуга. А симбионта профессора Преображенского, с чем я вас, профессор, и поздравляю. Только вот что делать, если наш пациент так и не проснётся? Впрочем, предлагаю решать проблемы по мере их поступления.
- К нему можно? – с мольбой спросила Эсфирь.
- Да отчего же нельзя? Самое ужасное, надеюсь, позади. А если нет – я вас снова выгоню.
- Я, пожалуй, тоже взгляну. Я должен, это мой проект. – профессор тяжело поднялся с кресла, а встав, тут же схватился за сердце.
- Да что ж за день такой сегодня! – всплеснул руками Рожков – Нет, профессор, вы со мной в медицинский блок, и даже не думайте спорить.
- Не беспокойтесь, профессор, я соберу данные и прочее – вызвался было Артур Генрихович, но Рожков жестко остудил и его пыл:
- Ты себя в зеркале видел, собиратель данных? Зелёный, как инопланетянин, глаза красные, как у Дракулы. Ты сколько ночей не спал? Две, или все три? Марш на боковую, юное дарование! А данные – так «Франкенштейна» наши Кулибины что, для красоты паяли? В общем, пока – отбой! Говорю как единственный настоящий врач в нашей банде!
Сперва Артур не мог заснуть – ему просто не давал это сделать адреналин, в котором сложно быть найти кровь. Потому он сходил сперва в прачечную, сменить хирургический костюм на свежий комплект цивильной одежды и идеальной белизны лабораторный халат, потом зашел на пост охраны. Из закутка охранника по-прежнему лилась музыка. На этот раз это была группа ДДТ:
… Ни шагу назад, только вперед, это с тобою нас ночь зовёт.
Куда полетим, вверх или вниз, это ответит нам наш карниз.
Небо пришито к нам сталью антенн, ему никуда уже не убежать.
Ветер загнан в метро. Автомат – импотент. Мы не за контроль, но обидно терять.
Мы любим пластмассу, уран и бетон, едим фармацевтов, а пьём керосин…
- О, Артур Генрихович, что, все плохо или очень плохо? – спросил Гордиенко, отворяя дверь и пропуская учёного внутрь.
- Пока что просто плохо. А там – там видно будет. Чёрт! Ведь это можно было предвидеть, это же очевидно было! Если так грубо вмешиваться в жизнедеятельность организма, то этому организму однозначно поплохеет!
- Ну, знаете, Артур Генрихович, я вот кое-что читаю, по истории медицины, в свободное время – так там всегда все задним умом крепки. Мы-то чем лучше?
- И действительно. Ну что, Алексей Петрович, задачи-то решили?
- Обижаете, вот! – охранник протянул Северину толстую тетрадь с пошарпанной обложкой – Там только на тригибридное скрещивание тяжело было, не уверен, что верно вышло. А так… Эх, интересно, какой проходной балл в этом году будет?
- Эх, Гордиенко, Гордиенко! Вам процессе обучения ценно усвоение знаний, а не баллы! Усвоите хорошо – уверяю вас, что забудете о волнении по поводу проходного балла в ваш мед!
- Хотелось бы верить, а то в охране, может, и легче в чем-то, но скучно и… А, ладно! Вот, моя часть сделки, это группа «Кино», новенькое. Ну, ещё и «Альянс» тоже, чтоб пленочку до конца забить…
- Ага, спасибо. Значит, завтра вечером ещё позанимаемся, ошибки разберём и всё прочее, договорились?
- Да, хорошо, спасибо Артур Генрихович!
- Да не за что!
Потом Северин сходил к Баклакову, заведующему местными «технарями». Тот, в полумраке склонившись над верстаком, паял что-то очень странное: труба с проделанной к ней… Рукоятки от руля мотоцикла? Из одного торца трубы торчал шланг, а над другим как раз склонился с паяльником дородный лысый бородач.
- Михаил Потапыч, а что это вы такое делаете?
- Огнемет! – пробасил техник.
- Простите, что?
- Огнемет – огнемет, вы не ослышались, Артур Генрихович.
- Могу поинтересоваться, зачем?
- Отчего же не можете: теску моего гонять. Только косматого и четвероного. И дружков его. Повадились на свалку нашу ходить. Петровича из охраны чуть не подрали, когда тот мусор выносил. Стрелять тут… Ну, конечно, можно, только не надо бы – лишние выстрелы, лишнее внимание. Туристы какие-то услышат, и что? Тоже на гауптвахте мариновать, как ту журналистку? Нафиг оно нам надо! Бесшумные боеприпасы – все наперечет. Так что будем первобытным способом тварюшек пугать. Пока мусоросжигатель не доделаем.
- Да уж, нам тут только медведей – людоедов не хватало. Но я вот по какому вопросу...
- Помню, помню, сделал уже. Вот. Держите. Работает аки новенький. – техник вручил Северину блестящий угловатый кассетный проигрыватель, точь-в-точь такой же, что у Гордиенко на посту, только с названием «Карпаты 202» – А сейчас, не взыщите, работы непочатый край, некогда болтать!
Артур Генрихович коротко попрощался и пошёл в комнату отдыха – там на диване вполне можно было покемарить пару часов. Можно было бы пойти наверх, чтобы в собственной «каюте подземной лодки», как тут говорили, выспаться. По-человечески, в кровати. Но – сил осталось настолько мало, что даже пара десятков метров до комнаты отдыха учёный прополз еле-еле. Присел на диван. Снял халат и обувь. Поставил рядом проигрыватель, открыл, зарядил кассетой, запустил на маленькой громкости, растянулся во весь рост на тесноватом диване и… Тут же погрузился в черный, глубокий сон без намёка на сновидения.
**
Пробудился Северин резко, словно по щелчку пальцев. Тяжесть из головы куда-то испарилась – и хорошо, да и вообще младший научный сотрудник чувствовал себя пусть и не на сто процентов бодрым и полным сил, но всё же – отдохнувшим. А вот кассетник «Карпаты 202» замолчал, словно бы тоже решил вздремнуть. Когда – неясно, в момент пробуждения Артура Генриховича было уже тихо. И, почему-то, горела тусклая красная лампа аварийного освещения. Пробки, что ли, вышибло? Такое бывает – даже в сверхсекретных лабораториях.
- А сейчас вот чайник включу и проверю, вышибло ли пробки! – сказал сам себе Северин.
Чайник не включился. Плохо. Но пить хотелось так, что Артур Генрихович вполне удовлетворился простой водой из этого самого чайника. Музыку бы ещё. Но в основная сеть пока не сеть, так что… Батарейки! Где-то тут должны быть батарейки! Вроде… В коробке на нижней полке журнального столика? Да, точно, там и оказались. Молодой учёный наполнил батарейный отсек магнитофона увесистыми цилиндрами 373 элементов питания, закрыл крышку.
- Интересно, на чём всё остановилось? – спросил он сам себя перед тем, как вновь запустить воспроизведение.
…Смерти нет – закрой глаза
Поднимем крылья в день стыда
Пусть над землёй пройдет гроза
Но ты узнаешь – смерти нет…
Это была группа «Альянс». Не то, чтобы любимая Артуром Генриховичем, но – а почему бы и нет? Подумав, что неплохо было бы узнать, как там Павлов и что стряслось с электричеством, он дёрнул ручку входной двери, и… А фиг там! Дверь оказалась запертой! Интересное кино, однако! Интересности ему прибавил ещё грохот множества сапог за дверью, смешанный с матерной руганью. «-Да что же тут творится?» - думал младший научный сотрудник, охлопывая себя по карманам в поисках ключа. Наконец-то, он его нашёл, не без труда – в таком тусклом освещении-то – попал ключом в скважину, провернул, открыл дверь и вышел в коридор.
Тоже полутемный, подсвеченный красным, с широкими зелёными пятнами из окон лабораторных помещений. На зеленых светофильтрах там настоял Преображенский – в зелёном лучше заметны пятна крови. А с кровью лаборатория работала довольно много. И, кстати, сейчас на полу виделись темные следы армейских ботинок – что за чертовщина? Артур Генрихович повернулся вправо, к дверям экспериментальной операционной. Повернулся и обомлел. Одна из створок была выбита, другая повисла на одной петле. Притом выбило её, похоже, тело охранника.
Учёный на ватных ногах подковылял ближе. Так и есть. Гордиенко. Но понял он это только по нашивке над карманом, потому что лицо молодого вохровца было кем-то со звериной жестокостью превращено в кровавую кашу. Артур Генрихович с надеждой на лучшее прощупал пульс на сонной артерии лежащего, хотя, судя по размерам растекшейся из-под него кровавой кляксе, это не имело особого смысла. Надежда на лучшее не оправдалась.
По спине пробежала целая орда мурашек, видимо, убегая от проступившего следом холодного пота. «- Неужели все эти пугалки от охраны и «конторского» - не пугалки? Неужели и правда диверсанты напали? А чего пистолет не взяли?» - подумал Северин, увидев краешек рукоятки пистолета, торчащий из-под бедра мертвеца. Сам не понимая, зачем, он вытащил оружие из-под ещё не остывшего тела, отомкнул магазин – полный? Нет. Один патрон, как минимум, отсутствует.
И из глушителя – пахнет порохом. Да, у охраны тут были, в основном, ПБ и АКМ с ПБС и дозвуковыми патронами. Потому что в относительно тесных помещениях грохот выстрелов оглушал и дезориентировал стреляющих, что не очень кстати, когда ведешь бой не на жизнь, а насмерть. Но вот Гордиенко глушитель не помог выиграть в таком бою, к сожалению. Раз или два выстрелил только. Но в кого? Где гильзы? И что в самой лаборатории? Где Павлов?
Северин уверенно вставил магазин обратно, поставил оружие на предохранитель. Да, стрелять он умел, пусть и весьма посредственно. Александр Иванович настоял на том, чтобы все сотрудники лаборатории научились – на случай «а вдруг чего». И вот – «вдруг чего» пришло как раз тогда, когда его никто не ждал. Будь Артур Генрихович суеверным, подумал бы – накаркал Александр Иванович. Но он не был, поэтому просто боялся. Боялся до дрожи в коленках, но шёл вперед. Почему?
Ему надо было знать. Обязательно надо было знать. Зайдя внутрь, он узрел феерический погром, словно Мамай прошёлся: неведомые враги крушили всё без разбора и разбросали все бумаги, до которых дотянулись. Неудивительно – ведь им, наверняка, были нужны результаты исследований. Хотя… Что-то в этом всём было неправильное, нелогичное. «Франкенштейн» - его опрокинули на пол и повыдергивали «с мясом» часть модулей. Зачем? Но, что самое интересное – ЭВМ «Франкенштейна». Экран разбит, дисковод открыт, а дискета-то! Дискету с ценнейшей информацией никто не взял!
- Да что за хрень тут творится! – вслух спросил Артур Генрихович, забирая дискету и пряча её в карман пиджака. Огляделся ещё раз – хотя, зачем, и без того ясно, нет тут Павлова. И действительно, зачем им дискета, если можно самого подопытного унести?
Он обошёл уложенного на бок «Франкенштейна», решив заглянуть, на всякий случай, за него – массивный прибор вполне мог заслонить собой человека. И он заслонил. Но не Павлова, нет. Невидящим взором рассматривала потолок Эсфирь Соломоновна Раппопорт. Справа, на шее, жуткая рваная рана. Поодаль от тела нашлись и две пистолетные гильзы. Видимо, Гордиенко пытался спасти Эсфирь от тех, кто таким зверским образом на неё напал, но пули не остановили нападавших.
«-Что странно – крови из неё вытекло совсем немного. А ведь там, в проекции раны, сонная артерия да яремная вена. Стоп. Стоп! Какие проекции? Что я вообще… Это же Эсфирь! Господи боже! Да ей двадцать пять в этом году должно было стукнуть, жить бы да жить, а она… Боже мой!» - с этими мыслями Артур Генрихович прошёл к двери, ведущей в медблок. Открыл её и тут же запер, согнувшись пополам в мучительном спазме.
Конечно, и студентов фармацевтического факультета водили в анатомический театр, и на вскрытия тоже, но то, что было за дверью… Наверное, опытный судмедэксперт бы выдержал это сомнительное удовольствие - лицезреть «натюрморт» из частей человеческих тел и не луж – морей целых крови. И дышать тяжёлым, металлического запаха с ноткой каких-то нечистот и кислотой сгоревшего пороха, воздухом. Но Артур Генрихович не был опытным судмедэкспертом, потому его сил не хватило и близко. Всё, что он успел понять – профессора Преображенского больше нет. Доктора Рожкова и его команды – тоже. Что он понять не смог – что же за изуверы такие способны разодрать на части живого человека. Буквально - разодрать.
Младший научный сотрудник дышал медленно и глубоко, и тошнота, вроде бы, попустила. Надо было выбираться, надо было искать помощи… Где только? Есть тут вообще хоть кто-то живой? Вроде бы слышал, как куда-то бежали, наверное, охранники. Позвать на помощь? А что, если прибегут те, кто устроил этот ад и – оторвут ему голову? Откуда-то из глубины лаборатории, из технических помещений, раздались частые хлопки и приглушенные крики. Крики, полные ужаса. Но Северин всё равно пошёл в ту сторону. Почему? Ему надо было знать.
Он медленно, стараясь меньше шуметь, вышел из разгромленной операционной. Также не спеша прошёл по коридору, следуя за бледнеющими кровавыми отпечатками берцев. Из-за двери технического отдела вновь раздались хлопки, но Северин всё равно взялся за дверную ручку. И тут ему показалось, словно дверь прыгнула на него. Он успел подставить руку под удар, который всё равно сбил с ног. Какие-то тёмные фигуры. Четверо. Северин каким-то чудом не выпустил из руки пистолет, падая, потому направил его на нападавших. Только вот выстрела, почему-то, не было.
- А, мэнээс Северин! – сказала одна из фигур голосом Пожарского – Ты-то мне и нужен!
Другая фигура, плотная и коренастая, вышедшая из дверного проёма последней, тут же развернулась и пустила туда… Струю огня! Вот так номер! Михаил Потапыч таки доделал свой огнемет, и – вовремя. По крайней мере, оттуда, куда он дунул огнём, раздался какой-то жуткий, нечеловеческий, потусторонний не то рев, не то крик. Артур Генрихович вздрогнул. Один из бойцов охраны, одетый старовером и судя по такой одежде бывший уже из подкрепления, выронил из рук АКМ с глушителем или, как его надо было называть правильно - ПБС и начал... Молиться. Другой, здешний, бункерный, в обычной вохровской форме, молитве предпочёл непечатные слова, да такие, которых Северину ещё за свой век слышать не доводилось.
А Пожарский вдруг обессиленно осел на пол, схватившись рукой за живот. Рука, впрочем, не осталась неподвижна, и, Присмотревшись, Артур Генрихович понял, что особист запихивает внутрь собственные же выпавшие внутренности.
- Вот падло, вот гнида! Не хило так меня своими когтищами зацепил! – шипя от боли в распоротом боку, проговорил Пожарский – Эй, Потапыч, дай аптеку!
- Ага, сейчас! – Михаил Потапыч закрыл дверь на ключ и только после этого снял с плеча санитарную сумку с красным крестом – Вот, держи. Артур Генрихович, вы б не таращились, а помогли бы человеку перевязаться!
- Да, да, простите, я сейчас!
- Да вот хрен ко мне этот доктор Франкенштейн притронется! После всего, что они там натворили! – Пожарский мало того, что был резко против, так ещё и навел на Северина небольшой автомат с интегрированным глушителем АС Вал – Тебя вообще под суд надо, учёный хренов!
В дверь что-то ударило. Очень сильно. Ещё раз. И ещё. Все вздрагивали от этих ударов - кроме молящегося охранника, совершенно отрешившегося от реальности. Его ругающийся коллега же взял на мушку дверь. Ведь, хотя её и непросто было выбить, она всё же стальная, но вмятины от ударов, очень внушительные, прозрачно намекали на то, что если очень хочется, то можно.
- Слушайте, господа хорошие, харэ препираться! Этот ваш Павлов щас дверь вырвет и очко нам всем на фашистские знаки, значит… Так что, Артур Генрихович, торопитесь, во имя Будды, Христа и Карла Маркса!
И Северин поторопился. Сперва обезболил – в санитарной сумке нашлись аптечки АИ-2, внутри которых – шприц- тюбики с промедолом, потом, как мог тщательно, обработал жуткую, словно нанесенную медвежьей лапой, рану хлоргексидином, и стал старательно бинтовать. Так быстро он не накладывал повязку даже на зачёте по десмургии. Бинты тут же намокли от крови, но кровавое пятно, к счастью, или не расширялось вовсе, или делало это очень медленно.
- Идти сможете? Вам в больницу надо, эвисцерация, потом будут перитонит, сепсис… Тут не выходим вас, разгромлено всё, да и врачи почти все убиты.
- Идти? Попытаюсь. Потапыч, ты тоже прикрывай, не тупи!
- Будет сделано!
Пожарский с трудом поднялся, скрючился, и, шатаясь поковылял к выходу с этажа и к лифту. Северин попробовал было ему помочь, но был бесцеремонно оттолкнут в сторону.
- Как знаете. – обиженно пробубнил учёный, и тут…
Тут дверь всё же не выдержала, с грохотом слетев с петель. В коридор выпрыгнул… Вроде бы человек, обнаженный по пояс, весь в крови и… Его словно подсвечивал стробоскоп – силуэт то появлялся, то исчезал, и если бы не замызганные кровью пижамные штаны, то можно было бы подумать, что это мираж, галлюцинация. Но и те считанные секунды, даже доли секунд, в которые Северин видел не то лицо, не то морду какого-то ... Демона? Этого хватило, чтобы эти клыки и чёрные глаза нет - нет, да навещали его в самых страшных кошмарах. Всю оставшуюся жизнь.
Молитва внезапно уверовавшего замаскированного вохровца была прервана самым чудовищным образом - то, что ещё совсем недавно было Павловым, быстро, легко и непринуждённо, с тошнотворным хрустом, голыми руками оторвало ему голову. К горлу Северина подкатил тяжелый ком, а щёку окропило чем-то тягучим и горячим. Коллега обезглавленного, хоть и держал дверь на мушке, но тоже не успел ничего сделать - эта самая дверь, вылетев, сшибла его с ног, выбив из рук оружие. А когда он пытался из - под неё вырваться, посекундно исчезающий монстр, сделав короткий выпад, со свистом махнул когтистой лапой и стену неряшливо окропил фонтан крови из разорванной артерии.
Пожарский, прорычав от укуса острой боли в раненый бок матерную тираду, развернулся, полоснув короткой очередью по зловещей фигуре. Очередь ушла в молоко, пробив барабанную дробь по стене. Мерцающая фигура, казалось, предвидела, куда будут стрелять, исчезла с траектории огня и со скоростью атакующего гепарда понеслась на Пожарского.
К счастью для последнего, вместо ошарашенной таким поворотом живой мишени, странный и страшный не - человек встретился с языком пламени. Взревев, вновь убежал куда-то вглубь прибежища местных технарей.
- Что это было?! – спросил Северин, перекрикивая шум в ушах и всеми силами пытаясь банально не свалиться в обморок от увиденного.
- Как что? Павлов ваш, я ж уже сказал! Ворвался к нам. Без причины стал отрывать людям головы. Голыми руками. И глаза. Глаза черные, будто мазута туда залили. И когти на руках. И ещё… он со стенами как бы… Сливается, что ли? Если бы не штаны и волосы, был бы человек – неведимка. Да сами же видели! Этот упырь всех моих коллег порешил! Всю охрану! Ему ж на попадания похер, только злее становится! В шею вцепляется, кровь хлебает. Только мы с Пожарским спаслись. Благодаря огнемету. – техник потряс перед собой трубкой с маленьким огоньком на конце, от противоположного конца которой тянулся к массивным заплечным баллонам черный шланг.
Пожарский вдруг без предупреждения пребольно ткнул Северина собранными в пучок пальцами под ложечку, прижал к стене, придавив предплечьем горло.
- А ну-ка, рассказывай, какого хрена вы со своим ебучим профессором сделали из Павлова гребаного Дракулу?
Артур Генрихович захрипел, забился выброшенной на берег рыбой, стуча ладонью по локтю Пожарского. Тот, пусть не сразу, но понял, что от задохнувшегося насмерть учёного информации не получить, и отпустил его. Судорожно хватая воздух широко открытым ртом, Северин несколько раз громко кашлянул, потом сказал неожиданно спокойно:
- Да идите вы к дьяволу, Пожарский… Никто никакого Дракулу делать не хотел! Вы это сами должны прекрасно знать, с вашей-то профессией… А что случилось с Павловым и почему – я сам не понимаю, сам в шоке. Эксперименты на животных ничего о вероятности такого исхода не говорили! Просто должна была радикально повыситься выживаемость организма в экстремальных условиях. Ну и кое-что ещё, возможно. Например, улучшение сумеречного зрения. Но это… Я пока не могу понять, как так вышло.
- Не можешь?! Ну допустим, ты не брешешь и один из самых яйцеголовых коллективов Советского Союза действительно ни сном, ни духом. Проспал вражескую диверсию, получается. Тревогу, какого-то хрена, никто не объявил, только локальную охрану подняли, будто бы тут пьяный дебош… И она теперь там. Охрана. Вся. На части, блядь, разобрана… А помощи теперь сколько ждать, а?! Вредительство, вредительство чистой воды же! И появление этой журналжистки объясняет, диверсия-то. Чтобы сразу пропагандистскую операцию запустить, про преступления кровавой гэбни! А что? Неплохой способ уничтожения научных кадров страны. Точечный, правда, но лучше, чем традиционные ЦРУ-шные всё равно. Одна такая тварь – минус лаборатория. Как, кстати, её замочить, а? При мне боец рожок из автомата ей в пузо, а оно только зарычало пуще прежнего и голову ему оторвало!
- О, это… Это и не должно быть просто. Видите ли, как вы уже, наверное, знаете, в организм Павлова интегрирована функциональная система, квазибиологическая наносистема. Её основна задача – помочь носителю адаптироваться к условиям, в общем-то, смертельным для обычного человека. Так, очень грубо в наносимбиоте можно выделить pars granulosa и pars fibrosa. При попадании в тело снаряда с высокой кинетической энергией, помимо стандартных для раневой баллистики процессов, происходит дегрануляция везикул из парс гранулеза. И они… Грубо говоря, заклеивают рану! Представляете? Как…аутотампонада, получается! – в голосе Северина послышались нотки восхищения, от чего его немногочисленных слушателей передернуло – А потом волокна из pars fibrosa начинают стягивать края раны и…
- Короче, Склифосовский! Нам это уёжище пристрелить надо, а не лекции по биологии слушать!
- Да, да, простите… Тела со сравнительно малой кинетической энергией, однако, не вызывают дегрануляции. То есть, если рубануть его топором или ткнуть ножом, то такой ураганной регенерации, парадоксальным образом, не будет. Но надо учитывать, что в экспериментах животные были чрезвычайно устойчивы к кровопотере. Да и без дегрануляции раны закроются, просто позднее. Но это – всё же шанс.
- Ножом его тыкать? Дураков нет! – рубанул ладонью по воздуху Михаил Потапыч – Давай, ещё что-то придумай, тебе же твой мозг не для красоты даден!
- Огонь. Да, термостойкость тоже увеличивается, крысы вон в кипятке спокойно полчаса плавали. Но огонь – тут уже всё, возможность адаптации исчерпывается.
- Яды?
- Забудьте. Гипотетически да, на практике – нет. А! Взрывы ещё. Тут тоже слишком много энергии, чтобы…
- Взрывы? Что думаешь, Михаил Потапыч? Запустим систему самоуничтожения тогда?
- Тут такое дело, начальник…
- Что?
- Пульт – финита ля комедия. Не доходили у нас руки починить. То загруженность, то тупо лень: «Да ладно, Перестройка же, кому мы сейчас нужны, не парьтесь». Каюсь, виноват.
- Чтооо? – глаза Пожарского чуть не выкатились из орбит – Какого хрена мне никто не докладывал? Это же саботаж!
- Дык а кому мы, в самом деле, нужны? А оно вон как вышло, кто бы знал!
- Фантастические твари! Да я бы вас всех, к стенке! – прорычал Пожарский и медленно сполз по стенке вниз – Так! Вручную замкнуть можно?
- Можно, только это ж верная смерть! Пожалей, а, начальник? У меня дочка скоро внука родит, увидеть хочу…не губи!
- Внука, говоришь… Хорошо. Огнемет мне отдашь, раз эта гнида с огнём не дружит... Я…сам. Схему только начерти, где именно провода замкнуть. У вас же будет время, чтобы слинять.
- Уверены? Затея-то сумасшедшая! А если не дойдете? А если не то замкнете? Да и с чего нам вообще вас слушаться, учитывая ситуацию? – спросил Северин.
- С того, что я вас, если что, как куропаток тут положу! Видишь, у меня правый карман оттопырен? Там ПСС Вул, и дуло его смотрит прямо на вас, идиотов. Не дергайтесь, не успеете, я мастер спорта по пулевой стрельбе. Так что щас отдышусь, и поползем – каждый в свою сторону. А я в один конец. А хули? Всё равно… не жилец. А думал, до пенсии доживу и… здравствуй жопа, Новый Год!
- Но можно же всё решить другим путём! Дождаться группу зачистки, там медицинский борт в том числе… Эвакуируют вас в военный госпиталь, там хирурги что надо – начал было воодушевлять безопасника Северин.
- Слышь, ну ты же медик! Должен понимать, что с такой раной я не дождусь эвакуации. Бинт сними – кишки наружу, сукаааа… Хорош стал наш Павлов, а, из тошнотворно – образцово – показательного пай-мальчика в кровопийцы, вот же ирония!
- Фармаколог.
- Что?
- Я фармацевтический факультет кончил. Я не хирург. Мне почем знать, дотяните вы, или нет? Но попытаться надо бы!
- Да ебись оно всё в три прогиба! – особист, видимо, в порыве чувств, дернулся, тут же зашипев от боли – Это у вас что, принцип жизненный такой? «Нам почем знать, но попытаться стоит?» Учёные, млять, хвостом бы вас по голове! Моя бы воля – всех бы вас, умников… Но вы иногда даже не ошибаетесь, а это – польза для государства, как ни крути. Только тут… Не тот… случай. Это вот, во что Павлов превратился – оно не должно из этого бункера выйти, понял? Блять, да там Ирка на сносях за несколько сотен кэмэ! Если это существо… Короче, ты сейчас берёшь эту дуру писучую, что у нас на гауптвахте цветёт и пахнет, и бежишь отсюда… В темпе вальса. Пять минут на всё про всё. Потом замыкаю цепь, и бабах – самоуничтожение… Ну что вылупился, Северин? Пиздуй отсюда, яйцеголовый, и пукалку свою не забудь, а то ещё медведь сожрёт без неё… Чё смотришь? Тик-так, время пошло! А! Пистолет с предохранителя снимать надо перед тем, как стрелять. И патрон дослать, если его нет в патроннике. Вас ведь, яйцеголовых, тоже в тир водили, зря, что ли?
- А... Да, да. Точно. Просто тут такое сейчас, что я.... Забыл. - Северин сдвинул предохранитель и передернул затвор, выбросив при этом патрон, глухо стукнувший о бетонный пол. - Вот, чёрт. И ещё... Спасибо вам.
- За что?
- За то, что просто не поубивали тут всех из соображений безопасности или чего-нибудь в этом духе.
- Долбанутый? Ты за кого меня принимаешь? А, хотя понятно… слушай, исчезни, наконец, хоть перед смертью мозг не еби… Ирку если вдруг увидишь… Скажи ей… Да в жопу, язык же без костей, такого там наболтаешь поди, что хоть стой, хоть падай! Ничего не говори. Всё, рассасывайся давай! Но сперва Потапыч пусть схему нарисует.
В кармане пиджака Северина нашёлся блокнот с отрывными страницами и огрызок карандаша. В лаборатории то и дело что-то приходится записывать, чтоб из головы не вылетело. И сейчас блокнот оказался кстати. Техник неожиданно изящно нарисовал эскиз своей огромной лапищей, каллиграфическим почерком сделал несколько поясняющих надписей, оторвал листок и, наклонившись, передал его Пожарскому.
Шипя от боли и матерясь одними губами, особист поднялся, с трудом взвалил на себя огнемет и побрел вглубь тёмных особо секретных подземелий. Автомат Вал он оставил на полу – может, забыл, может, специально не брал, понимая его сомнительную полезность – и пули особенно твари не вредят, да и уходить с линии огня монстр, ещё недавно бывший героическим лётчиком – космонавтом, научился воистину виртуозно. Но… Не пропадать же добру? Потому техник поднял оружие, водрузив на плечо.
- Пойдёмте, Артур Генрихович. Нам ещё журналистку вытаскивать. У меня мастер – ключ есть, так что караулки обшаривать не надо, но всё равно лучше по спешить.
Глава 4 Innominatus - 2
**
Татьяна Фархатовна Алтынова, несмотря на татарские корни, была эталонно славянской внешности: натуральная блондинка с зелёными глазами, чуть вздернутым носиком, ямочкой на подбородке, а уж фигура! Да, не модельная, чуть тяжеловата для этого, но всё равно – любо дорого было посмотреть. Словом, Татьяна Алтынова была из тех, кто не обладая писаной красой, тем не менее, притягивал восхищенные взоры. Хоть лепи её фото на книги по истории Древней Руси, только, конечно, приодев её перед тем в старинные одежды. Впрочем, она сейчас и просто так, не для фотосессии, была готова переодеться хоть в древнеримскую тогу: почти месяц в одном и том же, шутка ли! Сперва по местным деревушкам под видом студентки на фольклорной практике. Потом, уже под рюкзаком, неделю шла в деревню староверов. Одна шла, потому что мастер спорта СССР по туризму вполне может себе такое позволить. Деревня, правда, оказалась липовой, населённой переодетой вохрой. И вот она уже больше недели киснет в тесной клетушке без окон, с дыркой в полу вместо туалета и с деревянными нарами вместо нормальной постели.
Впрочем, бытовые неудобства её мало волновали. А вот Пожарский, местный следователь или кто-то вроде… Фу! Мерзкий тип, просто мерзкий до тошноты. Сперва он хотел пытать её электричеством – благо, вовремя вмешался профессор, Преображенский, кажется, по фамилии. Но, получив недвусмысленный намёк на жёсткие санкции в случае применения пыток, человек – слизняк с водянистыми глазами стал изводить её многочасовыми допросами. Каждый божий день. Ну и пошлости, скабрезности, десятки угроз, прямых и завуалированных. Отвратный тип!
Из хорошего: Эсфирь. Она тут не то медсестра, не то лаборантка. Приносила ей всякие вкусняшки и даже выбила посещение душа, что было очень кстати. Вряд ли она была «добрым следователем», потому что не спрашивала ничего о том, кто такая Татьяна и зачем тут появилась. Просто помогала, и всё. Пожарский, конечно, не упускал случая толкать в её адрес заочные антисемитские речевки… Гниль ходячая, а не человек, фу!
Сегодня, видимо, случилось что-то очень плохое. Свет вырубился, благо, хоть аварийные красные лампы хоть немного разгоняли мрак. Какое-то время туда-сюда перед её клетушкой грохотало множество пар тяжелых ботинок или сапог. Кто-то кричал на разные голоса, то грозно, то панически. И вот – всё стихло. Часов у неё не было, но, по ощущениям – счёт кладбищенской тишине уже пошел на… часы.
И тут – наконец-то, раздались тяжелые шаги. Дверь с лязгом открылась, на пороге показался… Нет, не Пожарский – хвала всем известным богам в мире, а очень странная парочка. Высокий, довольно симпатичный, кстати, на взгляд Татьяны, брюнет в пиджаке, из глубокого кармана которого торчала бережно придерживаемая заляпанной чем-то рукой рукоять пистолета…
А второй просто человек – медведь. Здоровый, дородный, бородатый, с суровым взглядом исподлобья, в замасленной спецовке, а в его здоровенных ручищах небольшой автомат с глушителем казался детской игрушкой.
- Ого! Это вы, господа нехорошие, аж вдвоём меня расстреливать пришли? Одному такое сверхважное задание начальство доверить никак не могло? – Татьяна пыталась шутить, сохраняя невозмутимость, но по спине пробежало несколько капель холодного пота – вдруг, действительно, на расстрел поведут?
- Что? Кого расстреливать? – брюнет в пиджаке явно смутился –Нет, что вы, вы неправильно поняли. Просто сейчас обстоятельства…
- Короче, Склифосовский! – пробасил человек – медведь – Нам надо ноги в руки, и валить. Потому что скоро тут всё взлетит на воздух. Но это не точно. Но рисковать не охота. Надо валить отсюда, барышня.
- Да я особенно и не возражаю. Погнали! - девушка не стала задавать лишних вопросов, несмотря на то, что ничего не поняла: ни почему всё скоро взлетит на воздух, ни куда им нужно валить. Но ясно было то, что секунды стали на вес золота и не время их разбазаривать почём зря.
Несмотря на то, что задерживаться в этом проклятом непонятно, какими богами, месте, не хотелось решительно никому, Артур Генрихович всё же сбегал в комнату отдыха за магнитофоном. Тот ещё играл:
… Доброе утро, последний герой, здравствуй, последний герой! – пропел уловатый серебристый ящичек вбежавшему в комнату младшему научному сотруднику.
- Ну уж нефиг – нафиг, какой ещё последний герой, хватит смертей уже! – он остановил воспроизведение, выключил прибор, сгреб из коробки внизу журнального столика последний комплект батареек и, что есть мочи, припустил назад.
- О как! Интересно, а я думала, вы там, не знаю, любимого хомячка забыли. – немного удивилась нервно переминающаяся с ноги на ногу Татьяна – Но знаете, с музыкой, пожалуй, будет веселее.
- Ага. Если успеем убежать достаточно далеко! – внёс резонное замечание Северин, прикладывая пропуск к красному зрачку сканера.
- А Эсфирь, она, наверное, уже снаружи? Эвакуация, наверное, уже заканчивается, раз вы за мной пришли. Наименее ценных ведь в последнюю очередь эва...
- Она умерла. – бесцветным голосом ответил Северин, не дав журналистке договорить – Её убил человек, который, судя по всему, понравился ей с первого взгляда. А я думал, она может любить только работу… А эвакуации не будет. Мы с вами последние, кто в живых тут остался...
- Ой. Ужас какой! Кошмар… Соболезную вашей утрате. Вам, наверное, особенно тяжело, ведь когда человек вашей национальности…
- В смысле? А, вы у меня на бэйджике имя и отчество прочитали. Ясно. Нет, я из немцев. Поволжских. Дед после войны взял более русскую фамилию, так-то был Нордман. Но стыдно стало, как насмотрелся на зверства гитлеровцев… Долгая история, в общем. А вот и наш лифт, ходу!
- И, подождите, как так - последние из живых? - до Татьяны только сейчас дошло, что именно сказал Северин.
- Вот так. Наш подопытный, Павлов. Мы испытывали на нём удивительную штуку: искусственно созданную кем-то неклеточную форму жизни. Ни на что не похожа: есть просто гигантская псевдохромосома с явно искусственно созданной наследственной информацией, наружная мембрана устроена совершенно непохоже.... Ни на что. Есть фибриллярные и гранулярные компоненты - они, в основном, обеспечивают ураганную регенерацию, когда симбиот интегрируется в живую клетку... А, да детали не важны. Важно то, что как раз эта невероятная в силе и скорости регенерация и ещё кое - какие качества, развиваемые при помощи этого симбиота, позволяют организму выживать в смертельно опасных условиях. Даже в вакууме, просто запускается хемосинтез и ... Не понимаете?
- Предлоги и союзы - понимаю. - пожала плечами Татьяна.
- Ох... В общем, в наших руках был способ сделать человека практически бессмертным, но... Мы создали монстра. Который устроил тут кровавую бойню. Я... я сам не верю в то, что происходит. И в то, что вам об этом говорю. Но такова реальность. В которой нам с вами желательно бы не сдохнуть...
Лифт ехал вверх долго. Мучительно долго. Что говорил Пожарский? Пять минут? Но пока он дойдёт, пока разберётся… Должны успеть! Должны, но всё равно – на каждом потряхивании, каждой микроскопической запинке в движении лифта троица в ужасе замирала. А верхний ярус – пробежала не хуже олимпийских бегунов. Проскользнула в щель, не дожидаясь, пока массивная бронированная внешняя дверь откроется полностью. Задержались беглецы на пару секунд лишь у караульной будки – Михаил Потапыч сгреб оттуда термос и пакет с едой. Логично, ведь непонятно, сколько придется времени провести наедине с тайгой.
И они опять побежали, и опять что есть мочи. И, как очень скоро выяснилось, не зря: земля вдруг подпрыгнула под ногами, сбив с ног всех троих, потом прошла волна какого-то утробного гула, и лишь после того у подножия пологой горы, в бункере под которой и была секретная лаборатория, стал виться жидковатый сизый дымок.
- Не особо впечатляет. Я думала, будет жестче. Взрыв-то.
- Уверяю вас, девушка, там, под землей, все на молекулы порвало. Система уничтожения так и проектировалась, чтобы вовне было минимум всяких эффектов. Чтоб демаскировки не было. – Михаил Потапыч утер пот со лба грязной пятерней – И уж коль выбрались, то хоть посидим маленько, дух переведём. Чайка хлебнем. И, смотрите, светает. Красиво.
И действительно – первые, ещё бледноватые лучи утренней зари создавали воздушной красоты пейзаж, который казался измученным ужасом выжившим чудесным видением. В которое не верилось после ада в лаборатории. Впрочем, у Татьяны Фархатовны там был свой филиал, но и она с не меньшим наслаждением, чем остальные, дышала полной грудью.
- Ну чтож. Раз чудище это, из Павлова сотворенное, нашло свой покой, это мне уже не нужно. – Михаил Потапыч снял куртку, под которой обнаружился…
Бронежилет. На груди его пересекали четыре внушительные борозды, словно оставленные медвежьими когтями, а на левом плече техника белела кое-как наложенная повязка.
- Ого! – журналистка подползла к сброшенному прямо в дорожную пыль средству защиты – Это что же, ваш… Монстр, да? Ну и силище, должно быть!
- Силища это да. Я вот не жалуюсь, с гирями дружу, но Павлов… Знаете, случайно ведь выжил при встрече с ним. Колян из охраны попросил броник немного перешить, у меня там машинка есть, ну и, значит, примеряю, проверяю, как ремни новые приладил. Дверь с пинка открывается в швейную каморку, значит. И там этот. Воздух носом втягивает. Глаза чернее ночи, рот приоткрыт, и с зубами что-то… Это я только потом сообразил, что у него зубья стали, как у акулы, что ли. Аким к нему подошел, зачем-то руку протянул, поздороваться, что ли? Он подслеповат, Аким-то. Очки на столе оставил, и не разглядел, что перед ним. Ну Павлов ему сперва руку чуть не в узел завязал, потом и вовсе… Башку оторвал. У меня до сих пор крик Акима в ушах стоит…
- Господи. Ужас какой! – всплеснула руками Татьяна.
- Не то слово. Я ему: «- Мужик, ты соображаешь, чего натворил?!» А он меня хренак в грудь, да так, что я затылком об стену и дух – вон. Очнулся, башка трещит, рука распорота, но кровь вроде остановилась. Всё рано сумку санитарную распаковал, перевязался. А в дальних помещениях, где склады, шум, гам, хлопки… Я одним глазком глянул, а там… Ватерлоо. Я думал, так только в дерьмовом кино бывает, чтоб один толпу разваливал. Да ещё безоружный, а толпа с автоматами. Понял, что дело дрянь, побежал к себе в каморку, за огнеметом. Вовремя. Из всей роты охраны, получается, только особист и выжил. И то если бы я с огнеметом вовремя тварь не отпугнул… Эх… Как теперь это всё развидеть?
- Мне – никак. – вздохнул Северин – Да и не имею права, в известном роде. А вам, видимо, придется менять или профессию, или место работы.
- Да, делаа! – Татьяна успела открыть термос, плеснуть в крышку от него чаю, и надкусить один бутерброд – Ох, ливерная, гадость! Но я столько уже не ела, что и гадюку, даже сырую, наверное, в один присест! А я… Вы не поверите и смеяться будете, но… Искала старообрядцев. Хотела репортаж сделать. А в итоге старообрядцы оказались ряженые, а я – в темнице сырой, как орёл молодой. Кому рассказать, не поверят!
- Не надо рассказывать лучше! Для вашего же блага. Вас КГБ в дурку упрячет, что будет очень легко, если вы такую историю поведаете миру. – Артур Генрихович немного стушевался от пристального взгляда журналистки – Нет, не подумайте, я не затыкаю вам рот, просто не хочу, чтобы у такой молодой и привлекательной барышни были из-за этого всего проблемы. Да и вообще хоть у кого-то. Почти семьдесят человек сегодня погибло из-за этого. Из-за нашего просчета. Ещё ведь и эвакуацию не объявили, тревога-то не была включена. То есть следующая смена спокойно, в штатном режиме вниз спустилась и… Вот она, наша привычка всё заметать под ковёр и надеяться, что само рассосётся, она людей убила. А у них остались близкие, которым теперь страдать. Хватит уже страданий, не находите?
- Предлагаете всё забыть? – спросила журналистка.
- А что, нормальный вариант! Вообще, к родственникам поеду. В Киев. – Михаил Потапыч в два присеста заглотил бутерброд, почти не жуя – Если, конечно, не посадят. Хотя… Я так понял, сперва охрана пыталась его живым взять. По логике-то, надо бы того, кто такой приказ отдал, под суд, а не нас…
- Да если тут кого и посадят, то только меня. Справедливо. Но есть кое-что…
- Что, Артур Генрихович?
- Видите ли, уважаемая… А как вас звать – величать, моё-то имя вы знаете, а я вот вашего нет!
- Татьяна Фархатовна.
- А по виду не скажешь.
- Так и вы тоже на немца не очень смахиваете.
- Один – один. – усмехнулся Северин – Так вот, Татьяна Фархатовна, дело в том, что я очень хочу знать, понимаете? Что-то пошло не так, и мне нужно знать, где именно, как, почему. Иначе всё это, все эти смерти – зря.
Журналистка вдруг взглянула на Северина совсем иными глазами. Сперва тот казался ей надутым псевдоинтеллектуальным индюком, возможно, с детской страстью к шпионским играм, раз работал в таком месте. Но теперь…
- Виноват, я что-то не то сказал? Вы просто очень странно на меня смотрите.
- Нет, нет, вы то, что надо, сказали. Просто… Я тоже всегда хочу всё знать. Этот скит старообрядцев – был какой то полумистической байкой, я хотела докопаться до истины. Истина оказалась скорее научно – фантастической, нежели религиозной. И ещё… Раз вы, Артур, спасли меня от этой вонючей тесноты и ужасного очка в полу, то разрешаю вам называть меня просто Таней.
- Хорошо, Татьяна Фар… Просто Таня. Хотя, должен признать, титул «Спасителя от Ужасного Очка» звучит как минимум странно!
- Хаха… Но и время-то сейчас странное. А уж какие странные обстоятельства, в которых мы очутились! Артур, вы бы съели бутерброд. Нам идти ещё сколько по этой дороге?
- Хммм… Километров сорок до той самой псевдодеревнипсевдодеревни псевдостароверов, где вас повязали.
- И всю аппаратуру разбили, ага.
- Извините.
- Да вы-то тут причём? Вы ешьте лучше.
- Знаете, что-то пока не хочется. Оставьте мне просто один, я потом. А пока, просто пойдём. Группа зачистки и эвакуации прилетит в деревню, там место есть для посадки вертолета.
- Пока не пойдём. – вдруг глаза Татьяны округлились от страха, заставив Артура обернуться.
Сзади к путникам шагов на десять умудрился незаметно подойти, появившись как из ниоткуда… Нет, хвала небесам, не чудом выживший Павлов – Дракула, но… Матерый медведь был тоже не подарком. Видимо, шёл где-то неподалёку, да польстился на бутерброды. Северин медленно поднялся на ноги, подцепив рукой с земли камень.
- Так, а ну, пошёл отсюда! – в голосе учёного, неожиданно даже для него самого, проступили стальные нотки – Я кому сказал, животное! Брысь!
Коротко, без замаха брошенный камень эффекта не дал. Может быть, потому что, летя в косматую башку, пролетел таки мимо – ну, не был Северин мастером по бросанию камней в цель, что поделать! Медведь только мельком повернулся на звук упавшего камня, и снова уставился подслеповатыми глазками на свой завтрак. И не факт, что он под ним подразумевал только бутерброды.
Младший научный сотрудник вспомнил про пистолет – да, тот каким-то чудом не вылетел из кармана при заполошном беге. Отлично. Достать, снять с предохранителя – дело секунд. А дальше что? По сути, тот же патрон, что и в пистолете Макарова, против такой громадины – как дробина против слона. А что, если…
Пистолет пару раз хлопнул, лязгнув затвором. Земля брызнула фонтаном прямо у лапы зверя. Одна из пуль, видимо, попала в какой-то камень, скрытый под грунтом, потому с визгом отрикошетила в небо. Медведь, потянув носом воздух и уловив, помимо странных звуков, ещё и странные запахи, решил не рисковать, связываясь с неизвестно чем, и медленно, величаво скрылся в придорожных зарослях.
- Ну вы, Артур Генрихович, и дали светопредставление! Я уж думал, вам пиз… Плохо сейчас будет. И встали вы так, что я из автомата бы скорее вас прошил, чем медведя этого… Прикормились на свалке, черти косматые, тьфу! – Михаил Потапыч встал, опершись на автомат – Давайте-ка уже поспешать, а то вдруг скотинка эта передумает?
- Да уж, Артур, никогда бы не заподозрила в вас такое бесстрашие. Казалось, вы ещё немного – и пинками его погоните!
- А у меня его и не было. Бесстрашия. Но после того, что я видел сегодня там, под землей, какие-то медведи уже не пугают. Совсем. Ладно, пойдёмте, понемногу. – сказал Северин и врубил магнитофон.
Тот, немного потрещав, огласил ближайшие окрестности довольно подходящей к утренней заре песней:
… Ровный бег моей судьбы
Ночь, печаль и блеск души
Лунный свет и майский дождь
В небесах
Долгий век моей звезды
Сонный блеск земной росы
Громкий смех и райский мед
В небесах
На заре голоса зовут меня
На заре…
Глава 5 Outro.
А ещё – под музыку было легче преодолевать многие километры их не очень лёгкого, из-за медвежьей угрозы, пути. Но до опустевшей деревни дошли без приключений, хотя и очень уставшими. Из всех опасных животных им на пути попадались разве что комары и мошкара, да пара клещей, которых успели снять до того, как те присосались. Хорошей новостью стало и то, что в деревне нашлась нехитрая снедь – аппетит от длительного перехода разыгрался нешуточный. Правда, и наелись от души, так, что захотелось поспать. Можно было бы попытаться связаться с Центром по рации, но для этого надо было, во - первых, знать, где она спрятана, а во - вторых, знать частоту и пароли. И в - третьих, если несколько сеансов связи пропущены, то это было поводом для запуска соответствующего протокола с воздушным десантом и прочими культурно - массовыми мероприятиями. А потому - отбой. И спать. Долго - долго спать, потому что усталость при таком стрессе нешуточная. А проснуться - уже от шума вертолетных винтов.
Вместе с бойцами в «горках» и с «Валами» наперевес из пары внушающих уважение своими размерами грузовых вертолётов на большую поляну подле деревни десантировалась ещё и пара УАЗ-ов с поддержкой в виде БМД-3. Северин и Алтынова, разумеется, в этой технике разбирались примерно как баран в апельсинах, но Михаил Потапыч объяснил им, что это такое, как оно устроено, чего может, а чего не может. Ликвидировать техническую неграмотность своих товарищей по несчастью, правда, технику приходилось в перерывах между допросами. Допрашивающие менялись, и тон их не сулил ничего хорошего, особенно Северину, на которого явно пытались повесить всех собак.
Но в один прекрасный… Нет, скорее, очень странный момент, очередной допрос вёл какой-то не первой молодости и свежести начальник с поросячьими глазками и лицом типичного любителя горячительных напитков. Он ни слова не сказал о своей должности или звании, и на форме его не было знаков различия, но по манере держаться и разговаривать, по надменному взгляду и по пугливой суете окружающих его людей в форме было видно - Очень Высокий Чин. И вот в избу, где велась совсем не увлекательная для троицы беседа, без стука вошёл статный человек с аккуратной, ухоженной бородкой цвета воронова крыла, в каком-то футуристического вида комбинезоне, с серебристым наручем на левой руке, странным пистолетом, висевшим на ремне справа без кобуры. Человек чем-то напоминал... Северина, словно призодился ему дальним родственником, но его холодный, колючий взгляд заставил бы очевидцев усомниться в этой идее.
- Товарищ начальник, мне бы вас на пару слов. – сказал он тускло и холодно, будто был роботом, а не живым человеком.
Так и не выяснивший у смертельно уставшей от всего произошедшего и происходящего троицы выживших, Очень Высокий Чин, нехотя, вышел за совершенно диссонирующим с обстановкой гостем. Троица, которой изрядно надоели хамство и угрозы, удивленно переглянулась, и только.
Тем временем, странный человек отвёл Очень Высокого Чина подальше от посторонних глаз и ушей. И начал говорить с ним без всякого трепета и почтения, будто аристократ со слугой:
- Итак, ваш проект пошел кобыле под хвост, это очень скверно. Я думал, потенциал вашей цивилизации будет… Выше. Какое разочарование! Хотя…
- О, господин Эм, вы рано ставите на нас крест! Уверяю вас, что в этой стране есть ещё учёные, и талантливейшие и…
- Не припомню, чтобы я давал вам слово.
- Простите.
- Итак, вы облажались. Придется взять дело на более плотный контроль. Вы перенесёте исследования в Икс – лаборатории, в Чернобыльской Зоне. Можете сменить название проекта, например, не знаю, на «Кровосос». И экспериментировать, до получения вменяемого результата. Полузомби, уничтожающий всё, что видит, мне не нужен.
- Зачем же Зона, обязательно? В Союзе полно малолюдных мест, где никто не потревожит.
- Затем, что там мне будет проще всё контролировать. Почему – уже не вашего ума дело. Ну и фольклор вокруг этого места уже сложился такой, что странностями там мало кого удивишь. Далее – выживших вы отпускаете без всяких претензий.
- Но, господин Эм, а кого же тогда виноватым назначать? Это ведь ужасное чепэ, столько жертв. Должны быть виновные!
- Они обязательно должны быть живыми?
- Нет, но сваливание на мертвых… Как бы ещё больше слухов не родило. Да если бы только это! Не наказывать никого за такое – значит порождать вседозволенность... Так что боюсь, это исключено. Нужна показательная порка, пусть и в закрытом режиме.
- Показательная порка, говорите? Как насчёт того, чтобы устроить её вам? Например, тот дивный отдых в сауне с молоденькими гимнасточками. Все они вполне половозрелые, но в силу ханжества, которое суть ваша государственная религия, это эротическое приключение станет концом вашей карьеры. Возможно, и билетом за решетку. Ну так что, мне отослать, куда надо, фото? Могу ещё и видео, правда, оно ужасно скучное вышло, нет у вас смекалки и фантазии. Нно как компромат – сойдёт.
- Так вы же там вместе со мной были!
- Да, и гимнасточкам со мной по-настоящему нравилось резвиться, не то, что с вами. И вообще, женщины вашего мира отличаются незамутнённой, непосредвенной и диковатой чувственностью. Но большинство мужчин тут этого не понимают, не ценят и неспособны раскрыть в полной мере... Ну был я там с вами, ну и что? Я вообще не из вашего мира, если вы забыли или идиот. Хотя, не исключаю, что и то, и другое. Ну, не сопите так сердито, кроме смеха это всё равно ничего не вызывает. Итак, на всё про всё у вас… Полгода. Нормальный срок, я считаю. А выживших вы отпустите немедленно, выплатив им хорошие компенсации за моральный ущерб. И не вздумайте меня обманывать. Попробуете – и пожалеете, что родились на свет. Я понятно излагаю?
- Да.
- Что бубните там себе в пупок, не слышу?
- Я всё понял, господин Эм. Спасибо за разъяснения!
- То-то же. Полгода, не забывайте! – сказал странный Эм, проведя рукой по своему наручу.
От этого на его тыльной стороне откинулся тонюсенький, как лист бумаги, светящийся дисплей с непонятными надписями, а под дисплеем оказалась клавиатура, похожая чем-то на калькуляторную. Пальцы Эм будто сыграли на ней неслышную мелодию а потом… Потом Эм просто растворился в воздухе. В буквальном смысле слова. Очень Высокий Чин утер пот со лба и прошептал:
- Ну я и попал же, однако…
12 апреля 2006 года, Новосибирск.
Недвижимость на Красном Проспекте могла похвастаться кусачими ценами. Конечно, не московскими, но всё равно – обычной семье на квартиру на этой улице или даже рядом с ним пришлось бы копить, наверное, не одно поколение. Но семья Артура Генриховича Северина была не совсем обычной. Во-первых, они были русско – татарскими немцами, как нередко в шутку говорила Татьяна Фархатовна Северина, урождённая Алтынова.
Во-вторых, они были бизнесменами – пока что среднемелкого калибра, но всё же их дело, точнее, дела, приносили прибыль. Татьяна открыла небольшое агентство переводов, что, впрочем, не мешало ей иногда подрабатывать внештатным сотрудником в «Дойче Велле», а Артур развивал собственную биотехнологическую компанию. Дело шло не быстро, но, всё же, успешно.
После трагедии в секретной лаборатории, когда их по какой-то необъяснимой причине отпустили, они при первой же возможности покинули страну. А, да – в перерыве между этими двумя событиями успев влюбиться и обвенчаться. Сперва они пытались осесть в Штатах, но – несложилось. Может быть, потому что Артур посредственно знал английский, в совершенстве владея немецким, а может быть, американская мечта просто не всем подходит.
Так или иначе, довольно быстро было принято решение о репатриации в Германию. И там жизнь понемногу пошла в гору, хоть, конечно, не без сложностей. Всё же чужая страна – кто бы мог подумать – чужая. И по дому скучали… По большей части Татьяна, но и Артур нет – нет, да вспоминал свои студенческие годы, поездки «на картошку» в колхозы, самодеятельность. Возвращаться ему, правда, не особенно хотелось. Да, Союз распался. Но люди-то остались всё те же. А в то, что от смены лозунгов может измениться человеческая натура, тем более в такой короткий срок – он не верил.
Поэтому, согласившись на предложение жены пожить, хоть немного, в России, не стал отказываться от немецкого гражданства и ей не велел. Мало ли чего? Тем более, у них появились дети, двое: Виктор, которому скоро в школу, и, год назад, Лида. Нельзя было ими рисковать.
Итак, Артур решил открыть филиал своей фирмы в России, и не просто в России, а в Сибири. Почему? Москва отталкивала его своей надменностью и, называя вещи своими именами – понтами. А ещё – презрением ко всем остальным гражданам страны, которые жили или даже родились за её пределами, как и сам Артур. Новосибирск же, в суровости своей вполне способный сравниться с Челябинском, этими мерзкими чертами не славился. Зато – там был Академгородок, что в деле Северина было очень даже кстати, ибо кадров оттуда можно было набрать очень и очень хороших.
И сейчас он как раз занимался составлением резюме, уютно усевшись в мягком кресле и тихо шелестя клавиатурой лежащего на коленях ноутбука. Вдруг над экраном компьютера поднялся… Череп? Артур вздрогнул, несколько раз моргнул и понял, что нет, не череп. Просто кое-кто, а именно его сын, горячо любимый и неугомонный, зачем-то разрисовал мордашку таким вот мрачным макаром.
- Бу! Страшно? – спросил Витя Северин слегка опешившего отца.
- Да видал я вещи и пострашнее. - Артур машинально пригладил короткостриженные совершенно седые волосы, которые смотрелись странно, потому что их обладатель был совсем не старым - Но за старания – пятёрка. С минусом.
- А почему с минусом?
- Ну, это тебе мама объяснит, ты ведь её косметикой боевую раскраску сделал!
- Да я совсем немного взял.
- Ну-ну. А кого изображаешь-то?
- Как кого? Мрачного Жнеца же! И да – ты обещал. Что мы с тобой сегодня будем читать Пратчетта на немецком. Вчера с мамой главу дочитали, следующая – твоя.
- Ох, а ведь и точно. Что, уже восемь? Даже почти полдевятого, ну я и засиделся, однако! Давай только новости сперва посмотрим.
- А мамы там не будет?
- Нет, я же на другом канале работаю, и то – внештатным корреспондентом, под настроение. – в комнату вошла Татьяна с двумя кружками парящего, только что заваренного чая – Не удержалась, отрезала кусочек от того тортика. Год после родов, а аппетит всё никак в норму не вернётся. Стану толстая – толстая, пойду в борьбу суммо выступать.
- Ну, это ты излишне драматизируешь, мягко говоря. Чуть-чуть округлилась, притом в интригующих местах, и только. Спасибо! – Артур осторожно взял горячую чашку в руки.
- А растяжки эти жуткие? Я тебе такой, наверное, не нравлюсь уже.
- Ну всё, ужас-ужас, побежал в ЗАГС, разводиться! Тань, ну какие растяжки? Ты о чём вообще? Если бы ты мне не сказала, я бы и не вспомнил.. Послушай, ты мне как человек нравишься, а не как красивая кукла, понимаешь? Не переживай, правда. Лучше погляди, что наш вождь краснокожих у себя на челе намалевать изволил!
- Ааааах!!! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Я-то думаю, куда пудра и тушь пропали, вместе с карандашом для ресниц. Витя Северин, и что же мне с тобой делать прикажешь?
- Понять и простить.
- А чего так? Не хочется из вождя краснокожих стать вождём краснопопых?
- Бить детей по попе не педагогично и негуманно, ты сама говорила, мам.
- И точно. А знаешь, что гуманно? Труд! Говорят, он сделал из обезьяны человека. Так что с тебя, Северин – младший, уборка твоей комнаты завтра.
- Или уставшую обезьяну, тут наука ещё не определилась. – съехидничал Артур – Но да, сын, прибрать тебе у тебя в берлоге не повредит, а то там чёрт ногу сломит.
- Есть, товарищ старший генерал!
- Вот и ладненько. Кстати, Тань, я знаю, что тебе не очень интересно, но благодаря тому, что сейчас компьютеры мощней и интернет доступен для каждого, я, кажется, понимаю, что могло послужить причиной такого поведения Павлова. – Артур вдавил кнопку на пульте, и телевизор с большим экраном, встроенный в мебельный гарнитур, ожил.
- Почему же, не интересно? Интересно, только если на человеческом языке, а не на этом твоём птичьем наречии для научных конференций!
- Помнишь, что меня тогда забыли обыскать?
- Ну да, ты потом столько возился с той дискетой...
- Дискета из "Франкенштейна" - вершина айсберга. Материалы по проекту у меня тоже не забрали. Я до сих пор удивлён, но...
- Погоди. То есть все те дискеты были....у тебя? У нас?
- Ага. Из сверхсекретной лаборатории, посвещенные сверхсекретному проекту.
- Господи, да нас ведь могли за вывоз этого всего за границу... Ты бы хоть предупредил!
- Зачем? Мы же уже после упразднения Союза выехали, да и не хотел, чтоб ты волновалась лишний раз.
- И выходит, что ты всё это время втихушку продолжал работу? А мне ничего не говорил, да? Ох, Северин, Северин, и ещё меня нет нет, да обвиняешь в коварстве и интригах! А сам-то!
- Интриги тут ни при чём. Я не хотел делиться с тобой одними лишь туманными догадками. Я провёл серию экспериментов - на крысах. Выяснил много чего интересного. Самое невероятное - это жизнеспособность. Я замораживал их в жидком азоте и разбивал молотком. При оттаивании - куски вновь собирались в цельный организм. Цельный, очень голодный и очень злой. А если поместить такой кусок в отдельный сосуд, то он... Стремился оттуда выползти в поисках других кусков! Квазиразумное поведение, однако!
- Бог ты мой! Знаешь, если бы это говорил не ты - я бы посоветовала говорящему обратиться к психиатру, но... Так погоди, а как ты избавлялся от этих... ну, ты понял?
- Сперва жидкий азот, потом высокотемпературное пламя - и из золы уже ничего не самособиралось. Но это ещё не всё! Как классно, что уже 21 век! Хвала современным компьютерам и возможности переписки с любыми специалистами мира, я понял, в чём причина: в воздействии на структуры в головном мозгу, отвечающие за агрессию и в подавлении некоторых отделов неокортекса. Проще говоря, наносимбиот делает носителя крайне злобным. Но! Я, кажется, смог выделить ту часть структуры и функции, без которой это станет крайне слабовыражено. Плюс, можно изменить и саму центральную нервную систему реципиента, например, при помощи вирусного вектора, а потом, особенно если вводить поэтапно... О! А это идея! Что если разобрать его на блоки и рассортировать по вирусным векторам? А потом проверить на возможность самосборки уже непосредственно in vivo? Может сработать!
- Попроси Северина говорить на человеческом языке, и в ответ получишь лекцию о том, что с точки зрения банальной эрудиции не каждый индивидуум способен к игнорированию тенденций парадоксальных абстракций... Но кое что я всё же поняла - вопреки всему, хе-хе. Что ты вновь подумываешь это повторить, да? А если опять случится то же, что с Павловым? Какие будут последствия? Для нас в том числе, ведь сегодня такое скрыть практически невозможно. О детях ты подумал, Артур?
- Тань, спокойно, я ещё ничего не решил. Просто мысленный эксперимент, не более.
- Обещай, что если твои эксперименты, но не мысленные, а реальные, хотя бы гипотетически будут способны вылиться в то же, что в той лаборатории, ты не будешь их продолжать и вообще забудешь раз и навсегда!
- Ох, чёрт. Я понимаю, что в глазах обывателей учёный - это такой оторванный от реальности недотёпа, который каким-то загадочным образом умудряется ничего не знать о предмете своего изучения, и потому хронически творит всякую дичь. Но это лишь обывательские представления, на самом деле ошибки всегда учитываются и....
- Пообещай.
- Обещаю, Ваше Вреднейшество! Даже торжественно клянусь. На крови, надеюсь, не надо? А то у меня организация филиала всю кровь как раз и высосала. То ещё мозго.. Эх, я б сказал, но тут дети!
- Вреднейшество? Так ты меня за это и любишь, разве нет? Ладно, там новости по зомбоящику уже начаться должны были. Надо б глянуть, чисто из профессионального интереса. - Татьяна в два счёта отыскала в комнате пульт от большого телевизора, устроившегося в нише посредине лаконичного мебельного гарнитура, нажала кнопку включения и телевизор ожил.
Ожил, и заговорил бесстрастным и монотонным голосом дикторши:
«…вспышкой последовало землетрясение магнитудой около 4 баллов по шкале Рихтера. Очевидцы взрыва утверждают, что в небе над Зоной Отчуждения Чернобыльской АЭС испарялись облака. За периметр Зоны Отчуждения были направлены войска. По отрывочным сообщениям можно судить о боестолкновениях с неизвестным противником. На данный момент с ними была утеряна связь, обстановка продолжает оставаться неизвестной. Число пропавших без вести приблизительно оценивается…»
Чашка, выскользнув из ослабевших пальцев Северина - старшего, глухо стукнулась о пол, покрытый мягким, пушистым ковром. Разлившийся чай никого не обжог – повезло, что Витя и Татьяна стояли по другу сторону кресла.
- Боже мой… - прошептала Татьяна – Боже мой… Там же Михаил Потапыч, он в Чернобыле же устроился куда-то… Боже мой.
- Я… Я позвоню. Я узнаю, жив ли, может, нужно что… Позвоню, минуту только… Чтоб в голове уложилось… Тань, ты понимаешь, что это значит? Да там секретных лабораторий, как грибов после дождя! Там же… Я слышал, краем уха, что там продолжили работу над «Вампиром». Ребрендинг только сделали, в «Проект Кровосос», да что-то там с генами каракатицы пытались делать… И это только верхушка айсберга! Что там ещё разрабатывалось – одному богу известно, если он, конечно, есть. Понимаешь, что это значит, Таня?
- Да. Понимаю. Это значит, что жизнь перевернется и никогда уже не станет прежней….
Спасибо за чтение
Вернуться к книге