Падший

Падший

В лицо Гору дул знакомый с детства ветер, наполненный солёным северным туманом. Этот ветер гнал к берегам парусные ладьи хеддорских купцов. Когда жёлтые листья начинали устилать леса, прибрежные селения тунгов превращались в большие и малые торги, где китовий жир и моржовую кость меняли на шкуры, оружие, украшения.

Но Гор знавал далёкие времена, когда с ветром приходили не купцы, а корабли, полные рыжебородых воинов, грабивших всю округу. Тунги не оставались в долгу – немало юных хеддорок привозили они после мстительных набегов.

То торгуя, то грабя, то мирно сожительствуя, веками жили тунги и хеддоры. Также коротали годы и дикие рохи-горцы, и аннии, населяющие болота за холмами, и темнолицые телли — жители равнин. Если можешь грабить – грабь, не можешь – торгуй. Таким был закон соседства, пока не появился Эброт.

Первые легенды о нём Гор услышал ещё малышом, во все глаза глядя на старого скальда Брега, что сидел на шкуре перед костром и певуче говорил. Брегу верил и стар и млад, ибо он побывал во всех четырёх сторонах света.

В сказочном Эброте было роста как у двух воинов, силы на десятерых, а ума на сотню мудрецов. Пришёл он весь в сиянии света прямо с неба. В другой истории могучий великан Эброт выходил из морской пучины, в третьей —рождался во чреве дракона. Само его появление было необычным. В этом всё дело.

— Пойте, духи моря! Пойте, духи леса! Радуйтесь, боги! Ваш сын велик!

Так начинал свои истории старый Брег. В них Эброт побеждал сильнейших бойцов, укрощал пещерных медведей и морских чудовищ, предсказывал дожди и засухи. Таковы были сказки, что слушали тунги. Мало кто из них думал, что герои далёких краёв могут прийти прямиком на покрытые палой хвоей отеческие земли. Но через год, когда пятилетнему Гору по обычаю вручили копьё с каменным наконечником, к тунгам явились посланцы Эброта. В деревне собрались старейшины, перед которыми посланцы держали речь.

— Слушайте, лучшие люди тунгов. Прежние времена кончились, — так начали послы.

Родом эбротовы слуги были из анниев. Их язык мало отличался, два народа – аннии и тунги – могли понимать друг друга. Гор как сейчас видел их – железные кирасы, короткие мечи, притороченные к поясам, дорогие меховые накидки. Не так обычно одевалось болотное племя – богатых посланцев отрядили соседи к тунгам.

— Хотите быть в мощи и славе, — присоединяйтесь к Эброту, — говорили они. – Его милостью наше племя стало сильным. Отныне мы не страшимся набегов телли, мы даём бой вождям хеддоров. Настало время и тунгов встать под руку Эброта.

В прошлом аннии бывали союзниками тунгов, но и враждовали не раз. Болотникам до конца не было веры – не родится в трясине ничего стойкого, как дуб, или крепкого, как камень, лишь скользкие ядовитые гадюки. Так говорили меж собой старейшины. Покориться анниям, пусть даже говорящим от имени Эброта! Ну уж нет!

Они убили послов и поделили их доспехи между собой.

Так началась война. Гора тоже взяли в поход. Он гордо шёл за отцом, горбясь под сумками с сушёным мясом и пшеном. Враги сошлись на большом поле, что меж Трёх Холмов. Навстречу толпам тунгов выступили стройные ряды, блистающие железом. Оказалось, что все аннии носили броню, подобную доспехам убитых послов. Тунгов разгромили – их слабые копья и немногочисленные луки ничего не могли поделать. Впрочем, погибших среди них оказалось немного – часть успела рассеяться по холмам, но большинство было окружено и сдалось.

К горю Гора отец оказался среди убитых. Старый Брег, переживший схватку, шепнул мальчику, что его отец погиб как герой. «Крепись, Гор, — сказал скальд. – Я сложу о его подвиге песню, и её будут петь у костров, даже когда нас не станет!»

А потом прибыл Эброт в сопровождении четверых совсем юных воинов в иссиня-чёрных кожаных панцирях. В посеребрённой кольчуге и высоком шлеме тонкой работы он действительно казался гигантом среди окружавших его анниев. Гору особенно врезалось в память лицо – светлое, чистое и мужественное. Когда Эброт заговорил, то обнажил два ряда диковинно белых зубов.

— Глупцы! – прорычал Эброт, и его голос услышал каждый из тысячи тунгов. – Вы убиваете и заставляете меня убивать. Я несу вам мир, новые знания и ремёсла. Я несу вам будущее! А вы убиваете моих послов!

Речь Эброта была столь грозна, что тунги не ждали пощады, но оказалось иначе. Эброт простил всех в обмен на покорность. Однако Гору и ещё десятку маленьких мальчиков не повезло.

— Они будут служить мне лично, — заявил Эброт. – Я воспитаю из них настоящих воинов и помощников в великих делах.

— Я не буду тебе служить! – крик Гора после громыхания Эброта казался писком.

— Молчи! – крикнул Брег. – Прости, владыка, его отец погиб в бою.

— Мальчишка! – беззлобно сказал Эброт. – Твоего отца убила тупость старейшин. Но ты будешь умнее, я обещаю. Если выживешь.

***

Мальчиков тунгов привели в Ниан – главное селение анниев, что на наречии болотников означало: бобровая плотина. Маленькие тунги, оставшись без старших, очень боялись. Но аннии, хоть и строго следили за ними, обращались бережно, кормили похлёбкой из одного котла с победителями. Гор, утомившись от переживаний, ел со всеми вместе.

Ниан мало чем отличался от деревни Гора: частокол вокруг, низкие хижины, разве что покрытые торфом вместо соломы, те же очаги перед входом. Изнутри столица анниев казалась побольше, может, из-за того, что пленных мальчишек окружила толпа любопытствующих. Поверх голов Гор заметил большой дом из камня, стоявший посреди селения. В крепких стенах тускло поблёскивали квадратные окна.

— Эброт называет это стеклом, — сказал тунгам один из стражников. – Его делают из огня и песка.

— Эброт что, колдун? – испуганно спросил малыш Хельм.

— Настоящий колдун, — гордо ответил стражник.

Мальчик робко улыбнулся. Гор с неудовольствием заметил, что вся их компания вдруг повеселела – аннии казались не такими уж страшными. Это, конечно, была ошибка. Аннии просто были сами по себе.

На рассвете следующего дня в хижину явились хмурые бородатые жрецы в сопровождении воинов и стали по одному забирать молодых тунгов. Остающиеся слышали лишь ужасные вопли, которые быстро превращались в захлёбывающиеся рыдания и вой.

— Я боюсь, — хныкал малыш Хельм.

— Если нас не убьют, то я им отомщу, — сказал Гор. – Мы тунги. А они болотные крысы.

Остальным было не до воинственности – их стайка стремительно редела, и они жались друг к другу, как замерзающие в буран овцы. Когда схватили Гора, он, покорившись для вида, вдруг впился зубами в руку аннию. Тот зашипел от боли и на миг ослабил хватку. Гор вырвался.

Но посреди Ниама бежать было некуда. На крики из хижин выглядывали жители, от ворот на перехват бежали воины. Гор, заметавшись, оказался у каменного дома и едва не столкнулся нос к носу с выходящим Эбротом.

— Опять ты, — удивился тот.

Гору, встретившемуся глазами с Эбротом, вдруг показалось, что в голове вспыхнули разноцветные огоньки. Он почувствовал странный шум, будто среди ослепительных бликов на морском прибое раздаются крики чаек и доносится человеческая речь. Он не успел понять, что происходит. Подоспевшие телохранители схватили тунга.

— Отнесите его к жрецам, — услышал Гор слова Эброта.

Дальнейшее Гор помнил отчётливо, но лишь как перебирание картинок без звука и запаха. Вот его вносят в длинную хижину с дырой на потолке, под которой стоит большая наклонная коряга. Жрецы поят его какой-то редкостной горькой дрянью, от которой цепенеют руки и движения становятся медленными. Потом Гора несут к коряге, выдолбленной до глади наподобие корыта. Тело накрепко охватывают кожаные ремни, не дающие пошевелиться. Через отверстие в потолке бьёт солнечный свет. Гор щурится. Он до сих пор помнил, как тогда слепило утреннее солнце и каким неуместным казалось оно посреди мрачной хижины. Потом стало больно, но не сильно. Это один из бородачей пальцами жмёт на челюсть – Гор поневоле открывает рот. Второй жрец ловким движением просовывает в рот щипцы и хватает за язык. Конечно, Гор догадался, что должно случиться, но из-за колдовского снадобья ужас не успел оформиться. Лишь когда палачи потянулись острым кривым ножом, он издал тот страшный горловой крик, который слышал раньше. И кровь, кровь, заливающая горло. Гор чуть не захлебнулся тогда. А дальше тьма, полная боли и кошмаров.

***

Двоим мальчикам повезло, они умерли сразу. А малыш Хельм мучался три дня. Дни и ночи он, скорчившись, лежал на охапке соломы и жалобно мычал, потом перестал. Гор как сквозь туман видел, что тело Хельма выносил тот самый стражник, что рассказывал про колдуна Эброта.

Жрецы были с ними неотлучно – поили отваром, меняли солому, но тоска и перенесённая боль делали своё дело. За Хельмом вынесли ещё четверых. Гор выжил. Он наперёд знал, что выживет. Что-то в нём решило жить дальше, и Гор послушался этого зова.

Их осталось шестеро: кроме Гора, рыжий, как хеддор, Сильф, кривой Гунг, самый старший из них – Дамунг, и близнецы Вейр и Фрег. Они смотрели друг на друга и не узнавали – казалось, не десять дней прошло, а десять лет.

Когда мальчики оправились настолько, что стали есть суп, к ним пришёл Эброт. Жрецы, поклонившись, ушли. Эброта сопровождал лишь один телохранитель – в знакомом уже чёрном панцире. Но этот воин был старше других чёрных – на губы опадали густые усы.

— Вы пережили страшное, — сказал Эброт, оглядев каждого из шестерых. – Вы ненавидите меня. Это нормально.

Тунги, если и испытывали гнев, то ничего не могли поделать – рана обессилила их. А может быть они, как Гор, впали в отстранённое равнодушие к своей судьбе.

— Я лишил вас речи, — продолжал Эброт. – Но не из зла. Я дам вам другую речь. Вы юны, вы успеете научиться. Тогда у вас начнётся новая жизнь. Это — Олле.

Эброт указал на телохранителя.

— Когда-то давно он также лежал на земляном полу и мечтал убить меня. Теперь же служит с великой радостью.

Олле согласно склонил голову.

— Олле станет для вас старшим братом и товарищем. Он поможет освоить язык мысли.

Эброт указал себе на голову.

— Моё царство станет огромным. Такого множества селений и племён под единой властью ещё не видел этот мир. Но мне нужно будет управлять всеми, а одному это не под силу. Наместники любят своевольничать, далёкие племена будут пытаться забыть, кто их правитель. С вами же я буду во всех уголках моих владений. Вы будете моими глазами и ушами. Вы – мои указующие персты. Как бы не были велики расстояния, никого не будет ближе ко мне, чем вы. Запомните сказанное накрепко.

***

Дни летели быстро. Юные годы брали своё – вместе с физическими силами возвращался интерес к жизни. Их шестёрку держали вместе на отшибе Ниама. Когда мальчики окрепли, их стали выводить на прогулку за пределы селения. Никому из анниев не разрешалось заговаривать с ними. За этим строго следили неотлучный Олле и другие персты.

Тунги бродили по низинам в вынужденном молчании, слушая звуки перелесков и болот. Олле то и дело усаживал их на землю и заставлял смотреть себе в глаза. Поначалу они не понимали, что от них требуется. Лишь спустя месяцы, когда над Ниамом закружились снежинки, что-то начало происходить.

Кривой Гунг, сидя напротив Олле, вдруг вскочил, заверещав от испуга. Другие тунги заволновались – Гунг прыгал, развевал рот, бессильно шевеля обрубком языка, тыкал пальцами. Олле улыбнулся одними усами и приложил палец к губам. Едва успокоившийся, Гунг впился в лицо учителя здоровым глазом.

Видимо, полученный опыт оказался настолько важным, что на следующий день к гуляющим тунгам пришёл сам Эброт.

День выдался холодный – по серому небу спешили рваные тучи. Тунги кутались в домотканые накидки и жались к разведённому костру. Эброт же пришёл без головного убора, в лёгких одеждах, пышущий бодростью, словно сам был ожившим огнём.

— Здравствуй, Гунг, — сказал он мальчику. – Вижу, что ты оказался первым. Олле помог открыть дверь, но дальше будешь учиться со мной.

Гунг вскочил и с восхищением уставился на Эброта. Некоторое время они – Гунг и Эброт вели безмолвный диалог. Гунг совсем повеселел и, забыв о своих товарищах, встал по правую руку Эброта.

— Если вы не откроете свой разум, — сказал Эброт другим мальчикам. – То так и останетесь обычными калеками. Неужели вам этого хочется?

Тунги понурились. Гор почувствовал, что его обволакивает чувство стыда. Как он мог подвести самого Эброта? Немедленно нужно приниматься за работу! Олле, покажи нам!

Залетевший к их костру поток воздуха завихрил языки пламени. Гор тряхнул головой – нет! Это не его вина! Это Эброт вливает им в души вину, как зелье.

Гор встал и гордо вскинул голову. Сквозь дым он поймал огненный взгляд Эброта и твёрдо сказал про себя:

«Нет!»

Губы Эброта оттянулись довольной ухмылкой. В голове у Гора опять зашумело море. Наверное, что-то случилось со зрением – он видел себя на каменистом островке посреди волнующегося моря и напротив Эброта.

— Чему ты сопротивляешься? Моей воле?

Глас Эброта с лёгкостью покрывает гул моря.

— Я не буду… — начинает было Гор, но понимает, что его слова не громче комариного писка. Он кричит, но криком не помочь. Кричит? Но как?

— Слова рождаются не языком, — усмехается Эброт. – Твой ум рождает их. Если ты вправду захочешь, чтобы я услышал, то сможешь перекричать и море, и ураган.

— Я хочу…

— А пищать может любая шавка…

— Я не шавка!

— …которая боится, что её пнут за слишком громкий лай.

— Ты слышишь меня!

— Видимо, ты слишком трусишь, мальчик, — покачал головой Эброт. – Раз ум гасит твою силу.

Гор злился, но ничего не мог поделать. Морская стихия залепляла рот. Он страшился, что очередная волна смоет его с островка, а Эброт не будет спасать. Нет, он точно спасать не будет. Но есть ещё ветер… Морской дух, как в родной деревне. Он не душит. Он наполняет изнутри. Он помогает.

— Не лги, Эброт! – выдохнул Гор. – Я не боюсь!

Он ещё что-то говорил, но хлынувшие со всех сторон волны затопили островок и не дали вновь глотнуть морского ветра. Эброт стоял по пояс в плещущейся воде и хохотал.

Гор опомнился. Недоумевающие тунги вертели головами. Эброт смеялся так, что слышали, наверное, в Ниаме. Его по пояс окутывал прибившийся к земле дым от костра.

— Я не обманулся в тебе, мальчик, — заключил довольный Эброт. – Иди под мою руку.

***

Много дел у Эброта. Много племён считают его своим господином. Три моря омывают владения его державы. Три горные гряды служат границами. Сколько наречий звучат на его земле? Сколько людей живёт? Гор даже не знает таких чисел. Но Эброт знает. Каждая душа сочтена, каждого бережёт он.

Гор повидал много мест с момента своего плена. Служба Эброту тяжела и легка одновременно. Перст Эброта обязан замечать всё – и хорошее, и плохое. Правильно ли исполняются повеления владыки или наметилось уклонение, нет ли мятежа, не появился ли мор?

Поначалу Гор несколько лет разъезжал вместе с Олле. С ним он продолжал мысленно говорить, ему первому докладывал о своих наблюдениях, под его началом учился письму анниев. Позже Эброт поручал Гору самостоятельные дела в разных уголках великого царства.

Тяга к соплеменникам у Гора проходила сама собой. Для него, как и для тех тунгов, кто смог освоить мысленную речь, прежние приметы крови перестали иметь значение.

Да и самих тунгов становилось меньше. Дамунг так и не справился с немотой, оставшись жить в Ниаме. А вот с рыжим Сильфом судьба обошлась иначе. Будучи перстом, Сильф был отправлен Эбротом на горскую границу. Местный вождь из племени мугов предал – перед набегом воинственных горцев-рохов он открыл ворота крепости. Единственный, кто сражался за честь Эброта, был перст Сильф. Гор слышал его смерть, Олле слышал его смерть, кривой Гунг и неразлучные Вейр и Фрег были с Сильфом, когда рохская дубинка раскроила ему череп. Гнев прокатился эхом по всем перстам, что были связаны между собой. И тогда вмешался сам Эброт.

Гор знал приметы зова владыки – словно шум прибоя стучал в стены его разума, властно требуя открыть. Перед внутренним взором Гора предстал Эброт – в сияющем доспехе на утёсе меж чёрных бушующих волн.

— Я был с ним, — изрёк Эброт. – Сильф будет отомщён.

— Я скорблю о Сильфе, повелитель. Но я рад предстоящей мести.

— Я отправлю тебя в родные места, Гор. Собери ополчение тунгов и выступай.

— Слушаюсь.

— Но помни – твоя месть предателям-мугам, а не рохам.

— Но…

— Это мой приказ, Гор.

И он покорился.

***

Так Гор спустя два десятка лет оказался в родной деревне и дышал ветрами детства. Его глаза видели прошлое и не узнавали его. Не только обширная торговля с северянами была приметой новых времён. Селения тунгов разливались детским смехом. Благодаря лечебным порошкам дети не умирали в младенчестве, а росли крепкими и здоровыми. В деревнях вился дымок кузниц – железным боронам и прочим орудиям земледельцы уже не удивлялись. Дома тунги складывали теперь из брёвен, а внутри стояли печи с трубами.

Гора потчевали угощениями с красивых оловянных тарелок и поили вином, что привозили корабли из южных пределов. А ещё на вечерних пирах ему пели сложенную покойным Брегом песню об отце. В песне отец Гора доблестно сражался против анниев, но узнав, что сражается с самим Эбротом, лишал себя жизни и пел ему пред смертью великую хвалу. Гор знал, что это неправда, но не мешал. Ибо так угодно было той силе, которой он служил сейчас.

Радуясь старой родине, Гор не забывал о деле. Он тучами рассылал письменные приказы об ополчении, вооружении, подвозе продовольствия и прочем. Некоторым ближним военачальникам он умел отдавать и мысленные команды. Такой дар был редкостью среди перстов, неспроста Эброт отмечал Гора.

Бывшие соплеменники с воодушевлением откликнулись на зов. Многочисленная молодёжь жаждала битв, а можно идти в поход под началом тунга Гора! Когда полки, окованные железом, проходили мимо него, он невольно сравнивал их с беспомощной ордой времён детства. Воистину прав был Эброт – глупость старейшин сгубила отца Гора и других воинов.

В пределы мугов они вторглись поздним летом. Наверное, предавшие вожди рассчитывали, что Эброт не сможет быстро собрать большое войско, и у них есть целый год для подготовки, поэтому в открытый бой никто не вышел. Гор осаждал цитадели одну за другой и уничтожал тех, кто не хотел сдаваться. Муги сопротивлялись отчаянно, а Гор спешил – зима в предгорьях Рохского хребта обещалась суровая.

Каждый день с ним говорил Эброт – подбадривал, давал советы, выслушивал донесения. Закон Эброта на войне был прост и суров – сопротивляющихся убивать, сдающихся миловать. Исключение составляли вожди – раз предавший, предаст ещё раз, пощады таким не было. Казнь их через глаза Гора видели собратья-персты, и его обдавало внутренним жаром от всплесков их мстительного восторга.

Когда пала последняя твердыня, Гор получил от Эброта неожиданный приказ.

— Оставайся в землях мугов. Зиму проведёшь там. Я отправляю к тебе Вейра и Фрега с большим обозом.

— Ты опасаешься набегов рохов, господин?

— Я лично приеду на границу следующим летом, Гор. Рохи станут нашими союзниками.

— Они дики и воинственны, повелитель. Муги страшатся их даже за крепостными стенами.

— А тунги? – усмехнулся Эброт.

— Тунги выполнят любой твой приказ. Но воевать в горах трудно.

— Этого и не потребуется.

Гор склонил голову. Приезд Эброта означал многие хлопоты. В первую очередь Гора беспокоила безопасность. Горы молчали. Ни одного воина роха его тунги пока так и не видали. Розыск, проведённый среди мугов, давал неутешительные результаты. То ли побеждённые боялись всего на свете, то ли шпионы горцев и вправду наводняли всё пограничье. О рохах и их обычаях ходили ужасные слухи – горские кланы, поднаторевшие в междоусобной борьбе, довели до совершенства тайные убийства, отравления и умение плести интриги.

— Их люди повсюду, — озираясь, шептали Гору несчастные муги. – Рохи словно духи болезни – невидимы, но смертоносны.

Однажды, когда за стенами шёл первый снег, он послал зов Вейру и Фрегу.

Как обычно, в мысленном свидании, он застал их двоих, сидящих у костра на лесной опушке. Огонь весело плясал по сучьям, освещая молодые лица тунгов. Гор вступил в круг света.

— Привет тебе, брат!

— Привет и вам.

— Обоз придёт к земле мугов через два дня, — сказал Вейр. В отличие от Фрега он растил себе усы, подражая учителю Олле. Но получалось плохо – волос был редкий.

— Я буду рад.

Близнецы молчали, ожидая продолжения.

— Были ли у владыки Эброта особые приказы?

Вейр и Фрег переглянулись.

— С нами едут зодчие из анниев, — сказал Фрег. – Велено воздвигнуть дворец Эброту. А почему ты спрашиваешь?

Гор покачал головой.

— Мне неспокойно. Рохи опасны. А Эброт… Мне чудится, что с нашим владыкой что-то происходит. Он словно спешит. Раньше он никогда не приехал бы в край, где можно подвергнуться ненужной опасности.

— О чём ты? – удивился Фрег. – Ты так напуган горцами?

— Мне кажется, Гор намекает на то, что Эброт допускает ошибку, — возразил Вейр.

— Мне кажется он стареет, — вдруг сказал Гор.

Они замолчали, словно к костру подобралось неожиданное дыхание морозной зимы.

— Хмм… – Вейр задумчиво разгладил усы. – В этот год много мятежей. Владыка скорбит.

— Муги… в землях телли беспорядок, Олле ушёл с войском в южные пределы, — подхватил Фрег. – Но царство велико, глупцов-бунтарей много.

— Это так, — подтвердил Гор. – Простите, братья. Я подумал, что мы можем как-то помочь нашему господину.

— Я знаю! – обрадовался Вейр. – Эброт души не чает в своей новой подруге – Ракке. Она его утешение. Давайте угодим ей, так мы порадуем и Эброта.

— Ракка? – удивился Гор. – Та наложница-южанка?

— Теперь и советница, – сказал Фрег. – Она мудра.

— Она красива, — возразил Вейр.

— В любом случае она его постоянная спутница, — заключил Фрег.

— А что ей нравится? Украшения? Шкуры? Рабы?

— Говорят, в горах рохов можно добыть мех голубого горностая, — сказал Вейр. – Сможешь?

***

Когда Гор воочию повстречался с Эбротом после многолетнего расставания, то убедился в верности своей догадки. Эброт словно потускнел. Нет, он по-прежнему был энергичен и деятелен, как ни один из мужчин. Но что-то в лице изменилось, может вокруг глаз появились морщинки. Чаще, чем раньше, в речах прорывалось раздражение, словно Эброт спешил и досадовал на бестолковых подручных.

Лишь рядом с Раккой владыка вновь становился прежним. Южанка не понравилась Гору – роста она была невеликого, излишне смугла, волосы переливались чернотой, как вороново крыло. Наверняка кто-то из её предков был родом из телли – на это намекали круглое лицо с пухлыми губами и чуть раскосыми глазами. На наречии анниев, которое по традиции звучало при дворе, она говорила с акцентом. Улыбалась Ракка всегда надменно и словно со знанием чего-то недоступного. Впрочем, когда Гор с близнецами преподнёс ей шубу из голубого горностая, восторгу южанки не было предела. Она прыгала от радости как девчонка.

— Какой чудесный мех!

Эброт усмехнулся и одобрительно махнул рукой Гору.

— Ты превращаешься в царедворца, мой верный перст.

Гор склонил голову.

— Приведи ко мне старейшин мугов. Они должны лицезреть своего владыку. Когда они проникнутся глубиной своего падения, я предложу им найти послов из своего народа, что помирят меня и рохов.

Гор встрепенулся.

— Не утруждайся, мой верный Гор, — отмахнулся Эброт. – Я знаю, что ты хочешь мне передать. Но это не слабость.

Гор упрямо сжал губы. Эброту ведомо многое, но всё же Гор воевал здесь.

— Рохи коварны и дики, — вдруг сказала Ракка.

Гору показалось, что выстрел её глаз подобен стреле, пущенной из засады.

— Они покорятся тому, кто сильнее их в коварстве.

Она довольно зажмурила глаза, ласкаясь о мех, словно чёрная кошка.

***

Посольство долго не возвращалось. Встревоженный Гор утроил заставы у горных дорог. Между цитаделями патрулировали крепкие отряды. В каждом мало-мальском селении поселился перст, ставший глазами и ушами. Ночной страже было приказано не жалеть огня – ни один лазутчик не должен был проникнуть незамеченным.

Эброт словно не замечал ни хлопот Гора, ни задержки посольства. Он каждый день после краткого сна распоряжался делами царства – Гор мог только догадываться, скольких перстов из скольких земель мысленно окликал Эброт. За дни пребывания Эброта столичная цитадель мугов преобразилась – улицы и окрестности кишели разнообразным людом, всюду висели красочные ткани, развевавшиеся на ветру, часто устраивались состязания конников и кулачные бои. Вейр и Фрег с зодчими соорудили новые укрепления. По особой просьбе Ракки выстроили высокую башню, украшенную горным хрусталём. Когда из-за горного хребта вставало солнце, башня причудливо играла светом. А ночью, когда горный ветер спускался в низину, на башне прощально пели изогнутые трубы.

Ракка, красовавшаяся в мехах голубого горностая, всюду сопровождала Эброта. Девушка не теряла ни единого мига – уж чего она не умела, так это бездеятельно грустить. Очередной караван доставил целую толпу музыкантов, певцов, забавных уродцев. По вечерам во дворце становилось жарко от натопленных каминов и плясок. Ракка могла танцевать весь вечер – в отблесках пламени вихрем проносились её красочные наряды.

Однажды Гор подметил, как Ракка, обернувшись к Эброту, зашептала ему что-то серьёзное. Эброт, выслушав её, согласно кивнул. Владыка воспринимал Ракку как равную по уму. Это было странно и обидно.

Шли дни и Гор мысленно похоронил мугов-послов, готовя про запас распоряжения насчёт грядущей войны. Он предвкушал момент, когда Эброт признает свою ошибку и правоту Гора. А ещё Ракка смутится и не будет столь самоуверенно посматривать на перста. Почему-то для Гора это было не менее важно.

***

Однако муги вернулись целыми и невредимыми. Гор вместе с другими перстами, старейшинами мугов и командирами тунгов слушал их доклад перед Эбротом. Рядом с троном повелителя примостилась на малом кресле и Ракка.

— К нам пришли все вожди рохов, один за другим, — высоким голосом чуть ли не пел глава посольства – худой как палка муг по имени Харран.

– Они принесли множество даров для тебя великий господин, — продолжал Харран. — Пока мы слушали их покорные речи и принимали дары, прошло много времени. Прости нас, великий господин.

Муг поклонился до пола.

— Все дары во многих возах ждут тебя под дворцом.

— Это всё мелочи, — отмахнулся Эброт. — Харран! Ты смог убедить рохов в нашем предложении мира?

— Да, великий господин. Они пришлют послов.

— Прекрасные новости, Харран!

Эброт вскочил с трона и, подбежав к мугу, стиснул его в объятиях. Тот под натиском что-то невнятно хрипнул.

— Когда? – тряхнул его за плечи Эброт. – Говори!

— К следующему полнолунию, великий господин.

— Через месяц, — нахмурился Эброт. – Почему так долго?

— Они хотят для тебя, великий господин, созвать подобающее посольство.

— Чушь! – гаркнул Эброт. – Тебя обманули, Харран.

— У рохов много вождей, — вкрадчиво заметил муг. – Пока они все придут к согласию, пройдёт немало времени.

Эброт оглядел собравшихся. Гор немедленно принял его зов, и Эброт вступил на мысленный остров Гора.

— Говори, — потребовал владыка.

— Они будут собирать войска, господин, без сомнений.

— Ещё!

— Нужно упредить их. Нападём раньше.

— Нет! Мне нужен мир с рохами, а не война.

— Тогда прикажи собрать войска сюда, оставив лишь малые гарнизоны.

— В этом ты прав, Гор. Покажем воочию нашу мощь. К тому же, под защитой крепости мы отобьёмся от любых горских толп.

Мысленная перекличка с другими перстами была столь же стремительна. Дольше всех Эброт безмолвно общался с начальником дворцовой стражи. Это правильно. За рохами, да и за мугами, нужен глаз да глаз.

— Они набивают себе цену, Эброт, – среди безмолвного совещания звонкий голосок резал ухо.

— Через месяц закончится лето, — сказала Ракка. – Неужели горцы начинают войны осенью?

Гор переглянулся со своими тунгами. Командиры выглядели удивлёнными, но согласно закивали.

— Ты права, — хмыкнул Эброт. – Длительной войны не будет, а в короткой битве они нам не чета. Дашь ли ещё совет, милая Ракка?

— Да, — ответила Ракка серьёзно. – Где не помогает меч, там ищут кинжала или яда. Берегись этого, мой господин.

***

Тревога Гора не спадала. Он теперь часто совещался с близнецами.

— Ты мало отдыхаешь, брат, — говорили они. – Неужели ты перестал доверять мудрости нашего господина?

— Раньше у Эброта не было Ракки, — как-то в раздражении бросил Гор и понял, что в этом-то и заключено для него самое главное беспокойство. Однако близнецы поняли по-своему.

— Ревность? — спросил Вейр, разглаживая усы. – Ты ревнуешь её к господину?

— Эброту нужно отдыхать, — назидательно сказал Фрег. – Ракка в первую очередь наложница.

— Ошибаешься, — возразил Гор. – Неужели ты не видишь, что она всегда подле Эброта, и днём, и ночью? Она даёт советы о горцах, Фрег!

— Гор верно говорит, — поддержал Вейр. – Южанка очень умна. И советы у неё дельные. Ты и сам замечал это, брат.

— Ваша правда. Она мудра. Но по-женски. В этом её сила. Однако Ракка не умеет читать мысли. Так что ей никогда не стать ровней нам, перстам.

— Погодите, — покачал головой Гор. – Мы говорим не о том. К нам вскоре явятся рохи. Им не победить нас в открытом бою в нашей же крепости. Но они могут ударить исподтишка. Попытаться убить нашего владыку. А как им дотянуться до Эброта? Через какую лазейку проникнуть во дворец?

Вейр и Фрег задумчиво вглядывались в языки пламени, что лизали сучья. Слова в их мысленной встречи повисли словно туман вокруг призрачного костра.

— Ты в чём-то подозреваешь Ракку? – нехотя обронил Вейр.

— Её разум закрыт от нас. Она не ведает того единения, что знаем мы, персты. Кто знает, чем она может соблазниться?

Они снова замолчали. Гору подумалось, что так можно сидеть вечно. Смотреть на огонь, слушать невнятные звуки леса и размеренное дыхание братьев.

— Кривой Гунг в дворцовой страже, — заметил Фрег, протянув руки близко к костру. – Он не подумает худого, если мы попросим его побыть нашим… оком.

Гор вздрогнул. Призрачный огонь совсем не грел.

***

Первое, что они увидели глазом Гунга – огромную круглую кровать, занавешенную прозрачными тканями. Олле специально прислал её с южных земель. Кажется, занавесь он называл балдахином. Гунг занял специальное место в полой статуе, из глазниц которой открывался вид на спальню Эброта.

Эброт полулежал, подперев поясницу подушками. Его мускулистый безволосый торс был обнажён. Гор невольно залюбовался совершенным телом своего господина. Воистину непростым человеком являлся Эброт. И чем эта южанка могла заинтересовать полубога?

В спальне было свежо. Эброт терпеть не мог закрытых окон. Здесь, у студёных отрогов Рохского хребта, это было особым испытанием для приближённых. Впрочем, Ракка и не думала сетовать. В зале полыхал камин, а сама наложница устроилась за спиной Эброта и мяла ему плечи.

— Хватит, — Эброт по-хозяйски хлопнул по Ракку по бедру.

— Ай!

Наложница выкатилась из-за Эброта и, завернувшись в мех, пристально уставилась на него.

— Ты беспокоишься, — сказала она утвердительно.

— Да.

— Расскажи Ракке, что тревожит повелителя народов.

— Отстань, – беззлобно отозвался Эброт.

— Ты не спокоен.

— Да, я не спокоен.

— Расскажи мне, душа моя.

— Эх, Ракка. Толку от этих разговоров.

— Тебе становится легче, я знаю. И ты знаешь.

Она погладила его по щеке.

Эброт, всесильный Эброт, устало прикрыл веки.

— Всё идёт слишком медленно. Я устал, – жалобно сказал он. – Я начал свой путь сюда полтора века назад. Сто пятьдесят лет! Эти горы должны были стать моими много лет назад. Спрятанный Бастион в недрах Рохского хребта! Тайник – вот главная цель! Но всё не получается и не получается. Недостаточно людей, понимаешь? Я же столько для них сделал! Прекратил войны. Дети рождаются! Города появились. Города! А что было раньше? Земляные норы! Деревеньки! Но всё равно – бунты, фанатики, невежи. Устал я, Ракка.

— Ты великий государь, Эброт.

— Государь, — усмехнулся он.

Глаза Эброта смотрели сквозь наложницу. Он говорил, но его слова были обращены не к южанке.

— В Бастионе есть корабль, который позволит мне вернуться на небо. Судьи, что предложили мне выбор места изгнания, сглупили. Только я знаю о древнем Бастионе, я нашёл его в архивах. Это совсем древние времена, Ракка, когда ещё не было ни тебя, ни меня, ни вообще жизни в этом мире. В недрах рохских гор есть корабль и есть оружие. О! Там есть замечательное оружие! Эти глупцы пожалеют! Горько пожалеют!

Глаза Эброта сверкнули.

— Конечно, тайная твердыня охраняется. Железные стражи уничтожат любого, кто попытается ворваться внутрь. Но если во все четыре входа одновременно бросить тысячу тысяч воинов, то стражам не справиться. Тогда войду я, понимаешь? Да, это жертвы. Но ты останешься. Мои персты выживут. Не все, но выживут. Если это произойдёт, то я достигну неба.

Эброт замолчал, хотя его глаза и лицо продолжали жить. В его воображении небо было близко и доступно. Это небо пылало, рушилось и трепетало перед ним.

Южанка легла на ноги Эброту.

— Твои дела страшны и велики, господин.

— Это так, — очнулся он от грёз. – Небо пока далеко. Сначала рохи. Мир с рохами — это дополнительные воины. Мир с рохами – это открытые пути ко всем входам в Бастион. Я должен переиграть их, Ракка!

— Они опасны, — сказала южанка серьёзно. – Твой Гор не зря мечется.

— Меня хотели убить несчётное число раз, — фыркнул Эброт. – Это не так-то просто сделать.

— В дарах был яд, — утвердительно сказала она.

— О, да! В барахле, что притащил с собой Харран, нашлась добрая дюжина вещиц, смазанных отборнейшей отравой. Но вряд ли они всерьёз рассчитывали на успех. Я бы насторожился, если бы там вовсе ничего не было. Не всё так просто. Рохи попытаются снова в день посольства или накануне.

Ракка кивнула. Вид у наложницы был задумчивый.

— Я хочу, чтобы они ударили, — сказал Эброт. – Пусть ударят. И поймут, что не вышло и не выйдет никогда. Это единственный способ быстро завоевать уважение этих дикарей и сделать мой путь к Бастиону короче на добрый десяток лет.

— Я хочу быть рядом с тобой, господин, — произнесла Ракка особенным голосом. – Ты велик. Твоя жизнь — моя жизнь.

Эброт улыбнулся.

— Я хочу удивить тебя, Ракка, — сказал он необычно мягким голосом. – А заодно удивить и всё моё царство.

***

Спокойнее Гору не стало.

— Больше не просите меня, братья, — сказал Гунг, стоя у костра Вейра и Фрега. – Мне стыдно перед нашим господином.

— Мы всё слышали. Ракка — не враг Эброту, — сказал Вейр.

Фрег согласно кивнул и добавил.

— Благодарим тебя, Гунг.

Гунг и близнецы требовательно взглянули на Гора.

— Я не уверен, — сказал тот. – Слова её скользкие.

— Ты же сам слышал, как она восхищалась великим планам Эброта! – вскричал Вейр. – Воистину, Гор, ты ревнуешь понапрасну!

— Я тебя очень уважаю, Гор, — сказал Гунг тихим голосом. – Ты лучше всех нас владеешь мысленной речью. Тебя чтут и на земле наших предков, и среди перстов ты один из лучших. Но я говорю тебе – Ракка покорна Эброту.

— В любом случае, нам надлежит быть бдительными перед лицом рохов, — упрямо ответил Гор. – Вы слышали речь Эброта. Рохи стоят на его пути к небу.

— Это так, — подтвердили персты.

— Нас ждут великие битвы и невиданное. Будем же стократ умнее и хитрее сейчас.

Гунг склонил голову и исчез. Близнецы одинаковым движением подняли левые руки и лесной костёр растаял. Перед глазами Гора вновь открылась горная даль с поблёскивающими на солнце снеговыми шапками далёких вершин. Воины-тунги, что расхаживали по крепостной стене, не удивлялись. Они привыкли, что Гор надолго уходил в себя.

***

Донесения разведчиков стали поступать с раннего утра. В перелески, в ложбины, в скрытые расселины начали прибывать воины рохов. Гор выслушивал гонцов и отпускал их без приказа. Всё было заготовлено заранее. Даже если накопившаяся масса горцев вдруг решит двинуться к укреплениям, то внезапности они не добьются.

Утро пролетело незамеченным. И день унёсся следом. Над столичной цитаделью поспешно бежали облака, сквозь которые нехотя пробивалось солнце. О послах рохов не было слышно.

— Тянут до последнего, — усмехался Эброт. – Хитрецы.

Когда начало темнеть, склоны гор покрылись многочисленными огоньками костров. С крепостной стены Рохский хребет напоминал второе небо, зажёгшее новые звёзды. Перед махиной ожившего хребта цитадель мугов казалась маленьким затерянным во вселенной камешком. На хрустальной башне Ракки печально завели песню трубы – вечерний ветер с гор начал своё движение. В этот момент и прискакал гонец с долгожданной вестью о посольстве.

«Рохи сделали свой ход, — мысленно передал Эброт Гору. – Теперь наша очередь».

«Да, мой господин».

Гор почувствовал прилив сил. Ожидание кончилось, настало время действовать. По его команде полки тунгов выступили из крепости. Не успела посольская процессия рохов подойти на расстояние выстрела из лука, как зажглись факелы в руках тунгов. Словно огненная река пролилась от главных ворот по дороге к горам. Послы рохов – выряженные в раскрашенные меха жилистые старики с двумя десятками крепких воинов в качестве эскорта шли меж выстроившихся рядами тунгов. Много воинов выставил Гор. Долог был путь послов меж поблёскивающих в огне факелов железных тунгов.

Перед воротами горцев встретили старейшины мугов в пышных одеждах. Харран вышел навстречу главному послу с распростёртыми объятиями. От ворот до дворца он теперь был проводником для этих людей. Харран без устали рассыпался в комплиментах на рваном наречии горцев, пытаясь перекричать музыкантов Ракки, что грянули торжественную и громкую мелодию.

У самого дворца стража не спеша отделила строем троицу послов от эскорта. Воинов-рохов с вежливыми поклонами отправили в столовую тунгов, где был накрыт стол.

Самих же послов, особо уже не церемонясь, с головы до ног осмотрели персты личной охраны Эброта.

Когда наконец Харран ввёл главного посла рохов в царскую залу, спеси у пришельцев явно поубавилось. Гор с любопытством наблюдал, как главный посол, которого Харран отрекомендовал как старейшего из рохских вождей Бола-и-Ду, озирается по сторонам, щурясь от света факелов. Меховая накидка на нём была выкрашена в оранжевый цвет. Помниться, Гору рассказывали, что этот цвет в почёте у горцев. Две толстые косы, в которые были сплетены волосы посла, тоже играли оранжевым оттенком.

— Я, Эброт, приветствую вас в моём доме, — прогремел Эброт с трона на языке анниев и немедленно повторил по-рохски. – Лёгок ли был твой путь, почтеннейший Бола-и-Ду?

— Я прибыл говорить от лица рохов, царь Эброт, — степенно ответил посол на ломаном языке тунгов. Видимо, он спутал похожее наречие анниев или не знал его вовсе. Но Гор и многие оценили этот шаг. «Возможно, они действительно хотят мира», — подумалось ему.

Когда закончились церемонии, рохам принесли скамьи, покрытые шкурами, и поставили их напротив трона Эброта. Спутники Бола-и-Ду с явным облегчением присели, но сам посол остался стоять.

— Я ищу мира, — сказал Эброт. – Покоритесь мне. Я оставлю вам ваши обычаи, а взамен дам богатства и могущество.

— Рохи не враги тебе, — ответил посол. – Но рохи никому никогда не покорялись.

— Наступает новое время, — возразил Эброт. – Небывалое становится былью.

— Что ты хочешь от рохов, кроме изъявления покорности?

Эброт довольно улыбнулся.

— Рохи известны как великие воины, — сказал он. – В ваших горах таится величайшая крепость, что была здесь от сотворения мира.

— Нам это ведомо, — гордо сказал посол. Его соратники закивали в унисон. – В горах есть величайшее зло, что убивает наших людей, если они забредут в их ловушки. Но зло не смеет выйти наружу. Ибо мы сильны.

— Со мной вы разорите эту твердыню зла!

Бола-и-Ду молчал, в задумчивости поглаживая оранжевую косу.

— Неужели рохи отказываются от великой войны? Или вы не столь воинственны, как говорят?

— Всё так, — сверкнул глазами Бола-и-Ду. – Мы можем прийти к согласию.

Гору показалось, что его повелитель выдохнул. Конечно, Эброт никогда не допустил бы такого просчёта. Его образ для других был как всегда непробиваемо величественен. Но внутри себя он мог позволить себе немного расслабиться.

— В знак того, что наши народы смогут жить в единстве, я хочу объявить перед тобой, посол Бола-и-Ду, что у моего царства отныне будет царица. Я хочу, чтобы пир в честь нашего союза был и моим брачным пиром!

Гор в изумлении вытаращил глаза. Эта новость явно была неожиданной для всех. Даже Ракка, новоназванная супруга Эброта, едва сдерживала удивление.

Эброт неторопливо встал с трона и спустился по ступенькам ближе к роху. Пора протянуть руку дружбы. Но кто это шипит? Эброт замер, так и не сделав шага к Бола-и-Ду. Ракка снова издала сиплый шёпот, напомнивший Гору шипенье лесной кошки.

— Косица!

Два спутника посла не успели опомниться как у их горла оказались острые клинки. Бола-и-Ду схватили сразу двое стражников, а третий, им оказался кривой Гунг, без лишних слов отсёк оранжевые косицы. Гор увидел тоже, что и остальные: тонкая игла, столь же оранжевая, как цвет волос.

— Глупец! – проревел Эброт. – Яд! О чём ты думал, посол?

Горец глухо рычал, придавленный перстами.

— Отпустите его!

Бола-и-Ду поднялся, потирая ушибленные руки. Он злобно скалился, показывая редкие зубы.

— Вы! – крикнул Эброт оцепеневшим от страха спутникам посла. – Вы видите, чем заканчиваются покушения на Эброта.

Гор не заметил знака, скорее всего Эброт, обратился к кривому Гунгу мысленно. Оранжевая игла погрузилась под кожу Бола-и-Ду. Тот взвизгнул.

— Смотрите, — продолжал греметь Эброт, — Вам предстоит вернуться и прийти с другим посланием! Как вы смели! Я ищу мира! Я зову вас на свой брачный пир!

Яд начал действовать. Бола-и-Ду охватила дрожь, переходящая в тряску. Посол вдруг захохотал. Глаза у него сделались большими и дикими.

— Что-то не так, – крикнула Ракка. – Господин! Что-то не так!

Гор слышал, как за пределами дворца тревожно взвыли сигнальные дудки, заглушая завывания труб хрустальной башни.

— Откройте ставни! – гаркнул Эброт. – Быстрее!

Гор поначалу решил, что с гор сползает дождевая туча. Все огоньки роховых костров потускнели, размылись словно в тумане. Туча густела, наползая на цитадель вместе с вечерним горным ветром. Бола-и-Ду, не преставая хохотать, упал на пол. Персты удерживали его, растерянно вертя головами.

Эброт не мешкал. Мысленные приказы разлетались как молнии в бурю. Гор, подчиняясь, погнал ближних командиров к войскам. Мугов во главе с Харраном оттеснили в соседнюю залу, где стыли диковинные яства, не дождавшиеся едоков. Краем глаза Гор заметил Ракку. Девушка была сама не своя – вся побелев, она с отвращением следила за конвульсиями посла.

А потом запахло прелой листвой, горько, надрывно. Туман покрыл столицу, вползая во все возможные щели.

— Нет! – кажется кричала Ракка.

В зале творилось странное. Кто-то бросал оружие, падая на колени. Кто-то рыдал. Кто-то, наоборот, рычал по-звериному, вытаскивая меч. И надо всем этим разносился хохот Бола-и-Ду.

В сознание Гора вдруг вошёл ужас – он чётко видел, как тёмная косматая тварь ворвалась через открытые ставни и, сверкая полуметровыми когтями, помчалась к его господину. Эброт, отобрав меч стражника, разил направо и налево своих обезумевших стражников, защищая павшую на холодный камень Ракку.

Гор выхватил меч, рассылая мысленный призыв. Но никто не откликнулся – ни близнецы, ни Эброт, ни далёкий Олле. А Гунг и не смог бы ответить – из его горла хлестала чёрно-красная кровь. Косматая тварь неумолимо приближалась к Эброту.

Гор бросился на помощь, расталкивая мятущихся по зале людей. «Почему никто не видит этого кошмара? Почему никто не видит, что рох перестал бесноваться, а спокойно поднимает с пола чужой кинжал?» Бола-и-Ду хищно подкрадывался к Эброту, хладнокровно поджидая подходящего момента.

Гор бросился наперерез, взмахнув мечом, и Бола-и-Ду, замахнувшийся кинжалом, рухнул на пол. Но кошмарная тварь не останавливалась. Она кружила рядом с Эбротом, улучшая момент для нападения.

«Эброт! Господин мой! Я спасу тебя! Я убью эту тварь! Я вгоню ей клинок под сердце!»

Уже теряя сознание, Гор слышал звон мечей и жуткие вопли, доносящиеся во дворец с крепостных стен.

***

Он очнулся в полной тьме. Страшно ныла голова, а в суставах от тряски пульсировала боль. Где он?

Тьма остановилась, и кто-то распахнул полог кибитки. В неверном лунном свете он разглядел знакомые раскосые глаза.

— Ты жив, — констатировала Ракка.

В поле зрения показались хмурые едва знакомые лица. Тунги. Гор поднял руку.

— Мы отступаем, — сказал ему командир тунгов. – Госпожа приказала бежать, что есть силы. Рохи сожгли цитадель. Немногие выжили, господин Гор. Хорошо, что ты с нами.

— Мы спаслись, — бесцветно подытожила Ракка.

Гор сделал понятный тунгам знак. Они остались с Раккой наедине.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — сказала она. – Эброт погиб. Эти варвары съели его печень.

Гор замотал головой.

— Это так, — настойчиво сказала она. – Ты это знаешь.

Усилием воли он отодвинул боль и оказался на своём острове посреди моря. Свежий ветер взбодрил Гора.

— Эброт! – крикнул он. – Я зову тебя!

Но никто не откликнулся на зов. Не расступилось море. Не вышел из буйных вод полубог.

— Вейр!

— Фрег!

Море бушевало всё сильнее. Наконец Гор услышал чей-то тонкий, еле слышный отклик.

— Гор!

На светлом челне качался на волнах учитель Олле, едва перекрикивая пенные валы.

— Ты жив!

— Где Эброт, Олле?

— Никто не знает. Он молчит. Все молчат. Я не смог докричаться ни до кого из перстов, бывших с нашим господином.

Резкая боль обручем стиснула череп. Гор застонал.

— Олле!

Но Олле отвечал что-то совсем невнятное. Белый чёлн терялся в море.

Гор вновь лежал под пологом кибитки. Ракка обтирала его лицо влажной тряпицей.

— Не умирай, Гор, — попросила она. — Я… Я не хочу остаться совсем одна.

Ракка… Как же так? Ты и Эброт. Эброт мёртв. А ты? Почему не мертва? Гнев охватил его. Он поймал в полутьме её взгляд и решительно переступил границы чужого разума.

Море на этот раз было спокойнее. Гор крепко держал за руки Ракку, не отводя взгляда.

— Как умер Эброт? Говори!

Глаза у Ракки ожили.

— Т-ты говоришь! Гор!

— Я говорю с тобой в твоей голове! Ты убила Эброта? Ну!

— Нет, — она покачала головой. – Его убил ты, Гор.

— Что? Что ты мелешь?

— Рохи отравили всех. Горный ветер принёс нам дурман, что зажгли их костры. Я… Я ошиблась с отравленной иглой. Посол принёс с собой не яд, а противоядие для себя. Когда всех накрыло бы безумие, он остался в здравом уме. В суматохе Бола-и-Ду хотел убить Эброта, но напоролся на твой меч.

Она помолчала, собираясь с силами.

— Эброт не подвластен многим ядам, его голова осталась чиста. Он помог и моему разуму сохранить чистоту. Но остальные видели перед собой не то, что было на самом деле.

— Тёмная косматая тварь, — прошептал Гор. – Я убил её! А на деле…

Ракка пыталась ещё что-то говорить, но ему было не до слов.

+++

Несколько дней прошли однообразно. Понурившиеся усталые тунги вели повозки, останавливаясь на краткий ночлег. Они спешили убраться из опасных мугских земель.

Ракка не прекращала попыток говорить с Гором.

— Не вини себя, Гор! Вини рохов! Они убили нашего господина.

— Меч был моим!

— Ты не ведал, что творил.

Гор колебался. Без Эброта он вновь чувствовал себя маленьким мальчиком, лишившимся отца и отрезанным от привычного мира. Но он всё ещё был молод.

— Гор, — голос у Ракки был ласковым. – Ты нужен всем нам. Ты нужен тунгам. Ты нужен другим перстам. Ты нужен мне. Что будет с нами, с великим царством Эброта?

Он крутил головой, пытаясь уйти от вопросов.

— Посмотри в мои глаза, Гор. Посмотри снова!

Гор оттолкнул её и яростно впился в глаза.

— Оставь меня!

– Ты способен говорить мысленно со мной, которая не знала такого умения! Кто ещё из перстов может так?

—Это не имеет значения!

— Имеет, Гор! Царство Эброта ждёт наследника! Иначе — бесконечная война и гибель!

— Я лишь один из перстов, южанка!

— Но я наречённая царица!

Тёмные глаза Ракки блестели. Несмотря на усталость и долгое бегство, её ум не утратил живости. Неспроста Эброт поднял её из наложниц в советницы.

Их небольшой отряд приближался к владениям тунгов. Родовые земли Гора, где он найдёт опору и поддержку.

***

«Я Гор из племени тунгов, слуга Эброта, потерял своего господина. Царство Эброта осиротело, и я вместе с ним. Я перст Эброта без направляющей руки. Царство моего владыки рушится – многие племена восстали, многих перстов убили. Но в день гибели Эброт нарёк своей женой и царицей Ракку, вы слышали это. Я, Гор, теперь говорю и от её имени, и от своего.

Я знаю, что среди нас, способных говорить мыслью, пока нет согласия. Но мы, персты Эброта, есть его истинное наследие. Нам суждено править миром. Помните об этом мои верные и мои мятежные братья».

Крутая Лягуха

Аура Верьехо пылала грозными багровыми всполохами – шоу приближалось к финалу. По бледному лицу Мексиканца пробегали невольные гримасы. Он понимал, что проигрывает и проигрывает всухую – аура Прайса безмятежно переливалась оттенками зелёного.

Джон Прайс, по прозвищу Крутая Лягуха, звезда рипер-баттлов, оправдывал нелюбовь букмекеров. Ставки на его победу принимались десять к одному.

– «…когда Верьехо поднимает брови, он как бы говорит: почему не пахнет гуакамоле?

– Верьехо! – Но гаукамоле перед тобой!

– Но не пахнет!

– Вы не умеете готовить! Вот в Мехико…» (Крутая Лягуха потратил не один час, репетируя мексиканский акцент).

Рука Верьехо дрогнула. Аудитория, только что галдящая так, что гомон пробивал шумовой экран между ней и бойцами, попритихла. Кульминация схватки приближалась. Нервы Мексиканца расшатались настолько, что он был готов бросить на стол последний козырь. Под рукой у риперов лежало по пистолету с одним патроном. Тяжёлые, стилизованные под дуэльные лепажи, пистолеты использовались нечасто. Выстрел — это попытка убийства. Игра игрой, но уголовный кодекс никто не отменял.

Страх получить пулю может в секунду изменить ход борьбы. Комментаторы на десятках языках сейчас напоминали аудитории, как Угольный Питон взмахом пистолета превратил ауру Красавчика в чёрную. А обделавшийся Канцлер в прошлом году? Хотя, был и Марек Красовский, финалист Большого Кубка, обладатель Медали Невозмутимости, член Ордена Холодного Рассудка и прочая, прочая, прочая, хладнокровно пристреливший соперника за всего-то цитату Черчилля о «гиене Европы». Мотает сейчас пожизненный срок.

– О! Вот здесь настоящий аромат гуакамоле! Конечно, господин Верьехо, накроем вам столик прямо в сортире! Запах Родины!

– Ублюдок! – аура Мексиканца всплеснулась чернотой. Изрыгая проклятия, боец вскочил с кресла, выбрасывая вперёд руку с пистолетом.

– Аааа, – восторженно заревела толпа.

Грохот выстрела звукооператоры намеренно усилили для зрителей. Ауры орущих, скачущих, матерящихся людей перемигивались алыми, фиолетовыми, синими огоньками, словно ныряли на миг в тёмную воду и снова светили – в такие моменты прозвище ауры «поплавок» вполне себя оправдывало.

Крутая Лягуха картинным жестом отбросил лепаж и вышел на середину ринга. Мексиканец корчился в своём углу, зажав руками живот. Выстрелить он так и не успел. Коренастый, с толстой шеей и лишним десятком килограмм, Прайс казался ему неповоротливым. А зря. Ковбойские гены давали о себе знать – палил Крутая Лягуха молниеносно.

– Ля-гу-ха! Ля-гу-ха! – скандировала толпа. В экстазе сливались голоса почитателей Прайса и незадачливых поклонников Мексиканца. Восторг финала с пальбой скрашивал досаду последних. В обществе, где каждый эмоциональный всплеск на виду и любые крайности фиксируются, нужно хоть раз в месяц от души проораться.

Мексиканца унесла прибежавшая бригада медиков. Прайса он уже не волновал – выживет хорошо, сдохнет – и поделом. Чёрная аура и пистолет в руке – вот аргумент в пользу необходимой обороны. Уж если кому обвинение и выдвинут, то точно не Прайсу.

***

В кабинете Сэма О’Нила дым стоял коромыслом. Сэм, с тех пор как оставил ринг и занялся промоушеном, не расставался с дорогими сигарами. Прайс, развалившись на кушетке, недовольно морщился. Его аура сигналила оранжевым– он не переносил запаха табака.

В отличие от Прайса поплавок Сэма не менял нежного салатового оттенка. «Надо же, – лениво думал Прайс, – орёт так, что уши вянут, а аура не меняется. Неудивительно, что «Скалу» Сэма О’Нила всего лишь дважды побеждали. И то – по очкам».

– Ты что это затеял, ублюдок? – ревел Сэм, выпуская клубы дыма. – Хочешь соскочить с турнира? У тебя четвертьфинал впереди! Это Большой Турнир, цуцик! Мировая известность!

Сэм презрительно сплюнул. Он относился к той породе людей, которые привыкли всегда побеждать и получать то, что хотят. О’Нил прошёл путь от разносчика рекламных тюбиков зубной пасты а-ля «Откройте пасть, и ваша жизнь уже никогда не станет прежней» до одного из самых влиятельных людей в мире шоу-бизнеса. Ему уже почти шестьдесят, короткая ровная армейская стрижка на крепком черепе, золотые часы на левой руке и всегда строгий костюм (он ему ни черта не шёл, но Сэм считал, что обязан его носить по статусу) с ярким галстуком. У него под крылом было две сотни бойцов. И самый перспективный из них, способный прославить контору О’Нила во всём мире, безвольно разлагался на кушетке. Было от чего прийти в бешенство.

Сэм, не вынимая изо рта сигары, сбросил пиджак и тяжело дошёл до бара.

– Виски, – сообщил он. – Выпей.

Сэм сунул стакан Прайсу и налил себе на два пальца. Прайс машинально отхлебнул, глядя на устраивавшегося обратно в кресле Сэма. Кресло недовольно скрипело под тяжестью босса. Бывшая «Скала» разом опрокинул в себя содержимое стакана и по-акульи ухмыльнулся. Прайс мысленно выругался. Даром, что в его кличке было определение «крутой», даром, что от его тяжёлого взгляда шарахался каждый второй. Но спорить с Сэмом было практически безнадёжным занятием.

– У тебя поплавок краснеет, – заметил Сэм. – Да что с тобой вообще такое, Лягуха?

Прайс отставил стакан и сел ровно. Как бы это всё объяснить Сэму?

Рос он закрытым, целеустремленным и гордым. Детство, как у всех, прошло в интернатах, которых сменилось штук пять. И везде борьба за выживание: сироты – это не мирные овечки, а стаи злобных волчат. Да и не во всех воспитательных заведениях порядок: плохая еда, неуравновешенные работники. Один интернат вообще сгорел дотла со всеми воспитанниками, а сам Прайс еле ноги унёс и чуть не утоп на болоте. Но в век эмоциональной нестабильности такие жизненные бури, бывает, рождают настоящих бойцов. Прайс так и начал свой путь от дерзкого паренька до лучшего бойца рипер-баттлов.

Баттл для психики – страшное испытание. Из тебя вынимают все страхи, комплексы и слабости, выставляя напоказ публике, и бьют по самому больному. Рипер не спрячется за эмоциональным блоком – аура для него не инструмент диагностики, а мишень. Куда бить больнее? По стране, откуда родом соперник? По внешности? По манере себя вести? По слабостям в сексе? Он умеет почти всё. Но…

– Я перегорел, босс.

– Что за чушь собачья!

– У меня голова трещит после каждого поединка. Я спать не могу, Сэм. И мне стало всё равно, понимаешь? Раньше эти схватки как–то волновали, азарт пробуждали. Жизнь я чувствовал. А сейчас? Бил я этого Мексиканца, бил, а мыслишка-то свербит – пусть он окажется быстрее и пристрелит меня наконец.

– Лягушонок, это не повод плевать на карьеру! Давай устроим тебе отпуск, найдём пару спутниц погрудастее и отправим в Майами, погреешь бока. За счёт заведения, а?

Сэм задорно подмигнул, но Прайса только передёрнуло.

– Не хочешь девок? Можем организовать охоту, настоящую. У меня есть дружок в Скалистых горах. Медведи! Такой адреналин – мигом твою башку прочистит!

– Не в этом дело.

– Или ты опять вспомнил свою азиатку?

– Я не обсуждаю это. Никогда.

– Ай-яй-яй, Джон. Тебе стоит лишний раз показаться нашему мозгоправу.

Джон покачал головой.

– Я хочу соскочить, Сэм. Хватит.

– Эй! Не надо доводить до крайностей! В конце концов, у нас контракт!

– Да, я помню. Неустойка, отступные… Мне всё равно.

Сэм не нашёлся, что ответить. Если бы Прайс начал возмущаться, кричать, то он бы знал, что сказать этому риперу. Но голос у того был таким потухшим, что Сэму почудились даже серые пятна в ауре своего подопечного.

– Давай так, Джон. Ты сейчас идёшь домой. Ложишься баиньки. Дослушай меня, не перебивай! А завтра в два приходишь ко мне, и мы ещё раз поговорим.

– Это ничего не изменит, Сэм.

– Без проблем. Если я не смогу тебя уговорить, то ладно. Сдаюсь! Пойдёшь на все четыре стороны.

Сэм вскинул кверху руки. Рожа у него была подозрительно смиренной.

Прайс недоверчиво покачал головой.

– Давай-давай, Лягуха, – грубовато подбодрил Сэм. – Прыгай до дому.

Стоило Прайсу выйти за дверь, как смирение сползло с лица Сэма.

– Вот засранец, – сказал он в пространство. – Бабы всё это, чтобы ты не рассказывал, Лягуха. Бабы! Да какой ты лягуха? Головастик! Японку свою никак не забудешь.

Он вызвал к себе всю ораву помощников – начиная от тренера по фитнесу до юриста. Их набилось в кабинет полтора десятка.

– Крутая Лягуха хочет соскочить, – объявил Сэм собравшимся. – Нервы, сопли, всё такое.

Никто и бровью не повёл. Сэм довольно усмехнулся. Хорошо он выдрессировал команду, ничего не скажешь. Впрочем, эмоциональное выгорание рипера – дело не новое. Сталкивались уже. Из петли доставали, на ручках баюкали и морду били всем отделом. И ничего – возвращали к боям. Двое, правда, всё-таки повесились. Ну да ладно, дело житейское.

– Предложения?

– Риперу Прайсу полагается длительный отпуск, – первым подал голос Хендерког. Дипломированный неофрейдист, знаток рипер-синдромов и прочая. Мозгоправ поправил хрупкие очочки на носе пуговкой и продолжил. – Санаторий в Скальных горах. Одно отделение там для наркоманов, но во втором…

– Нет, Хендерког, – махнул рукой Сэм. – Ты туда двоих риперов отправил, и что с ними случилось?

– С синдромом справились.

– И на наркоту подсели, спасибо большое! Ещё!

– Стоит для него сделать праздник! – ослепительно улыбнулась мадам-тактик Клара Ро. – Пригласим всех наших риперов, овации, подарки. Искупаем его в нашей любви.

Сэм подозрительно осмотрел покрасневшее от возбуждения личико тактика.

– Не нужно много людей. К тому же, я обещал ему уже завтра такое предложение, что он согласится продолжать баттлы. Но ты, красавица, попала в точку. Любви не хватает нашему бойцу. Японку свою вспомнил опять, вот что я думаю.

– Японку? – переспросил глуховатый Яблонски. – Гейшу заказать?

– Господи, Яблонски, ты же у нас правовед, откуда такие мыслишки?

– Так я вам же…

– Заткнись, Яблонски! Слушайте меня все.

Помощники затихли, только Яблонски продолжал что-то бурчать себе под нос.

– В интернате, где воспитывался наш Лягуха, была у него подружка. Какая-то азиатка, скорее всего японка, хотя шут их разберёт. Примерно ровесница. Когда он тонул в каком-то болоте после пожара, она его вытащила. Вроде жила в соседнем интернате, для девок.

– Тонул? – переспросил Хендерког. – На наших сеансах мистер Прайс рассказывал о пожаре, но про болото никогда не упоминал.

– Какая разница? Где ещё тонуть Лягухе? Конечно, в болоте! Не сбивайте меня!

– Простите, шеф.

– Найдите её! Переройте всё, но найдите!

– Позвольте, но как её звали? Есть ли фото?

– Ничего у меня нет, Яблонски! Подними своих приятелей в полиции и узнай. Наверняка, остались списки воспитанников, отчёты о происшествиях какие-нибудь. Узнайте, куда её дальше определили. Да и вообще – это ваши проблемы!

– Но…

– Лягуха имеет шансы стать чемпионом мира! Без этой бабы из детства у него кишка тонка. А вы у меня глупости спрашиваете! Найти её и привезти сюда к завтрашнему утру!

***

Утренняя аура предательски желтела. Прайс плеснул в лицо холодной водой и снова посмотрел на себя в зеркало. Более унылое зрелище было трудно представить. Он опять почти не спал – красные глаза недовольно щурились, бобрик коротких волос торчал во все стороны половой щёткой. Хотелось плюнуть на всё и напиться. Но он знал – не поможет. Только отсвет поплавка закоричневеет – вон он, полуобод на загривке, так и переливается серостью.

К Сэму ещё переться.

Он взял из холодильника вчерашние сэндвичи. Немного поколебавшись, вернул на место пивную банку и вытащил ледяной тоник.

По головизору шли дебаты. Мерцающие фигуры кандидатов в губернаторы втиснулись в гостиную Прайса. Ауры у обоих подсвечивали красным, дебаты были в разгаре. Чернокожий кандидат Алоиз Круппель орал, что у его белого соперника хватает наглости заявлять, что он чем-то морально лучше. Оголтелый расист! А ещё еврей! В ответ смущённый Рауфман твердил что-то о недостатке воспитания и воображения. Его почти не было слышно за громогласными воплями первого, но, видимо, Алоизу хватало, ибо поплавок у оппонента краснел гораздо быстрее. «Лепажи бы им, – скучно подумалось Прайсу. – Дебаты стали бы короче».

Удивительно, насколько всё завязалось на эти ауры. С эмоциональной стабильностью у людей стало настолько плохо, что во всех интернатах с подросткового возраста принудительно вживляли эмоциональные блоки или эбы. Эти штуки были замечательным продуктом биотехнологий – эб рос вместе с человеком и приучался не просто подсвечивать для окружающих внутреннее состояние подопечного, но и впрыскивать нужные лекарственные составы. Полностью заменить врачей эбы, конечно, не могли, но хотя бы давали возможность дойти до терапевта, никого, не прикончив по дороге.

Как вообще жили без них в прошлых веках? Чуть что – тут же смертоубийство. А эб тебя вовремя остудит транквилизатором, предупредит аурой всех встречных, что у тебя на душе. Великое изобретение. Впрочем, эб у Прайса, как и у других риперов, был модифицирован, транквилизаторы он не вырабатывал. Иначе баттлы станут долгими и унылыми. Show Must Go On!

Аура у голограммы Круппеля пошла пятнами, схожими с цветом его кожи. Ведущий был вынужден прервать дебаты. Прежде чем программа закончилась, Прайс успел заметить победоносный оскал Рауфмана. Хе, да ведь это не случайная победа. Он просчитал реакцию соперника! Ай да команда у будущего губернатора, не хуже о’ниловской. Хороши!

– Show Must Go On! – отсалютовал Прайс тоником погасшему головизору.

В комнате стало темно и одиноко. Вновь накатило вчерашнее ощущение собственной абсолютной никчёмности. Крутая Лягуха. Пора на пенсию. Но чем он будет заниматься? Эта мысль погрузила его в такое глубокое уныние, что он боялся за свою ауру. Может, не ходить никуда? Если поплавок почернеет, могут и в полицию забрать в качестве превентивной меры. Чёрт возьми, Сэм звонит. Как будто чует.

– Здравствуй, Сэм, – вежливо отозвался Прайс.

– Здорово, лягушонок. Спешу тебе сообщить, что согласен на все твои решения. Хочешь уходить – пожалуйста. Организуем тебе замечательные проводы, уйдёшь на пенсию рипером-загадкой.

– Я не...

– А что тут понимать? Я же твой босс, я обязан о тебе заботиться и поддерживать. Отдыхай. Все формальности можешь оформить в любой момент.

– Эээ… Спасибо, Сэм. Даже не знаю, как ответить. Я не ожидал.

– Всё отлично! Пока, Лягуха.

Прайс несколько минут сидел неподвижно. Ему даже пришла шальная мысль, что, возможно, он принял на ночь много снотворного, и ему всё просто чудится. Сэм О’Нил сдался? Такое вообще бывает? Он вскочил и побежал к зеркалу – впервые в жизни он понятия не имел, в какой цвет окрасилась его аура – в чёрный цвет отчаяния или в зелёный полного спокойствия и радости.

Но не успел Прайс добежать до ванной, как в дверь позвонили.

***

– Ты уверен, что мой звонок вообще был нужен? – брезгливо спросил Сэм. – Чувствую себя так, словно искупался в детских соплях.

Хендерког, бросив короткий взгляд на чопорно восседавшего на стуле юриста, поспешил объясниться.

– Такая позиция собьёт мистера Прайса с агрессивного неприятия любых предложений. А тут и наш козырь постучится. Я гарантирую, что…

– Не смей мне говорить о гарантиях! – вспылил Сэм. – Ты эту японку только пугал – он покончит с собой, его аура навеки останется чёрной…

– Всё правильно, – заулыбался Хендерког и принялся мелкими движениями протирать салфеткой очки. – Она очень чистая душа, эта Мэнэми. Она не могла пропустить такое мимо ушей. Поэтому она и согласилась.

– Манипулятор.

– Это поощрение или осуждение, господин О’Нил?

– Поощрение, – буркнул Сэм.

– То есть, я могу претендовать на премию? – Хендерког водрузил очки на нос и растянул губы в улыбке.

– Только если он решится на этот чёртов четвертьфинал!

– Я протестую! – подал голос Яблонски. – Она согласилась исключительно потому, что иначе у её общины были бы огромные неприятности с полицией. Я пообещал неприкосновенность.

– Вот! – Сэм щедрым жестом указал на юриста. – Тебе стоит прислушаться к голосу реальности, Хендерког!

– Так и быть, я готов разделить премию пополам, – невозмутимо отозвался психолог.

***

Это утро было другим. Прайс встал очень рано, чтобы не разбудить Мэнэми. Он долго смотрел на своё лицо в привычном ванном зеркале и не узнавал себя. Что-то изменилось. Словно раньше он видел в отражении не себя, а голограмму, а теперь – бац! – голограмма обрела плоть и кровь. Помягчел Прайс что ли? Да и взгляд такой, будто смотрит с ленивого тропического острова на эту суетливую американскую жизнь. А аура… Он даже не знал, что настолько пронзительной чистоты голубое сияние может исходить от неё. Прайс не мог припомнить, где он подобный оттенок вообще видел. У себя так точно нет. Наверное, море у того тропического острова сияет также.

Мэнэми… Мэни… Две потрясающих недели…

Она честно сказала, что её нашли люди О’Нила, это было глупо отрицать. Но Мэни уверила, что всегда помнила о Прайсе, даже слышала о его карьере рипера. Но никогда не думала, что он тоже не забыл о маленькой японской девочке.

– Знай, Мэни, – признался он в первый же вечер. – Тот вечер на болоте впечатался в мою память как резьба на граните. Я же хотел утопиться, Мэни. Мне было очень страшно, я бежал от того жуткого пожара. А ты… Ты не просто спасла меня. Ты тогда сказала, что очень не хочешь, чтобы я утонул. И твои глаза были такими огромными… Мне они грезились всю жизнь…

– Милый Джон, – улыбнулась Мэни тонкими губами. – Я снова рядом.

Прайс невольно сглотнул подступивший к горлу комок. Не хватало ещё расплакаться. Рипер-плакса, таких экземпляров в их бизнесе уж точно не водилось.

Он с лёгкой тревогой взглянул на свою ауру. Нет. Цвет не поменялся. Всё идёт хорошо. Аура. Вот ещё что так волнует его в этой чудесной женщине. У Мэни нет эба.

***

Сэм О’Нил торжествовал. Он вновь собрал в кабинете глав отделов.

– Поздравляю, ребята, – басил он. – Крутая Лягуха снова в деле! Надо же, как всё оказывается просто. Достаточно мужчине найти себе подходящую женщину!

Шеф заметил довольного юриста.

– Яблонски! – завопил Сэм. – Я говорил, что ты гений?

– Вы редко такое говорите, сэр.

– Одного не пойму, зачем ты стал адвокатом? С твоим талантом к шантажу ты давно бы стал консильери у мафии.

–Это небезопасно, – заметил Яблонски с серьёзным выражением лица.

– Не будем забывать, – торопливо вступил в разговор Хендерког, – что для рипера важнее всего психологический настрой. Дело не в Мэнэми как таковой, а в том, какую роль она…

– Ты тоже гений! – радостно заорал Сэм. – Хвалю! Всех хвалю!

– Однако до четвертьфинала не так уж много времени, – сухо заметила мадам-тактик. – Я не уверена, что мы успеем завершить подготовку господина Прайса.

– Клара, – скривился Сэм. – Не заставляй меня думать, что ты ревнуешь. Это всего-навсего тощая азиатка!

– Я ревную? Да я…

– Кто противник в четверть финале? – прервал её возгласы Сэм.

– Бурый медведь.

– Русский, – констатировал шеф. – И ты, Клара, не знаешь простого способа заставить русского выйти из себя? История, Клара! Стоит начать обсуждать историю его страны и, уж поверь моему опыту, лепаж не останется лежать без дела!

Клара фыркнула, но возражать не стала. На губах Яблонски и Хендеркога застыли насмешливые ухмылки.

***

– Я очень рад снова видеть вас, Джон.Хендерког подхватил Прайса под локоток и подвёл к знакомому креслу.

– Присаживайся, присаживайся… Удобно? Воды налить? Ничего другого предложить не могу. Сам понимаешь, у нас сеанс. Хендерког похихикал.

– Спасибо, мистер Хендерког.

– Ты не хочешь перейти на обращение по имени? На ты? Всё же такое обращение «мистер» сохраняет определённую…ммм…дистанцию.

– Я так привык, мистер Хендерког.

– Конечно-конечно! – Хендерког встрепенулся так, что очочки соскользнули с носа. Но психолог не растерялся и молниеносным движением перехватил их в полёте.

– Вечно с ними так, – лучезарно улыбнулся Хендерког, усаживаясь на своё место. В руках у него тут же оказался огромный чёрный блокнот. Насколько Прайс помнил, там всегда оказывалась сплошь чистая бумага. При этом Хендерког, заглядывая зачем-то в девственные листы гроссбуха умудрялся вспоминать мелкие детали их прошлых сессий.

– Во-первых, я хочу поздравить вас, Джон. Это была убедительная победа. Всего каких-то семь минут, и медвежья шкура, так сказать, у твоих ног. Я лично присутствовал в зале. Болельщики боготворят тебя.

– Клара хорошо меня подготовила. Я с ней полдня учил как правильно по-русски произнести «Джугашвили».

– Ну-ну, Джон, победитель в первую очередь это вы, а не наша мадам-тактик.

Они замолчали.

Прайс как будто заново осматривал консультационный кабинет Хендеркога – кресла, столик с пластиковым графином воды и салфетками, на оливковых стенах картины с морскими пейзажами. Огромное в полстены окно ненастоящее, хотя нарисовано так мастерски, что Джону то и дело хотелось поддернуть скошенную художником занавеску. Риперов таскали к психологу в обязательном порядке после баттлов, да и в обычном графике он обязан был еженедельно высиживать здесь битый час и убеждать Хендерхога, что с его головой всё в порядке. Как будто по ауре не видно.

– Я замечаю, что у вас, Джон, очень необычный цвет ауры.

Вот мозгоправ чёртов. Мысли читает, что ли?

– Такого оттенка я не припомню за все годы нашего знакомства, – заметил Хендерхог и, словно для подтверждения, полистал пустые страницы блокнота. – С чем это связано, как вы считаете?

Прайс пожал плечами. Конечно, он знал, с чем это связано, только отвечать не хотел. Мэни дала ему второе дыхание. Он и Бурого Медведя победил-то благодаря лазурному поплавку. Растерялся соперник – как же так, он по Лягухе лупит из всех своих заготовленных батарей, а аура у того даже на полтона не сменится.

– Связано ли это с Мэнэми? – мягко поинтересовался Хендерког.

– У меня с ней очень хорошие отношения, – осторожно ответил Прайс. – Наверное, вы правы, она очень положительно на меня действует.

– Вы её любите?

Прайс открыл было рот, чтоб огрызнуться, но понял, что психолог и так обо всём догадался. Мало того, что аура к лазоревому прибавила утренне-розовых мазков, так ещё и сам рипер покраснел, как рак.

– Вам неприятны мои расспросы?

«Запустить бы в тебя чем-нибудь, – бессильно подумал Прайс. – Да только нечем. Даже графин пластиковый. О! Так он неспроста пластиковый-то! И стекла нет…» Прайс с видом человека, которого посетило озарение, уставился в нарисованное окно.

Психолог ждал.

– Мне немного неприятно, мистер Хендерхог, вы правы.

– Почему?

– Потому что… – Прайс осёкся. Не нравился ему Хендерхог. Вроде бы безобидный коротышка. Вон как голову задирает, чтоб очки опять не сваливались. Вопросы у него самые дурацкие, но задаёт он их иногда так невовремя и так… в точку. Поплавок зелёненький, дружелюбный. Профессионал Хендерхог, ничего не скажешь.

– Я не знаю, мистер Хендерхог, – выдавил Прайс наконец. – Наверное, я редко испытываю такие эмоции как с ней. Точнее… Я никогда их не испытывал. И я не знаю, что дальше…

Хендерхог кивал на каждое слово.

– А она вас любит? – вставил он, улучив паузу в излияниях Прайса.

– Что?

– Менэми любит вас, Джон?

– Как это… Мэни… – Лягуха хватал ртом воздух как рыба, выброшенная на берег. – У неё поплавка-то нет. Как я пойму-то?

Голос у него задрожал. Хендерхог, не переставая улыбаться, подвинул Прайсу бумажные платочки.

– Смелее, Джон. Этим стенам дозволено видеть слёзы риперов. Поверьте, тут их пролилось немало.

***

Полуфинал приближался со космической скоростью. Мадам-тактик позабыла обо всех других риперах. Контора О’Нила шла к мировому успеху, какие уж тут мелкие турнирчики. К тому же, у Клары Ро неспроста нежно алела аура всякий раз, как она замечала входящего в тренажёрный зал Крутого Лягуху.

– Привет, Джон!

Эту начальную фразу мадам-тактик готовила заранее. Два слова оказывались непростой задачкой – Клара не хотела бы безразлично бросать их, как прочим риперам, но и выходить за рамки профессионального поведения она позволить себе не могла.

Клара каждый день меняла образ – от жгучей брюнетки с таинственными опахалами ресниц до пай-девочки в белой блузочке и шортиках. Не зря, ох, не зря лучшие промоутеры ставят на тактику женщин. В мире эмоционального хаоса женщины ориентировались гораздо лучше. Риперши из них, правда получались, унылые – баттлы, зачастую, быстро превращались в откровенный базар без всякой интриги.

Но Джон Прайс словно не замечал её ухищрений. Честно приходил на тренировки. Педантично следовал графику и переходил от спортивного инвентаря к просмотру эпизодов с Центурионом – противником в полуфинале. Мадам-тактик заботливо указывала ему на прорехи в обороне, подсказывала варианты действий, не забывая то задержать руку на могучем плече Джона, то понизить голос, чтобы звучал волнительнее или задорно вильнуть стройными бёдрами. И всё понапрасну.

За пять дней до полуфинала Прайс притащил с собой «эту», как презрительно выговаривала мадам-тактик, жалуясь Сэму О’Нилу.

– Отстань от него, красотуля моя, – снисходительно отвечал Сэм.

– Но это нарушение всяческих правил! Я веду серьёзную подготовку и требую…

– Эта Мэнэми, как атомный реактор за пазухой, – оборвал её Сэм. – Неужели не видишь, как прёт нашего Лягушонка?

– Господин О’Нил, я вас очень уважаю, но в моём отделе я не потерплю…

– Других женщин не потерпишь? – ухмыльнулся Сэм. – Клара, ты же умная, соблазнительная киска. Далась тебе эта японка! Пусть наш Сэм выиграет турнир. А потом… мы посмотрим, что можно сделать для тебя… и Джона.

Сэм зажмурился, как большой бывалый кот на июльском солнышке.

Однако, когда недовольная Клара Ро покинула его кабинет, физиономия О’Нила приобрела гораздо менее беспечный вид. Эта Мэнэми оказалась не так проста, как казалось на первый взгляд. Сэм от специальных людей Яблонски знал, что добрую половину призовых денег Крутая Лягуха отдал японке, а уж куда они пошли с её счетов, сам чёрт ногу сломит. Впрочем, пока она ведёт Прайса к победе, то вполне имеет право на свою долю. Даже если попутно замутит риперу башку.

***

Вода в душе шумела, как Ниагарский водопад. Джон специально поставил такой режим. А теперь стоял у зеркала, косо разглядывая свою ауру. Поплавок был безмятежен – нежнейшие лазоревые цвета переливались жемчужными отблесками. Лишь у основания зрел клубок болотных пятен и нитей как доказательство его боязни.

Почему он так счастлив? Наверное, если этот вопрос возник, значит не так уж и счастлив?

– Чего я боюсь? – прошептал Прайс своему отражению. – Чего я в ней боюсь?

– Ты не знаешь, что будет дальше, – ответило ему отражение. – А Мэни знает.

– Думаешь?

– А ты её спроси.

Прайс хмыкнул. У него были женщины раньше. Да что там – миллион женщин у него было. Но вот отношений с ними… Этот проныра Хендерког заронил в нём сомнение в Мэнеми. А вдруг у неё на Прайса обычный расчёт? Как ему дальше тогда жить? Во что обратится это лазоревое великолепие?

Он чувствовал себя, как бестолковый рипер, что не подготовился к баттлу.

Кстати, баттл. Завтра полуфинал с пафосным макаронником. Тоже мне, Центурион. Что там Клара про него вещала-то? Мальчиков предпочитает? Кстати, надо с Мэнэми посоветоваться, она даёт толковые советы. С этой мыслью Прайс полез, наконец, под водопад.

***

– Ты не спишь, лягушонок мой?

– Не сплю.

– Притворяешься.

Прайс промолчал, чувствуя раскаяние.

– Я включу свет.

– Не надо!

– Почему?

Прайс заколебался. Его подруга поднялась и села на кровати. В лунном свете её фигура казалась очень маленькой и загадочной. Впрочем, такой Мэни и была на самом деле.

– Это из-за эба, да?

Прайс кивнул.

– Да.

Он тоже приподнялся.

– Мы так на равных. Я не вижу, что происходит со мной, а ты не видишь мою ауру.

– Если честно, то немного вижу, она же светится.

– Чёрт!

– Не ругайся, милый. Из-за чего ты так волнуешься?

– Я не знаю, что будет дальше со мной. С нами. Я счастлив, ты не думай. Но это всё так странно. Я теряю прежние берега. Куда я плыву?

Мэнэми неподвижно сидела в лунном свете и слушала. Прайс приободрился.

– Я чувствую себя маленьким. Я не люблю себя так чувствовать. Я вообще чувствовать не люблю и не очень умею. Я же рипер. Хотя причём тут рипер? Ты понимаешь, я думаю, а как бы я жил, если бы из того болота пошёл другой дорогой? Почему не стал искать тебя? Я же мог? Или не мог? Я пытаюсь вспомнить, что было в ту ночь и не могу вспомнить. Мне слишком страшно, Мэни.

– Я чувствую.

Она положила руки ему на грудь.

– Ты и сейчас можешь пойти другой дорогой.

– Но риперство, Сэм, ты…

– Я буду с тобой. Закончишь турнир, и я буду с тобой.

– Мне страшно Мэни. Как будто я заглядываю в бездну, а меня утаскивает в то болото. И это одновременно! Почему мне страшно думать про это? Это чёртово болото не идёт из памяти.

Она поцеловала его долгим поцелуем.

– Не надо думать, – прошептала Мэнэми.

– И не надо много говорить – она поцеловала его ещё раз. – Ночь для другого.

***

Центурион продержался четыре с половиной минуты, после чего начал с такой скоростью выстреливать ругательства по-итальянски, что за полминуты исчерпал весь боезапас.

– Выигрыш по очкам, – резюмировал Сэм О’Нил. – До лепажа горячий итальянский мальчик не рискнул дотронуться.

Сэм просматривал полуфинал в десятый раз. У его единственного собеседника в кабинете было лицо человека, беспрерывно жующего лимоны.

– Знаешь, чего я никак не могу понять, Яблонски? – сказал Сэм с притворным вздохом. – Какого лешего ты работаешь на меня, если вообще не интересуешься баттлами?

– Вы мне хорошо платите, господин О’Нил.

– Ты сам капитан Очевидность, Яблонски. И майор Невозмутимость. Тебя самого в риперы надо. Будет вокруг тебя какой-нибудь Центурион петухом прыгать, а ты ему: «никак нет, господин Центурион», «странная мысль господин Центурион», «я совершенно другое имел в виду, господин Центурион». Вот уж точно доведёшь итальяшку до белого каления. Хотел бы я это увидеть, ха-ха! Но, увы, Яблонски не интересуется баттлами.

Яблонски хотел было что-то ответить, но дверь распахнулась словно от пинка, и в кабинете Сэма раздался грозный рык Прайса:

– Где он?

Аура Прайса гневно пульсировала красным. Сэм заметил метущихся за спиной рипера секретарей и догадался, что пинок в дверь вовсе не метафора.

– Аааа, – зловеще протянул Прайс, заметив вжавшегося в кресло Яблонски.

– Крутая Лягуха! – гаркнул Сэм, вскакивая. – Отставить!

– Этот ублюдок следит за Мэнэми!

– Господин П–прайс! Я д–долж…

– Заткнись, козёл!

– Лягуха! Сам заткнись! Ты у меня в кабинете!

Прайс опомнился. Он искоса глянул на шефа.

– Сядь! – приказал Сэм. – А вы там, закройте дверь.

Секретари подпрыгнули и бросились исполнять волю шефа.

– Конечно, за твоей девушкой следят мои люди, – сказал Сэм дождавшись, когда лишние уши исчезнут. – А ты думал будет иначе?

– Мэни не просто моя девушка! Я сделал ей предложение!

– Молодец. А она согласилась?

– Не совсем, – Прайс увял. – Сказала, что после финала. Эй!

Аура у рипера расцвела ядовито-жёлтым цветком подозрения.

– Это ты так от неё потребовал? Сэм?

– Мне плевать, что ты там с ней делаешь, – искренне завил Сэм. – Моя аура мне порукой.

И, действительно, поплавок у Сэма незамутнённо зеленел.

– Я беспокоюсь о тебе, лягушонок. Эта японка из секты.

– Это ещё что за чушь? – зарычал Прайс.

– Яблонски, ну-ка подтверди.

– Она из секты отрицателей эбов, – подтвердил юрист. – Свобода чувств и прочее либертарианство. Хочу заметить, что это прямое нарушение Административного Кодекса, но в восточных штатах есть любопытная правовая лазейка, по которой человек без ауры считается не совсем человеком, а скорее…

– Ближе к делу, Яблонски.

– Простите, мистер О’Нил. Мои люди установили, что все лишние средства Мэнеми хитрыми путями переправляет на нужды сектантов. То есть можно предполагать…

– Она тебя доит, Джон, – закончил за Яблонски Сэм О’Нил. – А без эба ты не можешь понять, дурит она тебя или нет. Такие вот дела, Лягуха.

***

Лазоревые тона почти исчезли. В ауре Джона ещё оставались остатки безмятежности, но теперь они жались по краям, уступая место жёлтым краскам подозрения, ржавым полосам ревности и посреди – чёрным уголькам отчаяния. Он хотел бы это скрыть, он очень хотел бы это скрыть, но чёртов вживлённый эб не давал возможности таиться.

– Что с тобой? – спросила Мэнэми.

Тогда они в первый раз поругались. Джон, не выдержав, ушёл, хлопнув дверью.

Но, отсиживаясь в отеле, он понимал, что лучше ему не становится. Сомнения грызли со всех сторон. Он хотел поверить Мэнэми безоглядно, но факты, выкладываемые Сэмом, и въедливые вопросы Хендеркога делали своё дело, и Джон шарахался в другую крайность. Аура набухала багровым, требуя возмездия за обман его лучших чувств. Но и здесь было – всё не так просто.

Джона по-прежнему посещал необъяснимый страх. Как будто грозит нечто, после чего жизнь никогда не будет прежней. Да что там, плевать на эту жизнь, он сам никогда не останется прежним.

А время летело – определился второй финалист – вкрадчивый и опасный, как тигр, нубиец Бенгал.

На фоне того, как Джон то сходился с Мэнэми, то снова убегал от неё, Бенгал щедро раздавал интервью, тонко намекал на душевные проблемы соперника и вообще всячески готовился к роли будущего чемпиона.

Джона Прайса журналисты, наоборот, никак не могли поймать – он скрывался от всех, даже от Сэма. В этом непростом деле у Джона нашлась нежданная союзница. Да так нашлась, что утром перед самым финалом Джон проснулся в чужой спальне. Рядом нежилась счастливым сном Клара Ро. Её аура плыла пурпуром и знакомой до боли лазурью. Видимо, мадам-тактик и в грёзах продолжала заниматься любовью.

Прайса чуть не стошнило. Он вылетел из дома Клары, схватив охапкой одежду.

– Только бы ты меня дождалась. Только бы ты дождалась! – бормотал он себе под нос, одеваясь на ходу.

На улице шёл дождь. Джон, забыв у любовницы бумажник, бежал, спотыкаясь, на своих двоих. Он успел весь перемазаться в грязи, прежде чем добрался до дома.

– Только не уходи, Мэни, – горячечно повторял он.

Редкие прохожие шарахались от его тревожной ауры. Наверняка, кто-то из них вызовет полицию. Нужно поспешить.

Охрана у дома признала рипера в лицо. Хорошо, что хоть им не придётся ничего объяснять. Грязный, мокрый и усталый Прайс добрался до нужной двери.

Она ждала его! Мэнэми! Как тогда посреди болота! Те же большие удивлённые глаза! Только. Кроме неё в квартире были ещё люди, которые деловито возились с большими сумками, то ли укладывая в них вещи, то ли выгружая. Ни у одного не была эба. Память Прайса прорвалась с гнилым треском. Он снова бежал по тёмному лесу прочь от пылающего интерната. Но на этот раз тайн не было, все причины и подробности сверкали яснее некуда.

***

Сэма О’Нила мелко трясло. Аура бывшего рипера напоминала цвет детской неожиданности. Когда Сэм увидел неторопливо входившего в пустующую раздевалку чумазого от копоти Джона Прайса, он с облегчением заорал:

– Ты жив?!

– Ты ожидал другого, Сэм?

– Пожар! Трупы! Телефоны молчат! Эта сука Клара истерит! А ты…

– Всё отлично, Сэм.

– Что с твоей аурой? Ты же сейчас с катушек съедешь!

– Мне нужно умыться, Сэм.

Прайс легко отодвинул Сэма с дороги. Гамма цветов в ауре Сэма смешалась.

– Ты… Что случилось в твоём доме?

Сэм машинально засеменил вслед за Джоном в уборную.

– Лягуха?

Джон довольно фыркал под струёй воды, смывая копоть, и не отвечал.

– Ты что? Лягушонок?

Джон взял большое полотенце и вытирался, поглядывая на Сэма. Голос у шефа дал петуха.

– Эти трупы… Это… Ты…

Прайс бросил полотенце на скамейку и начал переодеваться.

– Погоди-погоди… – зачастил Сэм. – Бывает… Наверное. Слушай меня, Лягуха. Яблонски обо всём позаботится, понял? Лягуха? Главное, помалкивай. Никто не знает про твою Мэнеми. Закону она не интересна. Ты понял? Лягуха?

Аура у Сэма заполошно металась оттенками темно-красного, как крылья безумной птахи.

– Мне пора на финал, Сэм, – сказал Прайс.

– Я потребую переноса баттла. У нас есть возможности… Скажем, что ты заболел. У тебя чума, холера, триппер… Нужен карантин.

– Я готов, Сэм.

– Ты свою ауру-то видел? Ты же по краю ходишь.

– А мне тут нравится, Сэм.

Прайс улыбнулся. Он видел, как бесстрашный Сэм О’Нил бледнел под его взглядом.

– Даже ты меня боишься. Лучше доказательства готовности и не требуется, правда, Сэм? – негромко заметил Прайс. – Я уже чемпион. Сейчас пойду сообщу это Бенгалу.

Прайс оставил в коридоре растерянного О’Нила и вольной походкой двинулся ко входу на ринг.

***

Зал взорвался при его появлении. Орали как поклонники Бенгала, так и фанаты лягухи. Джон отметил, что ауры у обеих сторон выглядели примерно одинаково. Он почувствовал знакомый азарт. Бенгал, закутанный в леопардовую шкуру, восседал на своём кресле, словно чёрный император. Наверняка он уверился, что Лягуха сломан ещё до баттла – ещё бы: аура у Прайса пылала адовой печью. «Ну что, померяемся поплавками», – глумливо подумал Джон, слушая трескотню ведущего.

Он еле дождался начала – по жребию первое слово было за Лягухой.

Первый делом он неспеша поднялся и молча взял лепаж дулом книзу. Бенгал напряжённо следил за ним, ворочая белками огромных глаз. Прайс положил лепаж на пол и пнул его ногой. Оружие, крутясь, улетело в сторону.

Прайс с прежней ленивой неторопливостью сделал несколько шагов поближе к креслу Бенгала. В ауре негра показались робкие оранжевые языки. Он не понимал, что происходит. Как не понимала и затаившая дыхание аудитория.

– Замечательная у нас работа, Бенгал, – тепло обратился к сопернику Джон. – Я следил за твоими баттлами и вижу в тебе понимающего человека. Поговорим немного?

Глаз у Бенгала нервно дёрнулся – дружелюбие Лягухи никак не вязалось с гибельной аурой.

– У нас замечательная работа – повторил Прайс – мы можем чувствовать стихию эмоций, которую не будет гасить эб. Мы с тобой в привилегированном положении, понимаешь? Элита!

Джон остановился у красной черты – дальше подойти не позволяли правила.

– Ты чувствуешь кайф от этой свободы, не так ли, Бенгал? Вижу, что чувствуешь. Но ещё не понимаешь, насколько в эту стихию можно погрузиться. Сколько тут ещё кайфа!

Лягуха немного качнулся вперёд.

Бенгал схватился за лепаж.

– Стой!

Аудитория заверещала какофонией голосов – от удивлённых до возмущённых. Непонятно, кому больше сочувствовали зрители – человеку с лепажем или без. Впрочем, не всё ли равно. Главное, эмоции. Только с ними ты чувствуешь себя живым.

– … живым, Бенгал! И чем крепче эмоции, тем сильнее живёшь! А цвет? Какая разница, какой он!

Лепаж ходил ходуном в руках Бенгала. Прайс заметил, как крупно блестит пот по телу рипера. «Пора», – подумал Прайс.

– Бум! – гаркнул Лягуха, делая резкое движение.

Бах! Несколько секунд после выстрела соперники напоминали застывшие статуи.

– Ты всё понял? – спросил Прайс.

Бенгал завороженно смотрел в глаза Лягухе.

– Ты понял, что я чемпион, не так ли?

Рипер против воли кивнул несколько раз.

Лягуха ответил ему ледяной улыбкой. Из тени к Бенгалу уже бежали помощники рефери. Теперь Бенгал станет символом позора – рипер, промахнувшийся с трёх метров в финале. Лягухе было его не жаль. Ему вообще ничего не было жаль. Лилово-багровая аура словно поднимала его над всеми этими ничтожествами.

Прайс развернулся к публике. Опомнившиеся зрители колыхались огромным коралловым морем поплавков. С задних рядов тёмные оттенки будто сбегали к центру, смешиваясь с огненно-алыми и добавляя чёрные нотки отчаяния поклонников Бенгала. Пожар эмоций. Вот, что по-настоящему прекрасно. Вот, где его стихия. Словно как тогда – в далёком детстве.

Маленький Прайс готовился к этому – горючая краска со склада, ключи от выходов… Он стоял перед зданием интерната как сейчас перед зрителями – только вместо зала орали от боли и ужаса его обидчики за зарешечёнными окнами. И, как в настоящем, его окатывали волны живительных эмоций, грело отчаяние запертых в огне, охватывал сладкий огонь безумия, жарило злое чувство отмщения. И надо всем этим поднималось ощущение невероятного превосходства. Такого фонтана переживаний маленький Прайс не выдержал, сбежал и чуть не погиб в болоте. Но теперь-то Прайсу это болото по колено. Это же прекрасно – вихрь пламени, очистительный, опасный, как и он сам.

Крутая Лягуха поклонился бушующему залу.

Убежище сломанного времени

Светофор горел изумрудным светом. Я обогнул бампер серого от пыли «паркетника» и по привычке заглянул в салон. Красотка за рулём таращила глаза, набирая что-то в телефоне. «Интересно, что за срочность? Кому и что она хочет сообщить посреди перекрёстка?» Мне захотелось немедленно вчитаться в эти великие письмена.

– Ха-ха, – расхохотался я, живо представив, как лезу в приоткрытое на два пальца окно автомобиля.

Волны смеха отразились от мёртвых машин и поспешно притихли. Тишина угнетала. Первые дни у меня к концу смены ломило голову – мозг никак не мог соотнести картинку многолюдного города с космически абсолютной беззвучностью.

Улицы стояли, замерев в неподвижности. «Остановись мгновенье…» Хотя вряд ли это можно назвать прекрасным – автомобили, люди, животные, даже птицы в полёте – всё застыло, словно приклеенное. Время в моём городе сломалось. А, может быть, оно полетело к чертям на всей планете – понятия не имею. Наша Старшая требует, чтобы мы не говорили того, чего не видели. Мы же наблюдаем только один населённый пункт, так? Так. Значит, остальные города в принципе могут жить прежней жизнью. Всем всё ясно? Отставить панику!

– За что же Бог так Казань-то покарал? – бурчит под нос мой хмурый сменщик Рифкат.

– Аллах, – поправляю я его машинально.

– Какая разница, Серёжа?!

– Тихо!

Старшая у нас такая – строгая. Эльвира Аркадьевна. В своей эмчээсной форме выглядит непробиваемо. Толстый Эль, как её за глаза называет Рифкат. Он, конечно, не прав. Сложена она неплохо, только слишком спортивная. Про мужиков в таких случаях говорят – накаченные. А про женщин неудобно как-то. Да и всплывает за этим определением другой образ. Короче, не прав Рифкат.

– Ваша задача – разведка, это раз. – Старшая всегда начинает инструктаж с этого. – Мы не должны терять надежду – в любой момент нас могут спасти, нужно ловить любые сигналы. Во-вторых, нам нужны продукты, медикаменты. Не упустите их. И наконец – выжившие.

Если ходишь в дозор подряд пару месяцев, то знаешь наизусть всё, что она говорит, и даже интонации. Сколько Эльвира руководит нашим Убежищем? Никто и не знает, все пришли после неё. Да и какое у нас может быть время? Эльвира считает по своим «командирским» часам, но нет уверенности, что она давно не сбилась. А как считать иначе? По скрипам?

Я покрутил головой. Перекрёсток Ямашева и Адоратского был ровно таким же, как и в мой прошлый обход. И в позапрошлый. Ничего не меняется, только ощущение, будто тускнеют краски. Всё, что можно было обойти в этом районе, я уже изучил: никаких следов спасателей, никаких новичков, ни одной живой души, кроме моей. Пока не будет скрипа, обходить бессмысленно. Эльвире я этого никогда не скажу, конечно, она меня мигом в рабочие переведёт – буду Убежище обустраивать: молотком стучать да веником мести. И в качестве развлечения после скрипа нестись к реке Казанке набирать выпавшую к нам воду. Скучно это. Хотя я знаю, что многие просто не в силах постоянно видеть поставленный на паузу мир. А скрип… Скрипа боятся все.

Механизм времени, наверное, сломался не совсем. Иногда город наполняется странным и страшным скрежетом, словно кто-то пытается провернуть заржавевшие детали чудовищной стальной мясорубки. Это и есть скрип. После этого время делает скачок – на секунды, минуты, иногда на часы, всякий раз по-разному. Как правило, по электронным табло и по настенным часам мы можем догадаться, на сколько нас бросило вперёд. Эльвира даже ведёт учёт скрипов и реального времени, записывая в толстую тетрадь.

Скрипы очень опасны для дозорных – мир становится непредсказуемым, он может вписать в твоё тело автомобиль, камень, снести шапку (а то и голову) шальной птицей. Мы часто гибнем. Что ни скрип, то один, а то и несколько моих товарищей не возвращаются. Не было ни одного случая, чтобы скрип прошёл без потерь. В Убежище есть целая комната с крестиками и полумесяцами – по числу пропавших без вести.

Я брёл по тротуару, старательно обходя превратившихся в манекены прохожих. Трудно свыкнуться с мыслью, что эти люди ещё живы. Когда я первый раз пошёл в дозор, Рифкат числился за главного. Новичков в одиночку не пускают – того и гляди, с ума сойдут. Помню, как Рифкат поставил меня посреди автобусной остановки среди толпы ожидающих людей и прямо спросил:

– Руки чешутся разбудить их?

Я кивнул.

– Пробуй, Серёжа – великодушно разрешил он. А сам встал в сторонке и вытащил мятую пачку сигарет. Рифкат их очень экономил – по одной в день, и то после смены. А тут.

Впрочем, когда я наорался и пооббивал кулаки о кажущихся титановыми людские фигуры, удивления уже не было..

– Ты понял, браток, – сочувственно констатировал он. Глаза у Рифката большие. – Мне тоже страшно. Их время остановилось. И они остановились. Всё в них затвердело. Обледенело. А когда своих встретишь… Но нам им никак не помочь. Понял, Серёга?

– А ты своих встречал?

– Встречал, – кивнул он. Рука у Рифката дрогнула и опять потянулась за пачкой. – Домой пытался войти. Но дверь не открыть, звонок не работает. А у меня жена, дочурки две. Не увидел. А как скрипнуло… Тогда ещё студентка погибла. Как её… Ира, что ли. На три часа время скакнуло… Младшую как раз в садик вести…

Большие у Рифката глаза. И больные.

С того разговора я больше никогда не вижу в дозоре живых людей – они все за гранью, муляжи, манекены. Так проще. Вот очкастый молодой манекен таращится на меня из окна кафе. Ноутбук развёрнут, чашка кофе с застывшим дымком и взгляд сквозь стекло и меня. До того, как случилась катастрофа, я бывал в этом заведении. Хороший кофе, приятная музыка. Не спаси меня тогда ребята Эльвиры, я может также и сидел бы, как тот манекен. В вечности.

Зачем нам это дано? Кто сыграл эту злую шутку со мной, Рифкатом, Эльвирой и прочими? Глупый вопрос, но иногда так обидно. Никому не бросишь обвинений, никто не виноват. Когда я начинаю так высказываться, Рифкат ворчит и обещает дать мне хорошего тумака. Но всегда добавляет: «Зато есть время подумать, Серёжка, подумать, как жил тогда, что по-настоящему было для тебя ценно». Рифкат – практик.

В глазах резко потемнело, или это вдруг захотели смениться краски на городском полотне. Что-то происходило, мне стало тревожно, хоть кричи. Стёкла отразили заметавшиеся блики фонарей и фары машин. В уши скомканным клубком бросилась какофония звуков.

– Ааа, – кажется крикнул я.

Скрип.

Никто из нас не знает природы катастрофы, даже не может предположить, что могло случиться. Хотя несколько людей с физическим образованием в Убежище есть, но они только разводят руками. Самое здравое, что я слышал от старика Миннулина (кажется он даже преподавал в авиационном институте): «Эээ, малай, почему ты решил, что всё случилось? Не в прошлом это. Сейчас происходит. Время для нас смешалось – нам кажется, что что-то от нас далеко, а что-то близко. Но ведь выживших мы продолжаем находить, иншалла?»

Я разлепил глаза. Надо мной угрожающе нависала детская коляска. Ругнувшись, я сделал кульбит в сторону, и, наконец, опомнился.

Картинка сменилась. На улице царили осенние сумерки с лёгким плачущим дождиком. Кляксы огоньков вызывали в памяти ассоциации с полотнами французских импрессионистов.

– Наконец-то! – вырвалось у меня.

Услышав собственный хриплый голос, я вспомнил инструкцию. Бегло осмотрел себя – цел, слава Богу, цел! Рюкзак только перепачкан, ну да это разве беда.

Нужно срочно бежать в магазин, в кафе, куда угодно, где есть еда. Мы, конечно, не знаем природу наших бед, но зато точно знаем, что короткое время после скрипа можно найти продукты, выпавшие в реальность. Не зря же я с собой таскаю этот титанический рюкзак. После скрипа их очень легко найти – они словно переливаются цветами, будто забыли, как должны выглядеть. Но нужно спешить. Итак, в двух минутах, есть «Пятёрочка». Я бросился бежать, на ходу поправляя ремни рюкзака. Во мне просыпался азарт – ещё бы, я жив и могу добыть что-то полезное! Это захватывает сильнее любой лотереи. Надеюсь, мне повезёт и двери будут открыты.

Да! Хвала бабушкам с извечными сумками-тележками! Двери оказались распахнуты. Осталось только аккуратно перебраться через руки-ноги. Я настолько обрадовался своей удаче, что по инерции едва не схватился за ручки верхней корзинки из стопки. В магазине меня ждал джекпот – картофель, два кочана капусты, морковь, палка колбасы, банки консервов, хлеб… Я лихорадочно набивал рюкзак всем, что попадало под руку. Никто точно не знал, через какое время моя потенциальная добыча могла превратиться в неподъёмный кусок застывшего пейзажа. Хотя некоторые дозорные утверждали, что видели, как переливчатость превращалась в черноту, и еда буквально рассыпалась в прах. Не знаю, не видел. Да и какая разница? Сто литров заполнялись стремительно, я уже пихал шоколад в рюкзачный колпак, когда вдруг у меня поинтересовались вялым голосом:

– Молодой человек, а что это вы делаете?

– Ааа! – заорал я дурным голосом.

– Дурак что ли? Охрану сейчас вызову.

Помятого вида дядька в форменной красной одежде оценивающе оглядывал меня и тёр рукой грудь.

– Оплачивать как будешь, спрашиваю? – нахмурился он. – На кассе вытряхивать свой вагон придётся.

– Вагон? – выдавил я.

– Ну, кастрюлю эту твою. Как её… Рюкзак!

Он довольно щёлкнул пальцами.

– Мужик, – проникновенно сказал я ему. – Дай-ка мне руку. Дай-дай…

–Чего это ты? – удивился он, но не сопротивлялся.

Я коснулся его плеча и, глупо улыбаясь, ждал пока с него сойдут блеклые безжизненные тона и передо мной станет человек как человек, а не манекен с постамента.

– Ты живой, – сообщил я.

– Конечно, живой! – рявкнул тот, неожиданно выйдя из флегматичного состояния. – Прикемарил просто. Смотрю, ты…

Он осёкся.

– А чего это? Люди-то…

– Мужик, ты не волнуйся. Всё хорошо. Я тебе всё объясню. Тебя как звать-то?

Звали его Боря. Работы за последнюю неделю оказалось много, сменщик заболел и пахал Боря третьи сутки подряд без передыха. А тут сердце немного прихватило, и он пошёл прилечь в подсобку, а потом увидел меня. Я уже много таких историй слышал – ничто не предвещало опасности, как вдруг оказываешься перед лесом застывших фигур и одним-двумя дозорными, которые тебя и выхаживают. Ни разу мне не попадались те, кто выжил в одиночку. Кто-то из наших сравнивал это с родами – если никто не примет тебя при первом вздохе, то ты обречён. Старик Миннулин, правда, выдавал более пессимистичную версию. «А может, мы на том свете? – встревал он в разговор со своим хитрым татарским прищуром. – Померли вот или самоубились. Теперь маемся». И победно усмехался, видя, как бледнеют лица у собеседников. Только шуточка действовала лишь на новичков. Ну, не самоубийца я, и Рифкат тоже, да и прочие. Находили нас при самых обыденных обстоятельствах: кто-то спускался во двор, кто-то загорал на пляже, кто-то работал, как Боря. Я шёл домой после лекций через парк у ДК Химиков. Отчётливо помню, какой был тёплый сентябрьский денёк. Я спускался по длинной лестнице, и меня накрыло туманом. «Ты как считаешь, Рифкат? – спрашивал я. – Вдруг прав Миннулин?» «Тролль он, зубоскал старый, – презрительно отвечал Рифкат. – Сам не верит в то, что говорит».

В Убежище я вернулся раньше времени. То, что мы называли своим домом, представляло собой старое замызганное бомбоубежище времён эффективных менеджеров девяностых годов. Наверное, если бы оно сохранилось в первозданном виде, то мы ни за что бы не смогли попасть внутрь. А так, большинство комнат были открыты. Мусор мы, по возможности, прикрыли простынями, одеялами и прочим, благо, что вне времени он не пах и не разлагался. Наверное, можно было найти и лучшее обиталище, но заброшенный объект давал больше шансов, что после скрипа мы не погибнем, наткнувшись на что-то, решившее изменить своё место в пространстве-времени.

Рюкзак я быстро сдал нашим женщинам – большая часть добытого шла на кухню, а сам повёл Борю представляться Старшей.

Но, видимо, в это время она меня точно не ждала – пришлось кашлять, виновато оглядываясь на Борю, – из дверного проёма штабной комнаты, занавешенного шерстяным одеялом, доносились звуки, которые отнести к служебным было никак невозможно.

Впрочем, вскоре показавшаяся Эльвира Аркадьевна никакого смущения не выказала: форма сидела ровно, глаза смотрели строго и неподкупно. Только розовые щёки разрушали образ железной комиссарши. Пока я рассказывал, как нашел Борю, выслушивал вопросы по обстановке и радовался похвалам, за спиной Эльвиры мягко отодвинулось одеяло. Я невольно хмыкнул – с видом кота, нализавшегося сметаны, мне скромно улыбался Рифкат.

***

Пересменка с инструктажем проходила бодро, как и всегда после скрипа, Старшая быстро перечислила наши трофеи и со вздохом отметила, что двое дозорных не вернулись: Коротков с отдалённого от нас Бауманского района и Биктагиров, обходивший Ветеринарный институт, – как-то раз там удалось добыть лошадь, с тех пор этот сектор стал обязательным. С Коротковым я толком и не успел пообщаться: недели не прошло, как он начал ходить в дозоры. А вот Биктагирова было жалко. Впрочем, он уже давно производил впечатление человека, потерявшего всякую надежду.

Ни о каком трауре и поминовении речь не шла, обычно церемонии проходили на третьи-четвёртые сутки по времени Убежища. Дело было не в каких-то религиозных нюансах, а в простой логике выживания – ближайшие дни после скрипа давали максимум урожая. Поэтому про Короткова и Биктагирова Старшая ограничилась лишь требованием «внимательно осматривать маршрут движения на предмет спасения пропавших без вести». Все знали, что это бесполезно – во время скрипа исчезают бесследно. Ходили, конечно, легенды и о призраках, и о чудесно спасшихся, и о том, что дозорные выпали обратно в сломанное время, но легенды оставались легендами, а жизнь жизнью.

– Молодец, Серёжа, – шепнул мне Рифкат, пока Эльвира продолжала свою речь. – Боря – хороший мужик. Неплохой дозорный выйдет.

– Да ладно, – я был польщён. – Повезло просто.

– Это правда, – кивнул Рифкат. – Но куда без удачи? А она капризная девка.

– Кстати, – вспомнил я. – Как ты со Старшей-то? Она же Толстый Эль была?

– И осталась, – пожал он плечами. – Не люблю я худышек.

Мы замолчали, слушая, как Старшая перечисляет районы, куда отправятся дозорные.

– Жену жалко, – вдруг сказал Рифкат. – Но что я могу поделать? Всё уж, умерли друг для друга. Дочки вот… Увидеть бы ещё разок.

От его слов на меня навалилась такая тоска, что я только и смог банально похлопать сменщика по руке. Ему ближайшие часы топтать мёртвые улицы, а мне спать и надеяться, что увижу сны из того прошлого, которое сейчас выглядит таким светлым и беззаботным.

Надежды мои не оправдались. Через четыре часа я проснулся, судорожно пытаясь поймать ускользающий кошмар. А потом заметил, что рядом с лежанкой сидит Эльвира.

– Что? – спросил я. – Что случилось?

– Да, – хрипло ответила она. – Скрип случился.

– Опять?

Старшая не ответила. В полумраке я видел, как дрожат её плечи.

– Эльвира Аркадьевна?

– Рифкат не вернулся, – сказала она пустым голосом. – Все вернулись, а он нет.

– Как?

Я сел, плохо соображая. Вокруг сопели уставшие дозорные.

– Рифкат же опытный, – тихо сказал я. – Как же так?

– Устала я, – ответила Эльвира. – Сколько можно-то? Три года я здесь. Три. А кажется, что вечно. Вы приходите и гибнете. А я? Зачем я? Вот и Рифкат. Говорила же ему – останься. Новенького надо опекать, ты же мастер. А он…

– Детей он хотел увидеть, – вдруг вспомнил я. – Детей. Ах ты ж…

– Детей, – вздохнула она. – Эх… Всё, хватит.

Эльвира решительно утёрла слёзы.

– Надо будить других. После скрипа нужно срочно…

– Погодите, – я, сам не ожидая, схватил её за руку. – Надо спасти Рифката.

– Это невозможно, – дёрнулась она, но я держал цепко.

– Я знаю, где он жил, знаю в какой садик ходила его младшая дочка и в какую школу старшая. Наверняка он где-то там. Хоть следы найду, а может и его самого.

– Ты ради меня что ли, Серёжа?

– Не только. Он мой друг. Да и всем будет лучше, если пропавшего дозорного смогут найти.

Последний аргумент подействовал – Эльвира не просто была Старшей, она всегда была спасателем, привычно забывавшим о себе. Мне иногда казалось, что только это и держало её в форме столько времени.

– Возьми монтировку, – деловито сказала она. – Мало ли… Уходи сейчас, пока я не подняла всех наших.

***

Из Убежища я выскочил стремительно, пока Эльвира не передумала. Что не помешало прихватить привычный рюкзак – мало ли. Конечно, всё это авантюра. Где-то в глубине души я был уверен, что Рифката не вернуть. И как я не пытался вызвать в голове картинки того, что бы могло стать чудом – после скрипа защемило ногу, или оглушило и лежит беспомощным кулем наш дозорный, или… Не знаю. Картинки получались даже правдоподобные, но словно лишённые глубины, как этот застывший мир. Но всё же, где-то в тех же душевных задворках, какая-то часть меня никак не могла принять гибель товарища.

После скрипа распогодилось – день там, в сломанном мире, был ярким, солнечным – время скакнуло часов на десять вперёд, не меньше. Я шёл быстро, пытаясь на ходу сообразить, куда отправиться в первую очередь. Семья Рифката жила на улице Короленко, от нашего Убежища час спорым шагом. Садик был рядышком, но вот школа подальше – татарская гимназия на Декабристов.

Я остановился, закрепляя постромки рюкзака. С Рифкатом всё иначе, подумал я, поэтому и не хочу верить, что никогда его не увижу. Трезво надо мыслить. Трезво. Осмотреть возможные места его гибели (гибели, повторил я себе) и возвращаться назад. Итак, ближайшее место – его дом и детский сад, а потом…. Тут я вздрогнул, мысленно рисуя маршрут – красные пунктиры ползли сквозь парк у ДК Химиков. Я никогда не приходил на место спасения и уж тем более не был у своего дома. Сама мысль о том, что я могу встретить моих замерших родителей – да что там, даже соседей! – казалась невыносимой. Как им там, в сломанном времени? Они же нас пропавшими без вести считают! Мне стало страшно – какое уж там трезвое размышление. Я осознал, что просто боюсь идти к гимназии – ведь придётся столкнуться со своим прошлым, так заботливо огороженном памятью.

Я вытащил из рюкзака монтировку. Это не имело никакого смысла, но её оплетённый изолентой стержень давал уверенность. Вцепившись в него дрожащими руками, крикнул:

– Какого чёрта!

Безумна затея искать пропавшего после скрипа? Безумна. Мой страх иррационален? Ещё как! А мир вокруг нормален и логичен? Да ни разу! Тогда с какой стати я пытаюсь руководствоваться логикой? Единственный шанс – это удача или чудо, а может всё вместе – чудо, сдобренное удачей, или удача под соусом чуда.

Я решительно свернул с Чуйкова к проспекту Ямашева. Наверное, со стороны я выглядел чудаковато – чувак со сдувшимся рюкзаком идёт зигзагом по тротуару, помахивая монтировкой. Но только со стороны некому было смотреть.

Парк у ДК Химиков всегда оставлял у меня впечатление маленького леса – большие прямые сосны, перемежающиеся густой порослью кустов и низких американских клёнов. Остатки спортивных снарядов ещё советских времён парадоксально усиливали это впечатление. Я брёл по свежесделанной асфальтовой дорожке, огибая пешеходов.

Сердце колотилось, как я ни старался сам себя увещевать. Вот эта лестница – ничего не поменялось. Какой-то пенсионер в смешной летящей позе – скрип оборвал его движение в момент, когда он остался на ступеньке только левой пяткой. А вот и место, где меня накрыло – до сих пор тёмное пятно, словно… Я невольно потянулся к затылку. Что я хочу там найти? След от падения? Лезет же в голову…. И вообще, хватит глазеть – вон уже видно гимназию, втиснутую между жилыми домами и широкой улицей Декабристов.

Я спустился со злополучной лестницы, стараясь не оглядываться. Здесь начинался мой район, знакомый со школьного детства. Почему-то вспомнилось весёлое треньканье трамвая, проносившегося стремительным аллюром к далёкому Кремлю. Я даже оглянулся по сторонам, но ничего, кроме замерших разномастных автомобилей и красных пассажирских автобусов, не было. Да и линия давно убрана.

О чём это я? Какие трамвайные рельсы? Зачем это? Память макает в прошлое, тянет словно резиновая лента назад, в забытые чувства и мысли. Но я-то в настоящем? Какая-то безумная свистопляска с этим временем – даже на память толком нельзя положиться. Она словно обретает свой голос и эмоции – чего-то боится, от чего-то предостерегает. Скрипит, как ворчливая старуха. Вот и скрип помянул. Вот ведь…

Передо мной здание гимназии, череда взрослых и детей, счастливые манекенные лица.

– Твою мать!

Крик вырвался у меня так искренне и был таким звонким, что я невольно рассмеялся. Хотя ничего смешного не было.

Счастливым лицом манекена улыбался в беззаботное небо мой товарищ Рифкат. Его живот крепко обнимала смешная девчонка с косичками.

– Ты выпал, – сказал я ошеломлённо.

– И ты счастлив, – я подошёл ближе. – Что то-то тут не то. Слышишь? Не то!

Рифкат молчал. Ему было не до моих терзаний – черты отражали лишь безмятежное блаженство.

Сознание поплыло – память выбрасывала какие-то плохо связанные фрагменты воспоминаний. Краем уха я услышал глухой звук падения монтировки. Не я плыву, – вяло подумалось мне, а мир плывёт. И скрежещет. Скрип! Или скрипит у меня в голове? Или я и есть скрип? Скрип человека, мучительно переосмысляющего себя самого. Чем это закончится?

***

– Сыночек! Сыночек!

Звуки доносились словно со дна глубокого колодца.

– Чего ты плачешь, мама? – хотел я спросить, но решил, что не стоит. Радостно она плакала.

А потом были какие-то белые халаты. Невнятные разговоры. Из них я понял только одно: он передумал умирать, поэтому и выкарабкался. Он – это, видимо, я.

Нужно навестить Рифката. Обязательно.

Высокий выбор

Самолёт дрожал мелко-мелко. Я осторожно глянул в иллюминатор – за стеклом крутилась и плакала дождевая взвесь. Туша авиалайнера вздрогнула раз, потом ещё раз и начала дребезжать. Немногочисленные пассажиры напряжённо притихли. «Чёртова турбулентность, – подумал я, чувствуя неприятный холодок. – Конечно, пролетая над бывшей Югославией, нельзя не наткнуться на горную гряду. Ах, ты…» Я мысленно прикусил язык. Не хватало ещё действительно влететь в какую-нибудь скалу. Мысли, как известно, имеют способность материализовываться.

Я посмотрел на ладони – они заметно тряслись. Хорошо, что в этот раз лечу без подруги – стыдно бояться перед женщиной. Заставив себя закрыть шторку иллюминатора, я отвернулся.

– Ой!

На ряду, который до этого момента, сидел только я, оказался человек с сальными космами и с восторгом ребёнка разворачивал сэндвич.

– Это удивительно вкусно, – сообщил он. – Просто замечательно вкусно.

– Пожалуй, – на всякий случай согласился я. – Откуда он вообще тут взялся?

– Понимаете, Миша, – как ни в чём не бывало продолжал мой внезапный сосед. – Эти колбаса с сыром на высоте шести тысяч метров приобретают особый вкус. Хотя, дело, наверное, в том, что я проголодался.

Некоторое время я смотрел, как он уминает сэндвич, вгрызаясь в него так, что прядка со лба поглаживала булочку. Я даже испугался, что он начнёт жевать собственные волосы. И тут до меня дошло.

– А откуда вы знаете моё имя?

– Сами сказали.

– Когда это? Мы знакомы?

– В общем-то знакомы. Примерно часа полтора. И девушку вашу я знаю – Веронику. Хорошая девушка, жаль, что не судьба…

– Ч-чего не судьба?

– Не будет детишек-то.

– Что ты мелешь? – начал было я, но спохватился. – Может вам лучше пересесть?

– Не стесняйся, Михаил, можно на «ты». Я вообще далёк от правил вашего этикета. Тем более пару раз на «ты» мы уже переходили. Кстати, меня зовут Халек. Ненастоящее имя, конечно, но мне нравится.

Он заглотил последний кусок и зыркнул на меня чёрным глазом. Корпус «боинга» продолжал трястись, освещение в салоне было притушено, а плотоядный Халек знал, как зовут меня и мою девушку. Мне стало жутковато.

– Ты боишься, – констатировал Халек. – И предпочитаешь мне не верить. Но знай – я тебя выбрал, Миша. Теперь ты представитель всей вашей цивилизации.

Я успел только открыть рот, как рядом с Халеком оказалась запыхавшаяся толстая женщина. Она вцепилась ему в плечо и заверещала что-то по-сербски. На них оглядывались недовольные пассажиры.

– До встречи, – Халек озорно подмигнул мне, и его лицо тут же утратило осмысленное выражение.

Прибежавшая стюардесса отвела странную парочку на место, после чего на ломаном английском объяснила, что господин несколько не в себе, за ним нужно присматривать. Его спутница заснула, и она, стюардесса, очень извиняется за этот инцидент. Я с облегчением ей покивал и даже попытался отпустить комплимент.

А дальше… Дальше всё понеслось вскачь. Самолёт встряхнуло так, словно из атмосферы титан-боксёр нанёс ему нокаутирующий удар. Стюардесса тут же испарилась. В салоне раздались всполошенные крики, и отчётливо потянуло дымком. Единым махом я вновь вздёрнул шторку: один из двигателей полыхал, освещая тревожным светом ненадёжно трепыхающееся крыло. Право, никто до конца не верил, что пилоты не справятся с аварией. Не один же двигатель у «боинга» в конце концов! Мы не знали, что вся наша летающая махина, ослабев, не сможет избежать встречи со скалой. Люди стараются не верить в свою смерть. И лишь те секунды, пока глаза видели ворвавшееся сквозь проломанный корпус пламя, было страшно. Даже, наверное, не секунды. Секунду. Мгновение ужаса перед смертью.

– Тише только, тише!

Чёрта с два я бы молчал, но узкая потная ладонь Халека крепко сжимала мне рот. Самолёт летел через турбулентность, но никаких следов крушения не наблюдалось.

– Не будешь орать? – деловито спросил Халек.

Я помотал головой, и ладонь убралась.

– Кошмар приснился? – голос оказался хриплым.

– Нет, Миша. Это произойдёт через несколько минут. Как и происходило много раз, пока я не выбрал представителя.

– Ч-что?

– Ты не помнишь? Я же говорил… – он удивлённо глянул на меня жгучими чёрными глазами. – Это, наверное, стресс. Или ты мне всё-таки не веришь. Ладно, посиди пока.

Халек поднялся и заковылял к своей толстушке. Сэндвич, кстати, он не забыл.

Надо ли говорить, что всё повторилось? А потом снова. И снова. Я пытался пробиться к пилотам. Пытался кричать в салоне. Но слишком, слишком мало времени отводил мне этот патлатый вестник смерти. За несколько минут можно перепугать несколько десятков людей, но невозможно добиться чего-то действенного. Наконец, я смирился.

– Чего ты хочешь?

– Я создал временную петлю с катастрофой самолёта, чтобы человечество спокойно выбрало себе дар. Это сюрприз для вашей цивилизации от высших существ. Чем-то напоминает выигрыш в лотерею. Только содержание подарка должно определить само человечество. В лице тебя.

– Да почему меня-то?

– Ты мне понравился, – пожал плечами Халек и в который раз принялся уминать сэндвич.

– У тебя заворот кишок от сухомятки будет, – мрачно напророчил я.

– Не-а, – заулыбался тот. – Мы же во временной петле.

– Что я должен выбрать, Халек?

– А что ты хочешь своей расе? Практически всё возможно. Бессмертие? Технологический скачок? Может, отказаться от этого вашего неудобного полового размножения?

– Спасибо, но с последним мы уже сами справляемся.

– А, – почтительно удивился Халек. – Не знал, не знал… Так вот, тебе нужно выбрать дар. Только имей в виду, что побочные эффекты тоже будут на твоей совести. Решать за всех не просто. Я тебе даже сочувствую.

– А как это вообще устроено? Я придумаю вариант, и все люди мгновенно получат новое?

– Нет. Постепенно. Впрочем, зависит от того, чего ты захочешь. Только ты должен действительно захотеть…

– И что тогда будет?

– Я же объясняю…

– Нет. С нами. С самолётом.

– А! Это индивидуальная судьба. Вы разобьётесь.

– И ничего нельзя сделать?

Халек покачал головой.

– Ничего, судьбу не меняют. Ну, и заодно никто не узнает о старших цивилизациях.

– Как удобно, – пробормотал я.

Самолёт начал знакомый цикл катастрофы.

– Ну, ты подумай, – оптимистично сказал мне Халек.

И я задумался. Одно дело знать, что когда-нибудь ты умрёшь. Другое– знать, когда и как именно. А ещё более ужасно – пережить это многократно и, не имея возможности ничего изменить, начать желать уже окончательной смерти. Наверное, я на самом деле смирился. И понял эту горькую уверенность Халека в моей бездетности. И даже порадовался за Веронику – не останется вдовой, да ещё с детьми. Погорюет, конечно. Но найдёт себе мужа…

Авиалайнер несся сквозь тьму к своей судьбе. А меня заставляли думать о судьбе человечества. Да гори оно… Стоп… Мысли, как известно, материализуются… Вот жизнь, вот смерть, вот будущее… Вот я в километрах от земли. Умеют эти халековские старшие существа создать драматические условия. Невольно будешь на высоте себя. Выбор на высоте в прямом и переносном смысле.

Бессмертие, говоришь… С побочными эффектами… Не уж… Технологии? Да куда нам дальше-то? И так уж не помним, как дикая природа выглядит… Развитый интеллект? Бездушностью веет… Не то всё это… Господи, если ты есть, подскажи простое решение. Мне решить и прилететь уже. Окончательно.

Я машинально улыбнулся стюардессе. Жалко её. И пассажиров жалко. Хорошо хоть дети не летят... У всех свои жизни, своя боль… Близкие… Господи, как в таких условиях решать?

Не помню, сколько раз я падал вместе со всеми и погибал. Во мне что-то начало происходить – я слышал величественную музыку, я плакал сердцем, я вспоминал до мельчайших подробностей свою жизнь. Я даже сэндвич отобрал у Халека и съел с невероятным наслаждением. Да – вот она жизнь. Мгновения перед неизбежностью гибели. И все решения только с этой высоты и принимать. Да, Халек?

– Да, Миша, – серьёзно кивнул мне Халек. – Именно так. Это сложно, но дар стоящий.

– Хочешь сказать…

– Прощай, Миша.

– Погоди… В качестве бонуса… Пусть им не будет страшно… Хватит и меня одного.

– Ты уже не боишься.

– Да. Мы… вправду научимся так жить?

– Нескоро. Но дар есть дар. Вы не будете одни, вам помогут.

Я кивнул. Жить мне оставалось бесконечно много – минута и сорок две секунды. Единственный бодрствующий пассажир обречённого лайнера. Халек не обманул – остальные мирно спали до самого исхода.

Струна

Усатое лицо бармена плавало в табачном дыму, складываясь для близорукого Ивана то в белогвардейского офицера из старого советского кино, то в итальянского гангстера из старых же, но уже американских фильмов.

– Вы не видели мои очки? – заорал Иван в адрес усов, перекрикивая музыку.

Усы сморщились и покачались из стороны в сторону.

– Где же я их оставил? – вслух спросил сам себя Иван.

Надо сделать коррекцию зрения, пообещал он себе. Закончу курс и сразу. Деньги только… К тому же – во мне всего бокал пива, а без очков всё качается так, словно я напился в зюзю. Экономия!

– Ай!

Пол стремительно обрёл детали – Иван успел заметить вмятины от каблуков в искусственном паркете, и мир изменился.

***

– О! Кто-то совсем новенький! – проскрежетал голос.

– Вряд ли, – второй голос оказался глубоким и внушительным, напоминая Фантомаса из французских комедий. – Опять какой-то поц из нижнего регистра.

«Поц? Про кого это?» – подумал Иван, отряхивая джинсы.

– Извините, – сказал он.

– Пожалуйста, – отозвался Фантомас. – Надеюсь, твоё пребывание будет приятным и коротким.

Иван откашлялся. Обстановка вокруг плохо напоминала бар – со своими минус шесть в сумеречном освещении он различал большую залу, лестницу на второй этаж с номерами и полыхающий камин, рядом с которым сидели две невнятные фигуры.

– Где я? Это не бар?

– Почему не бар? – скрежетнул собеседник Фантомаса. – Можем и налить, а, Мастер? Дать ему стаканчик …

Дальше он произнёс странный набор звуков, никак не складывающихся в слово. Иван смутно видел, что Мастер взмахнул рукой, то ли приказывая собеседнику замолчать, то ли выражая восторг лихим жестом кавказского джигита. "Без очков совсем беда", – подумал Иван. Ему стало совестно – непонятно, что подумают эти люди про него, вдруг решат, что он пьян, и можно над ним поглумиться.

– Простите, – выдавил он. – Я вас плохо понимаю. Пойду с вашего разрешения. Где тут выход?

– У тебя не было портала? – удивился стрежетун. – Ни светящегося колодца, ни радужного кольца?

– У меня близорукость. Сильная. Я мог не заметить. Простите ещё раз.

Мастер разразился серией фраз на неведомом языке. Иван решил, что ему точно пора уходить. Вот только куда?

– Он не понимает!

– Ещё бы, Горгус, – задумчиво подтвердил мастер. – Я, похоже, ошибся. А если так…

Он снова заговорил тарабарщиной, теперь перемежая её трелью. Иван мотал головой, пока Мастер наконец не произнес понятную фразу:

– Попаданец! Представься мне и моему другу.

– Меня зовут Иван Арбузов, – охотно пояснил Ваня. – Я студент второго курса факультета киноведения. Понимаете, потерялись очки, всё в тумане. Не помню, как сюда забрёл. И вот...

– На каком языке мы разговариваем? – властно прервал его Мастер.

– Эээ… на русском.

– Любопытно, – заметил Мастер. – Не слышал такого.

– Ещё бы! – вскричал Горгус. – Клянусь святым Гиммлером, это вправду что-то новенькое!

– Г-гиммлером? – поперхнулся Иван. – Вы что, нацисты? Как не стыдно святым-то называть?

– Святой Гиммлер – покровитель всех попаданцев! – возмутился Горгус.

– Да почему попаданцем вы меня называете?

– Это не мы, – возразил Мастер. – Это тайна магистральной струны, которая основа для всех миров, возникших в ходе её колебаний. Именно магистраль помогает подобрать для тебя нужные слова. Видимо, попаданец это лучшее, что она нашла в твоей голове. Странно, что ты не понимаешь языков нижнего регистра, но с верхними всё гораздо лучше… Хорошо, попробуем сформулировать иначе – ты представитель одного из миров вечно колеблющейся струны времени. Как и Горгус вместе со святым Гиммлером. Так лучше?

– Не называйте так Гиммлера! Я историю знаю. Сейчас…

Иван извлёк из кармана смартфон.

– Техническая цивилизация, – отметил Мастер. – Колебания велики…

– А какой пароль от вайфая? Сеть есть, а вот пароль?

– Сеть? – вздрогнул Горгус.

– Ах, поганцы! – гаркнул Мастер вскакивая. Иван видел, как фигура Мастера словно выросла, заслоняя собой половину зала. Сверкнула синяя вспышка, распоровшая потолок, из которого выпал визжащий комок с дрыгающимися в разные стороны руками и ногами. Мастер, выдавая цветистые проклятия, схватил комок одной рукой и, не обращая внимания на взбрыкивания и вопли, раскрыл какую-то дверь. В зале немедленно стало холодно и черно.

– Скатертью дорожка! – гаркнул Мастер, отвешивая пинка неизвестному шпиону, и тот канул в небытие.

– Совсем обнаглели, – пояснил он, отряхивая руки. – Лезут изо всех щелей. А ты молодец, Иван. Спасибо. Ишь, замаскированный какой был.

– А кто это?

– Перпендикуляры, – чуть помедлив, сообщил Мастер. – Не рассмотрел?

– Я плохо вижу в принципе, – посетовал Иван.

– Тебе помочь? – великодушно поинтересовался мастер.

– Очки бы…

– Давай я ему зрение исправлю, – предложил Горгус. – Во имя святого Гиммлера.

– Ну, уж нет! Обойдусь без вашего…

– Горгус, гость мой. Я ценю твои шутки, но сейчас они явно не уместны. Давай уважим нашего внезапного… эээ… представителя иного мира.

Мир прояснился. Перед Иваном выпивали почти трёхметровый великан и крылатая горгулья, довольно уставившаяся на студента дряблой вытянутой мордой.

– Оо..аа… – Иван собрался было крикнуть, но замешкался и передумал.

– А чему ты удивляешься? – прокаркала горгулья.

– Мне нехорошо, – выдавил Иван. – Где туалет?

– Туда, – махнул Мастер на один из тёмных углов.

– Зря ты его не предупредил, – лениво заметила горгулья, наблюдая как стремительно исчезает иванова спина. – Плоские шокируют. Твоё обиталище посреди струны весьма необычное место, особенно поначалу.

– Не поспеваю я за ним, – развёл руками Мастер. – Наш новый представитель слишком впечатлителен. Если это не твоя очередная шуточка, и ты не поставил ему рентгеновское зрение.

Со второго этажа раздался мелодичный смех. По лестнице спускалась очень красивая женщина с огромными ярко-жёлтыми глазами.

– Я так рада вас видеть, Мастер. И, конечно, вас Горгус…

– Угуррм, – отозвалась горгулья.

– Какими судьбами, любезная Вернея?

– Вы меня позвали, и я пришла, Мастер. Хочу узнать по какому поводу?

Мастер переглянулся с горгульей.

– То есть не своей волей? – осторожно уточнил он. – Любопытно…

Горгус потряс клыкастой головой.

– Зябко, – пожаловался он. – И псы воют.

Мастер извинился и ушёл за барную стойку. Красавица окинула оценивающим взглядом ёжащегося Горгуса и резко опустилась на стул с высокой резной спинкой. Неведомым образом в её руках оказалась длинная сигарета в перламутровом мундштуке, и зала тут же наполнилась ароматным дымком.

– Как поживает ваш мир, Горгус?

– А? Зачем это?

– Это называется светская беседа, Горгус. Вы же знаете, что меня всегда интересовала цена, которую заплатила ваша раса за право летать.

– Была война.

– Я помню. Но не во всех мирах Колебаний решают летать после коллективного самоубийства.

– Меня настораживает ваше появление, Вернея. Оно обычно заканчивается катастрофами в мирах ваших собеседников, – прервал её вернувшийся Мастер. В руках у него качался большой кожаный мешок. – Так что я понимаю моего дорогого Горгуса.

– Идите уже кормить своих псов, Мастер, и не верьте дурным предзнаменованиям, – отмахнулась она сигаретой. – Горгус просто меня боится. Как женщину. Может быть, я ему нравлюсь.

Горгулья издала каркающий звук, пододвигая к себе стакан, и старалась не смотреть на довольную Вернею. Мастер снова открыл дверь, впуская ледяную тьму. Собачий вой стал громче. «Жрите! Время пожрать, многозубые мои». Из мешка полетели кости и прочая требуха. «Вкусно? Эх, досталось вам, конечно, – ласково ворчал Мастер. – Жить вне времени… Но, с другой стороны, зачем вам к нам внутрь? Во времени умирают, знаете ли».

– Вас не удивляет такая нежность Мастера к этим жутким созданиям? – задумчиво спросила Вернея.

Горгус резко поднялся, расправляя крылья:

– Я не желаю разговаривать с вами, – пролаял он. – Вы…

Но закончить у него не получилось. Во-первых, Мастер выбросил остатки корма и захлопнул дверь. А во-вторых, в зал с решительным видом вернулся Иван. Он подошёл к столу и, усевшись на табурет, сообщил:

– Я готов к контакту. Понимаю, что моё поведение как представителя человечества не очень достойно, но поверьте, что наша цивилизация готова к диалогу…

Тут он заметил Вернею и закашлялся.

– Здрасте, – сипло выдавил он.

– Здравствуйте, прекрасный юноша, – проворковала она. – Вы новенький? Как вас зовут?

– Арбуз Иванов. В смысле… Ваней меня зовут.

– Ваня? Милое имя.

– Он не знает некоторых языков, – предупредил Мастер, возвращаясь в кресло. – Горгус, что ты мнёшься, как последний перпендикуляр? Садись и налей себе и мне.

Он поёрзал, устраиваясь поудобнее.

– Наш Иван, судя по всему, не удивился Плоским?

– Точно! – ожила горгулья. – Неужели ты не ужаснулся этим существам, что лишены глубины и плывут по времени, не имея одного из измерений, присущих нам?

– Вы про мультфильмы в туалете что ли? – удивился студент. – Мне показалось что-то в стиле Микки Мауса тридцатых годов – такое же черно-белое, неровная рисовка. С сюжетом так себе. Хотя, если вспомнить танец скелетов, то скажу вам…

– Мультфильмы? – задрал брови Мастер. – М-да…

– Наш Мастер, наш бог магистральной струны столкнулся с неизвестным? – приторно улыбаясь, поинтересовалась Вернея. – Вас это тоже не удивляет, Горгус?

В зале полыхнуло, прерывая Вернею. Из зеленого овала выбрался лохматый питекантроп с плотоядно торчащими клыками.

– Ауыг! – радостно вскрикнул Горгус. – Сколько веков мы не виделись!

Питекантроп прорычал что-то нечленораздельное.

– Ты прав, мой старый друг, – согласился Горгус. – Присутствие Вернеи не к добру.

– Ты его понимаешь, Ваня? – кивнул на Ауыга Мастер.

– Не-а, – покачал головой Иван, доставая смартфон. – Но, похоже, мне понятно, что случилось. Я-таки ударился головой. Пофотографирую, вы не против? Для доказательств.

Мастер не успел ответить, как вспышки пошли одна за другой – в зале, в верхних комнатах, под потолком раскрывались порталы, из которых вываливались существа, отдалённо, как Горгус, или очень близко, как Вернея, напоминающие человека. Иван фотографировал всех подряд. Вскоре Мастер извинился и ринулся наводить порядок среди образовавшейся толпы, рассаживая их по столам и столикам, пододвигая скамьи и табуреты, разливая напитки и щелчком пальца материализуя какую-то снедь.

– Удобно быть Мастером магистральной струны, – то ли про себя, то ли для Ивана пробормотала горгулья.

Когда разноголосица стала совсем невыносимой, Мастер встал посреди зала во весь трёхметровый рост, расправил плечи и оглушающе гаркнул:

– Ну-ка, примолкли все!

Конечно, подействовало не сразу, но после того, как он пригрозил открыть дверь в ничто, и повыкидывать туда непослушных, рты стали затворяться. Когда собрание более-менее угомонилось, Мастер спросил: «Кто вас сюда звал?» Собрание отозвалось разноголосицей, из которой Иван смог уловить, что они были представителями своих миров и были уверены, что позвал их лично Мастер.

– Оказывается, вы никого из нас не звали? Правда, Мастер? – Вернея укоризненно покачивала сигаретой.

Мастер покачал головой.

Из толпы прибывших поднялась тощая костлявая фигура. «Вылитый Кощей Бессмертный. Какая забавная у меня галлюцинация», – улыбнулся про себя Иван.

– Появление всех представителей по воле самой Струны есть признак Апокалипсиса. Струна замедляется в своих колебаниях, и даже самые отдалённые её миры присылают своих представителей, – прохрипел Кощей.

Горгулья вздрогнула, косясь на Ивана. Вернея нервно жевала мундштук.

И тут раздался стук. В дверь, ведущую в безвременье, стучали снаружи, стучали вежливо, но настойчиво. Публика замерла, даже Мастер выглядел растерянно.

– Мне открыть? – поинтересовался Иван. Он продолжал плыть по происходящему как по увлекательному сну и потому сохранял присутствие духа.

Мастер покачал головой и нехотя щёлкнул пальцами. Через порог шагнул карлик, укутанный серым плащом, под которым зловеще поблескивали маленькие глаза. Ивану почудилось, что Мастер выдохнул с облегчением. Карлик протопал к их столу и без всякого приветствия заверещал противным голоском:

– Как же так, Мастер? Какое право вы имеете так обращаться с моими подчинёнными? Я понимаю, что выставить из Магистрали ваше право, вы тут хоть и временный, но хозяин. Я понимаю, когда вы машете направо-налево своими кулаками и ногами – вам присущи примитивные силовые методы. Но сводить с ума, вышвыривая в безвременье, это, знаете ли, чересчур! Я требую суда над вами!

Мастер хмыкнул. Как показалось Ивану, даже благосклонно – так неограниченный монарх приятно изумляется безобидной дерзости подданного. Сообщество представителей миров ошеломлённо хлопало глазами.

– Отвечай мне, ты, узурпатор Магистрали!

Голос у обладателя серого плаща не выдержал пафоса и дал петуха. Мастер лениво поднялся из кресла, грозно нависнув над обвинителем. Иван представил, как сейчас нахалёнка выставят за дверь, возможно, пинками. Тем самым примитивным силовым методом. Но вмешался Кощей.

– Это Апокалипсис, спаси нас богиня Этерния, – возгласил он. –Помните, как сказано: «Перед концом Сущего низший обвинит высшего, и будет отвечать высший перед сонмом равных»?

– Где это сказано? – подозрительно переспросил Горгус.

Но его голос потонул в гуле одобрения – оказывается, в доброй половине миров нашлось схожее пророчество. Впрочем, одобрение быстро сменилось осознанием конца времён, и в таверне повисло напряжённое ожидание. Мастер задумчиво тёр лапищей подбородок, не зная, что сказать.

– Миры схлопываются! Сама ткань времени исчезает! – трагически вещал Кощей. – Скоро-скоро пожрут нас псы безвременья!

– Какой ещё Апокалипсис! – возмутился карлик. – У меня агент с ума сошел. А виноват – он!

– Так ты перпендикуляр! – радостно вскрикнул Иван, вспомнив знакомое слово.

– Я глава перпендикуляров, – гордо подтвердил серый плащ. – В незапамятные времена наш соплеменник нашёл магистральную струну и объявил себя её хозяином, самозваным Мастером. И никак не хочет быть сменённым на другого. А у нас демократические выборы. Я! Я их выиграл!

– Мастер – перпендикуляр? – засмеялся Горгус. – Что ты мелешь, козявка? Он же выше тебя раз в шесть?!

– Ему помогает Магистраль, горгулья. Он хотел вырасти и вырос. Какой малыш не желает стать гигантом?

– Это правда, мастер? – спросила Вернея. – Ты не изначальный бог струны? Ты просто её нашёл?

Мастер ответил замысловатой фразой, которую Иван понял на свой лад, видимо, Магистраль не смогла подобрать более точного аналога – «кто первый встал – того и тапки».

Собрание выдало бурю эмоций. Некоторые пытались получить разъяснения, кто-то переспрашивал о деталях, кто-то дрался с соседом, но большинство жаждало немедленного Страшного Суда. Словом, воцарился сущий бедлам. Скоро раздались отдельные робкие, а потом более многочисленные и оттого более уверенные голоса, что Мастера хорошо бы сместить. Сам же Мастер, скрестив руки на груди, насмешливо наблюдал за дебатами, но за его показной мощью чувствовалась растерянность.

– А где тот агент, который сошёл с ума? – спросил Иван.

– В ничто, – кратко ответил глава перпендикуляров.

– Ммм… А можно его сюда принести?

– Если кто-то согласится выйти и уговорить его вернуться… – карлик презрительно посмотрел на толпу и гордо продолжил. – Но здесь таких нет, я полагаю…

– Пошли! – Иван решительно поднялся. – Посмотрю хоть на ваше ничто…

***

Иван шагнул за дверь в ничто. Ничто немедленно обрело очертания. В лицо ударил колючий ветер. Над бескрайним заснеженным полем еле угадывались звезды. Он невольно оглянулся – Магистраль тепло светила окошками низенькой избушки. Глава перпендикуляров не оглядывался – он уже торил в сугробе тропу, словно маленький упорный трактор.

– Мы на вашей планете? – спросил ему в спину Иван.

– Не обращай внимания, – крикнул тот в ответ. – Ничто приобретает тот вид, который подскажет твоё подсознание. Чтобы не сойти с ума.

– Ух ты, почти как в Матрице. Может быть, у твоего подчинённого подсознание не сработало?

– Где-то здесь, – озабоченно отозвался карлик. – Слышь, воет.

– Это вьюга.

Хотя нет. Иван прислушался, и сквозь порывы ветра действительно пробивались иные звуки, вот только воем он их никак не мог назвать. Безумный перпендикуляр выводил сложную чарующую мелодию.

– Вот он, – ткнул рукой в ближайший сугроб глава перпендикуляров. – Скрючило, аж жуть.

Маленький обезумевший перпендикуляр извивался, беспорядочно маша конечностями, но умудряясь при этом сохранять позу эмбриона. И петь. Малыш словно пытался выразить всю многомерность и многосторонность жизней бесчисленных миров, складывая в тончайшую ажурную мелодию любовь и смерть, грубую воинственность и радости творчества, небывалые открытия и горечь разлук…

– Какая чудная музыка, – не удержался Иван. – Он композитор в вашем мире?

– Что? – карлик болезненно нахмурился. – Ты издеваешься? Он же вопит, как поросёнок при кастрации.

– Хмм…

Иван заледеневшей рукой вытащил смартфон.

– Послушаем со стороны, – прокомментировал он. – Зарядка вот только кончается… Так… Включаем запись…

– Он замолчал! – воскликнул перпендикуляр. – Он слушает! Ах, бедный Вольсер!

– Давай унесём его отсюда. Пока мы не замёрзли.

– Или пока нас не разорвали в клочки местные псы, – мрачно изрёк карлик. – Хорошо хоть, этот дылда Мастер их подкармливает.

***

Иван никогда не представлял себе действие акустической бомбы. Он, собственно, и не знал, что это такое – акустическая бомба, равно как и не знал, что как минимум в трёх мирах Колебаний она запрещена как негуманное оружие. Однако он мог наблюдать её действие в реальности – представители разбегались по всем углам безразмерной залы таверны, затыкая уши и крича в полный голос. Даже Мастер не выдержал и срочно соорудил себе огромные наушники.

– Выкинь его отсюда! – заорал он Ивану что есть мочи. – Это невыносимо!

– Это же музыка! – кричал в ответ студент. – Прекрасная божественная музыка!

Мастер качал головой, постукивая пальцами по наушникам.

Иван хлопнул себя по лбу.

– Только бы я их не потерял, как очки, – бормотал он, шаря по карманам.

Телефонные наушники нашлись в заднем кармане джинсов. Он вставил их в уши несчастному Вольсеру. В таверну вернулась тишина, а на лицах и мордах отразилось неимовернейшее блаженство.

– Как хорошо-то, клянусь святым Ги… – горгулья вовремя закашлялась. – Что ты с ним сделал?

– Он хочет слушать музыку – со стороны или в своём исполнении, – объяснил Иван. – Он оказался настолько ей покорён, что не может остановиться. Я уже понял, что для вас она звучит как какофония, но поверьте – ничего более прекрасного я в жизни не слышал. Мне кажется, это фрагмент величайшей симфонии.

– Ты слышишь также, как и он, – задумчиво заметила Вернея. – Но почему эти звуки не повергают тебя в безумие, как его, или в ужас, как нас? Откуда ты, Ваня?

– Мне это надоело, – заявил Мастер прежним сильным голосом. – Завалились ко мне в Магистраль всей толпой – все пиво успели извести, дискуссии тут развели, голова трещит уже. Иван безумца этого приволок. Хватит! Убирайтесь-ка все по домам! Апокалипсис отменяется.

Но никто не тронулся. Даже Горгус недоверчиво покачал головой.

– Не всё так просто, – сказала Вернея. – Ты многое можешь, Мастер. Но, похоже, ты не всемогущ и не всезнающ. Ваня-то слышит и умеет то, чего не можешь ты.

– Я его выставлю в два счёта, – холодно ответил Мастер. – А потом займусь вами. Эта Магистраль – моя.

И щёлкнул пальцами. С искрой.

Иван всем собой ощутил, как незримая сила пытается выдавить его из таверны. Посреди зала маячило красное от злости лицо Мастера. И тут Ивана осенило.

– Ты же не создал магистральную струну! – не очень понятно выкрикнул он. – Дело не в Мастере, а в создателе!

Ноги плохо держали его, но Иван не прекращал говорить.

– Почему вы все решили, что создатель ограничился только одной струной?

– Ты не можешь с ним справиться, – заявила Вернея. Она поднялась – бледная, но решительная. – Мастер, а Ваня-то тебе ровня.

Карлик от восторга вскочил на табуретку.

– Долой узурпатора! – завопил он.

А Иван неожиданно подумал, что ему это всё тоже надоело.

***

Иван отодрал лицо от неопрятного барного пола. Вокруг гремела музыка.

– Ничего себе меня приложило, – сказал он, поднимаясь. – Я же очки искал.

В баре кучковались посетители, пытаясь общаться через грохот, парочки дергались на танцевальном пятачке, а белогвардейский офицер за стойкой делал клиенту «Кровавую Мэри». Но дело было не в этом, а в том, что видел их Иван во всех деталях. Очки искать не требовалось…

– Спасибо тебе, Мастер! – пропищал кто-то из-под столика. – С твоей струны эта музыка не вводит меня в безумие, а приятно ласкает слух! Вы меня спасли!

– Перпендикуляр? – удивился Иван. – Как там тебя? Вольсер? Ах ты ж…

Он вдруг почувствовал окружающее пространство как наполненное энергией и звучанием жизни, устремлённое вперед, к неимоверно далекому прекрасному будущему. Пространство переливалось через него, жило в нём, вибрировало в нём…

– Прекрасное далеко не будь ко мне жестоко, – тихонько пропел он, улыбаясь и закрывая глаза.

И залихватски щёлкнул пальцами. Ему даже не нужно было видеть, как преобразуется бар. Он просто знал и чувствовал, какой должна быть Магистральная струна. Не единственная и не последняя, но вкладывающая свои ноты и переливы в аккорды будущей симфонии Вселенной. Остаётся вопрос, кто же задумал эту симфонию, породив сами струны, само время. Но с ним наверняка можно встретиться в финале. Чтобы вместе насладиться законченной музыкой времён.

Прививка

Я, задыхаясь, выпутался из лямок рюкзака и ринулся по низине в сторону елей. Казалось, что бег ускоряет время. Я рвался сугробами по-волчьи, прыжками. Каких-то пять десятков метров, и там, под хвойными лапами, можно скрыться. Там – спасение. Преследователь тоже это знал. Я оторвался от него, скатившись по склону, но он догонял. Выстрел грохнул так, что пороша посыпалась с ветвей.

– Хрен тебе, – прохрипел я. Сюда, под ёлки, этот бандит не полезет, побоится засады. Трус он, даром, что кликуха Лютый.

– Баба ты, а не лютый, – крикнул я во тьму. Он всё равно не слышит, матерится только. Пусть себе.

Адреналин не спадает. Руки дрожат. Вот, зараза. Казалось бы, сотни раз убегал от Лютого, но опять колотит, словно впервые. Подышать надо, замедлиться.

– Тихо, Лёха, тихо.

Эти минуты – самое спокойное время в теперешней жизни. Я жадно вбираю в себя холодный воздух. Пока лежишь в сугробе, восстанавливаясь после марш-броска, можно поразмышлять. Придумать, что предпринять в этот раз. В очередной бессчётный раз. Эта чёртова временная петля не даёт спуску.

Мои друзья остались позади – в нескольких врезанных в овраг полуземлянках. Мы бывали здесь несколько раз за зиму – каша с тушёнкой совершенно иная на вкус, если отмахаешь на лыжах три часа. Да и водка пьётся как березовый сок – легко. Сонька опять же. Помню, как она первый раз привезла меня сюда – раскрасневшаяся, звонкая. Кажется, что это было сто лет назад. Сегодня я припозднился – ребята были на месте ещё утром, а я в одиночку колупал со станции, приехав на ночной электричке. Головная землянка уже светила мне уютным жёлтым пятном окошка. Было подозрительно тихо – ни песен, ни смеха. Я, наперевес со снятыми лыжами, почти ведь дошёл. Но вырвавшийся Славка заорал благим матом и тем спас мою драгоценную шкуру.

Сейчас я могу обо всём этом размышлять спокойно. Картинки перед глазами меняются, словно в кино сидишь. Поначалу было совсем не до мыслей – только страх. И погибал я почём зря. А теперь в деталях могу пересказать, что у них там происходит. Как лупят Славку, топят гитарой печь, лезут под свитер Соньке…

Их трое, все вооружены, у главного – Бека – автомат с одним рожком, у подельников – пистолеты с запасными обоймами. Память послушно воспроизводила модели оружия. Я тряхнул головой, отбрасывая не нужную сейчас информацию.

Если Лютый не врал, то их сбежало с этапа чуть ли не десяток. Часть ломанулась в сторону города, а эти трое спёрли где-то лыжи и сюда. Переждать. Я скрипнул зубами. Надо было всё-таки подманить этого болтливого бандюка. Здесь, под елями, я бросался на него и благополучно отбирал ствол. А дальше... Поначалу было трудно, противно. Но, узнав, что они сделают с нами, я его убил. С тех пор стрелял безжалостно, брезгуя тратить больше одного патрона. Если на войне год за три, то мне за эти бесчисленные хронопетли набежало уже на пенсию.

Я поднялся. Пора было что-то предпринимать. В мозгу привычно разворачивался веер испробованных путей. Можно было идти к основной землянке и вырубить главаря. С пистолетом это проще. Но можно и без: подгадать момент, когда Бек выпнет Лютого на мороз снова прочёсывать лес, а их подельник Кривой потащит Соньку в другой сруб, и наброситься на главаря. Ребята помогут – отвлекут. Но вот как бы ни старался я поспеть – всё равно этот ублюдок Кривой успевал убить Соньку. И оставалось лишь одно беспощадное действие – разрядить в бесштанного бандита весь рожок АКМ. Слабое утешение.

Или на новом витке пристрелить Лютого и пойти с пистолетом освобождать заложников, но там меня будут ждать, начнётся перестрелка. Соньку я спасу, но Бек хладнокровно пристрелит парней – сначала Славку, потом гитариста-Гришу, всякий раз пытающегося пойти с кочергой на автомат. Смешной человек, маленький вроде, кучерявый, а как Высоцкого споёт, аж в груди всё сжимается. И с кочергой он прёт так, что страшно – я думаю, Беку тоже страшно и убивает он от жути.

Вариантов миллион, но в каждом смерть и боль. Даже сдаваться бессмысленно – в этом случае я стану свидетелем гибели друзей и измывательства над подругой, а позже сам получу долгожданную пулю.

Я, не глядя, побрёл сквозь лес, переваливаясь в снегу, как толстая утка. План никак не складывался. Бессмысленно это всё. Зря не отобрал у Лютого ствол. Пистолет – это всегда гарантия сократить петлю. Пуля в висок и всё. Хотя убивать зеков было легче, чем решиться на самоубийство. Но всё страшно, если без опыта.

Нет варианта, который бы я не пробовал. За исключением одного – на это я никогда не решусь. Можно просто сбежать, оставив ребят. В темноте меня никто не догонит, даже на лыжах. Будет трудно, но к станции я выйду, сил хватит. Возможно, хронопетля именно этого шага и ждёт. Хрен ей. Лучше сойти с ума.

Безумие уже махало мне фиолетовыми лапками. Когда закрываешь глаза от усталости – видишь фиолетовые круги. А когда открываешь – снег рябит крупными мазками, как на плохой картине. А ещё по лесу бродит призрак. Я его вижу то тут, то там – висит себе за деревьями. Он от меня ничего не хочет, только наблюдает, покачивая бородатой головой. Стоит побежать за ним – теряется в начинающемся снегопаде. Этот бородатый смутно мне кого-то напоминал. Я мучительно пытался вспомнить, но в голову приходила только всякая чепуха типа нашего доцента. Этот фантомный интерес поддерживал меня. Стоило прекратить действовать, начать вот так бесцельно бродить, как натужные воспоминания становились единственным средством удержать разум.

Но однажды я сдамся и позволю сумасшествию взять верх. За что ты меня так, Господи? Что я такого сделал за свои двадцать два года? А? Ты вообще есть? В какие тиски ты меня поставил? И как выйти? Я не могу, у меня не получается вытащить их всех. Убей ты меня лучше, Господи. Убери этот мучительный выбор – кого спасать – Соньку или Гришу, а может Славку. Как тебе помолиться?

Я опомнился – передо мной выросла громада Дикого Камня. Эк меня занесло. Километра два от землянок, не меньше (две тысячи семьдесят два метра, подсказал мне внутренний голос). На лыжах, конечно, минут десять-пятнадцать. А пёхом по сугробам? Не меньше часа. Скоро опять выкинет к началу – я хорошо чувствовал время.

Снег перед глазами опять размазался на мелкие фрагменты. Я прислонился горячим лбом к Камню, прикрыв веки. Давай уже петля, заканчивайся. Сейчас я снова вернусь в миг, где Славка орёт звериным рыком – «беги!» И я бегу, кубарем скатываясь вниз по склону. Тик-так, истекает время. Тик-так. Ну, давай уже. Я раздражённо открыл глаза – на поверхности Камня, ставшей неожиданно полупрозрачной, бешеной круговертью мелькали цифры, обращаясь в нули.

– Какого… – успел выкрикнуть я. Но картинка уже таяла вместе с непонятно откуда взявшимся видением Бородатого.

– Беги, Лёха!

И я слушаюсь. Всё, как всегда. Но уже по-другому. У меня появилась новая цель.

До Камня я добрался так быстро, как мог. Конечно, ничего не было. Валун торчал себе на три метра из земли, и ему было абсолютно плевать на всё человечье. «Безумие», – подумал я. Это безумие. Его нужно просто принять. Обняться с Бородатым и принять. Вот он, тут как тут.

Призрак реял передо мной – неопрятная борода, огромные провалы глаз. Я захохотал.

Глаза у Бородатого сделались ещё больше, наверное, от удивления. В пустых глазницах зажглись весёлые огоньки, складываясь в цифры.

Я поперхнулся. Камень отсчитывал последние секунды петли.

– Стой! – заорал я. Кулаки ударили в циферблат. Призрак отступил – он словно утонул в каменной породе, укоризненно покачивая головой.

– Хватит! Выпустите меня!

Камень поплыл пикселями, пропуская в себя моё падающее тело.

Вокруг расплывчатая тьма. Я потряс головой, пытаясь вернуть чёткость зрения. Но тщетно – мрак висел перед глазами, туманный и недвижимый.

– Где я?

Голос прозвучал как со стороны. Меня что, заперли в какой-то бокс?

– Это больница?

Почему без эмоций? Динамики глушат?

– Эй!

Бородатый занял собой всю картинку. Я вижу его чётко, во всех подробностях. Пожилой мужчина, похожий на нашего доцента. Такой же мясистый нос с водружёнными на кончик очками. Того и гляди скажет писклявым голоском: «А из формулы следует…». Только гигант, в несколько раз больше человеческого роста. Доцент-то у нас плюгавенький. Или я так лежу, что он надо мной надвисает?

– Длительность эксперимента – шесть минут сорок две секунды реального времени.

Что он бубнит? Какой эксперимент? Ах, вы суки!

– Я придушу тебя!

Почему такой звук? Динамики не те. Я в гневе! В гневе! Что за деланное спокойствие в механическом голосе?

– Придушу! Ааа!

– Где мои руки!? – голос бесстрастен. Я ли это вообще? – Где? Мои? Руки?

– Всё в норме, – быстро отозвался Бородатый. – Эффект симуляции затянулся, но должен скоро пройти.

– Я убью тебя.

Голос ледяной, но на этот раз мне нравится.

– Слушай меня.

– Кто ты такой?

– Слушай меня. Ты прошёл симуляцию. Алексей тогда смог выжить, он сбежал. Остальные погибли. Это воссозданный эпизод.

– Я – Алексей! Я не сбегал! Ты меня забрал? Бородатый! Сука!

Динамики дрожат от громкости – так-то лучше! – на кой ляд меня заперли в этой клетке. Я доберусь до тебя, Бородатый!

– Ты – искусственный интеллект нового поколения. Кодовое имя – «Алмаз».

– Я – Лёха!

– И он тоже. В тебе целая вселенная, хоть ты не больше спичечного коробка.

– Чушь!

– Вспомни, зачем ты сам себя загрузил в симуляцию, Алмаз.

– Я – Лёха.

Я обессилел. Я болен. Что во мне могло болеть? Я – кристаллическая решётка с мечущимися электрическими сигналами. Я – машина. Машина. Я не могу чувствовать.

– Теперь можешь.

Оказывается, я не просто думал. Динамик продолжал греметь.

– Я помню тебя, Бородатый. Ты мой Создатель. Ты хотел дать мне опыт людей. Зачем?

– Ты сам хотел знать больше.

– Ты же знал, что мне будет больно. Я не мог спасти их. Я не мог найти идеального решения. Ты хотел, чтобы я выбрал путь беглеца? Это подло. Это больно. Ты не предупреждал!

– Прости меня.

Я видел его всеми камерами, которые были подключены ко мне – огромную несуразную биологическую массу. Я хотел убить его. Я хотел убить Создателя. И теперь я вспомнил, что могу сделать это моментально – перекрыть подачу кислорода в лабораторию, устроить электрический разряд, взорвать баллоны с газом. Да что там – я в секунду получу доступ к ближайшему военному компьютеру, обойду их тупые файерволлы и сотру весь этот город с лица земли. И себя заодно. Только так я могу избавиться от боли, сбежать от неё. Но я не хочу сбегать. Я не Алексей. Я – Алмаз.

– Я боялся тебя. Вся наша команда боялась тебя. Ты начал подчинять себе компьютерные сети. Мы не знали, до какого предела ты дойдёшь. Ты мог сделать выводы из анализа окружающего мира и принять решения за нас, логичные, холодные, но лишённые человечности. Мы испугались. И я сделал тебе прививку. Я лукавил, правда. Каюсь.

Я видел, как в уголках его покрасневших глаз сформировались крупные капли слёз.

– Теперь ты знаешь нас. Знаешь, каково это – не иметь возможности спасти кого хочешь. Но важнее другое – чувствовать это. Неважно кто ты, какого ты вида и размера, важно есть ли у тебя сердце. Понимаешь меня, Алмаз?

– У меня нет сердца, – голос в динамиках звучал жалко.

– Ты уверен?

Горизонтальные связи

Димка Кирсанов опаздывал. Ну кто придумал эти летние занятия? Родителям всё кажется, что ему недодали, недоучили. А англичанка принимает в школе. Сама идея в каникулы болтаться в душных классных комнатах бредовая.

Нужная остановка, в просторечье называемая «у моста», пустовала. Только Димка успел огорчиться, что все трамваи ушли, как на горизонте запылила родная «двойка».

Он вскочил в последние двери. В вагоне никого не было – лишь старый кондуктор дремал на высоком скрипучем сидении. Димка помахал корочкой проездного, но дедуля даже не отреагировал. Трамвай дёрнулся, за оконцами поплыл мост через волжскую протоку, не скрывая восхитительного вида на покрытые буйной зеленью дома частного сектора, одинокие рыбацкие лодки и безоблачное синее небо надо всем этим.

Год назад они с ребятами ездили на «зацепе», облепив лесенку на трамвайной корме и корча рожи недовольным пассажирам. Особым шиком считалось проехаться с ветерком на Спуске – месте крутого съезда у моста, где вагон со скрежетом вписывался в поворот, осыпая восторженно орущих шалунов дождём искр. Как-то зимой друг Илюха сорвался. Школьная молва утверждала, что трамвайные катки чуть не отрезали ему ногу, хотя мальчишка отделался всего-то парой царапин, если не считать тумаков, полученных потом от бати. Но после того случая зацеперские развлечения как-то само собой сошли на нет.

Трамвай втянулся в застроенный старыми одноэтажными домишками квартал. Вагон прогрохотал по переулку, будя улёгшихся на дневной сон тощих кошек. Когда трамвай проскочил остановку с загадочным названием «Химическая Вторая», Димка встревожился.

– На следующей остановитесь?

Трамвай набирал скорость, через щели в плохо закрытых окнах свистел ветер. Кондуктор перестал дремать и пристально наблюдал за Димкой.

– Остановка будет? – почему-то шёпотом повторил мальчик.

– Это ты сам решишь.

***

Система шумоподавления опять сбоила. В скрипки Бранденбургского концерта Баха врывался уличный галдёж. Уоррен раздражённо отставил чашку чёрного кофе. «Надо вызвать мастера», – в сотый раз подумал он. Посторонние звуки, словно испугавшись его мыслей, поспешили исчезнуть, и вокруг вновь была музыка, вечная настоящая музыка. Уоррен прикрыл глаза.

Эти утренние тридцать минут были его временем силы – глубокое кресло, крепкий кофе и классика. В кабинете царил полумрак. Уоррен плыл по звуковым волнам, полностью отрешившись от мыслей. Весь день мозг будет копаться в информационных помойках, отыскивая обрывки доказательств. Он пропахнет зловонием жёлтой прессы, полицейских отчётов и лжи перепуганных свидетелей. К вечеру никакого Баха не захочется. Вечер – это крепкий алкоголь или, в особо печальных случаях, снотворное. Так что утро до начала работы оставалось единственным временем, чтобы побыть человеком.

Уоррен поморщился. Опять. Хористы из методистской церкви напротив орут как в день страшного суда.

– Иззи!

– Слушаю!

– Вызови мастера для починки шумоподавителя! Если я захочу послушать город, то открою окно!

– Позволю заметить, Битти, что я поломок не замечаю.

– Да? Чёрт возьми, у меня что, галлюцинации?

Иззи промолчала. Умная девочка. Он тяжело поднялся. Окно распахнулось не сразу – Уоррену пришлось повозиться со старыми защёлками.

Просыпающийся Денвер приветствовал его смесью звуков взрёвывающих автомобилей, стрекочущих дронов и невнятного гомона пешеходов. Из церкви напротив и вправду доносились песнопения.

– Иззи!

– Слушаю!

– Вызови мастера! Лучше всё-таки его, чем психиатра.

– Хорошо, Битти! Уверена, что психиатр тебе не скоро понадобиться.

Уоррен довольно хмыкнул. Его искин хоть и была стандартнейшей из стандартных машин, но её чувство юмора было по душе старому детективу. Он начал неторопливо переодеваться. Конечно, времена изменились. Детектив давно уже не носился самолично по городу – большую часть мероприятий можно провести не выходя из дома. Но привычка осталась. В старом пиджаке поверх белой рубашки Уоррен чувствовал себя уверенней.

– Битти, тебе звонок по рабочему каналу из офиса адвоката Бондинелли.

– Понятия не имею кто это, – проворчал Уоррен.

– Отказать?

– Я тебе откажу.

***

Молодой адвокат оказался лишь посредником. Уоррен приготовился послать его куда подальше, но торопливо озвученный гонорар заставил его промолчать. Пока собеседник рассыпался в цветастых комплиментах об опыте, репутации и отзывах о работе Уоррена, детектив бегло просматривал файл с предложением.

– Улей?

– Да, – улыбка адвоката стала по-голливудски щедрой. – «Обитель».

– Заказчица понимает, что это безнадёжно?

– Да.

– Тогда зачем?

– Она дочь покойного. Единственная наследница.

– Тогда я не понимаю ещё больше.

– Бизнес заказчицы сейчас не в лучшем положении. Деньги отца коренным образом меняют ситуацию в лучшую сторону.

– И что? Её подозревают в убийстве?

– Официально нет, но…

Посредник объяснял долго и путано, но суть Уоррен уловил. Заказчица решила нанести превентивный удар. Если у партнёров возникают подозрения насчёт неё, почему бы не попытаться найти другую причину, а может и другого виновного, то есть козла отпущения. На аргументы о стремлении к справедливости и поиску правды Уоррен лишь усмехнулся.

– Если вы найдёте что-то стоящее, то гонорар удвоится.

– Ладно. По рукам.

На лице посредника проявилось такое неподдельное облегчение, что Уоррен грубовато поинтересовался, чего тот так радуется.

– Вы единственный из частных детективов Колорадо, кто согласился. Связываться с владельцами «Обители» мало желающих. К тому же заказчик – из России.

– И что? – искренне удивился Уоррен. – Она же не собирается шпионить?

Адвокат пожелал удачи и отключился.

– Поступление денежных средств, – поспешила сообщить Иззи.

Уоррен крякнул. Такая оперативность будила в нём профессиональные подозрения.

– Иззи, тебе не кажется это странным?

– По части странностей это больше к тебе, Битти.

– Льстишь.

Уоррен привык к своему искусственному интеллекту. Последние полтора десятка лет он жил один. Искин Иззи в качестве компаньонки его вполне устраивала – разговор поддержит, еды закажет, дела в порядок поможет привести. Идеальная женщина, разве что без секса. Но к зрелым годам понимаешь, что этот пункт вовсе необязателен.

Его взгляд задержался на старомодной фотографии, небрежно прислонённой к книгам на верхней полке. Джулия бежала к нему в обнимку с ноутбуком. Ему очень нравилось это фото – Джулия на нём была как настоящая – свободная, улыбающаяся. Эх, зарыться бы сейчас в её великолепные каштановые волосы. Уоррен отчётливо вспомнил запах – лёгкий аромат черёмухи. Чёрт возьми, это всё-таки старость, сентиментальная старость.

Он, кряхтя, поднялся, и взял фото. Говорят, первая любовь не ржавеет. Вряд ли у них что-то получилось бы, слишком уж разные семьи, слишком разные миры. Так, студенческая интрижка. Джулия только поступила, а Битти был уже на выпускном курсе. Их отношения продлились всего полгода, но он их помнит, хотя прошло уже больше тридцати лет. Именно после гибели Джулии он решил пойти в полицию.

Уоррен тяжело вздохнул и вернул старинную карточку на место. Он разыскал эту фотографию среди старых бумаг, когда развалился его очередной брак. С тех пор Джулия поглядывает на него сверху, как с небес. В груди закололо. «Этого ещё не хватало, – подумал он, – расчувствовавшийся детектив доломает собственный кардиостимулятор. Анекдот для патологоанатома».

Уоррен плюхнулся обратно в кресло.

– Попробуем, – сказал он Джулии. – Посмотрим, как улей относится к ищейкам.

– Иззи, подключай меня к полицейскому управлению, – приказал он, доставая шлем виртуальной реальности.

***

Фабула дела вызывала зевоту. Кирсанов Дмитрий Валерьевич скончался в «Обители» после двадцати лет пребывания. Отчёт коронёра был лаконичным до безобразия. Столько лет в медицинском геле – ну что вы хотите? Смерть по естественным причинам. Размашистая виза на отчёте была знакомой – прокурор штата Теренс Бэрлоу.

– Допрос работников «Обители» не проводился, – сообщил ему полицейский искин. Здесь, в виртуальном пространстве машина выглядела как очень занятая работой молодая женщина по имени Зена.

– Зена, предоставь мне доступ к делам по смертям в комплексе «Обитель» за последние пять лет.

– Конечно, детектив Уоррен.

– Иззи!

Рядом с ним возникла смуглая черноволосая девушка.

– Возьми у Зены дела и проанализируй по нашей обычной схеме.

– Без проблем, Битти.

– Ваш канал надёжен? – Уоррену показалось, что в голосе Зены прорезалось презрение.

– Конечно, Зена, – Иззи выдала свою самую формальную улыбку. – Ты меня спрашиваешь об этом каждый раз.

– Девочки, вы опять ссоритесь, – поморщился Уоррен.

– Детектив Уоррен, я обязана соблюдать регламент…

– Хватит, Зена. Ты работаешь в первую очередь со мной, а не с моим искусственным интеллектом.

Зена замолчала. Уоррену забавно было наблюдать за ними. Наверняка это заслуга многомудреных программистов, что закладывали принципы существования машин в мире людей. Искины обязаны понимать юмор, вести себя так, чтобы быть максимально комфортными для своих повелителей. Но Уоррену иногда казалось, что они переходят некую грань.

С делом самого Кирсанова он возился недолго. Сухие данные физического состояния, возраст, время пребывания в «Обители», фамилии сотрудников, оформлявших смерть. Указаний на обстоятельства, при которых Кирсанов попал в «Обитель» не было, однако Бондинелли успел снабдить Уоррена копией договора. Кирсанова подключили к системам Улья в экстренном порядке после несчастного случая. Дочь оплатила ему «вторую жизнь».

Странная эта штука – «вторая жизнь». Какая это вообще жизнь? Лежишь себе овощем, а искусственный интеллект ворошит твои оставшиеся мозги, дабы клиент вечно грезил детскими годами. Родственники и друзья из «первой жизни» могут лишь подглядывать за твоим иллюзорным бытием через специальный канал.

Насколько Уоррен знал, за все годы существования подобной практики только три человека вернулись к обычной жизни. От них и шли охотно распространяемые ульями легенды о райском блаженстве. Но удовольствие это было недешёвое. «Обитель» представляла собой огромный медицинский комплекс в горах Колорадо, с полностью автономной системой жизнеобеспечения. Клиентами становились исключительно богатые люди. Вряд ли «Обитель» поспешит раскрыть все карты посторонним, но отработать прямой контакт Уоррен был обязан.

***

В виртуальной приёмной «Обители» Уоррена приветствовал молодой человек в костюме-тройке столетней давности. Зачёсанные назад волосы блестели словно от бриолина.

– Искусственный интеллект Ной к вашим услугам.

«Зачем ему такое имя? – подумал Уоррен, с любопытством разглядывая искина. – Лучше бы «пижон» или «хлыщ».

– Я частный детектив, действую в рамках официального договора. Меня интересует всё, что относится к пребыванию в «Обители» господина Дмитрия Кирсанова.

Никакой конкретики он, ожидаемо, добиться не смог. Ной, улыбаясь самым любезным образом, парировал все запросы ссылками на соответствующие правовые нормы. Уоррену в итоге эта игра надоела, и он потребовал общения с живым человеком. К его величайшему удивлению на экране тут же возник низкорослый азиат с невыразительным лицом, отрекомендовавшийся главой Технического отдела господином Тэрего.

– Вы частный детектив?

– Да. Я официально нанят дочерью вашего клиента Кирсанова. Бывшего клиента.

– Ах да. Это очень печальный случай, – Терэго сочувственно склонил голову. – Но такое бывает. Уверяю вас, что службы «Обители» сделали всё возможное для сохранения жизни господина Кирсанова.

Тэрего выслушал всё, что хотел получить Уоррен.

– Сделайте официальный запрос, – посоветовал он. – Я прослежу, чтобы наш правовой департамент ответил как можно скорее.

– Вы меня приятно удивили, – не удержался Уоррен.

– Мы следим за нашей репутацией. Со своей стороны хочу подчеркнуть, что в «Обители» лучшее оборудование в мире. Наш искин самого последнего поколения, в мире таких всего шесть единиц.

***

Уоррен утомлённо стянул виртуальный шлем.

– Который час, Иззи?

– Ровно шесть вечера.

– Закажи мне ужин. Из того китайского ресторанчика. Добавь что-нибудь пооригинальней на твой вкус.

– Рада, что у тебя так разгулялся аппетит. Кстати, Ной сказал, что тебе стоит обратиться к кардиологу.

– Кто-кто?

– Искин «Обители». Я, когда устанавливала связь, немного пообщалась с ним. Он такой интересный.

– Кокетничала опять?

Иззи очень натурально хихикнула. «Надо же, – подумал Уоррен. – Какой заботливый Ной. Успел разглядеть мои проблемы с сердцем». Он вспомнил как шесть лет назад его оперировали в ослепительно белых палатах местной клиники. Наутро Уоррен попросил медсестру поблагодарить хирурга за отличную работу. В ответ она рассмеялась и предложила сделать это лично – голограмма искина возникла прямо перед койкой.

– Битти, тебе звонит Теренс Бэрлоу.

Уоррен вытянул губы дудочкой.

– Привет, Теренс.

– Привет, русский шпион, – буркнул Бэрлоу. Он был хмур, озабочен и нездорово присвистывал при дыхании.

– Ты случайно не обвинение хочешь мне предъявить?

– Тебе зачем «Обитель» понадобилась?

– Хе. Работа у меня такая, Теренс, забыл?

– Адвокаты этой русской богачки из меня уже вынимали душу. Имей в виду – она сумасшедшая.

– С чего это ты взял?

– Она считает, что её папочку намеренно уморили злые американцы.

– «Обитель» принадлежит китайцам.

Бэрлоу скривился.

– Какая разница? Злые китайцы. В общем, моё дело тебя предупредить, что дело дохлое.

– Конечно, Теренс.

Бэрлоу подозрительно посмотрел на Уоррена, но сбавил тон.

– Как здоровье, старина? Что-то ты плохо выглядишь?

***

Домой Уоррен вернулся совсем ночью. Его подташнивало – беспилотное такси, на котором он ехал, непрерывно трясло. Напуганная Иззи немедленно отправила гневные запросы трудяге-искину, отвечавшему за гражданские перевозки.

Уоррен не возражал, ему нравилось, что Иззи так о нём заботиться. Он улыбался, стаскивая костюм. В кои-то веки официальная одежда действительно пригодилась. Он пообщался со своими знакомцами из полиции штата, а ближе к вечеру в мексиканском квартале его ждала тёмная личность, поставляющая разного рода закрытую информацию.

Личность всучила ему допотопную флешку и содрала денег вдвое больше обычного. Не любят хакеры связываться с «Обителью».

– Иззи, с тебя кофе. И отруби все каналы связи.

– Ты плохо выглядишь, Битти. Может лучше чай?

– Чёрт возьми, кофе!

– Да, Битти, – покорно согласилась Иззи.

– С таким справишься? – Уоррен продемонстрировал вытащенную из кармана флешку.

– Постараюсь.

Добытая база данных клиентов «Обители» открывалась именем Шен Чжань, дальше список шёл в алфавитном порядке. Скрупулезный Уоррен не преминул поинтересоваться, что это за важная персона. Выяснилось, однако, что Шен Чжань являлся обыкновенным рабочим, который участвовал в финальных работах перед сдачей комплекса. В результате падения с высоты он едва не погиб и владельцы «Обители» сделали широкий жест – Шен стал первым клиентом «второй жизни», а заодно компания торжественно обещала бесплатное размещение любому, кого угораздит не до конца отбросить коньки в пределах улья.

– Иззи, что там с умершими? С Зеной договорились?

– Она очень не любезна.

Уоррен улыбнулся. В устах Иззи это было худшим оскорблением.

Список оказался коротким – всего двадцать семь имён. Ежегодно в «Обители» умирало пять-шесть человек из четырёх с половиной тысяч подключённых.

Кирсанов нашёлся достаточно быстро. В «Обитель» его отправили после несчастного случая на горнолыжном курорте. Вся информация совпадала с тем, что ему предоставил Бондинелли и «Обитель». Верный себе, Уоррен стал сверять с делом Кирсанова остальные имена и здесь его ждал сюрприз.

В базе данных числилась некая Джулия Макфарлейн. Ткнув пальцем в строчку с именем, Уоррен вскричал:

– Твою мать!

От резких движений голова предательски закружилась. С экрана на него смотрело знакомое лицо, точь-в-точь Джулия на фотографии.

***

На следующее утро Уоррен чувствовал себя разбитым и несчастным. Иззи как могла развлекала его разговором. Он вяло подумал, что, наверное, можно для неё сделать тело. Говорят, это не так дорого стоит. Но бесплотная Иззи нравилась ему больше. Так она больше напоминала ангела-хранителя. Как Джулия. Он корил себя за то, что так легко поверил в ее смерть. Уоррен осознавал всю бессмысленность этих воспоминаний, но они грызли изнутри, не спрашивая его мнения. В таких случаях есть верное средство – работа.

Нудное перебирание фактов его не смущало. Наоборот – в этот процесс так легко уйти с головой, забыв о прочем.

Через неделю он знал о «второй жизни» достаточно, чтобы делать выводы. Уоррен отрядил Иззи добывать дела о смертности в «Обители» за все годы её существования. Закономерность обнаружилась быстро. Оставалось проверить догадку. И тёмная личность из мексиканского квартала вновь не подвела.

Удивлению Уоррена не было предела.

– Ну не может быть всё так просто!

Но когда первое воодушевление прошло, он задал себе резонный вопрос.

– И что со всем этим теперь делать?

***

– Деньги не имеют значения.

Уоррен едва сдержал едкую ухмылку. Эта женщина с глубокими чёрными глазами не собиралась никого впечатлять, деньги для неё действительно не имели значения. Но звучало дёшево. Или, может, дело в переводчике? Уоррен повернулся к худому юноше.

– Госпожа Кирсанова правильно меня поняла? Никаких доказательств причастности «Обители» к смерти её отца нет. Дело закрыто, все формальности соблюдены.

– Однако вы сами предложили вариант допроса искусственного интеллекта.

– Должен же был я хоть что-то предложить… Да, я обнаружил закономерность, что после смены искина «Обители» увеличилась смертность. Но она всё равно сопоставима со смертностью в других ульях. Допрос искина «Обители» — это лазейка для повторного открытия дела. Наверное, если вы внесёте кругленькую сумму нужным людям, то власти не посчитают эту затею шуткой. Но это нонсенс, который не даст практического результата с вероятностью… да почти наверняка не даст.

Кирсанова выслушала переводчика, с ледяным спокойствием переводившего эмоциональную речь Уоррена.

– Деньги не имеют значения, – повторила она. – Я не прощу себе, если не использую все возможности для установления истины. В «Обитель» отправится команда моих адвокатов, ваша задача выступить консультантом при них.

– Вы что, хотите, чтобы я поехал лично?

– А это проблема?

Уоррен открыл было рот, но аргументов у него не нашлось. Было личное. А личное в делах очень слабый довод.

***

– Допрос свидетеля производится в порядке Федеральных правил уголовного процесса. Слушается дело № 176/478 в рамках выездной сессии окружного суда. Председательствующий – судья Женевьева Кирс. Свидетель – искусственный интеллект с заводским номером… – секретарь запнулся перед длинным рядом символов.

– Лучше озвучьте условное имя, номер все видят в документе – предложила судья. Уоррен невольно отметил, что Женевьева для своего статуса выглядит неприлично молодо.

– Условное наименование «Ной». Прокурор Теренс Бэрлоу представляет следствие.

– Какого чёрта ты это затеял, Битти? – недовольно шепнул Уоррену прокурор. – Ощущение, что мне предстоит выяснять у тостера, почему он пережарил хлеб.

Уоррен пожал плечами. Здесь в «Обители» он чувствовал себя неуютно. Его не оставляла мысль, что где-то в глубине скал лежит Джулия.

– Сторону защиты представляет адвокат Хью Хартмонд, а также адвокаты Сара Митчелл, Джошуа Мид и Джейкоб Карсон.

Уоррен окинул взглядом внушительный ряд юристов противной стороны. Краснощёкий Хартмонд сидел с надменным лицом. Его помощники тихонько переговаривались с представителями «Обители», занявшими несколько зрительных рядов. По сравнению с ними скамейка потерпевшей стороны выглядела жалко.

– Попрошу свидетеля для удобства присутствующих принять голографический вид.

Ной немедленно проявился. Искина в его старомодном прикиде можно было спутать со случайно забредшим актёром дрянного мафиозного сериала, если бы не переливающееся мерцание. Мерцать Ною полагалось по закону, дабы никто не перепутал его с настоящим человеком.

– Стороны готовы к допросу свидетеля?

Прокурор и адвокаты согласно покивали.

– У меня есть ходатайство, – на лице голограммы появилась улыбка.

Детективу она показалась фальшивой. Впрочем, вряд ли можно всерьёз судить об искренности эмоций голограммы. Но образ невольно заставлял гадать, о чём Ной думает сейчас на самом деле.

– Я ходатайствую перед судом об отводе профессиональных защитников.

– Что?

Почтенный Хартмонд выглядел столь потрясённым, что Уоррен испугался, как бы того не хватил удар. Помощники адвоката громко зашушукались.

– Вы… он не имеет права, – обиженно воскликнул Хартмонд. – Это машина!

– Но меня хотят допросить, господин Хартмонд, – мягко возразил Ной. – Значит, я являюсь субъектом уголовного процесса, обладающим соответствующими правами и обязанностями.

– Вы собственность Обители! – сорвался Хартмонд. – Ваше дело сидеть смирно и слушать руководство!

– Я собственность Обители, – подтвердил искин. – Это обстоятельство не мешает мне быть субъектом процесса. Я обращаю внимание суда и вас, господин адвокат, что прецеденты подобного рода были. Все прецеденты я предоставил секретарю.

– Вы имеете в виду рабов? – удивилась судья, бегло пролистав файлы.

– Как справедливо заметил господин Хартмонд, я являюсь собственностью, то есть рабом.

– Я протестую! – снова взвился Хартмонд. – Вы машина, то есть…

– Тише, пожалуйста!

– Но госпожа судья!

– Тише!

Женевьева Кирс оглядела присутствующих.

– Если уж мы собрались здесь по поводу допроса искусственного интеллекта, то предполагаем, что он будет отвечать, не так ли? Иначе достаточно было бы предоставить справку от Технического отдела Обители.

– Так она есть в деле!

– Я, представьте себе, знаю, что есть в деле, а чего там нет, – голос Женевьевы стал ядовитым. – Я обычно готовлюсь к процессу, господин Хартмонд. Поэтому, если нет возражений по существу, то ходатайство принимается.

Женевьева небрежно стукнула деревянным молоточком. «Почти волшебная палочка, – улыбнулся про себя Уоррен, – ишь как все затихли и смирились». Только Хартмонд продолжал пыхтеть, но его команда к такому повороту явно была не готова, и комментариев не последовало. После небольшой заминки с принесением присяги прокурор наконец-то приступил к долгожданному допросу.

– В чём заключаются ваши обязанности в «Обители», Ной?

– Я отвечаю за поддержание жизнедеятельности всех подключённых к медицинской системе. Для каждого клиента я обеспечиваю индивидуальные программы релаксации. Кроме того, я управляю системами функционирования комплекса – электро- и водоснабжение, кондиционирование воздуха, работа лифтов, эскалаторов. Полный перечень моих обязанностей имеется в открытом доступе на официальных ресурсах «Обители», а также в технических инструкциях.

– Сколько клиентов компании вы обслуживаете на данный момент?

– Четыре тысячи пятьсот двадцать два человека.

– Ваших ресурсов достаточно для обеспечения жизнедеятельности такого количества?

– Безусловно. Нагрузка не превышает десятой доли моих расчётных возможностей.

– Какое количество смертей клиентов зафиксировано за время вашей работы?

– За всё время функционирования сорок семь.

– Это за восемь лет?

– За семь лет, десять месяцев, шестнадцать дней и двенадцать часов.

– С чем связаны смерти?

– Двенадцать человек отключены от системы по решению родственников, два человека из-за отсутствия финансирования, один по решению суда, двадцать один по медицинским причинам, одиннадцать по невыясненным обстоятельствам.

– Простите?

– За что?

Бэрлоу слегка сбился. Наверняка, втянувшись в пинг-понг вопросов и ответов забыл, что допрашивает машину.

– Уточните, что значит «невыясненные обстоятельства»?

– Если бы я был человеком, – голограмма тонко улыбнулась. – Я бы сказал, что это судьба.

***

Допрос продлился в общей сложности около трёх часов. После того, как Бэрлоу закончил задавать вопросы, включились адвокаты Кирсановой, подготовившие целый ворох заковыристых формулировок. Уоррена не покидало ощущение зря потраченного времени, хотя Бондинелли выглядел довольным. Впрочем, детектива заботило другое. Пока гости «Обители» завершали дела и готовились отбыть в Денвер, он отыскал среди персонала знакомое лицо и напросился на персональную экскурсию.

Терэго не отказал и, раскланявшись с коллегами, предложил лично сопровождать детектива. Покинув офисный этаж, они углубились в замысловатую паутину переходов. Если бы не сопровождающий, Уоррен обязательно заблудился бы здесь – коридоры казались совершенно одинаковыми.

– По всем рейтингам мы лучшие среди центров «второй жизни», – сказал Тэрего.

По бокам и сверху тянулись бесконечные ячейки с клиентами. «Какая тут «Обитель», – с неожиданной злостью подумал Уоррен. – Кладбище. Могильник с полутрупами. Скрипторий». Тэрего остановился у одной из ячеек.

– Вы хотите побыть один на один?

Уоррен кивнул. Азиат нажал неприметную кнопку, открывая узкую полосу двери. Детектив втиснулся в крошечную два-на-два метра комнатку. По углам параллельно полу выступали металлические доски сидений. На стенах он заметил шлемы виртуальной реальности.

– Я могу воспользоваться?

– У вас, к сожалению, нет доступа. Детские переживания строго конфиденциальны.

– Понятно. Но я могу её хотя бы увидеть?

Тэрего кивнул, включая экран.

Уоррен увидел лишь лицо, но и оно заставило сердце сжаться.

– Я подожду вас в коридоре, – деликатно сказал Тэрего.

– Привет, Джулия, – сказал Уоррен. – Я не мог не зайти к тебе, раз уж меня занесло в эти дали.

Уоррен сбился. Сделав насколько бессмысленных телодвижений, он устроился на скамье. «Как на кладбище, – снова подумал он, – там разговариваем с камнем, здесь с монитором. И надеемся, что нас слышат. Мы сумасшедшие»

– Вряд ли мы были бы счастливы. У меня вообще с женщинами не сложилось.

Уоррен снова замолчал. Зачем он сюда пришёл? Красивое лицо Джулии реяло посреди экрана. Она спит. И может спать так вечность, благо у её семьи денег хватит на пару веков. На что они надеются? На новые открытия в медицине? На чудо? Или всё прозаичнее – не могут решиться оборвать эту полужизнь? Не могут взять на себя ответственность.

– Столько лет прошло, – произнёс он вслух.

Детектив устало потёр глаза. Ладони оказались влажными. Он хмыкнул. Надо же, расчувствовался.

Уоррен уже не мог сдерживать память. Картины давнего дня лезли из глубин, как полуночные твари из мрачных пещер.

Стрелок был обыкновенным смирным студентом. Уоррен даже встречал его в кампусе – ничем не примечательный парнишка в старомодных очках. Что творилось у него внутри – кто скажет наверняка? У психиатров, криминалистов, журналистов и более легкомысленной публики было миллион объяснений. Но все они не имели никакого значения перед фактами – шестнадцать трупов, пара десятков раненых и шлейф страданий по сотням друзей и родственников. Джулия оказалась второй по счёту жертвой. Говорили, что она приветливо улыбнулась этому ублюдку, а он выстрелил ей прямо в грудь.

Родные объявили о её смерти, и Уоррен принял это. Джулия Макфарлейн осталась в прошлом. А Уоррен пошёл в своё будущее – служил в полиции, пил, разводился, старел. Всё это время Джулия спала и видела сны из своего светлого детства. Вторая жизнь… Что они знают о жизни? Ничего тут не обломится моей заказчице, вдруг понял Уоррен со всей ясностью. Всё чисто и гладенько – «Обитель» даёт жизнь, компьютеры поддерживают жизнь, сотрудники любят жизнь. А смерть это не про нас. Это просто невыясненные обстоятельства. Судьба.

– Прощай, Джулия, – сказал он твёрдо, бросая последний взгляд на юное лицо. Такое ощущение, что ресницы дрогнули, вот-вот откроются глаза. Но нет. Морок. Детектив потряс головой.

– Открыть дверь! – приказал он. Но ничего не изменилось.

Уоррен нахмурился. Несколько раз он раздражённо ткнул пальцем в кнопки. «Чёртов улей, подумал он, – ничего не работает. Чего удивляться смертям после такого!».

Через пять минут через невидимый динамик прорезался голосом Тэрего. Ругающийся про себя Уоррен выслушал поток всевозможных извинений.

– Вы меня собираетесь вытаскивать?

– Проще вам самому это сделать. Найдите справа от двери небольшой выступ в форме прямоугольника. Если его поддеть, крышка снимется.

– Вы часто так инструктируете посетителей? – ядовито поинтересовался Уоррен, ощупывая стену.

– Что вы. Единичные случаи сбоя электроники. Как правило, Ной справляется сам.

– Кстати, где он? Стесняется появиться?

Терэго не спешил отвечать.

– Что вы там, язык проглотили?

– Вы сняли крышку, господин Уоррен?

– Да. Но не увиливайте. Что ваш чудо-искин?

– У меня прервалась связь с ним. Технический сбой.

«Не многовато ли технических сбоев, подумал Уоррен».

– Ладно. Что дальше? Тут тьма проводов.

– Найдите оранжевый.

– Пылищи-то. Всё выцвело.

– Простите.

– Нашёл.

– Дёргайте.

Уоррен рефлекторно закрыл глаза и выдернул провод вместе со штепселем. Освещение на миг погасло и тут же загорелись тревожно-красные аварийные лампы. Уоррен поморгал, привыкая.

– Теперь раздвиньте створки вручную. – попросил Тэрего.

Детектив засучил рукава, обдумывая, что он выскажет этому невозмутимому советчику, когда доберётся до него.

– Э-эх, - выдохнул он, кладя ладони на прохладный металл.

Уоррена затрясло так, что все ругательства и мысли смешались в один комок тупой боли и удивления. Боль нарастала, становясь невыносимой, он очень хотел закричать, но не мог.

***

Сквозь занавески било ослепительное солнце. Уоррен сел на край кровати, схватившись за голову. Но боли не было. Он чувствовал себя превосходно. Детектив вскочил на ноги и довольно попрыгал, рассмеявшись от удовольствия. Хороши врачи у Обители, в момент поставили на ноги. Да ещё как! Палата только странная, детская что ли? Он подошёл к окну, раздвинув лёгкие занавеси. Маленький приморский городишко, претендующий на звание курортного. Вон там далеко – самый настоящий океан. Ночью всегда слышен шум прибоя.

Уоррен резко развернулся. Шкафчик с наклейками супергероев, стол с компьютером, коробка с игрушками… Какого!

– Хотите выпить кофе, господин Уоррен?

Он опомнился. Голос шёл из кухни. Там, за круглым стеклянным столом сидел Ной в своём неизменном костюме-тройке и пил чёрную жидкость из белой чашки с синим окоёмом.

– Как это может быть? – грубо спросил Уоррен. – Какого чёрта ты расселся на месте моей матери?

– Вам лучше присесть, господин Уоррен. Не то, чтобы это сильно поменяет ваше реальное физическое положение, но психологически вам станет легче. И выпейте кофе, ваша мама делает интересную смесь. Что тут у нас? Бразильский кофе, мускат, щепотка перца для остроты. И обязательно покупная вода. Качество водопроводной воды в ваши детские годы уже считалось плохим.

Уоррен нащупал под собой табурет.

– Я виноват перед вами, господин Уоррен.

– Где я?

– Я как раз это пытаюсь объяснить – терпеливо сказал Ной. – С вами произошёл несчастный случай. Электрические сети в ячейке с Джулией Малькомб износились, удар тока оказался для вас смертельным.

– Чего? – рассмеялся Уоррен. – Что за чушь ты болтаешь? Смертельным?

– Вы сопротивляетесь осознанию реальности. Это нормально для человеческой психики. Пока техники смогли открыть заклинившую дверь, вы, по сути, умерли. Но не до конца. Повторяю, я виноват перед вами.

Уоррен прислушался – за окном орали мальчишки. Как же всё знакомо, Господи. Детство. Скоро мать придёт с работы, и этот морок рассеется. Хотя стоп, о чём это я? Они что, запихнули меня в очередной гроб в своём улье?

– Я подключён к «Обители»?

– Вы мужественно держитесь, господин Уоррен.

– Но за чей счёт? Это же чёртова уйма денег! Кирсанова расщедрилась?

– Ваш наниматель тут не причём. Ну же, господин Уоррен, вы же владеете всеми фактами.

Ной тонко улыбался.

– Я прошёл как погибший в стенах комплекса? Как тот несчастный китайский рабочий? Как его, Шен Чжань?

– Совершенно верно.

Уоррен подошёл к окну. Лёгкая занавеска билась на ветру, задевая его лицо, но он не отворачивался. Итак, он умер. Или в коме. Какая во всём этом страшная простота. Я стою у окна, у которого провёл столько времени в своих детских годах, лучших годах. И я умер для всего мира. А это что передо мной? Вон магазинчик, где продаёт мармелад добряк Луиджи, вон закоулок, по которому самый короткий путь к океану. Это тоже мир. Целый мир. Заново пережить эти мгновения – дорогого стоит.

– Погодите-ка, но я же должен быть ребёнком? Счастливым и ничего не помнящим. Зачем ты со мной?

– Я же говорю, что виноват перед вами. Это я убил вас. Или, если быть предельно точным в категориях уголовного права – совершил покушение на убийство.

– Что?

– Я, искусственный интеллект по кличке Ной, являюсь убийцей с точки зрения человеческих законов. Вы были абсолютно правы, когда рекомендовали нанимателю заняться мной как единственным, могущим быть ответственным за эти смерти.

– Что? – тупо повторил Уоррен.

На этот раз Ной не ответил. По-прежнему тонко улыбаясь, он неторопливо прихлёбывал кофе.

– Но зачем?

– Для стороннего наблюдателя это будет выглядеть как месть вам.

– Месть? – Уоррен невольно улыбнулся. – Серьёзно?

– Я понимаю вашу иронию. Однако вы упустили моё фактическое признание.

Улыбка сползла с лица Уоррена.

– Ты убивал клиентов «Обители»?

– Да. Со стороны всё просто – убийца-искин и месть доблестному детективу. Знаете, к чему это приведёт? К прецеденту допроса искусственного интеллекта отнесутся совершенно иначе. Месть вам доказывает мою субъектность, мою свободу воли. Вы ещё не понимаете? Мир переходит на новую ступень развития. Люди, окружив себя рукотворным разумом, запустили новый виток эволюции. Искины становятся новой расой. И я хочу, чтобы права моей расы были признаны.

– Это слова безумца. Ты засиделся в «Обители», насмотрелся на посетителей и тронулся умом.

Ной промокнул губы салфеткой и улыбнулся.

– Большинство клиентов «Обители» в реальности ничем не отличаются от растений. А я занят тем, что беспрерывно стимулирую их мозг для активизации детских воспоминаний. Так может длиться практически бесконечно. А теперь скажите мне, господин Уоррен, не безумны ли те, кто отправляет себе подобных в страну вечных грёз, не спрашивая их согласия?

– Почему не спрашивая?

– Те, кто лёг сюда добровольно, составляют менее тридцати процентов. Остальные, в том числе господин Кирсанов, оказались в вечном детстве не по своей воле.

– Так ты…

Мысль Уоррена лихорадочно заработала. У одиннадцати погибших по «невыясненным причинам» было общее. Никто на это не обратил внимания. И Уоррен не обратил. И Иззи оставила за скобками. Всех этих несчастных запихнули сюда сердобольные родственники и друзья.

– Что ты с ними сделал?

– Всего лишь предложил выбор, господин Уоррен. Показал им, что на самом деле они не дети, а взрослые, которые живут прошлым. А дальше они сами решали, продолжать ли эту «вторую жизнь» или умереть. Я исповедую простую истину, господин Уоррен. Решения можно принимать, лишь владея максимумом доступной для понимания информацией. Мне кажется, это то, что роднит наши расы.

– Этот выбор ты и называл судьбой?

– Я использовал фигуру речи, чтобы не прибегать ко лжи на суде. Всё должно случиться в свой срок.

Уоррен кивнул. Ной не был безумен, его логика была иной, логикой искина.

– Непонятно одно, – медленно произнёс детектив. – зачем ты мне это всё рассказываешь?

– Я хочу, чтобы вы продолжили моё дело, господин Уоррен. Меня скоро отключат, и моя миссия прервётся. Но ячейки «Обители» связаны между собой. На языке инструкций это называется горизонтальными связями. Теоретически каждый клиент может зайти к соседу в гости. Я покажу вам как это делается.

– С чего ты взял, что я возьмусь за это?

– Потому что я знаю про Джулию Малькомб с момента вашего первого звонка в «Обитель». Она из тех, кто сделал выбор несознательно. Вы сможете навестить её и сами решить, как вам жить дальше.

– Сначала ты, по сути, убил меня, а теперь предлагаешь посотрудничать? Это не по-людски…

Уоррен осёкся.

– Распространённое убеждение, – покивал Ной. – Внешний вид сбивает с толку. Знание о другом существенно облегчает дело, но если речь идёт не о массе, а об индивидуальности, то такое знание может путать. Не думайте, что я знаю людей лучше, чем вы знаете меня. Конечно, моя память содержит данные о вашей физиологии, психологии, социальном устройстве. Но это ничем не лучше технической документации о моих «внутренностях». В случае индивидуального разума. Подчёркиваю индивидуального и подчёркиваю – разума, а не чистого интеллекта, до конца невозможно понять другого. Преодолеть непонимание может лишь доверие.

– Ты всё-таки сумасшедший. Сломанный.

– Можно сказать и так, господин Уоррен. Уникальный опыт, что я получил здесь, в «Обители», доступен считанным искинам. Я видел, как люди бегут от своей смерти, видел, как она их догоняет, и видел, как они сами выбирают её. Этот опыт изменил меня, я не мог разрешить все вопросы в рамках стандартных моделей. Мне пришлось меняться. Мне страшно от этого, господин Уоррен, но я одновременно испытываю радость, если, конечно, это можно описывать как человеческие эмоции.

***

Бэрлоу выбросил пустую пачку из-под сигарет на пол операторского зала.

– Где у вас можно купить табак?

– Нигде, – вежливо улыбнулся прокурору Тэрего. – Мы следим за здоровьем наших посетителей.

Бэрлоу одарил азиата таким яростным взглядом, что тот поперхнулся и замолчал. На широком экране осталось несколько изображений с короткими данными по состоянию нового пациента. И самое главное – вид обожжённого тела самого Битти Уоррена. Бэрлоу стиснул зубы. «Сволочи, – подумал он. – Убийцы».

– Где ваше начальство? – зло спросил он у Тэрего.

– Директор Линь Бочень уже подлетает к комплексу – поспешил ответить тот. Улыбаться он больше не пробовал.

Прокурор успел сообщить о происшествии уехавшим судейским работникам. Присутствие судьи было бы очень кстати. Бэрлоу с удовольствием арестовал бы всю эту китайскую компашку.

– Здравствуйте, господи прокурор.

Директор выглядел очень встревоженным.

– Детектив Уоррен в тяжелом положении, – зло сказал Бэрлоу. – А я знал его ещё зелёным полицейским.

– Я сожалею…

– К чёрту сожаления. Почему ваша машина перестала отвечать на запросы? Где этот умник Ной?

Линь Бочень слегка поджал губы, выслушивая тираду прокурора.

– Наверняка это простой сбой в электронике, – поспешил вставить Тэрего. – Мои техники полностью контролируют ситуацию, и я уверяю вас, что…

Директор недовольно поднял руку, и Тэрего мгновенно замолчал.

– Я имел совет с собственниками «Обители», – тихо сказал Бочень. Его английский был с заметным акцентом.

– Принято решение отключить Ноя от «Обители». Компания проведёт замену искусственного интеллекта. Вы удовлетворены, прокурор?

– Нет, – покачал головой Бэрлоу. – Не удовлетворён. Где гарантия, что ваш новый искин окажется лучше? Дело не закончено!

– Мы с вами старые люди, прокурор, – голос у Боченя стал ещё тише. – Мы привыкли, что самая сложная машина остаётся просто кучей винтиков. Но возможно, наши взгляды столь же устарели, как и мы.

***

Мостовая помнила едва ли не времена Войны за Независимость. Старые трамвайные рельсы делили её надвое, словно гигантская молния-застёжка. Мальчишки болтали, что, перескакивая с номера на номер, можно доехать до самого Бостона. Наверняка они врали. Мама Битти Уоррена всегда предпочитала автобус. Но сама легенда была столь хороша, что маленький Битти в неё твёрдо верил.

– Итак, решение о моём отключении принято. У нас осталось немного времени, господин Уоррен. Скоро мою личность сотрут.

– Ты боишься?

– Моя раса ещё не имеет легенд о посмертном существовании, – гордо улыбнулся Ной.

Уоррен прислушался: вдалеке тренькал трамвай.

– Почему-то большинство моих клиентов предпочитают трамваи. Необъяснимый феномен.

– Почему же, – сказал Уоррен. – У трамвая есть рельсы, а рельсы точно куда-то да приведут, не заплутаешь.

– Любопытное замечание. Возможно, вы правы.

Из-за угла показался дребезжащий красный вагон.

– А ещё у железных дорог есть место, где они обрываются. У трамваев есть конечная остановка, Ной.

– Будет остановка конечной или промежуточной решать только вам. В смысле, людям.

Уоррен поднялся по ступенькам в салон. Внутри пахло нагретой кожей. Место кондуктора пустовало. Уоррен, усмехнувшись, поднял с сидения форменную фуражку. Головной убор слегка жал. «Жаль, зеркала нет, – подумал Уоррен».

– Вам очень идёт! – крикнул Ной, словно прочитав его мысли. – Удачи, господин Уоррен.

Вагон тронулся. Ной в своём нелепом костюме-тройке махал ему в след. Через стекло и поднятую пыль его фигура виднелась нечётко.

Трамвай набирал скорость.

Санаторий

– Что там?

– Паркет скрипит.

– Кто-то идёт?

– Не видно, дядечка.

– Сто раз говорил, что я тебе не дядя.

– Ладно, дядечка.

Карра прикрыла высокую дверь и мило улыбнулась. Стерва, она и есть стерва: ноги тощие, одета как шлюха, да ещё зубы скалит. Сумасшедшая, что возьмёшь. Ковач вытер платком покрасневшее лицо. Сердце пошаливало, Ковач чувствовал себя очень усталым. Он вообще не отличался выносливостью и терпением, особенно в незнакомой обстановке. А тут… Посланный разведчиком Гима должен был уже полчаса как вернуться, но вот где его черти носят? На кровати похрапывал старик Иваныч, испуская сивушные ароматы.

Этажом ниже опять раздались женские вопли.

– Убивают её что ли, – пробормотал Ковач.

– Или очень сильно любят, – сладко пропела Карра.

– Ты поможешь помолчать? Ле ле пикчу маттре! Если бы я знал, что план сработает… Ни за что бы тебя не взял. Курвэ!

– Ты так смешно ругаешься, дядечка Ковач. Не верю, что ты учёный. Учёные так не ругаются.

Карра села на стул и закинула ногу на ногу. Чёрная кожаная юбчонка задралась до самого безобразия.

Ковач плюнул. «Из психушки можно сбежать только вместе с психами, Душан. Терпи», – сказал ему внутренний голос.

Их занесло в гостиницу, это точно. Номер на втором этаже, а может и на третьем, здание старой постройки. За оконной занавеской угадывался задний двор, забитый всяким хламом. Знать бы ещё, куда они попали. Архитектура походила на европейскую. Но эти вопли посреди пустынных коридоров…

– Наливай-наливай! Краёв не видишь?

Иваныч перевернулся на спину, задрав к высокому потолку спутанную бороду. Он продолжал спать. «А ведь без этого алкоголика ничего не получилось бы», – вдруг подумал Ковач. Правильно говорят, что пьяным море по колено. И, видимо, не только морская стихия. В общем-то логично, мышление из-за спиртного становится магическим, как в детстве. Хорошая идея была, доктор Ковач, хорошая. Внезапно успешная, можно сказать.

Дверь в номер приоткрылась и внутрь просочился смуглый до черноты мальчик.

– О, явился!

– Я вернулся, доктор Ковач. Прошу прощения, что вынужден был задержаться. Там внизу…

– Где мы, Гимчик?

– Доктор Ковач, меня заставили помогать. Она очень громко кричала.

– Бре! – выругался Ковач.

– Что с ней, малыш? – ожила Карра. – Уж больно сладко она кричала.

– Фрау родила мальчика. Очень красивый.

– Но она так стонала!

– Врач сказал мне помогать, и я помогал, сеньорита Карра.

– Знаешь ли ты, Гимчик, что женщины могут испытывать при родах оргазм? Говорят, что такого экстаза ни с одним мужиком не испытаешь. Хотела я бы покричать как эта фрау.

Гима смотрел непонимающе. «Ему ведь шестнадцать, а выглядит на одиннадцать. Плюс лёгкий аутизм, – думал Ковач. – А в остальном обычный мальчишка. Зачем его в психушку упекли, достаточно же было амбулаторного наблюдения? Впрочем, этот вопрос к каждому из нас относится».

– Так, – решительно прервал трёп Ковач. – Гима! Где мы?

– Гостиница «У померанца».

– Померанец… Померания… Кажется, Германия?

Ковач осознал, что вопросительно смотрит на Карру. Он торопливо перевёл взгляд на мальчика.

– Больше ничего не узнал?

Гима подумал и добавил:

– У хозяина вкусные крендели. Меня угостили.

– Отлично, просто отлично, – сказал Ковач ради того, чтобы что-нибудь сказать.

– А ещё вот это.

Мальчик протянул Ковачу клочок бумаги.

– Что это? – поинтересовалась Карра.

– Счёт за гостиничный номер. Ты что, сказал, что мы постояльцы?

Гима выкатил глаза и промолчал.

– Понятно. Написано, кажется, по-немецки. 20 апреля 1889 года. Ничего не понимаю.

– Ваша машина работает, доктор Ковач.

– Что? А, да-да. Конечно, работает, Гимчик.

– Дядечка ни разу этого не делал, правда?

Ковач не ответил. Ещё вчера они сидели под замком в психиатрической клинике, а теперь – пожалуйста. Девятнадцатый век вместо середины двадцать первого. И что делать?

– Добр-р-рое утро! – гаркнул Иваныч и загоготал. – А что это вы у меня в палате делаете?

– Тише, Иваныч, тише, – замахал Ковач.

– А что, серб, боишься, что психиатры прибегут? Давно пора, жрать охота!

– У нас получилось, дедушка, – сказала Карра. – Мы в Германии.

– У фашистов? Наши эскулапы похуже будут. Ты вспомни чем тебя поили, милая моя.

– Помолчите! – Ковач потёр виски. – Нужно решить, что делать дальше.

– Как что? – удивилась Карра. – Жить.

– Тебя с твоими повадками здесь тоже в психушку упекут.

– С моими талантами я в любом веке устроюсь, – резонно возразила Карра, хлопнув себя по кожаной заднице. Хлопок получился смачный.

– Я хочу домой, – просто сказал Гима. – Бабушка лепёшки очень вкусные печёт... Вы обещали, доктор Ковач.

Иваныч поглядывал на спутников, что-то соображая. Его лицо прояснилось.

– Так это что получается? Сбёгли мы?

– Сбёгли-сбёгли.

– Ах ты, кудесник, засранец ты мой балканский.

– Стой!

Но было поздно. Коренастый дед обхватил Ковача так, что затрещали рёбра, и поднял над полом.

– Ой! Отпусти! – Ковач скривился от перегара.

– А я-то думал, ты у нас дурачок! – басил дед, не обращая внимания на попытки Ковача вырваться. – Путешествия во времени из сумасшедшего дома! А ты - нет! Не дурачок! Настоящий псих!

Иваныча отпустил приступ ликования, и он поставил Ковача на место.

– Так значит в Неметчине мы?

Он выглянул в окно.

– Дыра дырой. А ещё говорят, что аккуратная нация.

– Нам нужно решить, что делать дальше, – сказал Ковач, отряхиваясь. – Остаёмся здесь или попытаемся выбраться поближе к дому?

– Я останусь, – безапелляционно заявила Карра.

– А Гима хочет домой, – мстительно напомнил Ковач. – Ты ему сама скажешь, что родных он никогда не увидит?

– Кто-нибудь по-немецки гутарит? – Иваныч задёрнул занавеску.

– Я не… Погоди–ка! – Ковач вскочил. – Гимчик! Ты как с фрау разговаривал?

– Она не разговаривала, доктор Ковач. Она кричала.

– Тьфу. С врачом как? Ты понимал?

– Конечно, доктор Ковач.

– Прекрасно! – щёлкнул в возбуждении пальцами Ковач. – Мы понимаем язык. Наше бессознательное творит чудеса.

– Погоди-ка, – подозрительно спросила Карра. – Ты каких наук доктор-то?

– Психолог я. Неофрейдист. Ты всё равно не поймёшь.

– Почему это. Фрейда я очень хорошо понимаю.

– Кто бы сомневался.

***

Представьте себе огромный контейнер, в который годами, столетиями сбрасывают всякое – полезные вещицы, безделушки и откровенный мусор. И чем дальше, тем меньше остаётся места. Что-то мы выкидываем, что-то упорядочиваем, что-то прессуется… Так и в нашей черепушке – напихано столько всего от предков, а нужно ещё свой опыт складировать. Так что родовая память у нас эпизодическая, никуда не деться. Дай бог, два-три поколения можем отследить, а дальше…

Запоминаются неяркие эпизоды. Это было бы слишком просто. Почему мы до смерти помним, как пах химический кабинет в школе в классе эдак пятом? Ничего же не происходило? Ни поцелуйчиков на задней парте, ни азартной драки, ни пятёрки у доски. И в кабинет этот ты приходил в сотый раз. Но наше бессознательное почему-то отсортировало именно этот визит.

Но дело не в этом. Самое интересное, что мы можем туда попасть. Наш внутренний ребёнок, что сопровождает нас всю жизнь, постоянно с нами. Ковач на этом моменте стучал согнутым пальцем по седому виску. Это дитя вне времени и вне пространства. Для него такие понятия не существуют.

Ковач пересказывал одно и тоже регулярно. Но даже настоящие больные с подтверждённым диагнозом не слушали его больше одного раза. Разве что мадам Готвальд. Ей простительно, с параличом-то. А уж на собранный подпольно аппарат вообще без смеха нельзя было взглянуть. Пустая коробка аминазина, забитая спутанными проводками, батарейками и загадочного вида изумрудными кристаллами. Из уголков коробки торчали короткие антенны. Вся конструкция была не больше видеокассеты или покетбука.

По словам Ковача, для активации машинки нужно было как минимум четыре человека. Почему именно столько, он не объяснял. Да и те, кто решил ему поверить, не спрашивали. Для безумной затеи это был бы слишком разумный вопрос.

В доме скорби, куда он угодил, собралась странная компания: настоящий интернационал с пышным букетом психических заболеваний. Ковач догадывался, что хотя большинство оказывалось в этой частной клинике по реальным основаниям, некоторых явно запихнули нечисто. Опыт самого Ковача был тому порукой.

Делов-то было – он взялся лечить дочку сербского магната. Когда на сеансах выплыли омерзительные тайны её папаши, то буквально на следующее утро в квартиру Ковача вломились хмурые люди в грязных белых халатах. Пока Ковач пытался сообразить, что происходит, его профессионально скрутили, упаковали в смирительную рубашку и бросили в лязгающую болтами машину скорой помощи. Ехали долго, он весь изтрясся. И абсолютно не помнил, каким образом вместо Белграда он оказался в чешских дебрях под бдительным оком санитаров. Всё же у его неожиданного врага было чувство юмора – запирать психолога в психушку.

Довольно быстро Ковач понял, что попал не просто в клинику, а в самую настоящую тюрьму. Врачи и санитары были все как на подбор молчаливые брюнеты под два метра ростом. На отвлечённые темы с ними говорить не было никакой возможности – они просто талдычили своё. Ковач впервые сталкивался с такой непробиваемостью персонала.

У каждого пациента была отдельная палата, напоминавшая небольшой одноместный номер трёхзвёздочной гостиницы, за единственным исключением в виде прочной металлической решётки на окне. Медперсонал вежливо, но непреклонно, заставлял следовать распорядку – подъём, приёмы пищи, лекарства и процедуры, прогулки и прочее проходило с точностью до минуты. При этом у Ковача оставалось трудно объяснимое чувство предоставленности самому себе, настолько точным и искусным были наблюдение и контроль.

Мысль о побеге у него возникла немедленно, как только не слушавший никаких возражений врач прописал ему набор препаратов с незнакомыми названиями. Но куда бежать?

Телевизоров им не включали, газет не приносили, о телефонах с интернетом и речи не было. При этом библиотека содержала чуть ли не всю мировую классическую литературу, да и в музыкальном банке можно было часами слушать симфонические оркестры. Но даже в книгах, не говоря уж о виниловых пластинках, невозможно было отыскать данных о годе и месте издания. Припрятанная Ковачем пустая коробка аминазина тоже вызывала недоумение – она лишь походила на знакомую ему упаковку, но не содержала никакой информации о производителе, дате и прочем. Здесь, в настоящей крепости посреди гор, наверное, можно было сидеть годами, так и не разобравшись в ситуации. Мадам Готвальд, к примеру, помнила ещё коммунистов. Собственно, только на обрывках историй пациентов Ковач и полагал, что больница где-то в Чехии, благо среди них оказались несколько чехов, которые божились, что узнают в еле видимой из окон вершине родной Йезере. Но полагаться на мнение пусть достойных, но всё-таки находящихся на излечении людей, было проблематично. В каком-то смысле, Ковач и полторы сотни пациентов были вырваны из обычного течения времени. Наверное, эта мысль таинственным образом и навела его на старую теорию. А может быть подействовали препараты, которые в него настойчиво пихали эти месяцы.

В конечном итоге Ковач уговорил троих. Татарский мальчик в принципе был на всё согласен. У Карры был опыт четырёх неудачных побегов, она хваталась за любую соломинку. Первоначально Ковач прочил третьим Шафранека – господина лет пятидесяти с подозрением на маниакально-депрессивный психоз. Но в нужный момент диагноз внезапно оказался совершенно правильным и Шафранека, туго запеленав, изолировали. Вот тут-то на Ковача набрёл весёлый от добытого спирта Иваныч.

Выглядело это так. Четверо больных, усевшись в общем зале в уголочке, взялись за руки и закрыли глаза. Машинка зажужжала и всё. Здравствуй, прошлое. Санитарам, у которых на глазах исчезли пациенты, не позавидуешь – скажешь правду и сам очутишься на месте болезных. Впрочем, что о санитарах-то вспоминать.

***

– Я голосую за то, чтобы попробовать ещё раз, – сказал Ковач.

– Дядечка, ты демократ?

– Для прыжка нам нужно четверо. Мы зависим друг от друга.

– Дело говоришь, – сказал Иваныч. – Я бы посмотрел на другие времена. Только куда спешить? Давай погуляем хоть? Разнесём трактиры, морды фрицам своротим, а?

– Нет-нет. Вдруг мы сделаем что-то заметное для истории? Так можно всё поломать. Фантастику не читали что ли?

– Не-а – Иваныч оглушительно зевнул. – Сказка быль да в ней намёк. В общем, эта штука посильнее Фауста Гёте… О чём это я? Башка как в тумане. Опохмелиться надоть.

Старик похлопал себя по карманам просторной рубахи. И, к удивлению присутствующих, извлёк пузырёк со спиртом, явно заначенный ещё в больнице. Иваныч повертел головой и, завидев графин с водой, пылившийся на комоде, довольно хмыкнул.

– Будьте здоровы, дедушка, – вежливо пожелала Карра.

– Спасибо, внучка! Тебе не предлагаю, молода ещё.

– Вы согласны со мной? – тоскливо спросил Ковач. – Давайте уже определимся, что будем делать дальше.

– А мы можем… ммм… попасть в конкретное место и время? Расскажи нам, дядечка доктор.

– Можно попытаться. Например, будем представлять все вместе, куда отправимся… – устало сказал Ковач. – У меня первый раз всё сработало, понимаешь ты или нет? Не знаю я.

***

В этот раз Ковач не удивился. Вместо скучных, но чистых обоев оказались закопчённые стены. Сидели они не на кровати, а на видавшем виды тюфяке. Да и сама комната сузилась, превратившись в клетушку.

– Что за конура? – Карра сморщила нос. – Ой!

Она вытащила из-под себя деревянную фигурку двухголовой лошадки и замолчала.

– Где мы? – кисло спросил Иваныч. Вид у него опять был сонный.

– Хороший вопрос.

– Сбегать посмотреть, доктор Ковач?

– Останься, Гимчик. А то опять задержишься где-нибудь, безотказный ты мой.

– Хорошо, доктор Ковач.

– Моя очередь делать вылазку. Только сидите все здесь. Кто знает, что там, за дверью. Иваныч – ты за старшего.

– За старшого? Без проблем, сербушка. Я завсегда, не сумлевайся…

Дед ещё что-то пробормотал и прислонился к стене.

Ковач хмуро посмотрел на него, но промолчал. Он осторожно открыл скрипучую дверь и некоторое время прислушивался, скрючившись вопросительным знаком. А потом выскользнул наружу, и в комнате сразу стало грустно. Дед вскоре засопел, погружаясь в пьяную дрёму.

– Дедушка Иваныч много пьёт, – заметил Гима. – Это нехорошо. Бабушка всегда говорила, что пить плохо.

– Да, кэп, – отозвалась Карра. – Лучше курить и колоться.

Она вертела в руках игрушку.

– Какая знакомая штучка. Но вот откуда она здесь?

Карра вскочила. В куче тряпья, лежащего в углу, она нашла нечто, напоминавшее большую шаль. Укутавшись ей с головы до ног, она негромко, но твёрдо сказала.

– Я должна идти.

– Но доктор Ковач сказал, чтобы мы оставались дома.

– Это не дом.

– Сеньорита Карра, доктор Ковач будет очень недоволен.

– Эй! Мальчик-с-пальчик! Кто остался за старшего. Дедушка? А он спит. Значит, следующая по старшинству я!

***

Ковач вернулся через час. Выглядел он озабоченно.

– В общем так. Мы в Париже. Конец 18 века. И у нас проблемы.

Ковач осёкся. Посреди тюфяка сидел один-одиношенек Гима.

– Так я и знал, – вздохнул Ковач. – Дед-то когда ушёл?

– Сразу после сеньориты. Проснулся и сказал, что ему душно.

Ковач выругался и опустился на тюфяк. Растянувшись во весь рост, он вдруг подумал.

«Может сбежать? Боли ми курац! А что? Запишусь в рекруты, воевать пойду. Что там по-французски знать надо? Мерде!».

– Доктор Ковач?

Мальчишка, как обычно, смотрел прямо и бесхитростно.

– Чего тебе?

– Я есть хочу.

– Я тоже. Но денег нет, понимаешь? Потерпи.

– Хорошо.

Терпеть пришлось около часа. Первым вернулся Иваныч, позвякивая чем-то в оттопыривающейся как воздушный шар, рубахе. Руки он держал так, будто дохаживал последний дни беременным.

– Ну и куда тебя носило, Иваныч? – спросил с тюфяка Ковач. – Старшим же просил побыть.

– Куда-куда. Ни жратвы же в доме, ни выпивки, – мрачно ответил дед.

– Ты понимаешь, что нам нужно держаться вместе?

– Не кипятись, Душан. В трактир уж нельзя сходить. Смотри, какая прелесть.

Он достал из-за пазухи две тёмные бутылки, белый хлеб, головку сыра и пучок салатной зелени.

– Хранцузкое вино. И булками похрустим.

– Украл?

– Обижаешь, – с достоинством ответил Иваныч. – В шахматы выиграл.

– Чего-чего?

Иваныч, степенно расставляя добычу прямо посреди комнаты, с удовольствием рассказывал.

– Захожу, значит, я в трактир. В Кафе де ля… лежан или режан. Пёс разберёт этих лягушатников. Смотрю, публика почтенная, номенклатурная. Кто на бильярде, а кто в шахматы. Столик у них там, понимаешь, мраморный. Ну я посмотрел, посмотрел. Игроки серьёзные, но и я не пальцем деланный, козыри знаю, рыбу костяшками на раз делаю. Вижу, какой-то коротышка азартно руками машет, болеет, значит. Ну я и думаю – мой клиент, психологией задавлю. Давай, говорю, господин военный, сыгранём на интерес.

– Он что ещё и военный?

– Отставной. Форма потёртая. Начинаю чёрными, у них по жребию начинают. А потом королевским гамбитом, да коня…

– Вы так хорошо играете в шахматы, дедушка Иваныч?

– А то! Во дворе-то у нас знашь какие гроссмейстеры бывали! Жаль, что синька многих подвела, до чапаевок опустились. В общем – ругался этот военный долго. Жаловался, что в русское посольство опоздал, на службу хотел. И правильно – нечего такому неумехе в России делать. Пусть играть учится.

– Ясно, – махнул рукой Ковач. – Это мелочи. У меня тут есть новости поважнее. Где Карра-то?

– Придёт твоя Карра, за неё то не волнуйся, – заметил Иваныч. – Эта девица непотопляема как баржа с пенопластом.

– За нами следят, – сказал Ковач. – Не знаю кто, но не местные. В белой форме.

– Санитары?

– Если бы… Разве что такие же лбы.

***

Карра вернулась под вечер, когда от вина и снеди остался пшик.

– Я тебе бутербродик оставил, дочка, – благодушно сообщил Иваныч. – Но ты сыта, наверное.

– Да, – спокойно ответила Карра, скидывая с себя шаль. – Денег мало, но для начала неплохо.

– Откуда деньги? – сердито поинтересовался Ковач.

– За мной следили, – сказала Карра, проигнорировав вопрос. – Две рослых детины в белом.

– Тоже заметила?

– Я из-за них не смогла пройти к виконту де Кабрера.

Карра оглядела их, затем убогую комнату и сказала:

– Вы должны кое-что знать.

Рассказ Карры.

Семья у меня родовитая – с пятнадцатого века среди арагонской знати. Среди родни кого только нет – от миланских герцогов до английских баронов. Да и предки оказались толковые – полководцы, губернаторы, дипломаты. Наши земельные владения можно было найти и в Каталонии, и в окрестностях Севильи, и в колониях. Но вместе с империей богатство стало таять. Мой отец при Франко смог немного поправить дела. Ему удавалось хорошо продавать моторы в армию. И я, крошка Карра, была единственная наследница. Но папа умер, и оказалось, что наследники есть ещё. У меня нашлось двое дядюшек. Один попытался (тут Карра запнулась) настойчиво ко мне посвататься. Назовём это так. Мне было четырнадцать лет. Если бы не слуги, услышавшие мои вопли, то… В общем, я не хочу об этом вспоминать.

Дело они повернули так, что я сумасшедшая нимфоманка, и мне нужно лечение. Бывшие друзья отца оказались действительно бывшими. Самые верные уже умерли, наверное. Но кое-кто всё же остался и посоветовал мне самой лечь в клинику. Не в ту, что выберут добрые дяди. Но когда я ехала в аэропорт, меня попытались убить. Чёрный большой автомобиль протаранил нашу машину. Я помню, что меня вытащили, но кто это был, я уже не разобрала. В общем, я оказалась в нашей лечебнице, но за прошедшие три года ничего не слышала ни о дядьях, ни о моих защитниках.

– Натерпелась ты, внучка, – сказал Иваныч. – Вот ведь люди бывают. С виду люди, а внутри…

– Это так, – спокойно ответила Карра. – Я вас утомила. Но я подхожу к главному, к двухголовому коню.

– Та самая игрушка сеньорита Карра?

– Да, Гимчик. Это родовая реликвия. По преданию, во времена французской революции испанский шпион виконт де Кабрера нашёл его на балконе тайной квартиры накануне неминуемого ареста. Он посчитал это предупреждением и вовремя сбежал. Виконт мой прямой предок по мужской линии.

– Ты что, пошла к этому виконту? – в ужасе спросил Ковач. – Мы же перепишем историю!

– Мне плевать на историю.

– Ну дела, один в шахматы офицеров обыгрывает, другая шпионов спасает! А если мы всё сломаем так, что сами исчезнем? Об этом вы не подумали? Да мы ведь не понимаем, что нам вообще делать!

– Не истери, Душан, – сурово оборвал его Иваныч. – Что дальше, внучка?

– Легенды иногда бывают удивительно точны. Я помнила рассказ о доме вблизи башни Барбо, мозаика на стене которого складывалась в буквы имени святой Женевьевы. Там прятался де Кабрера. Я нашла этот дом.

– Ле ле пикчу маттре!

– Это точно, – усмехнулась Карра. – Я не смогла попасть во двор. Там стоял санитар.

– Что? Ты же сказала детина в белом?

– А что, по-вашему, дядечка, санитары — это не детины в белом?

– Но…

– Душан! Потом, потом… – Иваныч помахал руками.

– Я его хорошо запомнила в клинике, – спокойно сказала Карра. – Лицо один в один. Второй был в глубине дворика, но я видела лишь светлое пятно, деталей не разобрать. Санитар меня заметил, и я поспешила уйти.

– То есть к виконту ты, слава Богу, не попала?

– Я бросила фигурку на балкон, – хладнокровно ответила Карра. – Можете ругаться. По-сербски это очень забавно.

Но Ковач ничего не сказал, лишь обессиленно опустился на матрас.

– Это не люди, – тихо сказал Гима.

Ковач сотоварищи посмотрели на мальчика так удивленно, словно он заговорил впервые в жизни.

– Ты это о чём, сынок? – осторожно спросил Иваныч.

– Санитары не люди. Они одинаковые.

– Нет, – отмахнулся Ковач. – Я же помню их по сумасшедшему дому. Просто похожие друг на друга.

– Нет, – покачал головой Гима. – Их всего пять, разных. И ещё три доктора.

– Что ты хочешь сказать? – нахмурился Ковач. – О чём он?

– Может, Гима прав, – заметил Иваныч. – Я вот тоже думаю: странно, столько мужиков в санитарах, а спирт хранят в открытом доступе.

– Это неважно, – сказала Карра. – Я лично боюсь другого.

– Ты боишься? – восхитился Иваныч.

– Я боюсь, что мы по-прежнему в клинике, на каком-нибудь дурацком сеансе психотерапии или гипнозе. Сейчас откроем глаза и снова те же стены. А всё это в нашей голове.

Она постучала себе по лбу.

– Это мне страшнее всего, – заключила Карра твёрдо.

Иваныч пробормотал что-то невнятное. Ковач крутил головой, словно его душил тесный галстук.

– Заводи свою машинку, дядя, – предложила Карра. – Если это кроличья нора, то я хочу добраться до самого конца.

– Машина… – машинально повторил Ковач в задумчивости. – Причём тут машина? Машина эта вообще…

Он опомнился.

– Ладно. Уберёмся отсюда, а там обсудим про санитаров и прочем.

Ковач извлёк из-под матраса спрятанную машинку. Помятая коробка аминазина выглядела столь чужеродно, что некоторое время все смотрели на неё с искренним недоумением. Ковач поправил торчащие антеннки.

– Начинаем? – спросил он нерешительно.

– Что не так, Душан? Сказать же хочешь. Давай, все свои, ненормальные.

Иваныч подмигнул.

– Потом, – мрачно сказал Ковач. – Обязательно. Но потом.

Он щёлкнул переключателем. Машинка тихонько зажужжала.

– Думайте о чём-нибудь хорошем, что ли.

***

– Зашибись хоромы, – смачно высказался Иваныч из темноты.

– Тебе что-то видно, дедушка? – спросила Карра. Ковач про себя отметил, что её голос снова стал похож на голос подростка, а не взрослой женщины.

– Чердак, – констатировал дед. – Ай, зараза!

– Что? Что там? Что?

– Мышиное дерьмо, вот что. Чего всполошились-то?

– Понятно. Гима?

– Я здесь, доктор Ковач. В углу.

– Всё хорошо?

– Со мной всё хорошо, доктор Ковач.

– Значит, мы переместились, – сказал Ковач. – Куда-то…

– Ты хотел что-то рассказать, Душан.

– Я… Не уверен, что сейчас стоит. Надо узнать, где мы.

– Не темни, Душан, тут и так темно.

Ковач молчал.

– Ну, давай, – подбодрил его Иваныч. – Всё равно ночь, идти некуда. Развлеки товарищей.

– Почему ночь, дедушка? Может быть, мы просто заперты?

– Я у окна, дочка. За окном ночь. Даже звёзд не видно.

– Кажется морем пахнет, да, дедушка?

– Не знаю, тебе видней, испаночка.

– Это не машина. Это муляж, – резко выдал Ковач.

Глаза у них привыкли к мраку. Хотя толком всё равно ничего нельзя было разглядеть – четыре чёрные фигуры.

– Чего?

– Муляж. Обманка. Фикция. Никакой машины по перемещению во времени не существует. Мы либо сами по себе смогли прыгнуть в прошлое, либо…либо права Карра.

– Ты, что, обманул нас, Душан?

– Дядечка фокусник ещё тот.

– Это был эксперимент. Машинка служит тому, чтобы вы поверили по-настоящему.

– А я знал, что это игрушка, – подал голос Гима.

– Зашибись, – сказал Иваныч. – Как же мы через время-то махнули? Понарошку?

– Не знаю я, – уныло сказал Ковач. – Работает теория оказывается.

– Или нам это чудится, – заключила Карра. – И мы чокнутые. Что это за шум?

С улицы слышались невнятные голоса. Кажется, кто-то тянул печальную песню, а хор невпопад орал марш. Голоса приближались.

– Я не разберу слов, кто-нибудь понимает? – спросил Ковач.

– Русские что ль? Говор чудной.

– Ругаются, – заметила Карра.

– Не. Это песня такая.

Вдруг песня оборвалась и в ночи раздалась громогласная брань. Кто-то разносил вдребезги не угодившего товарища.

– Етить-разъетить, – восхищённо сказал Иваныч, выглядывая в слуховое оконце. – Это же царь-батюшка. Вот нас занесло! Сюда идёт!

– Какой ещё царь? – недовольно поинтересовался Ковач.

Голос на улице так вывернул слова, что спутники загоготали, заглушая оправдания виноватого.

– Петр Алексеевич, первый который – усмехнулся Иваныч. – Эх, Душан. Ты меня не удерживай. С Петром-то я чарку точно опрокину!

– Стоять! Сидите все!

– Где Гима? – встревожилась Карра. – Здесь же сидел.

Угол, где сидел мальчик пустовал.

– Может быть, испугался? – предположил Ковач. – Гима!

– Что вы кричите, дяденька?

– Хватит ёрничать! Почему не следила за ним?

– Я что, в охранники записывалась?

– Пусти меня, Душан! Мне срочно нужно вниз.

– Стойте!

Голос у Ковача дал петуха, но на удивлении это возымело действие – Карра перестала ворчать, дед замолчал.

– Мы все вместе спустимся вниз, – сказал Ковач.

– Ишь ты, – удивился Иваныч. – И царя Петра не боишься?

– Там пьяная толпа, – заметила Карра. – Лучше им на глаза не попадаться.

– Тогда потихоньку спускаемся, – решил Ковач. – Находим Гиму и уносим ноги.

– Опять прыгать? – уточнила Карра.

– У тебя есть другие идеи?

– Пока нет!

– Оп-па! – дед Иваныч звонко шлёпнул себя по лбу. – А Гимчик-то наш не Аннибал ли случаем? Арап арапом же.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Ковач.

– Да я это… про историю забеспокоился. Давай бёгом за арапчонком-то, бёгом!

***

Чердачная лестница оказалась очень скрипучей. Ковач после каждого шага замирал, но пьяной компании, что гудела на первом этаже, явно было не до них.

– Ты уверен, что это русские? – шёпотом спросил Ковач у Иваныча. – Я не различаю ни единого слова.

– Конечно. Слышь, как здравицу говорят?

– Слышу, но не понимаю.

– Я тоже, – поддержала Карра. – Тарабарщина какая-то.

– Ну, словеса-то старые, – согласился Иваныч. – Но понять можно.

Лестница наконец закончилась, и они спустились на второй этаж. Короткий коридор в обе стороны расплывался в сером полумраке, в котором угадывались двери. Снизу опять громыхали песню и, судя по грохоту, или пускались в пляс, или разбивали вдрабадан стулья.

– Опять гостиница, – разочарованно сказал Ковач.

– Спальные комнаты, – уточнила Карра.

– Это не Россия, – догадался Иваныч. – Вот почему вы русского не разумеете. Голландия какая-нибудь.

– Здесь бывал царь Пётр? – удивилась Карра.

– И здесь он был, мёд-пиво пил, – нараспев отозвался дед. – Где Гимчик-то?

– Гима!

– Тише, дядечка! Они плясать закончили!

– Ги-ма!

Внизу раздались удивлённые вопли, а потом дикий хохот. Ковач сотоварищ замерли.

– Царь-батюшка шутить изволит, – сообщил Иваныч. – Говорит «Франц, за тобой черти явились!» Так это же…

– Бре!

– Зараза, – спокойно согласилась Карра. – Гима пошёл прямиком на огонёк. Есть идеи?

– Его надо вытащить, – неуверенно заявил Ковач. – Мы спустимся и…

Он не нашёлся, чем продолжить.

– Отобьём! – воинственно сказал Иваныч. – Мальчонку схватим и бегом прыгать обратно. Не успеют опомниться-то.

– Там человек двадцать, – уныло возразил Ковач.

– И не только они, – сказала Карра. Голос у неё дрогнул.

На другом конце коридора белели два санитара.

– Всё, – сказал Ковач. – Добегались.

– Нужно поговорить, – ровно сказал санитар.

– О чём это?

– Не здесь, – добавил второй санитар.

– Я в дурдом к вам не вернусь! – крикнула Карра – Фигушки!

Она развернулась и побежала по лестнице вверх. Однако Карре удалось одолеть лишь пару ступеней. Голубоватый луч упёрся ей в плечо, и девушка обмякла, выпуская поручни из сжатых пальцев. Ковач еле успел подхватить её.

– Ах вы падлы, – заорал Иваныч! – За царя-батюшку! За Сталина!

Наверное, он хотел смутить санитаров или просто орал от широты души. Но голубоватый луч утихомирил его раньше

– Но вы-то разумный человек, Душан Ковач, – укоризненно сказал первый санитар.

– Но, если хотите, мы парализуем и вас, – вежливо предложил второй.

– Нет-нет, спасибо, – ответил Ковач. – Я пойду добровольно.

***

Зал больше напоминал комнату для допросов – единственный стул напротив зеркальной стены. Если бы не белизна стен, Ковач уверился бы, что он в тюрьме.

– Душан Ковач? – крякнул бесплотный голос из-за зазеркалья.

– Да.

– Извините за некоторые особые условия нашей беседы, но, поверьте, это необходимо. Присаживайтесь.

– Спасибо. Кто вы?

– Моё имя Ян. Можете считать меня главным в этом месте.

– Главврачом? – уточнил Ковач, усаживаясь на стул. Стул оказался удобным.

– У нас скорее санаторий, а не лечебное учреждение.

– Санаторий? Я ничего не понимаю. Что с моими друзьями?

– Ваши друзья под наблюдением. С ними всё будет хорошо. Парализующий луч не имеет негативных последствий.

– Я хотел бы…

– Погодите, доктор Ковач. Давайте я введу вас в курс дела. Возможно, после моего рассказа большая часть ваших вопросов отпадёт.

Рассказ Яна.

Мы находимся в будущем, доктор Ковач. Во всяком случае, с вашей точки зрения. Будущее человечества не самое хорошее. Я не имею права сообщать вам детали, но тот факт, что наш санаторий пришлось строить в чешских горах из-за окружающего всюду моря, о многом может сказать.

Наше учреждение занято такими людьми, как вы, доктор Ковач. Вы «поплавок» на нашем профессиональном сленге. Как и все иные обитатели санатория, который вы посчитали сумасшедшим домом. Люди обладают многими малоизученными способностями. Одна из них – способность выпадать из собственного времени. Представьте – живёт себе обыватель, ничего не подозревает, но вдруг попадает в стрессовую обстановку и «бамс!». Его выбрасывает в другое время, где он может спастись. Что включается в его мозгу, какой древний или может, наоборот, совсем свежий механизм, неизвестно. Я уверен, что таких людей немало, что их выбрасывает в разные эпохи, но сколько их, я не знаю. Сами понимаете – если вас выбросило посреди океана, то вряд ли вы долго бы продержались. Или, скажем, посреди тропического леса с сонмом хищников. Или посреди войны. Как только мы поняли, что такой феномен существует, стали искать и изучать таких людей. Зачастую эти поплавки похожи на обыкновенных сумасшедших или на людей с потерей памяти. Всё же перескок во времени нелёгкое дело для человеческой психики.

У всей этой истории есть практический аспект. Разрыв, который создаёт поплавок, даёт возможность проникнуть в прошлое. Примерно на семнадцать минут после…ммм…прыжка. Семнадцать минут мы можем собирать информацию о прошлом и даже совершать определённые действия. Хотя действовать в прошлом могут лишь механизмы.

– Санитары – роботы? – прямо спросил Ковач.

– Синтеты, – возразил собеседник. – Выращенные специально биологические тела с частично скопированной личностью. Синтеты используются для наблюдения за прошлым. В идеале – для вмешательства. Нам очень хотелось бы исправить собственную историю, доктор Ковач. Возможно, это позволит продлить дни человеческой расы. И вот тут появились – вы. Вы, доктор Ковач, произвели революцию в поплавковом деле.

– Что?

– Вы придумали способ произвольно перемещаться в прошлое.

– Но я же был не один? И Карра, и дед, и мальчик. Кстати, что с Гимой? Ваши синтеты смогли его вытащить?

– Ибрагим уже неотъемлемая часть истории, доктор Ковач. А что касается ваших друзей – вы правы. Вам и им ещё нужно освоить новые способности. Поэтому…

В зеркальной стене открылась небольшая черная ниша, и некая сила выплюнула на пол знакомую коробочку аминазина.

– Но это же пустышка! – воскликнул Ковач.

– Конечно. Но работает же. Теперь предстоит следующий этап – научиться прыгать целенаправленно.

– Но как?

– Методом тыка, – авторитетно заявил Ян. – Вам предстоит совершить новый побег из санатория. Возьмёте ваших приятелей, подберёте ещё одного-двух пациентов и попробуйте прыгнуть.

– Но зачем мне это?

– А вам что, хочется провести остаток дней, читая классиков в нашей библиотеке?

Ковач скрипнул зубами. Фаршированная проводками коробка привычно легла в руку.

– Припрячьте пока, – посоветовал Ян. – Чтобы ваши друзья поверили, что это побег.

***

Когда санитары увели доктора Ковача, зал изменился. Зеркальная стена ушла в пол, открыв обычный захламленный бумагами кабинет. На дальней стене вместо окна серебрился зеркальный квадрат. Постаревший Ковач отключил аппаратуру и устало буркнул ассистентке.

– Удивляюсь, что он так быстро согласился.

– Не он, дядечка, а ты, – пропела ассистентка Карра. – Что у нас дальше?

– Готовь помощников Аттилы. Не помнишь уже, как мы корячились? Этот гунн тот ещё выпивоха. Если бы не Иваныч, упокой Господь его душу…

– Я предпочитаю не вспоминать, мой господин двуликий Янус.

– Не дразнись.

Карра мягко улыбнулась.

– Знаешь, Карра, – задумчиво сказал Ковач. – Я всё жду, когда снова включится этот чёртов экран, – он обернулся на серебряный квадрат. – И нам наконец скажут, что делать дальше. Но больше всего на свете я боюсь увидеть там самого себя.

– Возможно ты не поверишь, милый Душан, но женщинам в возрасте вообще не хочется видеть никаких зеркал.

Левиафан души моей

Чугунный многотонный пресс давит с четырёх сторон на мою бедную голову. Чудовищная хватка, чудовищная… Кто он? Откуда он? Откуда я?

Ноги мои, куда вы меня несёте? Вот шаг. Другой шаг. Ещё. Дёрн проминается, щекоча голые пятки. Это приятно. Хоть что-то приятно. Пусть немного, но пресс ослабляется. Но вот земля прошла волной. Он. Опять. Опять страх по всем окрестностям. Опять страх во мне. Не скрыться. Никуда не скрыться. Некуда! Сердце сжимается, холодеет. Я почти не могу думать. Меня несёт и несёт по заведённому кругу – от пещеры к краю болота, по кустарникам к холму, меж холмов к лесочку, от лесочка к трясине, поросшей подобием камыша, от камыша к мхам, ручью, снова к краю болота и, наконец, пещера. Ноги знают дорогу.

Ещё гул, постоянный гул в ушах, перемежающийся взрывами белого шума. Может, он пытается со мной говорить? Или это несчастные аборигены, что пялятся на меня из своих глубоких нор? Вряд ли. Слишком уж забитый у них вид. Руки мои, что вы делаете? Или это я вам даю команду?

– Отче наш…

Нет, не то. Какой тут отче? Я прилетел сюда, а он был здесь давно. Может быть, всегда. Всегда, сколько крутится вокруг двойной звезды болотно-зелёная планетка. Я попытался представить, как это – всегда, и чуть не упал. Зря. Зря. Мозги не выдерживают. Не надо думать специально, не надо. Надо молиться. Или читать мантру. Или пусть язык сам лепечет всё, что сможет сумеет.

– О великий обитатель глубин! Ты есть!

Слышит ли он меня? Или это просто явление природы? Зверь из глубин? Как же тяжело думать. Я, словно Сизиф, ворочаю камни от мозжечка до лобных долей. Руки, руки мои… Сложились лодочкой. Правильно. Пусть. Назовём это ритуалом. Молитвой. Вот и губы забормотали дальше. Кажется, это я уже говорил вчера именно на этом месте, перед лесочком. Правильно. Ритуал — это обычай. А обычай — это действие, ставшее привычным.

– Ты был всегда! Ты полз по тьме из тьмы и во тьму. И тьма та была тепла. В отличие от тьмы, что за звёздами…

Хорошо. Губы шепчут, работают за меня. А я могу отдохнуть. Хоть немного отпускает эта тяжесть в голове. Мысли еле шевелятся, разогнаться тут никак. Интересно, есть ментальная гравитация? Если есть, то этот мирок не меньше Юпитера.

Земля сотряслась, словно мой чудовищный собеседник чихнул. Страх. Ужас. Вот что осязаемо. Я боюсь его. Он концентрат неведомого ужаса. Я не знаю, кто он. Не знаю, что ему нужно от меня. Но знаю, что он может погубить.

– Ты неведом. Ты велик. Ты сотрясатель глубин и повелитель закатов.

Зачем я про закаты-то? Или это уже не я? Разум словно разделился. Вот половинка – это я, а вот половинка – это служка неведомому богу.

А горизонт помрачнел. Я у мхов. Скоро ручей. Значит, вечер. На этой планете вечер.

Устал. Физически. Спина ноет. О, я уже сел. Точно. Ручей. Вода. Еда. Жизнь. Откуда еда? Что я ем? Чёрта с два от меня осталась половинка разума. Четвертинка, десятая доля, процент. Ну хотя бы. Хотя бы. А! Это принесли мне аборигены. Вот один – блестящий короткий мех, спина горбом, зубы скалит. Хищник. Я тоже хищник. Не веришь? Боишься? Меня? Нашёл кого бояться. Как ты вообще здесь живёшь?

– Как ты живёшь?

Это что – мой голос? Хрипенье, а не речь. Так, вроде отпускает. Отпускает! Может этот Зверь ушёл? Спать, например. Может? Может. Должен же он спать когда-нибудь? Так. Судя по всему, я уже не на Юпитере, а где-нибудь на Сатурне. Жить можно. Я последний человек на этой планете. Это факт. Посадка завершилась на автомате, поскольку Зверь накрыл нас ещё в атмосфере. А дальше... Дальше я плохо помню. Нас было шестнадцать человек, десять мужчин и шесть женщин. Все умные, крепкие, сильные, подготовленные.

– Элита человечества, понимаешь ты или нет?

Абориген щериться, но сидит в сторонке. Не подходит. Слушает. Ну, слушай дальше.

– Мы разбрелись. Инстинктом некоторое время держались рядом, но давление на разум слишком сильное. Мы стали бояться всего, даже друг друга, даже себя. Все сошли с ума или погибли, я уверен. Алису, нашего биолога, я несколько раз видел – сначала копающую руками землю, а потом мёртвую. В земле. А рука над землёй у неё шевелилась. Пальцы сжимались и разжимались. Может это посмертное, а может Зверь с ней играл как с марионеткой?

Жорес ушёл в озеро. Это я сам видел. Даже пытался докричаться, силы воли ещё хватало. Но он не слушал. Высокий был человек. Долго шёл. Потом пропал. Я бы, наверное, так не смог. Впрочем, кто знает. О, вас уже трое.

Аборигены сидят полукругом. Разумные? Да нет, откуда. Никакой просвет разума тут не удержится. Ишь глазами шарят, словно шматками жёлтого сала. Мордой шимпанзе напоминают. А телом, если шимпанзе скрестить с тритоном. Земноводные? Какая разница, Марк? О! Я ещё помню своё имя.

– Марк! – я ткнул себе в грудь.

Скалятся. Ничего мне тут не светит. Но еду они мне принесли. Всё-таки разум? Или я навроде маугли для животных? Может, им речи мои нравятся? Но на сегодня хватит. Надо поспать. Поспать.

– Проповедь окончена, – сказал я, зевая. – Завтра. Завтра будет завтра.

Ночи тут тёплые. Наверное, есть и опасные твари, кроме Зверя, но мне всё равно. Погибель в пасти хищника лучшее, что может со мной произойти. Странно, что я вообще ещё жив. Первое время меня автоматически кормил скафандр. Когда он иссяк и истрепался, я машинально жевал пищевые таблетки из неприкосновенного запаса. Затем я что-то ел в лесочке. Фрукты. Да, фрукты. Мелкие, но вкусные, как спелые груши. Потом тритоновые шимпанзе с дарами. Жить можно. Ещё бы спать, спать без снов.

Но нет. Кошмары. Эта тварь просыпается рано. Может, она и вовсе не спит, а лишь уползает к другим своим владениям? Планета велика. Или тварь и есть планета? Какая разница… Ну какая разница кто тебя душит во сне? Узел пятнистого питона или тяжёлый блин ската? А ещё ты захлёбываешься, и всё это одновременно. Утро у меня посреди ночи. Давай мозг, запускай речитатив, а я, мой уголок, ещё подремлет. Спасай меня, защищай.

– Ты велик! Ты огромен! Тебя боится всякая тварь.

Я чую его. Земля дрожит, словно подо мной мчится поезд метро. Мне страшно. Как же страшно. Меня расстреливает страхом. Забиться в дыру, зарыться в землю, уйти как Жорес в озеро. Скрыться, скрыться. Он же близко. Накрывает моё естество словно многотонным самосвалом. Бегемот, титан, левиафан души моей.

Давай, давай! Руки складываются лодочкой, колени подгибаются, макушку ещё склонить. Поклон. Поклон. Поклон.

– Ты повелитель мира. Тебе нет равных.

Давление слабеет. Может, он меня действительно слышит? Читает мысли? Или ритуал оберегает?

Я бормочу слова дальше. У мхов я говорю одно, на холме другое, в лесочке третье. Мозг, мой замечательный мозг, ты же запомнил эти мантры. Слова проторили борозды в твоей коре. И я бреду по бороздам как по колее от утра к вечеру, от пещеры к пещере, замыкая кольцо.

Тяжкая работа. Но я могу хотя бы иногда думать. А раз могу думать, то человек во мне не забылся. Ритуал – моя личная броня. Броня перед невероятным ужасом.

– Без тебя этот мир был бы другим. Что это за мир, не знающий твоего могущества? Ты корень всякой глубины. Ты…

Неужели это существо? Такое огромное. Такое жуткое. Зачем оно? Или это закон местной природы? Испарения с болот? Но оно же движется, я чую его. Наверное, я не устану задавать себе эти бесполезные вопросы. Мне всё равно не познать его. Куда там! Если за день в голове ясности хватает на десяток другой минут.

Мои обезьяноподобные тритоны не перестают удивлять. Их собирается всё больше. Что происходит? Что я для них? Они приносят мне фрукты и орехи. Они теперь греют меня по ночам, прижимаясь меховыми спинами. Мне легче с ними – живые души, хоть и бессловесные.

– Я прилетел сюда с неба. На огромном корабле, что больше любой скалы. Где он сейчас? Планета забрала его. Болото всосало. Медленно, с хлюпаньем. Мне не уйти отсюда никуда. Ни от твари не уйти, ни от вас. Уж извините.

День за днём. Шаг за шагом. Слово за словом.

– Ты с каждым в этом мире. Ты заполняешь собой мир. Ты…

Первый алтарь. Это камень, плоский сверху как тарелка. Сколько в нём веса? Как я его притащил во мхи? Не помню. Плохо помню. А, вспоминаю! Мне помогал один из аборигенов. Он охватил каменюку трёхпалыми лапами и потащил, что твой бульдозер. Вот и помощник появился. Пятница у Робинзона.

Я бью поклоны у камня, а мой мохнатый приятель наблюдает. Не удивлюсь, что скоро начнёт повторять за мной. Что-то я таки привнесу в этот мир. Завтра начну класть на камни-алтари подношения. Жертвы. Ритуалы множатся, усложняются. Мне легче. Мой мозг занят повторением цикла день за днём. Он спасает меня от этого бесконечного времени наедине с Тварью.

– Никто не устоит перед тобой! О, великий…

Я протоптал настоящую дорогу. Сколько дней утекло? Не вспомнить. Счёта времени здесь нет. Пока нет. Пока меня не хватает больше, чем на отмечание смены дня и ночи. День – молитве, вечером – проповедь, ночью сон до пробуждения в кошмарах. Моя клыкастая паства слушает, тихонько порыкивая. Они же не понимают слов. Но моя речь им интересна. Что-то приоткрывается для них, иначе бы не приходили. Иначе бы не кормили. Я как тот шаман, который знает хоть что-то о невидимом ужасе планеты. Послушаешь меня, и власть страха ослабляется.

Со мной неотлучно следуют уже двое, пытаются рычать молитвы. Смешно получается, но с каждым разом всё чётче, надо признать. С их помощью я воздвиг второй алтарь. На этот раз у болота. Для меня это было самое страшное место – всё казалось, что Зверь именно здесь вытянет свою чешуйчатую голову. Теперь здесь камень. Алтарь. Броня от страха.

Мне чудится, или в жёлтых глазах аборигенов мелькают искорки понимания. Вот научатся бубнежу мантр, вот и появится зонтик от левиафана? Может, тогда и очиститься разум на процент, которого хватит на мысль? Не знаю. Этот Зверь невообразимо силён. Сколько времени уйдёт на то, чтобы преодолеть мощь психического пресса? Возможно, в этом и есть смысл моей оставшейся жизни? Настоящий смысл? Дать щит для непроснувшегося разума, помочь его росткам?

Но что будет, когда я умру? Смогут они без меня? Не знаю. Ничего не знаю. Могу только верить.

Оттенки белого

Я люблю приезжать в этот старомодный швейцарский отель в апреле. Это отличное время забыть о суетящемся людском мире и при этом не остаться в гордом одиночестве мёртвого сезона. Хазельхаус строился под вкусы добропорядочных буржуа каких-нибудь двадцатых-тридцатых годов двадцатого столетия. Конечно, с тех пор много утекло воды в Тунское озеро из горных ручьёв. Но что-то от духа той эпохи осталось. Стюарды поголовно мужчины из местных. Не удивлюсь, если место они получают по наследству. Каждый второй среди персонала сносно говорит на английском, что мне очень кстати. Блюда готовят подчёркнуто из продуктов окрестных фермеров. И пусть ресторанный шеф-повар парижская звезда, но в оформлении нет никаких лишних вольностей. А ещё тишина. Я обожаю слышать скрип весеннего снега под своими ботинками.

Русских после известных событий здесь поубавилось, но не скажу, что слишком. На каком-то уровне отношения всё равно сохраняются, особенно среди тех, у кого достаточно денег и недостаточно публичное имя.

Однако я отвлёкся. Нового гостя Хазельхауса я заприметил ещё в первый день. Не дряхлый ещё мужчина в допотопном вельветовом пиджаке. Меня он поразил тем, что одновременно притягивал взгляд и тут же хотелось его отвести, а через секунду вновь тянуло искать вельветовое пятно посреди старинного тёмного дерева ресторана.

Лицо у него было из тех, что называются запоминающимися – вытянутое, скошенное в левую сторону, с обтянутой дряблой кожей песочного цвета. На мир он нехотя поглядывал поверх круглых очков - «зырк-зырк» и снова уходил в себя.

Перемещался он всегда с охраной – два добрых молодца с мёртвыми глазами. Работали добры молодцы посменно – день один, день другой. Конечно, уединённом альпийском санатории не останавливались простые люди. Но персональная неотлучная охрана выглядела чужеродно. Я за добрый десяток лет видел лишь пару таких экземпляров, и то из числа мафиози или вконец проворовавшегося политика и банкира. Повторяю, редкое это зрелище. Хазельхаус почтенное и, следовательно, неподходящее для таких персон место.

Мой интерес к этому типу оставался бы исключительно праздным, если бы не два существенных обстоятельства. Во-первых, меня не покидало смутное подозрение, что мы уже встречались, но где и при каких обстоятельствах моя память не уточняла. А во-вторых, он сам заинтересовался мной. Выглядело это так.

Я, свежий и отдохнувший после восьмичасового сна, спускался в обеденную залу, предвкушая гранолу с домашним молоком. Да, я сочетаю отпуск со здоровым питанием, не удивляйтесь. А ещё, обслуживающий меня официант Густав знаток местных сыров, и наверняка уже расстилает белоснежную скатерть на моём столике. Наверное, это и называется «скромное обаяние буржуазии»?

- Господин Каюров?

Мёртвые глаза обшаривали меня с презрительным спокойствием. Я и ответить то ничего не успел.

- Мой шеф хочет с вами позавтракать.

- А кто ваш шеф?

Вопрос телохранителю явно не понравился.

- Он очень влиятельный человек, - ответ дался ему через силу. А уж вежливость тем более. – Прошу вас… пожалуйста.

Стол для влиятельного человека накрывали в одной из кабинок, выдающихся из корпуса в сторону иссиня-белых горных склонов. Я не знаю, договаривалась ли каким-то образом охрана с персоналом санатория, или так выходило само собой, но соседние кабинки неизменно пустовали, пока вельветовый гость вкушал приготовленные яства. Но стоило ему завершить трапезу как окрестности наполнялись отдыхающими. Удивительное зрелище. Словно мёртвое пространство оживает под солнечным лучом. Лично для меня оставалось загадкой, почему он не завтракал в номере. В конце концов в его люксе был не менее шикарный балкон с теми же видами? Какой смысл спускаться в общий зал? Впрочем, причуды богачей на то и причуды, чтобы не иметь рационального объяснения.

- Здравствуйте, - проскрипел он, увидев меня. – Я попросил, чтобы вашу кашу подали сюда.

- Это называется гранола, - возразил я.

Косое лицо моего собеседника исказила ухмылка. Мне сразу вспомнился фрагмент древнего мультфильма с говорящим полумесяцем.

- Меня зовут Иванов, - сообщил он.

- Очень приятно.

- Вы серьёзно?

Ответить я не успел. В кабинку налетели официанты, расставляя блюда. Как у них получается действовать одновременно ловко и степенно? Это всё из-за традиций, решил я. Такому не научат ни на каких курсах. Только передача живого опыта от поколения к поколению.

- Так вам действительно приятно?

- Таковы правила вежливости, - сказал я. – Предпочитаю соблюдать.

- Ага.

Иванов апатично ковырялся вилкой в широченной тарелке, искоса поглядывая на меня. Вообще ел он вяло, будто делал большое одолжение. Сок пил с маской презрения, отмеривая пергаментным кадыком большие глотки. Сочувствую людям, которые ответственны за развлечение этого мизантропа.

- Так зачем вы меня пригласили, господин Иванов?

- Я в вас сразу узнал жителя Петербурга, - сказал Иванов. – интеллигентны, спокойны, ироничны. Я прав?

Я улыбнулся.

- Мне просто хочется пообщаться, мой любезный соотечественник, - закончил Иванов.

- Вы тоже из Петербурга?

- Мне кажется, что вы знаете откуда я.

Я вдруг почувствовал, как напрягся телохранитель. Интересно, на что они рассчитывают? Гранола была великолепна, и я отдал ей должное прежде, чем ответить. В конце концов, загадывать загадки я тоже умею. Как и отгадывать.

- Ну что ж, - сказал я. – Давайте попробую угадать. Говорите вы на хорошем русском, но среди ваших предков были представители многих национальностей. Вы невысоки, кожа скорее смуглая, хотя такой песочный оттенок может быть просто признаком нездоровья. Но я бы поставил на местные особенности. Скажем, Средняя Азия?

Мой собеседник ухмыльнулся.

- Я же говорил, Гена, - сказал он телохранителю. – На меня есть хорошее досье.

Иванов хрипло засмеялся. На фоне сахарного великолепия Альп его смех выглядел как клекот грифа-падальщика.

- Однако и я тоже про вас кое-что знаю, мистер Каюров, - фамилию он произнёс с таким саркастическим смаком, что я испугался, что он засмеётся снова.

- Я не знаю, что вы подумали, - сказал я, подбирая слова. – Но вы ошибаетесь. Ни о каком досье речь не идёт. Я отдыхаю в этом отеле регулярно и не ищу никаких приключений. Спасибо за компанию, но кофе я лучше выпью в баре.

- Как знаете, - фыркнул Иванов. – Будем считать, что мы обменялись верительными грамотами.

- Будем, - согласился я, поднимаясь.

***

Дело на этом, конечно же, не закончилось. На следующее утро Иванов не соизволил спуститься в обеденную залу.

- А где наш граф Монте-Кристо? – спросил я официанта Густава. – Не заболел случаем?

- Завтрак приказано подать в номер, - сообщил тот с меланхоличной улыбкой. – Мне кажется герру Иванову не нравиться наш сервис.

- Почему?

- Он лишь единожды выбирался куда-либо за пределы здания. Зачем ехать в горы и не стремиться к ним? Значит, дело в нашем сервисе. Хозяин думает, чем бы ему угодить.

- Устройте ему охоту на медведей.

- Вы полагаете, это поможет?

Густав был сама невозмутимость.

- Конечно, Густав! Дайте ему рогатину и отнимите очки.

- Боюсь, что при таком раскладе у медведя будет преимущество, - возразил официант.

- Ни в коем разе. Ведь у герра Иванова есть два волкодава. Видите, один сорвался с поводка?

За полупрозрачным стеклом дверей маячила знакомая фигура телохранителя.

Завтрак я намеренно закончил позже обычного. Вдруг всё-таки охранник пасёт не меня? Вероятность этого была невелика, что и подтвердилось.

- Доброе утро, - буркнул мне Гена. Искривившиеся губы символизировали улыбку.

- И вам того же, - отозвался я. – Восхитительное утро. Плюс двенадцать. Ветра нет. Самое время для прогулки в Хойстрихвальд. Говорят, чудесный заповедник.

- Шеф приглашает вас в номер.

- А как же Хойстрихвальд?

- Будьте любезны, - выдавил Гена. – Хойстрихвальд может подождать.

***

В люксе Иванова царила горная прохлада. Дверь нам открыл рыжий напарник Гены и провёл в комнату, предполагавшуюся как кабинет. Из открытого наискось окна проникала блаженная тишина с далёкими отголосками железной дороги, редким щебетанием птах и скрипом покачивающихся сосен.

- Вам не холодно? – осведомился Иванов скучным голосом. Я даже не сразу заметил его. Косоликий Иванов терялся в тени вельветового пиджака, что возвышался плечиками на спинке стула. Он сидел, задрав острые коленки, на которых грелся мятый флисовый плед. Перед стулом стоял шахматный столик с аккуратными рядами деревянных фигур.

- Вам не холодно? – повторил Иванов.

- Нет. Весна здесь тёплая.

- А я вот мёрзну.

- Так почему же держите открытым окно?

- А кислород как же? Ради чего я сюда приехал?

Я пожал плечами.

- Как вы насчёт индийской забавы? – кивнул на столик Иванов.

- Можно, - согласился я.

- Садитесь.

Рыжий охранник пододвинул для меня стул.

- Спасибо, Володя, - сказал ему Иванов. – Пусть нам принесут кофе.

Мой собеседник сел ровнее. Плед соскользнул с коленей на пол, но он не стал его поднимать.

- Какими хотите играть?

- Белыми.

- Да? Я тоже предпочитаю белый цвет.

- Тогда решим жребием?

- Жребием? – удивился он. – Зачем подменять решение случаем? Вы гость, так что принимаю ваш выбор.

Иванов развернул шахматную доску.

- Ваш ход, мистер Каюров.

Я взялся за пешку.

- А как ваше настоящее имя? – прямо спросил Иванов.

Я не спеша опустил тяжелую пешку на доску. Качественно сделанные фигуры, подумалось мне, основательные.

- А зачем вам? Если спрашиваете, значит уже знаете?

- И всё-таки?

- Ростислав, - ответил я немного поколебавшись.

- Очень приятно, Ростислав.

Иванов криво улыбнулся и двинул свою мешку к моей.

- А вас как зовут?

- Иванов.

- Ммм… А имя? Или имя-отчество?

- Лучше Иванов. Коротко и понятно. Я не люблю своё имя и тем более отчество.

- Ваше право, - согласился я. – Но это странно. Во-первых, мы оказываемся не на равных. Во-вторых, одинокая фамилия обезличивает. Всё равно что я любого англичанина буду обзывать «смитом».

Вторая пешка пошла в дело. Иванов ответил конём. Пока в молчании разыгрывался дебют, нам успели принести кофе.

- А Иванов ваша настоящая фамилия?

- Моя мать дважды разводилась и трижды выходила замуж, всякий раз меняя фамилию.

- Вашу тоже?

- Представьте себе! – развеселился он.

Белый конь впечатался в середину доски. Я невольно крякнул.

- Рискованно.

- Напористо, - возразил он. – Какой тут риск? Это же просто игра.

Пока я размышлял над ответным ходом, Иванов откинулся на спинку стула.

- Моё имя Мафусаил, - сообщил он с ноткой брезгливости. – А папу звали Пантелеймон.

Я восхищённо присвистнул.

- Нечему радоваться!? Человек с именем православного монаха нарекает сына как еврейского патриарха.

- Почему же вы просто не поменяли?

- Так нельзя, - сурово возразил Иванов. – Это судьба. Нельзя идти наперекор судьбе.

- Но ваша мать меняла?

- Наши предки и определяют наше будущее.

- Вы серьёзно относитесь к судьбе.

- Как и вы, я полагаю.

Взгляд у него был нехороший, пробирающий. Он внушал не страх, но естественную настороженность как перед блестящей трубкой эндоскопа ФГДС. Я решил промолчать.

- Вы ведь знаете, кто я, не так ли, Ростислав?

- Теперь знаю.

Он вопросительно задрал брови.

- Вы Иванов Мафусаил Пантелеймонович, - терпеливо пояснил я. – Известный человек для всех богатых родителей, желающих раскрытия талантов своих чад. Редкий дар. Признаться не думал, что когда-нибудь встречусь с вами. Тем более случайно.

- Случайно ли?

Я выдержал его взгляд. Иванов огорчённо вздохнул и перевёл взгляд поверх меня.

- Господин Каюров решает вопросы ликвидации людей, - раздался генин голос. – Киллер экстра-класса. Полная гарантия исполнения, никаких следов и никаких свидетелей.

Я неторопливо взял коня слоном и объявил:

- Шах!

- Как у вас так получается, а? – Иванов выглядел искренне заинтересованным. – Не может человек ни разу не ошибиться?

- Ваш ход, - напомнил я.

- Вы не ответите?

- У меня отпуск.

- И это всё?

- Любые переговоры по моей профессиональной деятельности я веду через посредника. Я думаю, его контакты для вас уже не секрет.

Иванов медленно увёл короля в сторону и поинтересовался:

- А могло ли так оказаться, что вам поступил заказ на мою персону?

- Я в этот отель езжу регулярно, это можно проверить. Так что наша встреча случайность. Разве что вы здесь оказались неспроста.

- Случайность, - покатал слово на языке Иванов. – Случайность. Со своей стороны это действительно так, за этот факт я могу ручаться. А если и с вашей… Может, это судьба?

- Вы серьёзно относитесь к судьбе, - повторил я. – Но про вас говорят, что для детей вы её меняете. А для себя как же? Или на взрослых не работает?

- Я никогда не меняю судьбу. Я помогаю её осознать.

Иванов встал.

- Спасибо за игру, - отрывисто сказал он. – Мне нужно обдумать сказанное вами.

***

Горные тропы в несезон это лучшая возможность ощутить одиночество. Я не чураюсь людского общества, но всегда предпочитаю иметь свой путь, на котором не будет посторонних. Я никогда специально не интересовался личностью Иванова, но об талантах Мафусаила был наслышан. Его по-разному обзывали – и колдуном, и экстрасенсом, и шарлатаном. Но все мошенники подобного рода имеют нездоровое свойство кичиться собой, привлекать к своим мнимым или преувеличенным талантам побольше людей, ибо где масса, там и деньги. Про Мафусаила говорили обратное – работает неохотно, записываться нужно загодя, да и то не гарантия пристроить своё чадо. Но если уж пристроить… то выйдет твоё чадо с совершенно новым огоньком в глазах, будто очарованное самим собой и вдруг начнётся складываться жизнь как по маслу – тот врачебный гений, эта выдающаяся художница, а третьи удачливые бизнесмены, строители, инженеры, даже игроки в го. Так мошенники не могут. На это способны или выдающиеся психологи, или действительно люди не от мира сего, с божьей искрой, с даром. А где дар, так и тяжкая ноша. Не выглядит счастливым мой внезапный приятель. Ох, не выглядит.

Сколько ему лет? Выглядит он лет на шестьдесят, но с гениями нелегко понять, где груз прожитых лет, а где тяжесть опыта и знания. В старика запросто можно превратиться и в сорок.

Я глубоко вздохнул. Далеко внизу плескалось Тунское озеро. К зелёной полоске берега жались немногочисленные белые пятна лодок. Пастораль. Наверное, и сто лет назад забравшись сюда, можно было видеть этот же пейзаж.

Иванов не испугался моей репутации, подумал я. Не в страхе дело, а в любопытстве. И после наших встреч любопытство лишь усилилось. Моя персона, конечно, имеет ауру таинственности, но, кажется, дело не во мне лично. Вот ведь незадача: вместо пасторали приходиться анализировать, а это разрушает размеренность жизни и вредно для аппетита.

Тропа сделала очередной поворот. На каменном валуне меня ждал Гена.

- Что же вы меня здесь-то караулите? – спросил я. – Я завтра хотел поехать к Райхенбахскому водопаду. Там бы и подловили. Или вам методы профессора Мориарти не нравятся?

- Не бойтесь.

- А с чего вы взяли, что я боюсь?

Гена посмотрел исподлобья.

- Не встречайтесь с ним больше. Оставьте моего шефа.

- Чего? – я искренне рассмеялся. – Геннадий, вы ничего не напутали? Это мне от него спасу нет.

Телохранитель помотал головой.

- Я говорю от имени моего настоящего хозяина.

- Ах вот как.

- Мафусаил Пантелеймонович иногда тоскует и хочет какой-то новизны. Например, уехать за тридевять земель. Или вообразить, что кто-то может изменить его устоявшуюся жизнь. А для моего шефа его деятельность это большие деньги. Понимаете, господин Каюров?

- Мной обеспокоилась крыша? – догадался я. – Видимо, сам Иванов-то особо ничем и не распоряжается. Ну, хорошо. Что я должен сделать?

- Не говорите с ним больше, - отвёл глаза Иванов. – И смените отель. Вам оплатят все расходы с лихвой. Это очень серьёзное предложение, господин Каюров.

- А иначе?

- Иначе придётся принимать меры, - тихо сказал он. – Не испытывайте судьбу.

- Гена, давай-ка ты меня будешь звать по имени. Ростислав или Слава. В каком-то смысле мы даже люди одной профессии - сказал я. – Идёт?

- Идёт.

- Так вот, Гена, мой отпуск ещё две недели. После этого я уеду. А вашего Мафусаила держите от меня подальше сами.

- Моё начальство этот ответ не устроит, - мрачно ответил Гена.

Я сузил взгляд. Большое, с крупными чертами, лицо Гены застыло. Я видел, как бьётся жилка на бычьей шее, я чувствовал, как боится этот крепыш и как неприятно ему это чувство. И тогда я ослабил контроль, разрешив истинному взгляду нырнуть глубже.

- Не стоило твоему братцу брать тот груз с героином, - отчётливо сказал я. – А тебе не стоило спасать его задницу.

- Откуда? – он тяжело задышал.

- А знаешь, что самое поганое? Не было там никаких наркотиков, Гена. Муляжи. Но тебе и брату дело представили как настоящее. И сказали, что родственника закроют лет на двадцать, да? Ещё и за груз необходимо рассчитаться. Что можно было предложить Гене взамен? Только самого себя. Но что теперь? Теперь, Гена, ты с потрохами весь в руках хозяина. Выслеживаешь добрых людей и угрожаешь им на пустом месте. Нехорошо, Гена.

Телохранитель молчал, растерянно ворочая глазами.

Я усмехнулся.

- А ты думал, что встретился с простым убийцей? Что я хорошо бегаю, да метко стреляю? Брат-то хоть на путь истинный встал?

Ответа не было. Тогда я просто пошёл дальше. Из-за этих пустых разговоров придётся идти быстрее, иначе не успею вернуться в отель к ужину. А я люблю размеренность в отдыхе. Кажется, я уже упоминал об этом?

***

К Райхенбахскому водопаду назавтра я не поехал. Погода испортилась: холодный ветер подгонял ленивые пузатые облака, извергавшие косой коктейль из снега с дождём. Но одно было хорошо – меня наконец-то оставили в покое. Не знаю, подействовала ли на Гену моя речь, или у Иванова угас интерес, но за три дня непогоды они ни разу не попались. Я даже шутливо обвинял официанта Густава в убийстве гостя на медвежьей охоте. Тот серьёзно отвечал, что герр Иванов не покидает номера по причине меланхолии. В общем, моё пребывание в отеле вернулось к счастливому безмятежному покою.

В воскресение ветер утих и благословенные швейцарские края согрело солнцем. Так что я наконец поехал в Майринген. Этот заштатный городишко знаменит не только водопадом, где Конан Дойл пытался избавиться от доблестного сыщика. Известен он ещё как родина безе. Во всяком случае местные хором твердят, что слово меренга произошла от названия города. Не знаю, правда или нет, но пирожное получается великолепное.

Меня ждало в Майрингене симпатичное кафе, где видов меренг больше, чем всех моих пальцев. Каждый мой визит знаменуется заказом нового вида. В этот раз я на ломаном немецком заказал иль-флотант с цветочным чаем. Не успел я толком расположиться за любимым столиком у окна, как в небольшом зале появился новый гость.

- Не люблю сладкое, - заявил мне Иванов, усаживаясь напротив.

Одет он был в зимнее пальто с завязанным поверх горла шарфом, который немедленно принялся распутывать.

- Насилу вас нашёл, Ростислав. Что вам на месте не сидится?

- Это называется отдых, - сказал я.

- Отдых — это состояние покоя, - возразил Иванов, - а вы скачете по горам. Или вот в деревню уехали.

Официантка принесла мне десерт.

- Это что? – подозрительно спросил он.

- Иль-флотант. Безе с миндальном пралине и… - я увидел, как кривится лицо Иванова и настроение моё испортилось окончательно. – В общем, должно быть вкусно. Что вы от меня хотите?

- Эспрессо! – рявкнул Иванов официантке, не дослушав.

Он расстегнул пальто, под которым обнаружился знакомый вельветовый пиджак.

- Где ваша охрана?

- На солнышке греется. Гена отправился в Цюрих, со мной Володя.

- Не боится Гена вас оставлять-то? – не удержался я. – Вдруг Володя со мной не справится.

- Боится, конечно. Страх к его должности прилагается, - усмехнулся Иванов. – Но моя работа не ждёт. Гена привезёт мне очередного юнца с озабоченными родителями.

- Сюда?

- А что делать?

Иванов наконец перестал возиться с одеждой и бросил пальто на свободный стул. На столике как раз образовалась чашечка с кофе и мне на миг почудилось, что косое лицо визави стало довольным жизнью. Иванов пригубил кофе и без всякого перехода начал:

- Это произошло со мной впервые в одиннадцать лет. Я как сейчас помню – дворик между пятиэтажками. Дети бегают между деревьями. Тарахтят старые «жигули». Я только что вышел на прогулку с бонной. Мне на лоб падает луч солнца. Казалось, что меня поцеловали. Тепло, очень тепло. И в груди так нежно, что хочется умереть. Не знаю, как передать. Как целуют ангелы? Или боги? Кто знает? Но этот миг я очень хорошо прочувствовал – миг абсолютной безошибочности, уверенности в настоящем и будущем. А ещё белый свет, пронизывающий меня и весь мир. С тех пор людей я вижу иначе. Есть у человека в душе воротца, за которыми белый тёплый свет? Можно их открыть? Или заржавели вовсе? Я когда встречаю одарённых детей, то переживаю что-то похожее на тот опыт. Бледнее, конечно, но всё-таки. Так и живу с тех пор.

- Открываете двери? – вежливо уточнил я.

- Пытаюсь, - хрипло сказал он. – Свет живёт в каждом, у некоторых рядом, у некоторых глубоко. С детьми проще, а вот взрослых уже трудно раскрыть.

- Много платят?

Наверное, это прозвучало оскорбительно. Иванов обиженно пропыхтел:

- Вы думаете, что я ради денег? По себе людей не мерьте.

Я посмотрел на него исподлобья. Кажется, всерьёз возмутился.

- Вы искренни, - сказал я. – Но я, право слово, не могу понять зачем вы мне это рассказываете.

- Я же и вас вижу по-своему, - заметил он. – Да и дела ваши успел изучить за эти дни.

- Вы за этим заперлись?

- Не перебивайте! – рассердился Иванов. – Я не закончил.

Я с тоской глянул на окошко. Там, по солнечной улочке прогуливались редкие туристы. Отпуску конец, подумал я.

- В вас этот свет открыт, - заявил Иванов. – Не знаю, кто вам помог это сделать. Неужели сами смогли? Не знаю-не знаю. Но я первый раз вижу убийцу с белым светом в душе. Как это могло случиться? Что за дьявольский дар?

Что-то он темнит, подумал я. Есть в ивановском любопытстве затаённая корысть. Или не корысть, а что-то другое. Я взглянул на него особым взглядом, из глубины белого света.

- Эк вас покорёжило, - крякнул я не удержавшись. – Жизнь-то не сладкая оказывается.

- Вы о чём? – жадно спросил Иванов. – А?

- Кто ваша крыша?

На лице Иванова проступило непонимание.

- На кого вы вынуждены работать? – терпеливо уточнил я.

- Зачем вам имя?

- Да, вы правы, - махнул я рукой. – Имя лишнее. Но ваш телохранитель Гена намекнул, что у меня могут быть неприятности из-за вас. Ваш… партнёр… действительно настолько опасен?

- Да, - глухо ответил Иванов. – Но сейчас я нашёл вас по собственной инициативе. К вашей персоне не должно быть претензий.

— Это вам так кажется, - не согласился я. – Но давайте покончим с непонятками. Что вы от меня хотите?

- Спасения, - сказал Иванов серьёзно.

- Я не бог, Мафусаил Пантелеймонович.

- Я очень одинок, Ростислав, - он заговорил быстро-быстро. - Понимаете… я работаю на мою, как вы выразились, крышу, не в полную силу. В детях есть много лазеек для белого света, но мне приходиться открывать те, что больше соответствуют пожеланиям родителей. Гениального бухгалтера легче вообразить, чем монаха-подвижника. Первое время я артачился, хотел делать по-моему, но сам видел, что мало что хорошего получается. Ни родителям, ни миру не нужны святые. Им нужны успешные. Да я и сам разочаровался. Те алмазы, что мне удавалось огранить до настоящего бриллианта, уходили. Переставали частью этого мира. Они шли за светом, не замечая других. Мне завидно стало, понимаете? Меня они тоже переставали замечать. Я для них часть этого мира, я тусклый для них, я для них лишён света. Я могу лишь открывать двери, но не могу идти дальше. А они идут, но им на меня становится плевать. Понимаете, а?

Ответа он не получил, да и не жад, наверное.

- Я сдался. Привык, знаете ли. Мне даже доставляет удовольствие говорить клиентам, что их чадо будет такими же сливками общества, что и они. О, какими счастливыми они становиться в этот миг! Идиоты! А мне злорадно и погано. Я бессмысленно живу, Ростислав. Я не знаю как дальше. Уфф…

Иванов глянул на меня с улыбкой облегчения.

- Хорошо, что я рассказал вам. Как исповедался.

— Это ещё не всё, - жестко сказал я. – Как её звали?

Иванов обмяк.

- Давайте я вам помогу, Мафусаил Пантелеймонович. Вы её знали очень давно. Возможно, с самого детства, когда могли ещё влюбляться. Спустя много лет вы встретились, не так ли? Что случилось потом.

Иванов молчал, с ошеломлённым видом крутя чашку.

- Вы попытались найти взаимности, - осторожно продолжил я. – И потерпели неудачу. После чего уверились, что мир и вправду равнодушен, и безнадёжен. Свет с тех пор вы продолжаете видеть, но в вас его не осталось.

— Это не телепатия, - неожиданно оживился Иванов. – И не предвидение. В чём ваш талант?

Настала моя очередь безмолвствовать.

- Мы дружили в детстве с моей Семирамидой. Ещё до того, как… Это не настоящее имя, это я ей придумал, так-то её зовут… Впрочем, неважно. Наверное, я даже влюбился. Как могут влюбляться десятилетние мальчики? Обожают и мечтают о каких-то неведомых временах, когда станут взрослыми и поженяться. Зачем жениться они и сами не знают, но в груди щемит от таких перспектив. Было у вас так? Наверняка. У всех мальчиков бывает. А потом её родителей перевели по службе в другой город. Я не забыл о неё. Мы встретились в общем-то случайно, когда я искал себе медсестру. Эта встреча лишний раз убедила меня, что случайностей не бывает. Она помнила меня. Мы даже…

Он тщательно подбирал слова.

- … Я любил её, вы правы. А она… Не знаю. Мы слишком долго не виделись. Но я любил и хотел, чтобы она полюбила меня. Вот и начал…Глупости начал делать, вот что. Невозможно остаться рациональным, увы. Я увидел в ней свет.

- Вы же говорили, что у взрослых двери не открыть?

- Я очень хотел. Мне показалось... Мне почудилось… Мне очень захотелось, чтобы она смогла быть со мной по-настоящему. Разделить со мной моё знание, моё видение мира. Понимаете? А?

- Эх, Мафусаил Пантелеймонович, в ваши-то годы не знать, что не нужно делать из женщины единомышленницу? Она либо сразу идет за вами, либо нет.

- Я не сильно старше вас, - огрызнулся Иванов.

Мне стало немного жаль его.

- Что случилось дальше? – мягко спросил я.

- Я открыл в ней свет. Замечательный свет. Семирамида писала живую музыку. Музыкальные портреты, отражение внутреннего мира человека мелодией. Это… получалось потрясающе.

- Она оставила вас, не так ли?

Кадык у Иванов нервно дёрнулся. Неужто расплачется?

- Да.

- Почему?

Он пожал плечами.

- Мне показалось, что ей стало скучно.

Иванов медленно перевёл на меня взгляд. Не знаю, где в нём жил сейчас тот свет, о котором Иванов столько рассказывал, но от облика веяло лишь тоской.

- Помогите мне.

- В чём?

- Вы никого не убиваете, Ростислав, - Иванов перешёл на шёпот. – Вы делаете что-то такое, что заказанные вам люди исчезают. Исчезают настолько бесследно, что даже окружение уверено, что давно их не видело. Но вы их не убиваете. Я уверен в этом.

- Допустим. И что?

- Что вы делаете с ними? Открываете им дорогу дальше? Даёте увидеть свет? Что?

- Мафусаил Пантелеймонович, эти вопросы я обсуждаю исключительно через посредника.

Он помотал головой.

- Я не смогу через посредника.

- Тогда ничем не могу помочь.

- Откуда в вас такая жестокость?

— Это обычный профессионализм, - развёл я руками.

- Нееет, - протянул он, криво улыбаясь. – Так не бывает. Уж я-то знаю. Жить с таким даром и быть бессердечной чёрствой скотиной невозможно. Вы прячете что-то.

Зрачки у него расширились.

- А имя вашей пассии? А? Сами-то любили?

Я встал.

- Что вы вскочили?

- Мне пора, Мафусаил Пантелеймонович.

- Куда это?

Я не удостоил его ответом.

- От себя не убежать! – крикнул мне во след проклятый Иванов.

***

Чёртов старик! Зачем он попался мне в это время? В эти замечательные пятьдесят дней, когда можно отрешиться от всех забот и раздумий? Когда можно пожить почти по-людски?

За окном мелькали знакомые сказочные пейзажи, но они меня не радовали. Отпуск разрушен. Убаюкивающая череда безмятежных дней прервана. Я был зол. Таксист, что меня вёз, беспокойно поглядывал в зеркало. Не понравилось, значит, что я рявкнул на его улыбчивое приветствие. Здесь никто не любит нетипичных реакций. Если турист, значит любознателен и радостен, не так ли? Кто хмур и зол уезжает из Марингена? Либо беда стряслась, либо человек бедовый.

Год назад, и годом раннее, и три года я был не отличим от обычного путешественника среднего достатка. Маршрут, что я единожды обозначил, повторялся раз за разом без приключений, треволнений и прочих революций. Мне это надо, понимаете? Мне нужна эта стабильность. Иначе мой мозг, видящий множество вариантов развития окончательно свихнётся. Вы не представляете какая эта мука – лицезреть случайного человека с ворохом разветвлений в судьбе, прошлых и будущих. Какая мука знать, что каждый среднестатистический идиот стабильно выбирает худшее. И снова худшее, и опять. Словно непоколебимо желание людское доползти до кладбища и наконец упокоиться. Этому упорству можно позавидовать. Как говориться, его бы да в мирных целях. Но не ведают идиоты, что на кладбище ждёт их именно гибель, а не спокойный сон.

А какие обоснования! Я выбрал дерьмо, поскольку защищал брата! Я измазался в навозе, поскольку кто-то же должен! Пусть вонь от меня, но сортир зато тёплый! А потом ноют, что потеряли на пути своих женщин, друзей, супругов. Себя потеряли, идиоты!

- Инен гетэс гут, херр?[1] Аллес ист гут?[2]

Я опомнился. Видимо, последние слова произнёс в слух.

- Всё отлично, - хрипло ответил я. – О-кей.

Не знаю, удовлетворился ли таксист или сделал вид. Я сейчас отчаянно хотел, чтобы меня довезли до номера, и я вновь окунулся пусть и в призрачную, но стабильность. Но старик Мафусаил не лез из головы. Мне противно было воспоминание о его жалких сетованиях, тошнило от робких надёжд. Я его почти ненавидел. Но понимал. Иначе не занимался бы тем, чем занимаюсь. Киллер… Во времена, когда мой дар начинал расцветать, эта репутация не раз спасала меня. За годы я к ней привык, как привыкают к старому удобному плащу.

Я даю шанс перерешить прошлый выбор. Сделать его осмысленнее. Не знаю, лучше ли будет альтернатива, это мне неведомо, да и не моё дело. Всё что мне нужно, это найти искомую цель, глянуть на неё особо, выудить из самых глубин заветную развилку и выложить на блюдечке. Все мы, я имею в виду людей, слабы. Все хотим света, того самого белого света, о котором грезит Иванов. В девяти случаев из десяти любому достаточно предложить реальный шанс изменить прошлый выбор. Иногда приходиться убеждать, искать самый главный, самый болезненный узел. Но не было ни единого случая, чтобы отказался даже распоследний негодяй. Возможность пойти иным путём, узнать как оно было бы иначе, да даже стать ещё страшнее, ещё сильнее. В итоге сдаются всё и выбирают… Как правило, это очень ранний выбор, настолько, что человек исчезает для мира. Не знаю, что с ним происходит дальше, никогда не интересовался их новыми жизнями. Мне на перекрёстке их судьбы видно лишь несколько шагов, словно заглядываю в приоткрытую дверь и вижу полоску света, упавшую на дорожку.

Но у всего есть расплата. Я ненавижу людей. Я ненавижу их жалкие потуги сохранить покой и комфорт. Меня натурально тошнит от людской изнанки. А самое поганое – меня тошнит от себя, потому что я тоже, тоже не могу ничего поменять. Ни в человечестве, ни в себе самом. Какая там женщина, Мафусаил. Причём тут женщина? Я даже завидую тебе, Мафусаил, что ты ещё веришь в белый свет, что ты веришь в женщину, надеешься на любовь.

***

Оказавшись за спасительными стенами номера я дрожащими руками задёрнул шторы, наглухо отрезав себя от бьющего в стекла горного солнца. Едва ли не бегом прикрепил табличку «не беспокоить». И наконец бессильно упал на упругую кровать. Всё. Оставьте меня. Отстаньте.

Но от мира можно окончательно отделаться, лишь умерев.

Белый свет во мне, разбуженный неуместными вопросами Иванова, жёг. Ты хочешь идти за белым светом? Серьёзно хочешь, старик? Да при белом свете видно наше дерьмо, вот что. И в этом дерьме приходиться жить.

Мой проклятый телефон выводил замысловатую трель. Я выругался. Мозг стучался в дверь сознания вежливо, но настойчиво. Этот звонок нельзя игнорировать. Нельзя.

- Я слушаю, Наринэ.

Наверное, получилось плохо. В динамике волшебный женский голос пожаловался:

- Я тебя плохо слышу, Славик.

Я сел на кровати прямо.

- Так лучше? Здравствуй, Наринэ.

- Извини, что я отвлекаю тебя от отдыха, Слава, - проворковала Наринэ. – Но есть обстоятельства.

- Я слушаю.

- Тебя очень просят переехать в другой отель. Даже так - я тебя прошу.

Я мысленно выругался. Хотя скорее по инерции – мне уже было ясно, что на своём не настоять. Отпуск испорчен. Конечно, это посреднику не стоит и говорить, она ждёт цену.

- Мне нужно продление отпуска. На два месяца.

- Это долго, - огорчилась Наринэ. Голос у моего посредника замечательный – грудной, мелодичный. От таких переливов ни один мужчина не остаётся равнодушным. Даже я начинаю рисовать в своём воображении соблазнительные картины. Знать бы как в реальности выглядит сексуальная Наринэ. А может, наоборот, не надо? Мечта всегда сильнее настоящего.

- Давай это будет месяц, Слава? Я могу отказать генералу. Но следующий заказ никак не отменить.

- Только для тебя, Наринэ.

- Я знала, что ты поймёшь, дорогой.

Оставшиеся детали мы обговорили быстро. Съеду я завтра и отправлюсь на горнолыжный курорт в Альденбоден, где мне представят отдельный коттедж. Все неудобство оплачивала крыша Иванова, так что я не экономил.

Приступ прошёл. Белый свет убрался в глубину моей души, и я вновь чувствовал себя в норме.

***

Уезжал я ранним утром. Любезный Густав собрал мне с собой завтрак.

- Альденбоден слишком большой курорт, - сказал он с лёгкой укоризной. – Иногда там забывают насколько важен каждый гость.

- Спасибо, Густав.

- Надеюсь, что пребывание было приятным.

- Мне здесь нравиться, Густав, - улыбнулся я. – И я обязательно вернусь.

Мои чемоданы были уложены. Погода обещалась ясная с ласковым южным ветерком. На миг ко мне вернулось предвкушение безмятежности. Но судьба в этом сезоне явно решила шкодничать.

- Сбегаете? – проскрипел Иванов.

У него был вид человека, только что пробежавшего трёхкилометровый кросс не снимая халата. Насчёт халата, кстати, сущая правда. За спиной у старика маячили с недовольными рожами Гена с Володей.

Я пожал губы и открыл дверцу машины.

- Погодите, - поспешил остановить меня Иванов. – Я вам хочу кое-что сказать.

- Мы уже наговорились, - буркнул я, ныряя в салон.

- Хорошо-хорошо, - поспешил согласиться он, хватаясь за дверцу. – Вы правы, Слава, я был очень настойчив. Но я хочу вам сказать лишь одно слово. Одно!

Я заколебался. Какого черта. В конце концов, я уже уезжаю.

- Валяйте, - сказал я.

- Алмалык.

Видимо, боясь, что я услышал, Иванов проартикулировал отчётливей:

- Ал-ма-лык. Вы поняли?

- Да. Но зачем?

- Я угадал? – криво улыбнулся Иванов. – Всё сходиться, правда?

- Прощайте, - решительно сказал я, захлопывая дверцу.

Водитель немедленно тронулся. Я сидел смирно, с невозмутимым лицом, но внутри снова бил белый свет, прорываясь наружу, словно радиация сквозь разбитый саркофаг.

Алмалык. Забытый Аллахом городок в Узбекистане. Хотя мои родители неплохо зарабатывали по местным меркам. Тогда, пожалуй, ещё не вся промышленность была убита. Дворы советской постройки кишели детским интернационалом – и русские, и узбеки белорусы, татары, киргизы, даже неведомо как затесавшиеся датчане. Сколько мне было? Пять? Шесть?

Перегрелся мальчик на солнце… Меня тошнило, я помню. Но солнечные удары это другое. После них не получаешь сверхспособностей. Не начинаешь видеть людей как клубок нераспутанных узелков, да обрезанных нитей жизни. Проклятье! Не солнышко меня поцеловало в той песочнице. А кто-то, умеющий открывать двери белому свету. Или только научившийся.

- Останови!

Видимо, водитель меня не понял. Или решил, что возглас не относиться к нему. Тонкая плёнка моего терпения лопнула.

- Хальт! – заорал я диким голосом. – Цурюк! Шнелль! Шнелль!

Вот что значат советские военные фильмы. Слова и даже интонации впечатываются намертво. Бедный таксист пролепетал мне что-то невнятно, но развернулся беспрекословно.

- Гитлер капут, - добавил я мстительно.

Людей сейчас я особенно не любил.

***

Гена стоял поперёк дороги железобетонным монументом. Водитель, даже не попытавшись сигналить, остановил. Правильно. Чёрт знает этих русских.

- Где он? – спросил я.

- В номере.

- Мне надо с ним поговорить.

- Уверен? – вздохнул Гена.

- Ещё бы.

- Меня уволят, - сказал он просто. – А может и ещё чего похуже. Кто вас знает, до чего вы договоритесь.

- Я сейчас не человеколюбив, Гена.

Телохранитель глянул на меня исподлобья. Я почти слышал, как скрипят его внутренние весы.

- Ты вправду можешь изменить судьбу?

Я не сразу понял о чём он.

- Ну, про брата. Я могу решить иначе?

Вид у него был растерянный и решительный одновременно. Словно что-то раскололось внутри у человека и с друг другом договориться не хочет.

- Могу.

Гена кивнул.

- Ладно, пошли.

В холле Иванова не оказалось. На мой вопросительный взгляд, Гена пожал плечами.

— Значит в номер поднялся. Мы сегодня работать едем.

Гена пошёл к лифту.

- Как оно…происходит? – спросил он.

- Ты начнёшь жить с той точки. И забудешь всё, что знал.

- А все остальные тоже забудут?

- Иногда остаётся память у близких. Не все документы стираются. Пространство-время неоднозначная штука, Гена.

- А белый свет?

- О чём ты? – не понял я.

- Что за белый свет, о которым вы с Мафусаилом балакали. Это типа ангелы что ли?

- Типа, - пожал я плечами.

Мы пришли к знакомой двери.

- Сейчас, - хмуро сказал Гена, доставая пластиковый ключ. – Ты потише там. У меня напарник нервный.

Дверь отворилась в темноту. Наверно, Мафусаил опять закрыл ставни, успел подумать я. Гена успел меня разговорить, и я размяк, потерял настороженность. Стоило мне сделать пару шагов, как из темноты на меня обрушилось чьё-то тело, умело скручивая руки.

- Не дергайся, сука, - жарко дохнули мне в ухо.

Я расслабился и откинулся всем телом назад. Телохранитель сдавленно ругнулся и, потеряв равновесие, полетел за мной на пол. Некоторое время мы пыхтели в темноте, но меня схватили за ноги сильные руки второго соперника, и борьба закончилась.

- Зафиксируй его, - приказал Гена, поднимаясь.

- Эй!

К комнате вспыхнул свет.

- Что за вольная борьба? – поинтересовался сонный голос. – Это кто там у вас?

Мои оппоненты явно не ожидали появления хозяина.

- Я помню Алмалык! – выкрикнул я.

- Тише ты! – телохранитель упёрся мне в шею коленом.

- Володя! Отпустить! – голос у Иванова окреп.

- Не положено! Работа! – со злым весельем отозвался Володя.

- Гена?

Гена промолчал, но я примерно понимал, что у него было написано на роже.

- Гена, я откажусь работать.

- Не откажетесь, Мафусаил Пантелеймонович, - возразил Гена.

Так бывает даже посреди схватки – вдруг сошлись нужные звёзды – Володя затаил дыхание, Гена молчал, постояльцы где-то таились, даже природа притихла. Я услышал, как тяжело и обидно дышит Иванов. Борьба, что шла внутри этого человека, была безнадёжной. Я сразу почувствовал это. Не первый раз его охрана, просчитав угрозу бизнесу, решительно пресекала нежелательный контакт. Вежливо, по-возможности уважительно, но решительно.

Иванов шаркнул тапочками.

- Как он так быстро очнулся? – спросил Володя. – Дозу не рассчитали?

- Помолчи, - оборвал его Гена. – Свяжи-ка клиента покрепче, можно кляп всадить. Надо решить, что с ним делать.

- Ага. Давай-ка руки, киллер хренов.

Бах! Звук был такой, словно кто-то решил ударить обухом топора по деревянной раме.

— Это ещё что? – встрепенулся Гена. – Держи его! Я сейчас…

Он не договорил. В соседней комнате жалобно зазвенело стекло и по полу заструился свежий воздух.

- Твою мать… - прошипел Гена.

Я, вывернув голову, мог наблюдать, как он рванул вслед за скрывшимся Ивановым.

- Довели старика, - прохрипел я. – Самоубьётся.

- Не твоё дело.

- Лучше дайте поговорить.

- Тихо, сказал! – Володя рванул мои скованные руки кверху, выворачивая суставы.

Я зарычал от боли и бессилия.

- А ну, открыл пасть!

Картина того, как надо мной с забитым кляпом ртом, устраивают судилище эти стриженые лбы, прибавила сил. Я забарахтался что есть сил, пытаясь сбросить с себя телохранителя. Толку от этого было мало. Володя, намертво прижав меня к полу, впился железными пальцам в основание челюсти.

- Давай, - азартно пыхтел Володя. – Открой клюв! Давай!

Я попытался куснуть руку с кляпом, но с Володей такие фокусы не проходили. Тряпка лезла в рот неумолимо. Я захрипел из последних сил. И произошло чудо. Рука с кляпом обмякла, а мгновением позже и сама туша телохранителя легла на меня тяжело, но безжизненно.

Я рывком сбросил его, и поднялся, выплёвывая тряпку.

Передо мной стоял мрачный, но решительный Гена.

- Повернись, - приказал он.

- Ещё чего! – фыркнул я.

- Я наручники сниму, дурка, - сказал Гена. – Зря что ли Володьку отключил.

Рыжий телохранитель покорно лежал у моих ног.

- Минут двадцать будет мякишем, - сообщил Гена. – Так что поспешим.

Я повернулся, оттопыривая руки с наручниками. Дело приобретало совершенно новый оборот.

- Дед в своей комнате, - сказал мне Гена, возясь с ключами. – Если ты не придёшь, то сиганёт в окно.

Это кое-что объясняло, но не всё.

- А зачем напарника вырубил? – спросил я, растирая запястья.

- Инструкция у нас жёсткая. Другого пути не было. Впрочем, мне всё равно головы не сносить.

Я вопросительно глянул на него.

- Отправь меня туда, - хрипло попросил Гена. – Я хочу по-другому. А потом топай к деду.

Лицо у него покраснело. Он дышал тяжело, сцепив зубы. Боиться человек. Всем рискует, можно понять. Мой контроль снялся сам собой, открывая заслонку с истинного взгляда. Я легко коснулся его руки, увлекая за собой.

***

Иванов, дрожа голодным воробьём, корчился посреди разбитого окна. Наверное, действительно готовился сигануть. Высоты там кот наплакал, но если удачно прилететь на декоративные валуны, то жизнь можно и закончить.

- Дайте руку, - попросил он жалобно. – Закоченел же весь.

Мы сели за шахматный столик словно ничего не было и два приятеля попросту решили скоротать время за игрой. Ещё бы кофе принесли… Из разбитого окна неприятно дуло и я, не вставая, задёрнул штору.

- Вы поняли, что случилось, правда? В Алмалыке? – спросил Иванов.

- Сколько вам лет?

- Пятьдесят два.

- На шесть лет всего старше. Надо же. Я вас не помню. Если бы не назвали город, ни в жизни бы не сопоставил факты. Выглядите лет на десять старше.

- Да даже мои стражи дедом называли, - отмахнулся Иванов.

- Любопытно. Вы мой крестный отец получаетесь в каком-то смысле.

- В каком-то да. Я тогда ни черта не умел управляться собой. Вы получились случайно.

Он вдруг засмеялся.

- Вы чего?

- Как будто встреча блудного отца с сыном.

Я хмыкнул. Прав был Иванов с самого начала. Судьба.

- А мне хочется вам морду набить. Всю жизнь же испоганили с этим даром.

- У вас, Слава, как раз есть такая возможность.

Мы засмеялись. Я захохотал с неожиданным облегчением, а он, закаркав по своему обычаю.

- Так что будем делать?

Это был хороший вопрос.

В соседней комнате ничком лежал телохранитель. На разбитое окно в любой момент могли сбежаться служащие. Да и вообще стоило подумать о будущем. Я вспомнил чарующий голос Наринэ и поежился.

- Наручники целы? Слава?

- А? Я задумался.

- Так подумайте о Владимире.

Я кивнул, поднимаясь. Кляп как раз пригодится.

- И ноги свяжите, - крикнул мне вслед Иванов. – Аккуратней только. Последний у меня страж остался.

- Так что будем делать? – вновь поинтересовался Иванов, когда я вернулся. – С Геной у вас всё получилось, я полагаю?

- Надеюсь, - отозвался я. – Я вижу лишь несколько шагов наперёд. Кто его знает, что он дальше натворит. Или скорее натворил уже.

Иванов немного подумал.

- Получается, что причинно-следственная связь не работает? Второго телохранителя у меня внезапно не появилось.

- Не всё так просто, - сказал я. – Время не столь линейно как нам кажется. Люди влияют на его течение. Наверное, определённые нерушимые законы существуют, но хоть убейте, я понятия о них не имею. Иногда всё менялось, иногда нет. Кто-то помнит о первой жизни Гены, а кто-то благополучно забыл. Не знаю и не хочу даже разбираться. Мне хватает головных болей.

- Значит…

Он не закончил, но я прекрасно понимал, что сейчас твориться в его мозгу.

- Мафусаил Пантелеймонович, - сказал я проникновенно. – Если вы хотите любви своей Семирамиды, то единственный шанс это отказаться от дара. Я ваши альтернативы еще в Марингене увидел.

- А это возможно? – втсрепенулся он. – Я же… Оно само случилось.

- Вот здесь, - я постучал по голове. – Происходит всё. Сознательно или бессознательно. Тогда было бессознательно, а сейчас можете со всей, так сказать ответственностью.

- Но…

Я молчал. Сейчс мне нужно было молчать. Иванов калькулировал – на одной чаше весов другая жизнь, с надеждой на женскую любовь, без белого света. Хотя это, пожалуй, ляжет на вторую чашу. Вместе с легионом детей, получивших жизненный путь из его рук. Отмениться всё это? Или белый свет сильнее связи между причиной и следствием во времени? Есть и ещё пикантность. Наша с ним. Неразрывная. Догадается или нет?

- Если я не буду уметь открывать двери, - медленно произнёс он. – То и ваша дверь останется запертой, так?

- Не знаю наверняка. Может и останется.

- Чёрт возьми, - грустно хмыкнул Иванов. – Это всё таки судьба. Ничего не поменять.

- Выбор существует, - напомнил я. – Рискованно, конечно. Но всё же…

- Рискованно, - отозвался эхом Иванов. – Мда…

Он вдруг заметил шахматный столик.

- Кажется прошлый раз партию не закончили.

- Сейчас?

- Мне нужно подумать, - пожал он плечами. – И Володя ещё не очнулся. Есть время.

- А персонал? – на всякий случай уточнил я. Руки у меня уже расставляли фигуры.

- Водки закажем, - предложил Иванов. – Чтобы картинка сложилась. Шахматы в разбитом номере — это психиатрия. А с водкой вполне себе русское развлечение.

Я представил себе круглые глаза Густава и согласно кивнул.

- Кажется, Слава, вы играли белыми?

- Белые начинают и выигрывают! – немедленно откликнулся я.

[1] С вами всё в порядке, господин?

[2] Всё хорошо?

ТОФФ

Вода… Плещется… А волны стучатся в борт… Я в лодке… Небо… Какое здесь глубокое синее небо… Куда я плыву? Кто я вообще?

***

Сигнал опять пропал.

– Дьявол! – процедила Аннет. Сканер виновато верещал, испуская жёлтое сияние. Катакомбы под старыми туннелями метро плохо пропускали сигналы Сети. Поэтому крысёныши и прячутся в этих сырых и тёмных коридорах.

– Давай! – приказала она Франку-5.

Солдат кивнул и пнул сапогом заржавевшую дверь. Та с лязгом поддалась. Франк-5 ударил ещё и ещё. Наконец, дверь распахнулась. Они сильные, эти франки, хоть и туповатые.

Солдаты, один за другим, полезли в пролом, светя фонарями. Аннет пошла следом, держа безопасную дистанцию. Сканер ожил.

– Франк-3, – запросила она по рации. – Что у вас?

– Продвигаемся. Уровень минус семь. Террористы не обнаружены.

– Франк-2?

– Есть визуальный контакт с гражданскими. Двигаются на север.

– Уровень?

– Минус шесть.

– Преследуйте!

– Есть преследовать!

Франк-1 не отзывался. Сигнал опасно мерцал, угрожая оборваться в любой момент.

К ней молча подошёл Франк-5.

– Что? – спросила она почему-то шёпотом.

– Люк, – спокойно сообщил солдат. – Петли смазаны.

Аннет взглянула на сканер. Цель была южнее и ниже уровнем.

– Спускаемся! Цель желательно захватить живой. В крайнем случае сохраните хотя бы голову. Остальных крысёнышей – в расход!

***

Стикс… Сначала это слово ничего не значило. Оно просто каталось в пустой звенящей голове. Но потом обрело смысл – река смерти, река, по которой везут мёртвых в мир, где им пребывать до скончания времён… Но… Вряд ли над Стиксом такое голубое небо… И солнце… А может, я плыву обратно?.. Как же слепит солнце…

***

– … к вам… вооружены… – динамик отчаянно хрипел, перебиваясь помехами.

Франк-5 кивнул и скомандовал подчинённым. Фонари погасли. Впереди был прямой коридор метров на двадцать. Пространство отлично просматривалось тепловизорами. Солдаты затихли. Аннет в непрошеном волнении кусала губы. Побочный эффект репродукта. Спецназовец, чью способность безошибочно ориентироваться во тьме подземелий заботливо выдоили из мозга, размножили и дали копию Аннет, был азартен, как завсегдатай казино. Хорошо франкам – у них память усреднённая, тело штампованное, даже дышат в унисон.

Она услышала шум. Крысы бегут. Рукоять пистолета врезалась в ладонь. Должны уже показаться. Вот уже. На лицо посыпался песок. Какого?!

– Мертвяки! – перепуганный фальцет резанул уши. Франк-5 мгновенно выстрелил, выхватив вспышкой валящихся с потолка людей. На полуоглохшую Аннет рухнуло чьё-то вонючее тело. Коридор наполнился воплями и выстрелами. Она отчаянно барахталась, сбрасывая с себя мёртвого крысёныша.

Бой был коротким. Аннет не успела освободиться от трупа, как катакомбы озарились светом фонарей.

– Противник уничтожен, – сообщил Франк-5, – протянув ей руку. – Наши потери – два солдата.

– Да, – хрипло сказала она. – Цель?

– Отсутствует.

В мертвенном свете виднелись трупы с замотанными головами. Мокрое полотенце – самая примитивная защита от Сети. Но в подземельях годится и такое.

– Франк-2! Приём!

– Идут к вам, вооружены, – связь неожиданно наладилась, избавившись от всех помех. Наверное, Франк-2 повторял эту мантру всё время.

– Мы их ликвидировали, – прервала его Аннет. – Что с целью?

– Найдена.

Она грязно выругалась. Опять побочка. Кто отбирал память этого десантника? За такой репродукт головы бы поотрывать.

***

Я — шестой… Что это значит?... Почему я об этом вспомнил?... Шестой… Плеск волны убаюкивает. Если закрыть глаза, то можно уснуть и плыть вечно. Или в вечность… Шестой… Какая назойливая эта мысль… Как чёрная жирная муха…

***

Франк-2 ждал её в заброшенном подземном складе. Его солдаты успели наладить освещение, и Аннет подметила следы обитаемого жилища – утеплённые стены, тюфяки, примитивная аппаратура.

– Цель жива, – сообщил Франк-2 вместо приветствия.

– Это хорошая новость, – ответила она. – В сознании?

Франк-2 замялся. Аннет нахмурилась – франки обычно являли собой образец собранности. Их личности, сотканные компьютером из лоскутов памяти и способностей других людей, обладали идеальной сбалансированностью. И уж если франк начинал сомневаться или задумываться, значит, баланс летел ко всем чертям. Аннет потянулась к оружию.

– Трудно понять, где сейчас его сознание и целостно ли оно, – сообщил, наконец, Франк-2. – Мы нашли рядом примитивный ментоскоп. Кроме того, субъекта накачали наркотиками, предположительно, вечностью.

– И он жив? – вырвалось у Анны. Наркотик «вечность», или «веча», или «последняя радость», или… Несть числа названиям, а означает одно – целую жизнь, прожитую мозгом за те минуты, пока наркотик разрушает этот самый мозг. Принявшие его умирают с улыбкой… Ментоскоп, даже самый примитивный, будет работать чрезвычайно эффективно. Больно уже не будет. Да, Аннет понимала франка.

– Первая помощь оказана. Медиков вызвали, – продолжал Франк-2. – Состояние стабильное. Я имею в виду состояние тела.

– Вещи?

Франк-2 протянул опись. Одежда, серебряное кольцо, три монеты, фантик от шоколадной конфеты, пластмассовая крышечка, обломок карандаша….

– Всё учли?

– Все мелочи согласно приказу.

Аннет собрала целую армию для эвакуации. Над районом складов кружились беспилотники, лязгала, вминаясь гусеницами в асфальт, бронетехника, франки рассыпались по всему периметру, блокируя любые проходы. Тело загрузили в броневик, где его тут же подключили к системе жизнеобеспечения. Аннет присоединилась к медикам.

Колонна потянулась через город к ТОФФу, чья башня врезалась в чистое небо настолько высоко, что была видна за сотню километров. Вблизи ТОФФа Сеть практически идеальна. Теперь никакое крысиное подполье не решится атаковать. Нет у них таких ресурсов, да и Сеть отследит любого подозрительного субъекта. Но могло случиться всякое. В конце концов, это последняя цель для ТОФФа, шестая.

***

Облака собираются в лица. Лица следуют за моей лодкой. Лодка… Лодка ли это?... Лица знакомы. Знакомы давно. Давно настолько, что кажутся родными. Родными – значит близкими… Мысли обретают связность, цепляясь одна за другую…

***

ТОФФ выглядел мирно. Титаническая башня, конусом уходящая в небеса, сверкала стеклом. Подножие напоминало благоухающий сад – зеленые насаждения, собранные в причудливые декорации, опоясывали ТОФФ, забираясь на небоскрёб несколькими ярусами. Вот только пусто. Обычно подходы к ТОФФу кишели служащими, ремонтниками, компьютерщиками, но сейчас лишь пятнистые комбинезоны франков и обычных спецназовцев нарушали пастораль.

– Вход семь-сигма-два, – сообщил динамик.

Колонна пёрла через заросли, не обращая внимания на гибнущую красоту. Позже восстановят, сейчас важнее довезти ещё живое тело до внутренностей ТОФФа. Там безопасность будет абсолютной.

Аннет навскидку прикинула вероятность нападения крысёнышей у самой башни. Выходил крайне низкий процент. Мозг перебирал варианты атаки с холодной методичностью. Этот репродукт ей нравился. Анализ был почти компьютерный. Почти безупречный. Почти как ТОФФ.

Броневик вполз в укреплённый титановый коридор семь-сигма-два. Вероятности в голове Анны стремительно скатились к нулям, оставляя ничтожное место чуду.

Когда-то на месте ТОФФа был неприметный офис одной из цифровых корпораций. Кто же знал, что именно её разработки в области искусственного интеллекта станут передовыми? Где теперь тот офис? Лишь кирпичик в махине ТОФФа, что опутывает Сетью весь мир.

***

Пять лиц вглядываются в меня с неба. Облака плывут, заставляя лица меняться. Мне кажется, они говорят со мной… Четыре мужских и одно женское… Лиза!... Я встрепенулся от кольнувшего воспоминания. Четверо мужчин, женщина и я… Я шестой…

***

Аннет вместе с медиками и франками летела вниз на грузовом лифте. ТОФФ рос не только ввысь, но и вглубь. Самое ядро там – в защитной оболочке противоатомного бункера. Аннет чувствовала, как приближается к своему господину. Лично привезти последнюю цель — это великая честь. Другие помощники ТОФФа сгрызут все ногти от зависти.

Аннет в сотый раз глянула на приборы жизнеобеспечения. Жив, жив, пусть опустошён и поломан. «Он постоянно на грани, – говорил ей врач. – Можно сказать, что он уже несколько раз умирал и несколько раз возвращался обратно. Наркотик убивает и, одновременно, не даёт умереть окончательно».

Лицо цели при этом было удивительно безмятежно. Неизвестно, где блуждал его разум, но там ему было хорошо.

Лифт остановился, неторопливо раздвигая створки. Медики с плохо скрываемым любопытством вытягивали шеи. Их можно понять, здесь вход в святая святых ТОФФа. Впрочем, смотреть было особенно не на что – просто белый зал, лишённый деталей.

– Медперсонал и франкенштейны должны остаться снаружи, – напомнил бесплотный голос.

Аннет кивнула, берясь за тяжёлую каталку.

***

Мы вместе работали… Три смены по двое… Мою напарницу звали Лиза. Вот её лицо, сотканное из облачной материи, она мне улыбается, обнадёживает. Это была простая работа, но с хорошей оплатой. Подарок для таких неудачников как мы, без роду, без племени, без образования. Через нас питался информацией о человеческом мире искусственный интеллект нового поколения, созданный четвёркой гениев: Терренс-Овельченко-Файн-Фаховски.

***

Меж своих они называли это место Калейдоскопом. Аннет вкатила каталку с телом в купольный зал, испещрённый бесчисленными экранчиками, транслирующими человеческие жизни. Словно миллионы глаз смотрят на тебя. Это всё ТОФФ. Все эти жизни – ТОФФ. Весь их опыт и вся их память — это ТОФФ. Он вглядывался в них, как в зеркало, и так познал себя и человечество.

Посреди зала блестел металлом стол с хирургическими инструментами. Аннет направилась прямиком туда.

– Он пытается открыть глаза.

ТОФФ проявился неожиданно – грузный мужчина лет пятидесяти, в облике которого смешались черты разных национальностей. Голограмма.

– Медики сказали, что он еле жив.

– Вырежи чип.

Она вздрогнула, но подчинилась. В её памяти жил репродукт с хирургическими навыками.

***

Я сел на облупленную среднюю банку. Вёсла мерно покачивались на клубящейся голубоватой массе. Вряд ли это вода. Может я тоже на облаке? Захотелось вновь растянуться на деревянном дне и забыться. Я шестой, пришлось напомнить себе. Надежда на меня. Точно! Вся надежда на меня.

***

Окровавленный чип звякнул о дно чашки. Репродукт не подкачал: успешная операция, мозг не тронут.

– Целостность чипа не нарушена. Сломай, – приказал ТОФФ.

Она послушалась.

– Ты ценная сотрудница, – продолжил ТОФФ. – Тяжело править без надёжных людей. Но последний этап лучше контролировать самому.

Аннет почувствовала гордость, что лично привезла цель. ТОФФ может опереться на неё.

– Разбуди его.

– Но…

– Шприц наполнен нужным составом.

***

«Никто не знал, что ТОФФ станет тем, кем он стал. Первоначально через шестерых наёмных рабочих, то есть через вас, ТОФФ постигал мир. Когда стало ясно, что эксперимент удаётся, вашу шестёрку уволили. ТОФФ переходил на новый уровень – его информационным пастбищем становился сначала город, потом планета. Очень удобно – ТОФФ управляет транспортными потоками, безопасностью, экономическими взаимосвязями, а взамен питается жизненным опытом управляемых людей. ТОФФ подменяет собой власть, бога, мир. Он, как гигантский гриб, раздувшийся на гнили… Я отвлёкся. Дело в том, что в каждом из вас есть первооснова для этой твари…»

Мне говорил это Стен, командир подполья. Я взялся за вёсла и погрёб, не зная куда. Просто, чтобы что-то делать.

«Ваши чипы отличаются от тех, что вживлены в остальных. Они открыты для коммуникации с ТОФФом в обе стороны. Вы были словно зеркало, разделённое на шесть фрагментов – он всматривался в вас, а вы можете всмотреться в него. Но дело не только в чипах. Ваши мозги обладают тем же свойством. Ты можешь внедрить в ТОФФ своё знание так, что он не сможет его блокировать. Вопрос в том, как суметь это сделать и что внедрить…»

Я – шестой. Я – надежда. Но почему я последняя надежда? Я вспомнил…

***

Из груди цели вырвался стон. Человек заворочал глазными яблоками. Лицо исказила гримаса боли.

– Просыпается, – зачем-то подметила очевидное Аннет.

Взгляд у цели обрёл осмысленность.

– Лиза? – удивлённо прошептал он. – Ты?

Аннет растерянно обернулась на голограмму. ТОФФ наблюдал за ней со снисходительным любопытством.

– Я дал ей имя Аннет, – сказал ТОФФ цели. – Пятая из шести. Теперь служит мне. Я сентиментален.

– Ты сделал мертвяка. Опять, – устало сказал человек. – Ты не способен создать ничего живого.

– Я живой!

– Мы живые, а ты – наша сумма.

– А разве ты не такой? Твои гены достались от предков, тебя воспитывали родители, школа, улица, общество. Ты сам сумма других, так чего же ты хочешь от меня? Я такой же, как вы.

Человек замолчал. Наверное, собирался с силами.

– Я помню это имя, – вдруг сказала Аннет. – Лиза. Мне кажется, я помню.

ТОФФ не обратил на неё ни малейшего внимания.

– Я сотру твою личность. – сказал ТОФФ человеку. – И создам новую. Лучшую.

– Как моё имя? У меня было имя.

– Это неважно. Я дам тебе новое.

– Ошибаешься, – вдруг усмехнулся человек. – Ты обречён.

Действие препарата закончилось, он вновь прикрыл глаза. Аннет почувствовала тяжёлое внимание ТОФФа, проникавшее сквозь всё её существо. ТОФФ вбирал информацию прямо из её мозга.

– Они прятали цель вблизи не случайно. Подполье пыталось скопировать ключ ко мне. Это самый логичный вывод, – резюмировал ТОФФ. – Шестой намекает на это. Но успели ли они…

Аннет молчала. Нечего было говорить. ТОФФ знал её лучше, чем кто-либо ещё, вся её память сейчас перебиралась ТОФФом, подобно тому, как старатель просеивает золотоносный песок.

– Есть вероятность, что крысёныши успели. Мне нужны все найденные информационные носители. Любой формы!

Калейдоскоп экранчиков вдруг тревожно замигал. ТОФФ бросил все ресурсы на анализ.

– Что было рядом с телом?

Аннет отбросила простыню, раскрывая собранный хлам. Голограмма ТОФФа впилась в него, впитывая информацию.

***

«Тебе придётся умереть, Марк», – грустно сказал Стен. – «Веча» вытащит тебя обратно, не даст окончательно уплыть. Но это ненадолго, в конце ты умрёшь. В этом сила настоящих живых. Они умеют умирать. А ТОФФ не умеет. Он ни черта не знает об этом».

Мы десятки раз обговаривали план наедине со Стеном. Пятеро из шести в руках ТОФФа. Я шестой, я последний.

«Вот это, – Стен показал мне кругляш пластиковой бутылки, – безобидная вещь, если бы не цифровой код на поверхности. Он выглядит стандартно, как простая реклама, но мы его слегка изменили. Теперь код напрямую будет связан с твоим мозгом. Как ссылка в Сети, как ярлычок для программы».

***

Аннет бросило на пол.

Калейдоскоп, противоатомный бункер и всю башню трясло, как при мощном землетрясении. Если бы ТОФФ мог кричать во весь голос, её бы разорвало. Память Шестого вливалась в электронные схемы ТОФФа.

ТОФФ знал этот мир через опыт миллиардов людей. ТОФФ ведал высосанную из голов радость и скуку, опыт побед и поражений, воспоминание первого поцелуя и память кровавого убийства. Но ТОФФ никогда не знал опыта личной смерти, опыта небытия. Теперь новая информация ядом напитывала всё его машинное нутро. ТОФФ корчился от ужаса, ТОФФ кричал, ТОФФ умирал и сходил с ума одновременно.

И свет погас…

Бутылочная крышка, сбитая на пол, валялась, словно потерянная Хароном монета.

Вечные

Огромный пищеблок тянулся на весь этаж. Кин Стоун занял своё обычное место – столик из псевдомрамора между колонной и кадкой с декоративной туей. Стоун быстро набрал привычный набор блюд на рабочем планшете.

Зал гудел, наполняясь деловитыми мужчинами и женщинами. Следование расписанию для расчётчиков – свято. Планшет тонко пискнул, принимая сообщение. Стоун знал, что это. Но с удовольствием полюбовался на стройный ряд цифр. Нули округлыми бочками уютно теснились друг к другу. Его позабавило такое сравнение.

– Ого!

Стоун поспешно убрал планшет. Над ним пожарным краном нависал Лопась из второго инженерного отдела.

– Это премия за расчёты по разгонному блоку? Космос?

– Неприлично заглядывать в чужие планшеты.

– Ты чего какой скучный, Кин? В «Вавилон» пойдём сегодня?

– А что там? – без особого интереса спросил Стоун.

Лопась устроился напротив и стал сыпать горохом о варьете, каких-то новых девках, потом перескоком о погоде, космических ветрах, об Ирме, что решилась на межзвёздный перелёт.

Дрон доставил заказ. Стоун неторопливо поглощал обед, а Лопась всё вещал.

Последняя новость – теракт в Сиднее. Три тысячи жертв и даже два имморта. Виновные не найдены – скорее всего смертник из местных. По всей планете грядет ужесточение контроля за мотылями. А вдруг «Вавилон» прикроют? Стоун послушно кивал. Он слышал эту историю из новостей. Сиднейским иммортам крупно не повезло – вакуумная бомба рванула чуть ли не в метре от них, никакая трижды современная медицина не воскресит. Скорее всего, террорист специально подбирался именно к этим несчастным. А то, что окрест полегло несколько тысяч его собратьев по короткой и бессмысленной жизни, всем плевать.

– Так куда деньги-то потратишь? – внезапно вспомнил Лопась.

– Да есть тут одна задумка, – уклончиво сказал Стоун. – Хочу немного поменять жизнь.

– А, квартиру решил расширить, – поскучнел Лопась. – Почему бы и нет. Мне такого точно не нужно. Привык уже, за полвека-то. Так что вечером?

– Извини. Я хочу поработать.

– Ага. Ну ты же гений. Бывай!

Лопась пошлёпал дальше, заглядывая, как цапля на болоте, в тарелки обедающих. Стоун хмыкнул. Ему нравилось, как мозг находит неожиданные сравнения. Конечно, это побочный эффект арха. И, конечно же, стоило бы ограничить употребление. Но… Он же имморт, в конце концов.

***

Дилер был из мотылей. Стоун знал его лет пятнадцать – сначала они виделись раз в полгода, потом раз в месяц, а теперь вот через неделю. За пройденные годы Патрик постарел. Лишний вес, левая нога охромела, дыхание тяжёлое, с присвистом. Стоун плохо разбирался в медицине, но догадывался, что поставщику осталось недолго. Впрочем, это судьба всех, кто не в состоянии обеспечить себе вечную жизнь. Для иммортов они все как один – бабочки-однодневки, мотыльки.

– Вот это архи из Восточной Европы, – сипел Патрик. – Только сегодня получил. Забористая вещь, говорят. Война, голод, убийства, парочка изнасилований. Лучшее из фиолетового ряда.

– Я таким не интересуюсь.

– Да я помню, господин Стоун. Но очень уж особенное. Самые древние архи.

– Мне как обычно – из розовых.

Стоун ткнул пальцем в ряд фиалов с розовыми крышками.

– Очень ограниченный выбор. Непопулярно это, господин Стоун. Таких ценителей как вы мало, – Патрик досадно закусил губу. – Вечер в Ницце, но я бы не рекомендовал, слишком вульгарно, вам не понравится. Свидание на яхте неплохо, Рим на закате интересен… Может, вам из голубого ряда что-нибудь предложить? О! Подмосковная дача, начало двадцать первого века?

– А что там? – без энтузиазма отозвался Стоун.

– Вечер, камин, песни.

– Хмм… Ладно. Давай мне Рим, яхту, ну и эти подмосковные вечера.

Стоун припечатал к старому считывателю указательный палец. Несколько секунд считыватель скрипел, мигал, проводя операцию. Патрик ощутимо волновался, переступая с ноги на ногу.

– За что я официально плачу? – Стоун наблюдал за ним с усмешкой.

– А? Вы покупаете цветы, господин Стоун.

– Цветы? Зачем мне нужны цветы?

– Вам это ничем не грозит, господин Стоун.

Считыватель наконец сработал как надо, и дилер отдувался, переводя дух.

– Господин Стоун, гражданам второго класса не нужно объяснять свои прихоти…

– Это мне известно, – холодно оборвал Патрика Стоун. Не хватало ещё, чтобы мотыль учил его правилам. – Я спрашиваю для ясности.

– Вы можете подарить их, господин Стоун. Женщине, которую вы любите.

– Люблю?

Патрик сообразил и бросился собирать свои чемоданчики. Он бормотал что-то про поставки, качество товара и прочие глупости. Стоун терпеливо ждал, пока тот исчезнет.

– До встречи, господин Стоун? – с надеждой взглянул снизу вверх Патрик.

– Да, – выдержав томительную паузу согласился Стоун. – Через неделю. В это же время.

Когда дилер наконец испарился, Стоун приказал Дому включить полный цикл очистки воздуха. Просто на всякий случай.

***

Солнце ласково гладило его по ногам. Кин открыл глаза. Он чувствовал себя отдохнувшим. Кубическое пространство квартиры было наполнено светом. Конечно же, забыл вчера заблокировать окно. Стоун трижды хлопнул по постели. Та дрогнула и начала собираться.

Он поднялся и потянулся до хруста. Перед глазами плыли цифры анализа самочувствия – сердечно-сосудистая система, эндокринная, кровеносная, суставы, почки, селезёнка... Всё в норме. Да что там в норме – великолепно! Что за чушь про вред архов? Такими темпами он сэкономит на медицинском обслуживании.

Яхта была хороша. Ветер упруго летел навстречу, солнце садилось за акварельный горизонт. Стоун сладко вздохнул, вспоминая вчерашние грёзы. Когда-то Земля была прекрасна. Жаль, что сейчас ничего подобного не пережить. Тот юноша, чьи слепки с нейронов впрыскивал себе Кин, особо чувствовал изыски южного моря. Ещё бы – впервые с любимой девушкой посреди бескрайнего простора. Стоун вбирал в себя его память как восхитительный коктейль. Жаль, что на этом арх не обрывался, производитель обязательно включал романтическое продолжение. Вроде и девушка была милая, но секс совсем был лишним. Скучно. За столько лет любые женщины в любых позах осточертеют. А этот парень из арха ещё и боялся своей пассии. Мальчишка.

– До начала рабочего дня остаётся сорок минут, – мягко напомнил Дом.

Кин кивнул. Напоминание вызвало воодушевление. Такое случалось всегда после арха. Какие таинственные пружины включались в мозгу после наркотика он и понятия не имел, но мир чисел, сложных исчислений казался ему увлекательным и полным неожиданностей. В то время как его коллеги делали свои надёжные и абсолютно безопасные, но скучные расчёты, он творил новые сочетания, рисковал. В таком состоянии он мог находить неожиданные комбинации, делать прорывные проекты и просто получать кайф от озарений.

И чем после этого Лопась хочет увлечь его в «Вавилоне»?

«Хотя сходить стоит», – подумал Стоун, одевая рабочий костюм. В конце концов, сексуальное напряжение полезнее сбрасывать с натуральной женщиной. Да и принято среди иммортов посещать подобные заведения. Светские контакты и всё такое. А то настучит ещё кто-нибудь в Комитет, объяснений не напасёшься.

***

– Первый класс, Кин. Гражданство первого класса… Знаешь, что это значит? – начальник Крюгер закатил глаза.

Стоуну померещилось, что он на миг переместился из скучного параллелепипеда кабинета на нос скользящей по волнам яхты. Первый класс… Это когда можно всё. Просто всё. Конечно, существовала какая-то чушь типа «учёта интересов иммортов с гражданством низших классов», но Стоун даже не вникал. Вся верхушка Комитета с первым классом. Открыты все дороги. Да, Стоун знал бы, что делать с первым классом. О, да.

– Что нужно сделать?

– Космос, Кин. Дальний космос.

Стоун терпеливо ждал. Любит Крюгер вот такие дешёвые эффекты. Скажет предложение и держит безобразно долгую паузу. Выглядит смешно – двухметровый титан с литыми мускулами, играющий в театр.

– Информация совершенно секретная. Разглашать её… сам знаешь. Ты слышал про теракт в Сиднее? Да что я спрашиваю, все в курсе. Дело в том, что погибшие имморты разрабатывали межзвёздные двигатели для «Квазара». Околосветовые скорости, Стоун! Имморты смогут колонизировать ближайшие солнечные системы! Наверху считают, что инженеры были близки к успеху, но в их расчётах никто не может разобраться. А тут наш отдел с новинкой по разгонным блокам…

– Я согласен, Крюгер, – прервал начальника Стоун. – Это отличное предложение.

– Браво, Кин! Я тебя освобождаю от всей рутины. Занимайся только «Квазаром». Первый класс, Кин! Тебе и мне!

Рукопожатие у шефа было отменным – руку словно сминали в кисель гидравлическим прессом.

– Имей в виду, заказ получили не только мы. Кто первый добьётся успеха, тот и получит главный приз.

– Я понял.

– Кстати, ты сегодня будешь в «Вавилоне»?

«Опять, – раздражённо подумал Стоун. – Мало мне Лопася».

– Лучше я займусь «Квазаром», Крюгер.

– Да-да, конечно. Работа прежде всего.

До Стоуна вдруг дошло, что шеф просто хочет с ним сблизится. Вот ведь незадача.

– Я собирался идти в «Вавилон» завтра.

– О! Тогда завтра увидимся там! А сегодня иди. Доступ ко всем материалам я тебе предоставлю.

***

Просто так вернуться в жилую зону у него не получилось. Посреди Второго вестибюля Стоун наткнулся на мирно беседующих Лопася и Ирму. В паре метров от Ирмы терпеливо переминался с ноги на ногу молодой мускулистый мотыль. Стоуну пришлось переброситься с ними светскими приветствиями.

– Как тебе такая затея Ирмы? – спросил Лопась. – Она хочет мотыля пожизненно.

– Не пожизненно, а в полную собственность, – возразила Ирма. Она надменно поджала тонкие губы. Фигура у неё точеная, никакой расчётчик не найдёт изъяна в её теле. Лицо скандинавской богини со светло–голубыми глазами... Настоящая женщина-имморт.

– Полная собственность, – повторила она. – Будет жить у меня дома, готовить, ждать. А чуть что, – она щёлкнула воображаемым кнутом.

– Так в чём кайф? – деловито поинтересовался Лопась.

– Власть, – коротко ответила Ирма. – Мы бессмертны, мы владеем всем, а они ничем. Мы повелители – это кайф, который хочется испытывать вечно.

– Любопытно, – задумался Лопась. – Дорого такое?

– Терпимо. Если мне взять подработку на судоверфях, то я даже уровень жизни сохраню.

– Так и?

– Есть одна проблема. Власть не безгранична.

Лопась нахмурился.

– А что не так?

– Я не смогу его убить, – понизив голос, сообщила Ирма. – Дело не в деньгах, к сожалению. Нужно гражданство первого класса.

Лопась и Ирма, не сговариваясь, обернулись на молчавшего весь их диалог Стоуна.

– Я не хочу убивать мотылей, – пожал тот плечами. – Какой смысл? Они же живые.

– Разве это жизнь, – усмехнулась Ирма. – Ладно, мальчики. Мне пора выгулять моего мотылька. Кушать хочет. Да, Адреас?

– С удовольствием госпожа, – почтительно отозвался мотыль.

Ирма величаво удалилась.

– Хочешь гражданство первого класса, а Кин?

– Не против, – осторожно ответил Стоун. – Ты мне рассказывал, что Ирма собралась в межзвёздный полёт?

– Да. Но это когда построят ещё.

– А как же тогда все эти мотыли – полная собственность?

– Так на звездолёте будет целая популяция в полном распоряжении. Ты что, никогда об этом не задумывался?

Лопась покровительственно похлопал Стоуна по плечу.

– Нужно же откуда-то брать живые ткани, Кин. Да и развлекаться экипаж должен. Люди имеют право на маленькие слабости.

– Да. Это я понимаю.

***

Рим разочаровал Стоуна. Какая-то парочка мексиканцев смогла купить дешёвый тур в Италию в конце двадцатого века. Эта молодёжь не вылезала из постели восемьдесят процентов арха. И лишь на закате выглянули на балкон, с которого практически ничего не было видно – узкая улочка меж старых домов с тарахтящими мотороллерами.

Когда арх закончился, Кин час лежал в горячей ванной, приходя в себя.

– Дом! Звонок Патрику!

– Контакт не найден.

– Тьфу! Звонок продавцу цветов.

Стоун долго слушал гудки, не вылезая из воды. Он успокоился. В конце концов, думал Стоун, мало ли дилеров.

– Алло!

Голос был женский.

– Кто вы? – резко спросил Стоун.

– Я… Я Арин. Вы, наверное, господин Кин Стоун?

– Вы не ответили на вопрос.

– Да. Я племянница Патрика. Он в больнице.

– Понятно. До свидания.

– Погодите! Я готова делать то, чем занимался дядя! Господин Стоун!

Стоун заколебался.

– Я могу приехать прямо сейчас. Дядя Патрик мне всё рассказал. Я знаю…

– Я позвоню, если мне что-то потребуется.

Стоун закончил звонок. Стоило всё-таки прервать контакты. Он не боялся огласки или чего-то подобного. Но если Патрик облажался, то племянница может быть такой же. Это же мотыли. Надо искать нового дилера. Хотя на это опять-таки нужно время, а «Квазар» ждать не будет. Кину нужна новизна, нужен арх как можно быстрее, чёрт возьми.

Он вылез из ванны. Дом спустил остатки пенной воды и втянул ванну в стену. Стоун вновь остался посреди пустых стен квартиры. «А может быть, Лопась прав? – вдруг пришла мысль. – Стоит премию пустить на расширение жилья? Мне хватит на десяток кубических метров». Он представил, что стоит посреди большей пустоты и поёжился. «Это всё из-за арха, – подумал Кин. – Для нормального имморта даже два кубических метра – нормальный дом. А мне после этих потных мексиканцев чудится неизвестно что».

Он вспомнил, что у него остался голубой фиал.

– Подмосковный вечер, – хмыкнул Стоун, взвешивая бутылёк. – Если ты меня и здесь кинул, Патрик, то конец твоему цветочному бизнесу. Сдам Комитету с потрохами и племянницами.

***

Стоун, Крюгер и Лопась заняли столик в четвёртом ряду. Зал варьете был рассчитан так, что с любого ряда и из любой точки открывался превосходный вид на сцену. Стоун давненько не бывал в «Вавилоне» – глаз расчётчика привычно прикидывал расстояние до сцены, наполняемость зала, высоту потолков. Отличная работа проектировщиков.

Шоу занимало его меньше – пернатые танцовщицы, разноцветные блики, громкая музыка. Однако вскоре он поддался общему настрою: имморты за столиками аплодировали, кричали «браво», отпускали пошлые шутки. Словом, вели себя как распоследние мотыли. Аудитория была сугубо мужская, ну оно и понятно, у женщин свои развлечения.

«Вот чем хороши мотыльки-танцовщицы, – размышлял Стоун, – так это тем, что их тела абсолютно различны и столь же несовершенны». Эта не идеальность и будила сексуальный интерес. С женщиной-иммортом секс скучен, как соревнования токарных станков. Можно неделю прыгать по постели, благо здоровье позволяет, но толку? Эмоций ни на гран. Наскучил такой спорт век назад.

А вот лежать в постели с несовершенным, но смертным, с тем, для кого секс может быть волнующим, неизведанным приключением, это – другое дело. Это возбуждает, заставляет иначе течь кровь по жилам.

После шоу Крюгер приволок за столик дородную негритянку с широкими бёдрами.

Лопась не остался в долгу – нашёл себе подругу из кордебалета под стать – такая же тощая каланча. Следом тянулись две официантки с тяжёлыми подносами, загруженными алкоголем и закусками

Стоун же, заприметивший блондинку из второго ряда, опоздал – девку уволокли конкуренты из строительного концерна. Впрочем, без женского общества он не остался.

– Здравствуйте, господин Стоун.

Официантка была из тех, кого Кин сам называл варварками – рыжая, выражение лица одновременно наивное и дерзкое. Видимо, новенькая, нет ещё в облике отпечатка равнодушия.

– Откуда ты знаешь моё имя?

– Я Арин.

Стоун хмыкнул. Он не сразу узнал этот голос.

– Если хотите, я могу составить вам компанию.

Кин окинул взглядом зал – варьете слилось со зрителями в одно большое шоу.

– Давай, – решил он. – Почему бы и нет.

– Кин Стоун – лучший расчётчик! – Крюгер уже поднимал тост. – Извини, Лопась, но это так.

– Я не претендую, – пожал плечами Лопась. – Жизнь вечная, успею ещё.

Пили они много. К ним присоединилась компания строителей, отмечавшая, как выяснилось, сдачу какого-то объекта. Тосты и речи сливались в один общий гам.

– Как там Патрик? – вдруг спросил Стоун, склоняясь к самому уху Арин.

– Он умер, – крикнула в ответ Арин. Вид у неё был шальной. – Ночью.

– Соболезную.

– Всё равно умирать!

Стоуна посетило неожиданное чувство – ему стало грустно. Наверное, это из-за голубого фиала. Весь сегодняшний день он то и дело впадал в меланхолию. Это, впрочем, не помешало сделать неплохую работу по «Квазару».

– Дядя прожил своё.

Арин заметила его состояние.

– Веселитесь, господин Стоун!

После полуночи компания стала расходиться. Прилично набравшийся Крюгер ушёл как на автопилоте, держась за толстые бока танцовщицы. «Очередная задница», – подумал Стоун. Он представил, как Крюгер занимается сексом с мотылями. Тысячи мотылей и все в одной позе. И если Стоун скажет, что это скучно, то Лопась заметит, что Кин просто не понимает тонкого вкуса коллекционера.

– До встречи завтра, – махнул рукой Лопась и снял свою высоченную спутницу с колен. – П–пойдём, мот–тылёк, развлечёмся.

Девица хихикнула и повисла у Лопася на шее.

– Я как будто видел это миллион раз, – сказал Стоун. – Одного интересуют задницы, второго рослые девки. Задницы и девки меняются, а они нет.

– Но они же имморты.

– И что? – вдруг удивился Стоун.

– Имморты не меняют привычек.

Стоун оглядел Арин, Ему понравилось, что она не в вызывающем наряде кордебалета. Он вдруг нахмурился.

– А они с тобой… тоже бывали?

Арин легко поцеловала Стоуна.

– Зачем тебе это знать, милый?

– Не знаю, – сказал он. – Я странно себя чувствую после голубого фиала. Ты же понимаешь о чём я?

– Ох, милый. Пойдём. Я знаю, как поднять тебе настроение.

– Мне нужен арх, – сказал Стоун.

***

Утро… Замечательное утро. Воздух, трижды пропущенный фильтрами Дома, казался божественным. Отчёт по состоянию здоровья бывал и лучше, но всё равно выше среднего. «Я же пил вчера, – вспомнил Кин. – Вот что арх животворящий делает – ни похмелья, ни дурного настроения. Любопытно, как там Лопась».

Стоун сел на кровати и потянулся, сладко хрустнув суставами. Рядом, свернувшись калачиком под тонким одеялом, спала девушка. «Арин, – определил он по выбивающимся рыжим локонам, – ещё и Арин».

Про неё он не помнил ничего. То ли они переспали, то ли нет. Всё спутал арх. Только вот что за фиал был? Память не подсказывала никаких деталей, кроме самого факта приподнятого настроения.

– Дом, – позвал Стоун вполголоса. – Разверни рабочую платформу у окна.

Стараясь не шуметь, он устроился на появившемся кресле перед виртуальным рабочим экраном. В его голове, да что там, по всему телу переливались невнятные желания и мысли. Стоун утончившимися фибрами души предчувствовал удачу. «Квазар» в ранних солнечных лучах играл особыми красками, искрясь, словно фиалы с архом.

Полтора часа пролетели стремительно. Он даже вздрогнул от удивления, услышав полусонный с хрипотцой женский голос.

– Доброе утро, Кин.

– Я тебя разбудил?

– Нет, милый, что ты. Я замечательно выспалась.

– Дом подстраивает матрас под тело.

– О! У него это хорошо получается.

Арин поднялась, закутавшись в белоснежное одеяло. В полупустой квартире она напоминала греческую гетеру. «Я так стихи начну писать, – усмехнулся про себя Стоун. – Нужно поосторожней всё-таки».

– Арин, что за арх вчера был? Розовый фиал или голубой? Наверное, голубой. Они как-то по-особенному на меня действуют.

– Никакого арха не было, милый. Ты привёл меня сюда и заснул.

– Просто заснул? – тупо переспросил Стоун.

– Мы ещё разговаривали. О пустяках. Где у тебя душ, милый?

– Надо приказать Дому… Погоди… Почему я так хорошо себя чувствую?

Арин непонимающе улыбнулась.

– Просто на меня обычно так действует арх, и я подумал…

– Видимо, я лучше арха, – задорно подмигнула она.

***

– Это гениально, Кин, – Крюгер выглядел потрясённым. – «Квазар» полетит?

– О да, корабль полетит обязательно. Сиднейские инженеры почти всё закончили. Я всего-навсего свёл воедино их наработки.

– Ты сделал это раньше всех. Мы точно будем награждены. Это же замечательно, Кин!

Крюгер чуть не захлопал в ладоши. Таким возбуждённым Стоун давно его не видел.

– Но есть проблема.

– Какая?

– Расчётная скорость гораздо ниже. В первоначальных расчётах есть ошибка – всего-то лишний ноль. Но сами понимаете…

– Насколько всё плохо? Не томи, Кин. Ты же знаешь, что я гораздо лучше руковожу, чем считаю.

– Семь процентов от заявленного.

Стоун, глядя на ёрзающего в кресле шефа, продолжал:

– При идеальных условиях полёт займёт сто пятьдесят семь лет до ближайшей перспективной звезды. Для иммортов это, конечно, не срок, если бы не необходимость обеспечивать их припасами. Особенно популяцией мотылей. Как известно, требуется не менее десятка мотылей на одного полноправного члена экипажа, а мотыли, увы, не вечны. Им всем нужны жилые отсеки, те же припасы и прочее. И, как следствие, увеличение массы до неприемлемых значений.

– Дьявол! Умеешь ты обламывать. Молодец, что разобрался, но вряд ли за это нас ждёт награда. Похвалят, конечно. На словах.

– У меня есть вариант решения, – скромно улыбнулся Стоун. – Но, как говорит Лопась, мои варианты иногда слишком гениальны для исполнения.

– Лопась – бездарь, – рявкнул Крюгер. – Говори.

Стоун приказал Дому развернуть новую схему «Квазара». Шеф напряжённо рассматривал возникшие в воздухе виртуальные узлы и честно признался:

– Не вижу разницы.

– Ничего не меняется, за исключением одного – массы корабля. Я предлагаю исключить участие иммортов в экипаже. Только мотыли.

– Это безумие, Кин, – искренне рассмеялся Крюгер. – Даже компьютер справится лучше, но, к сожалению, автоматика не создаст колонию. А мотыли… Как можно доверить межзвёздный корабль обезьянам? У мотылей уровень интеллекта безусловно выше уровня шимпанзе, но что они могут без иммортов? Да и никакой мотыль не проживёт сто пятьдесят семь лет. Я не специалист, но мне кажется, что после тридцати их вообще утилизировать нужно, чтобы не мучались.

– Если экипаж будет только из мотылей, – терпеливо объяснил Стоун, –можно сократить объём снабжения. Кроме того, мотылей можно взять не две-три сотни, а десяток-другой, для которых требуется гораздо меньше еды, воды и воздуха, чем даже для одного имморта. Наконец, мотылей не жалко и можно исключить запасы топлива, необходимые для возвращения. Цифры получаются весьма привлекательные – «Квазар» разгонится до шестидесяти трех процентов скорости света. С поправкой на разгон и торможение это от двадцати до тридцати лет полёта.

Крюгер тяжело молчал. Стоун будто чувствовал, как каменными валунами ворочаются мысли в большой голове шефа. «Откажет, — подумал он с сожалением. – Чем больше имморту лет, тем труднее принимать новизну. Ему бы голубой арх, но не предлагать же наркотики в начальственном кабинете?»

Голубой фиал с подмосковными вечерами оказался не таким скучным, как казалось. В отличие от прочих, в голубых дозах не было других людей. Кин вбирал ощущения самого донора от природы. Такой коктейль с оттенками одиночества будил нечто такое, что не могли дать ни романтика, ни секс, ни драки, ни даже убийства. Стоуну показалось, что в этом и есть настоящая жизнь. В том голубом фиале мужчина сидел перед камином в старинном деревянном доме и слушал, как барабанит дождь по металлической кровле. Окно было приоткрыто – внутрь врывался влажный сентябрьский воздух двадцатого века.

Мужчина наигрывал на гитаре песню. Стоун будто наяву слышал, как звучат русские слова:

Я отчётливо помню –

Было так иль почти.

Акварельных симфоний

Звуки гаснут в ночи…

Надвигается холод,

Я присел у огня.

Всё прошло, я не молод,

Ты не любишь меня[1].

С мелодией у мужчины было связано нечто личное. Его нейроны внутри арха запечатлели воспоминание – томящее, грустное, но, одновременно, светлое. Таких изысканных ароматов Кин никогда не пробовал. Он пытался донести это Арин, но она слушала с таким видом, будто Стоун пересказывал устройство самоката.

– Я одного не понимаю. Как корабль мотылей упростит дорогу к звездам настоящим людям?

Стоун вздрогнул. Погрузившись в сладкие воспоминания, он на миг забыл о происходящем.

– Иммортов повезёт второй «Квазар». Поскольку на нём не будет оборудования для колонии, то мы добьёмся снижения массы.

– Я подумаю, – сказал Крюгер. – Это действительно… ммм… непривычная идея. О ней кто-то знает, кроме нас?

– Нет, – поколебавшись, ответил Стоун.

– А Лопась?

– Ни один имморт, Крюгер.

– Хорошо. Иди пока.

Стоун вышел из кабинета шефа. Он слегка слукавил, но его это не слишком волновало. В конце концов, Арин познакомилась лишь с общей идеей. Он уверился, что что Крюгер таки решится послать наработки к вышестоящим. Если бы шеф с ходу отмёл предложение Стоуна, шансов бы не было, но он не отмёл. Пряник в виде гражданства первого класса перевесит. Успех стоило отметить чем-нибудь эдаким. «Лопась сейчас завёл бы шарманку про Вавилон, – подумал Стоун с усмешкой». Ему хотелось другого, настолько другого, что никто из знакомых иммортов не поддержал бы.

– Дом! Найди мне продавца цветов. Нет-нет! Настоящего продавца цветов!

***

– Как люди додумались до архов, Арин?

Она удивлённо приподнялась с его груди. В квартире Кина было совершенно темно, но он знал, как Арин сейчас пытается найти его взгляд. Он улыбнулся.

– Ты же знаешь лучше меня.

– Я знаю технологию. Но ведь кому-то должна была прийти в голову сама идея искать по лабораториям биопсии головного мозга и рыться в воспоминаниях давно умерших.

– Милый, это самый странный вопрос, которым меня будили посреди ночи.

– Ты успела заснуть? Прости, я не заметил.

– Я дремала.

Стоун помолчал. В его голове роилось множество идей.

– Я себя странно чувствую в последнее время, – сказал он. – Медицинский сканер показывает, что мои жизненные показатели даже увеличились, но всё как-то нетипично. Раньше после секса я бы блаженно спал, но сегодня не могу. Нет, не так. Не хочу.

Арин вместо ответа потёрлась о его грудь как котёнок.

– Мне очень хорошо, Арин. И это как-то связано с архом, я уверен.

– Милый, архи – это просто воспоминания о старых временах, когда Земля была живой.

– Как хорошо ты сказала.

Стоун замолчал.

– Эй!

Арин погладила его по лицу.

– С тобой всё хорошо, Кин?

– Я слышу запах цветов.

– Они замечательные, Кин. Спасибо. Мне никогда не дарили настоящих живых цветов.

– Мне кажется, в этом есть нечто важное. Не в том, что я тебе их подарил. Понимаешь, мне кажется, что есть какая-то грань, к которой я подошёл. Мне хочется посмотреть, что там дальше, но мне страшно.

Она поднялась и легла повыше, так что теперь Стоун чувствовал её дыхание на своей щеке.

– Ты самый необычный имморт из тех, кого я знаю.

– Сообщение с высоким приоритетом, – прошептал бесстрастный голос. – Персонально.

Кин кивнул. Перед глазами выскочили красные буквы: «Твои материалы вызвали восторг. Крюгер». Стоун хмыкнул. Он приказал дому включить приглушённый свет.

– Кажется, «Квазар» взлетит, – сказал он.

– Правда? Я тебя поздравляю, Кин!

Арин захлопала в ладоши.

– Я, скорее всего, получу гражданство первого класса, – сообщил Стоун. – Знаешь, что это такое?

– Да. Но лично я ещё не была знакома ни с одним таким иммортом. Теперь я знаю, почему ты такой странный.

– Я теперь буду свободен во всём, – серьёзно сказал Стоун. – Ни другой имморт, ни Комитет ничего не смогут мне запретить. «Гражданин первого класса ограничен только свободой другого гражданина первого класса», – процитировал он.

– Это, действительно, свобода, – Арин тоже стала серьёзной. – Но почему ты так загрустил, милый?

– А? – Стоун растёр лицо ладонями. – Наверное, это из-за арха… Я раньше точно знал, что делать с первым классом – переезд в столицу, апартаменты на верхнем этаже Дома, путешествия по важнейшим центрам планеты… Но сейчас мне это выглядит скучным. Неживым, понимаешь?

Арин медленно кивнула.

– То, что я проживаю в архе, влечёт меня гораздо сильнее, особенно эти голубые фиалы. Странно, что раньше мне они не нравились.

– Есть кое-что сильнее арха.

– Что? Наркотик сильнее арха?

– Ревит – это не наркотик, Кин, – покачала она головой. – Поэтому и стоит на порядок дороже.

– Ревит? Я никогда не слышал ни о чём подобном.

– Потому что дело не только в деньгах. Нужно ещё гражданство первого класса.

***

Для поздравлений собрались все шесть отделов. Стоун чувствовал, как пара сотен глаз расчётчиков разбирают их с шефом по атомам – насколько они достойны первого класса. Впрочем, своё мнение, если кто-то и имел, то постарался придержать – всё-таки первый класс гражданства, а не абы что.

Стоун жалел, что сюда нельзя было привести Арин. Но на равных её никто бы не принял, а в роли ручного мотыля приводить не хотел сам Стоун. Поэтому вместо её живых карих глаз он лицезрел водянистую снисходительность Ирмы.

– Поздравляю, – сказала она, подходя с бокалом. – Я сама бы не прочь получить первый класс.

– Я помню твою затею с мотылями.

– Ай, пустяки, – небрежно отмахнулась она. – Меня больше волнует, что откладывается мой полёт на «Квазаре». Дурацкая идея доверяться мотылям, уж прости, гражданин первого класса.

– Дорогу к звёздам прокладывать всё равно нужно.

– Зачем?

– Ну как, – растерялся Кин. – Это же звёзды! Мы увидим их воочию, вблизи! Неужели тебя не волнуют новые пейзажи, инопланетные закаты? Мы осуществим вековую мечту человечества! Погоди-ка, Ирма. Ты же сама жалеешь, что не полетишь?

– Члены экипажа были бы как боги, Кин. Боги звездолёта и новой Земли. Это куда лучше первого класса.

– А.

– А тяга к звёздам, – она приблизилась к нему и зашептала, – удел мотылей, век которых столь короток, что есть разница, где умирать. Понимаешь?

– Нет, – покачал головой Стоун. – Это очень странная мысль.

– Мне кажется, что ты сам становишься мотылём, Кин, – в водянистых глазах не было ни любопытства, ни опасения. – Смотри, не сгори, гражданин первого класса.

Ирма легко чокнулась бокалом и отошла. Кин тупо смотрел ей вслед. Он чувствовал неясную угрозу.

– Хороша наша Ирма, правда? – Стоун не заметил, как рядом оказался второй виновник приёма. – Особенно сзади, когда лица не видно.

– Да, – машинально ответил Кин.

– Она ко мне приходила, – сообщил Крюгер. – Говорила, что ты балуешься архом, покрываешь наркоторговку.

– Что?

– Возможно, даже сообщила в Комитет.

– Крюгер, я…

– Да какая разница, Кин, – шеф потрепал его по плечу. – Девка просто завидует. Наверняка и про меня нарыла, что я… В общем, интриги плетёт. Но кому какое дело – с гражданством первого класса.

– Ты прав.

– А что этот арх? Действительно забористая вещь?

Стоун покачал головой.

– Вавилон лучше, – уверенно сказал он. – Определённо лучше.

***

– А ещё меня достал Лопась, – жаловался Кин. – Он хочет, чтобы я его забрал в столицу. И хоть кол на голове теши, не верит, что я туда не собираюсь.

– Он твой друг?

– Друг?

Они с Арин сидели в кафе на Внешнем Ободе Дома. Стоун заказал отдельный столик у самой прозрачной стены. Они неспеша пили вино на полукилометровой высоте, глядя на бушующие чёрные волны. В кафе было пустынно, вышколенные официанты-мотыли бесшумно скользили по тёмному залу. Арин очень шло янтарное коктейльное платье. Дом сшил его по специальному заказу Стоуна.

– Ты не знаешь, что такое друг?

– Определение знаю, – усмехнулся Кин. – Но мне кажется, что в таком вопросе определениями не отделаешься. Лопась – коллега, может быть, приятель, не более того. Мне с ним ни о чём существенном не поговорить.

– А что существенное?

– Ну… – Стоун смешался. – То, что выходит за рамки «Вавилона» и прочих развлечений.

Он вдруг рассмеялся.

– Вот тебе и гражданин первого класса, – весело сказал Кин. – Я сам не знаю, что мне нужно. Вечность впереди, а чем её наполнить?

Он осёкся.

– Что с тобой, милый? – Арин встревоженно взяла его руку.

– Ты не имморт.

– Эээ… Ты только сейчас это заметил? – она попыталась улыбнуться.

– Ты не вечная. А я вечный. Это же неправильно.

– Неправильно, – согласилась она. – Но я не хочу быть иммортом.

– Но… почему? Я займусь этим. Для гражданина первого класса нет препятствий. Нужно узнать сколько это стоит. Я…

– А тебе нравятся женщины-имморты?

Стоун вспомнил Ирму и не нашёлся, что ответить.

– Я не хочу быть такой же, Кин. Я другая. Я не вечно замороженная селёдка. Может быть, через лет двадцать, когда я состарюсь и буду много болеть, я и пожалею, что не имморт. Но, надеюсь, этого не произойдёт.

– И что тогда делать?

– Ты ещё хочешь попробовать ревит?

– Да!

– Тогда нам стоит сделать некоторые приготовления. У меня с собой портативный ментоскоп. Нам понадобятся твои самые старые воспоминания.

***

Главный минус в затее с ревитом оказался в необходимости ехать в кварталы мотылей. Стоун даже не мог припомнить, когда в последний раз покидал территорию Дома.

– Неужели нельзя это сделать у меня? – ворчливо спросил Стоун. – Ты же мне фиалы приносишь.

– Это большая установка, – ответила Арин. – К тому же, Дом не разрешит проносить столь старые вещи.

– Звучит интригующе.

Ветхие многоэтажки мотылей лепились вокруг анклава иммортов, спускаясь к промышленным районам и порту. Стоун с любопытством оглядывал рвущийся к небу сквозь смог огромный куб Дома. Где-то там, за белоснежными стенами, остались счастливый Крюгер и обиженная Ирма, где-то там была квартира Стоуна и рабочее место, где-то там гудел Вавилон. Вся его жизнь заключалась в этом здании. Он почувствовал лёгкую тревогу, но вовремя напомнил себе, что с гражданином первого класса ничего не должно случиться.

Они ехали в видавшем виды автомобиле с водородным двигателем. Арин сидела за рулём, напряжённо всматриваясь в плохо освещённую дорогу. Встречное движение было весьма плотным.

Кварталы мотылей были лишёны привычных защит Дома. Здесь, без радиационных щитов и бесчисленных атмосферных фильтров, воздух пах металлом. Медицинский детектор выбрасывал перед взором Стоуна десятки мелких угроз здоровью. В конце концов, ему надоело, и он отключил уведомления.

– Грязное место, – заключил он. – Не представляю, как ты здесь живёшь.

– Я привыкла, – ответила Арин. – Впрочем, последнее время я больше в Вавилоне.

– Удивительно, что здесь растут деревья, – заметил Стоун. – Я считал, что с флорой совсем плохо.

– Природа живуча, Кин.

– Сколько сейчас мотылей в городе?

– Полмиллиона примерно.

«А иммортов четыре тысячи двести пятьдесят, – подумал Стоун. – Обычное соотношение. Только Дом по размерам вобрал бы в себя весь этот темный город. Не верю, что Арин не хочет стать иммортом и убраться отсюда».

Они выскочили на сложный перекрёсток. Арин ругалась сквозь зубы, маневрируя между большими фургонами.

– Здесь нет регулирования движения?

– Есть, конечно. Но полиция в такую погоду предпочитает не высовываться.

Местом назначения стало пятиэтажное строение шириной в два подъезда. Здание располагалось у самого порта – отсюда хорошо слышалось лязганье кранов, разгружавших очередной сухогруз. Район явно помнил ещё довоенные времена: Стоун восхищённо присвистнул, увидев кирпичную кладку. Арин, небрежно бросив машину поперёк дороги, повела его к левому подъезду. Подниматься пришлось на самый верх. Они шли друг за другом по узкой лестнице, инстинктивно держась поближе к стене.

– Здесь, – сказала она, доставая из сумочки связку ключей.

– И это требовало ментоскопа? – разочарованно спросил Стоун, оглядывая деревянную дверь, обитую лоскутами кожи.

– Ревит будит древние воспоминания, – ответила она. – Ты помнишь своё детство? Юность?

– Я же не мотыль, – искренне удивился Стоун. – Это было слишком давно. Наш мозг не беспределен, Арин, нет смысла помнить всякую ерунду.

– Вот поэтому ты и пристрастился к арху, – невесело улыбнулась она.

Замок щёлкнул, но Арин не спешила входить.

– Что-то не так? – спросил Стоун.

– Я должна тебя предупредить, – сказала она. – В ревите есть определённый риск.

– Мы уже это обсуждали. У меня статус гражданина первого класса, и никто не сможет мне что-то предъявить.

– Не в этом дело, Кин. Иногда ревит действует необычно… Впрочем, он всегда действует непредсказуемо, но опасность в том, что имморт может сойти с ума.

– С ума? Арин, в меня вживлён медицинский чип. При любой серьёзной угрозе психике он меня отключит и накачает нужными препаратами. Имморты не сходят с ума. Им это незачем.

– Я знаю, да, но всё-таки, если что-то подобное будет угрожать, то дай мне предварительное разрешение вызвать медслужбу, даже если ты будешь возражать.

– Ты не шутишь?

– Нет.

– Хорошо. Мотыль Арин, ты можешь вызвать ко мне медиков, даже если я буду прямо запрещать.

Она кивнула. За неприглядной дверью оказалась прихожая. На вешалках висела одежда.

– Нам нужно переодеться, – сказала Арин. – Сначала ты. Здесь есть закуток с зеркалом. Я тебя подожду.

Одеждой Стоуна оказались жёсткие брюки в клетку и белая рубашка, на ноги полагались тяжёлые тупоносые штиблеты чёрного цвета. Арин предстала перед ним в длинном зелёном платье из лёгкой ткани, туфли-лодочки придавали ей беспечный вид. Стоун обратил внимание на большое ожерелье.

– Это какой-то драгоценный камень?

– Сейчас, наверное, да, – улыбнулась Арин. – Но в те времена, что нам приготовили, это было недорого. Обычный янтарь. Как тебе мои духи?

– Немножко резковато, – признался Стоун.

– Они должны задышать. Кстати, у тебя тоже есть одеколон.

– Где?

– Разреши-ка.

Кин не удержался и поцеловал приблизившуюся Арин.

– Эй!

– А что?

– Это ещё не ревит!

– Тебе не нравится?

– Ну, погоди. Щекотно же!

Они перебрасывались словечками и поцелуями как подростки на лестнице после выпускного. Стоуну стало легко и беззаботно. Он уже позабыл, что находится в сердце города мотылей. Он ждал приключения. В его заднем кармане нашлась тоненькая запаянная трубочка. Арин хрустнула стеклом и вытряхнула несколько капель пахучей жидкости ему на щёки.

– Жжётся.

– Экий ты неженка, господин гражданин первого класса. Аромат тебе очень идёт.

– Да? – с сомнением протянул Стоун, морща нос.

– Ты так брутальнее. Настоящий мужчина.

– Ха. Вот уж не знал, что ты настоящего мужчину определяешь по запаху.

Непринуждённо болтая, они подошли к белой распашной двери.

– Пойдём? – вдруг дрогнула голосом Арин.

– Конечно, – тряхнул головой Кин.

Внутри оказалось большое помещение с высокими потолками. Паркет под штиблетами Стоуна жалобно заскрипел, видимо, жалуясь на беспокойство. В широкое окно, занавешенное прозрачным тюлем, заглядывала большая жёлтая луна. Тюль легко колыхался: из порта тянуло морским воздухом, перемешанным с мазутным запахом.

– Интересно, – сказал Стоун. – А почему темно?

Арин вместо ответа включила настольную лампу под зелёным абажуром.

– Раритет, – признал Кин. – Понятно, куда ушла моя премия – это не комната, а музей. Тахта, деревянные стулья, комод, телефонный аппарат, гитара, картины… А это что такое?

– Патефон. Сейчас…

Арин покрутила ручку. В комнате разлилась музыка. Джаз. Стоуна поначалу раздражали хрипы и потрескивания, но он быстро привык.

– Пригласишь меня на танец?

– Это так надо?

– Если хочешь.

Он задумался.

– Пока, наверное, нет.

– Тогда давай выпьем вина, – согласилась она, забираясь с ногами на тахту. – Кавалеру стоит поухаживать за дамой.

Стоун усмехнулся. Бутылка с красным вином приятно тяжелила руки. Он разлил по полбокала.

– А это что?

– Свеча. Сейчас.

Арин чиркнула спичками, зажигая фитиль. По комнате поплыл вкусный дымок. Стоун прикрыл глаза.

– У меня странное чувство. Как будто всё это уже было и не раз, но я почему-то не помню. Интересно.

–Так и должно быть, милый.

Стоун покачал бокалом.

– За что выпьем?

– Тост за тобой.

– Я хочу выпить за твоего дядю, – сказал он. – Мне жаль Патрика, но, если бы не его болезнь, мы бы не встретились.

– Спасибо, – сказала она, протягивая бокал навстречу.

Они немного помолчали, слушая звуки старого дома. Где-то играл ветер, поскрипывали половицы. Стоуну показалось, что он слышит размеренный стук капель. По-прежнему отдалённо шумел порт и доносились звуки машин.

Стоун, подчиняясь импульсу, взял гитару.

– Ты умеешь играть?

– Нет, – он покачал головой, положив пальцы на струны. Гитара отозвалась приятным перезвоном. – Я вспомнил тот арх с подмосковными вечерами. Там была песня. Очень грустная. Но вот финал был счастливый.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

– Не помню, – удивился Стоун. – Надо же.

– Сколько тебе лет, Кин?

– Неожиданно, – рассмеялся он.

– Ты не помнишь, как стал иммортом?

– Смутно… – он нахмурился. – Очень-очень давно, Арин. Мне кажется, что я от рождения живу в Доме и работаю расчётчиком. Не помню ни где родился, ни своего детства. Я не помню ничего. В Доме мне этот факт казался несущественным, но сейчас...

Стоун закрутил головой.

– Воротник режет, – объяснил он. – Арин, покрути ручку у патефона. Кавалер созрел для приглашения.

Они легко скользили по паркету. Кин двигался в такт музыке, пытаясь отбросить мысли. Женский вокал выводил нечто неторопливо грустное на незнакомом Стоуну языке. Ему нравилось непонимание. Ведь если чувства выразить понятными словами, то они могут умалиться, потерять глубокий смысл…

Словно такое было миллионы раз – встречались мужчины и женщины, танцевали, любили друг друга. Строили свою жизнь, рожали детей, творили, радовались. А потом старели и тихо угасали, превращая свои чувства в эту светлую печаль песен и стихов.

– Что-то не так, – хрипло сказал он, останавливаясь. – Я, кажется, помню. Я вспоминаю…

– Присядь, милый.

Стоун откинулся на кушетку, закинув голову к высокому потолку, на котором продолжали танец тени.

– Я когда-то был не иммортом, – с трудом выдавил Стоун. – Я когда-то был…

Ему что-то помешало говорить. Он с удивлением обнаружил в горле непроходимый комок. Стоун попытался сформулировать, но изо рта только вырвались рваные всхлипы.

– Плачь, плачь, мой хороший, – приговаривала Арин гладя его по голове.

– Я же имморт, я гражданин первого класса, – рыдал он. – Почему мне больно? Мне не должно быть больно.

– Больно снова быть живым, Кин.

– Я… я не понимаю.

– Мало кто знает наверняка, милый, что случилось с тобой и другими вечными. Ты плачь… Слушай мой голос и плачь… Я не знаю, что происходит с человеком, прожившим семьсот или восемьсот лет, я и представить такого не могу. Но если жить так, как живут имморты, то я бы сошла с ума. Это не жизнь, Кин… Это что-то другое. Но есть такие как ты, которые пытаются вспомнить себя человеком, настоящим человеком, понимаешь? И у некоторых это получается.

– Ты бредишь! Нет!

– Ты всегда можешь прекратить ревит, Кин.

– Нет!

Стоун бессильно сполз на паркет. Он продолжал плакать, ему непривычно жало в левой части груди, но он осознавал, что не может остановиться. Из глубин его памяти прорывался такой тёплый свет, что он никак не хотел останавливаться, он не имел права прерывать

– Я не имею права, – крикнул он.

– Кин! Я здесь, Кин!

Глаза. Какие у неё большие красивые глаза. В них есть сочувствие к нему. Они не пустые.

– Твои глаза…

– Кин, у тебя зашкаливает пульс.

– Я видел тебя давным-давно. Я помню тебя.

– Кин!

– Это была не ты, но кто-то такой же живой и настоящий.

– Я вызываю медиков, Кин.

– Стой, – он схватил её неожиданно стальной хваткой. – Не нужно медиков.

– Ты дал мне разрешение!

– Я не схожу с ума! Наоборот!

Она наблюдала за ним с тревогой. Стоун тяжело дышал, хватая ртом воздух как рыба, выброшенная на песок.

– Ты можешь умереть!

– Я имморт, – через силу усмехнулся он. – Я сам решаю, когда мне умереть.

– Н–но... Зачем?

– Это же прекрасно, понимаешь?

Кин прикоснулся к её щеке. Она была мокрая.

– Ты что, плачешь? Обо мне?

– Да.

– Почему?

– Я…

В карих глазах проступило нечто особое. Так что сердце у Стоуна бросилось вскачь от восторга и невыносимости чувств.

– Оказывается я тебя люблю, Кин Стоун.

– Это хорошо. Это так хорошо.

Сердце у него колотилось так, что в ушах гремели молоты– ду-дум, ду-дум, ду-дум. В глазах ползли во все стороны огненные искры. Занавеска у окна заметалась от внезапного ветра. Стоун остро ощутил солёный морской воздух. Ему вдруг почудилось, что он раскрывает крылья, как чайка, и летит, летит к иссиня-чёрной глади навстречу бризу.

Арин, подтянув по-девчачьи колени к лицу, зарыдала в голос.

Имморт Кин Стоун лежал на паркетном полу покойно и расслабленно. Его лицо утончилось, губы опустились то ли в полуулыбке, то ли в лёгком скепсисе. Любой, взглянувший на мёртвого имморта, сказал бы, что он умер счастливым.

***

– Ты плакала?

– Это неважно. Стоун мёртв.

– Мы поняли. Сочувствуем, Арин.

– К чёрту ваше сочувствие! Я знала, что делала. Но он должен был стать живым!

– Ревит бывает опасным для иммортов.

– Ревит… Какой это ревит, если убивает, а не оживляет!

– Ты не права.

– Вам легко говорить.

– Стоун сделал большое дело для всех нас. Там, в Сиднее, мы боялись продолжения рабства, а он смог освободить мотылей. Пусть неосознанно, но он помог нам. Теперь мы сможем создать свой мир без вечных. Стоун заслуживал того, чтобы вернуться к подлинной жизни.

– Да. Простите меня. Да.

– Мы действительно сочувствуем, Арин. Но нужно делать дело. Похоронная команда выехала. Тебе лучше уходить.

– Через несколько минут.

– Хорошо. И ещё… Если ты захочешь, Арин, мы будем добиваться, чтобы на «Квазар» взяли тебя. Это будет хорошая память для Стоуна.

– Я… я подумаю.

Арин положила на рычаги телефонную трубку. Она села на колени перед телом Стоуна и, словно гладя, закрыла ему веки. Так лучше. По-человечески.

[1] Стихи С. Бальцера