Падающая звезда

Глава 1 Метеор

Бортжурнал «Метеор-14». Запись №1. 12 апреля ? года. Космонавт-инженер Вонг жив. Я на орбите Земли. Полностью утрачен контакт с ЦУП.

Тишина ушла не сразу. Она держалась в ушах ещё минуту после того, как веки разомкнулись - свинцовые жалюзи, раздираемые волей. Следом пришла боль. Тянущая, глубокая, в пояснице и острая колющая в правой ключице. Василий Вонг почти висел пристёгнутый к амортизационному ложементу, и смотрел на мигающий аварийный диод над головой. Индикатор пульсировал красным, это означало, что корабль жив. Едва жив, но то хорошо.

Левая рука нашарила сенсор меддиагностики скафандра. Вычислитель пискнул, выдал строчку на полуслепом экране: перегрузка 11g на выходе из гравитационного манёвра, ушиб внутренних органов средней тяжести, перелом ключицы. Ничего необратимого. Василий отстегнул фиксаторы и мягко опустился на палубу. Слабой, чисто для сохранения здоровья искусственной гравитации хватало чтобы стоять, но не для привычных широких шагов.

Космонавта выручал опыт долгих вахт на Луне и спутниках Юпитера. Опасное, обманчивое ощущение богатырской силушки, но с его травмами пожалуй лучшее из возможного.

«Метеор-14» встретил его багровой полутьмой. Аварийное освещение открывало неприглядную картину. Его хватало, чтобы оценить масштаб разрушений. Рубка управления практически мертва. Главный реактор молчит, его как и всего модуля главной силовой установки больше не существует. Внутрисистемный двигатель - мёртвый металл, топлива нет как нет больше ничего, что было бы возможно использовать в его качестве, почти бездонные тяговые сверх-аккумуляторы выжжены полностью, вакуум готов охладить сверхпроводники с помощью экстренных радиаторов испарения, но заряжать их было нечем. Из всего, что составляло гордость Всемирного СССР образца 2014 года, работали только три системы: жизнеобеспечение, бортовой вычислитель - где-то на треть своей процессорной мощности - и утилизатор твёрдых отходов. Ах да, еще функционировал космонавт-инженер первой категории Вонг.

Ирония судьбы: корабль превратился в консервную банку с отличной канализацией. И тем кто мог ею воспользоваться.

Василий добрался до иллюминатора. Внизу, в бархатной черноте, висела Земля. Голубая, кое-где покрытая белыми разводами облаков, с коричневыми заплатами горных массивов и зелеными лесов. Он смотрел на неё секунд десять, прежде чем заметил первую странность: ледовые шапки были меньше, чем он помнил. Контуры континентов почти совпадали, но оттенок зелени, пятна пустынь, рисунок ночных огней - всё было совершенно не тем.

- Вычислитель, - голос прозвучал хрипло, почти чуждо. - Хронометрия. Дата.

Экран мигнул, динамик слегка скрежетнул, но не породил ни звука – нужно чинить, но пока не к спеху. Строчка побежала слева направо: 12 апреля 1940 года, 04:16 по Гринвичу. Достоверность данных - 98,31%. Расхождение с базовой хронологией - 74 года.

Семьдесят четыре года. Вероятность такого тоннельного пробоя - не в пространстве, но во времени оценивалась миллиардными долями процента. Но псевдомасса полутора Юпитеров схлопнулась вокруг космической пылинки размером едва ли с пару микрон, нежданно оказавшейся там, где ей совершенно неоткуда было взяться. И он тоже оказался там, где ему было взяться решительно неоткуда. Не у HD 108954 (Новое Солнце), а там же откуда начинал свой полет, переместился не в световых годах, а в обычных в прошлое.

Первым порывом было вновь включить аварийный передатчик. Пальцы уже легли на тумблер, когда в голове что-то щёлкнуло - холодное, расчётливое. Отдёрнул руку. Вместо этого развернул фазированные решетки ближней связи для радиоперехвата, и задействовал мощности, вернее сказать мощи бортового вычислителя для анализа получаемых сигналов.

Эфир задышал голосами. Голосами людей, а не цифровыми сигналами машин.

Немецкая речь - жёсткая, ритмичная, с характерным прононсом дикторов Deutsches Reichssender. Английские сводки Би-би-си с помехами. Обрывки советских позывных из Москвы. Он слушал час, два, три. Пальцы привычно носились по сенсорам дисплеев, когда из, на скорую руку починенного, динамика в такт летящим строкам распознавания текста донеслось: "...рейхсканцлер Адольф Гитлер заявил о готовности Германии отстаивать интересы немецкого народа всеми доступными средствами... Мюнхенские соглашения..."

Гитлер.

В его мире это имя было сноской в учебниках истории. Одиозный лидер, умер от желудочных колик в самом начале великой войны - она же последняя война. Здесь - судя по интонациям дикторов, по частоте упоминаний - это имя произносили либо с обожанием, либо с ужасом. Польша с Чехословакией только недавно стали топливом для костра будущей бойни. Жить самозваному лидеру нации осталось меньше года

Василий закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли страницы учебников - те самые, посвящённые страшной войне. Её подробно изучали в Академии как пример того, куда завело человечество отсутствие единой мировой идеи.

Бойня, прочти проигранная борьба за выживание всего человечества. Сорок пять миллионов погибших только с советской стороны. Ещё сотни миллионов по всему миру. Лагеря смерти как сыпь сифилитика покрывшие Европу и часть Африки. Блокады городов и островов. Ковровые бомбардировки. Атомные удары. И ещё более страшное, случившееся позже, когда преемник Гитлера довёл машину геноцида до абсолюта. Голод в Германию пришел в 1942 году, окончательное решение вопроса недочеловеков, совместили с заготовкой продовольствия. До этого славян, евреев, цыган и прочих морили голодом и травили газом, позже на всей территории подконтрольной "великому рейху" не осталось ни одного человека не отведавшего человеческой плоти.

Эта война продлится почти восемь лет. Четыре года крови, четыре огня и пепла.

Эфир продолжал вещать. Гитлер ещё жив. Война не началась. Но она придёт. Через год, через полгода - он не помнил точной даты, вычислитель подскажет. Библиотечные кубиты уцелели. Война придёт, и счёт пойдёт на миллионы, десятки и сотни их.

Василий оттолкнулся от панели управления и поплыл к обзорному сегменту. Земля вращалась, равнодушная ко всему. Где-то там, внизу, люди ещё не знают, что их ждёт. Кто-то из них умрёт через год, кто-то через два. Кто-то ещё не родился, чтобы умереть в печах и не только.

Он - космонавт Всемирного СССР. Коммунист. Человек, воспитанный в мире, где слово "товарищ" звучит на всех континентах и всех планетах солнечной системы. Он не может просто сидеть и смотреть.

Рука снова потянулась к передатчику - и снова замерла.

Стоп. Холодный анализ. Что он может передать? Предупреждение о грядущей войне? Ему не поверят. Технологии? Корабль почти мёртв. Быстрый запрос вычислителю, Аварийный спуск - шестьдесят процентов успеха. Шестьдесят. А если погибнет при посадке? Что останется? Обломки корпуса, сплавы, неизвестные науке 1940 года. Остатки корабля точно попадут в руки нацистов. Тех, у кого сейчас лучшие ракетные технологии на планете. Тех, кто через два года запустит «Фау-2». Тех, кто получит в свои руки материалы, способные подарить им фору в десятилетия.

Нет. Связь с поверхностью - смертный приговор этому миру. Или, как минимум, гарантия того, что его родной Всемирный СССР никогда не возникнет.

Убрал руку с тумблера.

Внизу, над ночной стороной планеты, проплывала Европа. Василий смотрел на тёмный континент, усеянный тусклыми пока еще огнями городов, и в голове его уже начинал работать калькулятор. Вычислитель. Бортовые данные. Спутники - кажется, несколько экспериментальных «Томографов» ещё можно оживить. Утилизатор - способен вышвыривать объекты на гиперзвуке, не часто, за счет остатков энергии в сверхпроводниковых аккумуляторах с перенапряжением всех систем разрушенного корабля. Атмосфера Земли - плотность, угол входа, расчёт траекторий, бортовой вычислитель такие задачки способен щелкать как орешки.

Он не мог спуститься вниз. Он не мог говорить с этим миром. Но он мог бросать в него камни.

Очень точные, очень быстрые камни.

На журнальном экране мигал курсор. Василий подплыл к консоли и ввел внизу, под первой записью:

"Наблюдаю Землю. 1940 год. Связь с поверхностью заблокирована во избежание утечки технологий. Оцениваю возможности воздействия на ход событий с орбиты. Принято решение: оставаться на орбите до исчерпания ресурса жизнеобеспечения. Шансы на успешный спуск - 60%. Слишком безответственно для советского человека. Начинаю полную инвентаризацию".

Он сохранил запись и отключил экран.

За иллюминатором Земля продолжала вращаться. Где-то над Францией в атмосферу вошёл микроскопический обломок, сорвавшийся с измочаленных ферм крепления гравидвижителя при торможении корабля. Он сгорел яркой искрой, на секунду осветив ночное небо.

Внизу, в провинции Шампань, двое мальчишек задрали головы и закричали, показывая пальцами вверх.

- Regarde, une étoile filante! Падающая звезда!

Они загадали желания и побежали домой, в мир, который ещё не знал, что его история только что получила нового соавтора.

Глава 2 Первый болт

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №2. 9 июля 1940 г. Цель идентифицирована: Миклер Генрих, группенфюрер СС. Снаряд: болт крепления маршевой секции. Время подлёта - 3,5 секунды. Энергия выброса - 2,4 МДж, остаток ресурса в сверхпроводящем контуре - 62%."

Орбита.

Август пришёл на борт незаметно - только сдвинулись тени на обшивке да изменился угол падения солнечного света на полумёртвые панели фотонных преобразователей. Василий к этому времени уже перестал вздрагивать от каждого потрескивания корпуса. Полулунная гравитация стала привычной. Боль в ключице ушла. Осталась только ноющая ломота в пояснице, которую он глушил волевым усилием и редкими глотками регенерационного коктейля из аптечки.

Три с лишним месяца он слушал эфир.

Бортовой вычислитель перемалывал часы аналоговых сигналов в гигабайты модели жизни на планете Земля, выуживал из шипящего шума человеческую речь, оцифровывал, переводил, систематизировал. Постепенно и в голове Василия складывалась карта 1940 года - не та, что в учебниках и монографиях, а живая, дышащая ненавистью, ежедневно обновляемая сводками из Берлина, Лондона, Москвы.

Он искал не Гитлера.

Фюрер был величиной известной, но в действительности малозначимой. Учебники его реальности отводили самозванному лидеру нации ровно столько строк, сколько требовалось, чтобы объяснить: он умрёт в мае 1941 года от заворота кишок, и это станет спусковым крючком для того, что последует дальше. Нет, искать нужно было другого. Человека, чьё проклятое имя в было синонимом всех ужасов, пережитых человечеством в этой войне. Человека, который придёт на смену и превратит машину репрессий в конвейер по переработке человеческой плоти. А величайшее открытие двадцатого века использует для уничтожения людей в невиданных масштабах.

Четыре дня вычислитель сопоставлял обрывочные данные радиоперехватов, косвенные упоминания, должностные перестановки в СС. Портрет цели вырисовывался медленно, как фотография в проявителе: Миклер, Генрих. Группенфюрер. Шеф гестапо. В этом мире пока никто - исполнитель, функционер. В учебниках Академии Всемирного СССР - тот, кто в 1942 году совместит окончательное решение вопроса с заготовкой продовольствия и запустит программу, после которой на всей территории Рейха не останется ни одного человека, не отведавшего человеческую плоть. В отличии от нынешнего бешеного отца нации, внешне совершенно нормальный и адекватный человек. Маньяки часто кажутся нормальными.

Василий помнил эти страницы учебников почти наизусть. Сорок пять миллионов только с советской стороны. Сотни миллионов по всему миру. Восемь лет войны, из которых четыре года - методичное выжигание целых городов. Он помнил фотографии из архивов: горы обуви, горы волос, горы пепла. Подводные руины Орлеана и Бостона, уродливые воронки на месте городов Советского союза.

Миклер не знал, что за ним наблюдают с орбиты. Но будто что-то чуял - метался как загнанная крыса, встречался с нужными людьми, искал угрозу.

Но бортовой вычислитель "Метеора-14" не общался с его знакомыми. Он работал на трети штатной мощности, но даже этого хватало, чтобы решать баллистические задачи, неподъёмные для всей вычислительной техники 1940 года, вместе взятой. Да и какая там техника, ФЭД, Энигма, ну и толпы расчетчиков в огромных, но всё равно душных залах.

Василий вбивал параметры вручную: орбитальный эшелон - 340 километров, наклонение - 51,6 градуса, цель - движущийся объект в пригороде Берлина, скорость цели - около 60 км/ч. Ветер в точке входа снаряда в атмосферу: 5 метров в секунду, юго-западный. Плотность воздуха, угол входа, термическая нагрузка, поправка на вращение Земли. Вычислитель дорабатывал - доводил до ума его примитивные потуги.

Снаряд он выбрал тщательно, вручную перебрал с десяток ставших ненужными деталей. Крепёжный болт маршевой секции: сталь с титановым покрытием, масса - 3,8 кг, форма - вытянутый цилиндр с шестигранной головкой. При входе в атмосферу на гиперзвуке головка создаст минимальное сопротивление, а термическая деформация не успеет разрушить снаряд до удара. Вычислитель подтвердил: кинетическая энергия в точке встречи - около 1,2 тонны в тротиловом эквиваленте. Достаточно, чтобы просто испарить легковой автомобиль в любом блиндировании.

Кортеж должен был пройти по Шарлоттенбургскому шоссе в 14:17 по берлинскому времени. Миклер, согласно перехваченным прямо с проводов телефона обрывкам переговоров, ехал утверждать смету на расширение концлагеря Заксенхаузен. Охрана - два мотоцикла, два автомобиля, бронированный "Мерседес" посередине.

Василий аккуратно положил болт в приёмный лоток утилизатора, выровнял по линейке. Механизм лязгнул, захватывая снаряд. Энергия сверх-аккумуляторов поддержания живучести, и без того деградировавших после аварии, скачком ушла в конденсаторы электромагнитов разгона. Корабль предупреждающе взвыл аварийными сигналами: перегрузка контура, остаток ёмкости семьдесят процентов. Маневровые ионники закрутили раненную тушу Метеора, корабль целился всем телом, будто нынешние поршневые самолеты со стволом орудия проходящим через вал винта.

- Принято, - вслух сказал Василий и отключил предупреждения. - Работай, железяка. Терпи.

Он сверился с хронометром. 14:16:41. До выброса - двадцать секунд и только вычислитель знает сколько миллисекунд.

В иллюминаторе Земля вращалась как ни в чём не бывало. Берлин был скрыт лёгкой облачностью, это не важно. Спутники пока не запущены и удастся ли их задействовать совершенно не ясно, так что момент истины настанет немного позже пока лишь косвенные данные: панические радиопереговоры эскорта, экстренные сводки новостей через час-другой.

Пятнадцать секунд.

Пальцы застыли над сенсором подтверждения. В голове на мгновение всплыло лицо из учебника - чёрно-белое, зернистое, но узнаваемое: Генрих Миклер, плотный мужчина с тонкими губами, в мундире группенфюрера. Человек, загубивший больше жизней, чем любые эпидемии. Человек, который ещё ничего не совершил.

Десять секунд.

- Ты ничего не совершил, - прошептал Василий. - Но совершишь. Но я не могу тебе это позволить.

Пять секунд.

Он прикоснулся к сенсору.

Колхозное соединение панели управления утилизатором и навигационного вычислителя способного рассчитывать курс меж звезд, сработало на удивление штатно, будто так и было нужно. Утилизатор выплюнул болт с той же будничной невозмутимостью, с какой до аварии выбрасывал в космос органические отходы. Трёхкилограммовый снаряд ушёл вниз, в разрыв облаков, в узкий атмосферный коридор, рассчитанный с точностью до миллиметра. Три и две десятых секунды падения, плазменный хвост, стремительно гаснущий в стратосфере, - и вспышка над Шарлоттенбургским шоссе.

Внизу, в Берлине, никто не понял, что произошло. Болт лег как надо. Свидетели потом рассказывали в допросных гестапо: яркий росчерк будто молния с неба, грохот, воронка в асфальте, головной броневик перевёрнут, "Мерседес" просто исчез, будто его никогда не было. Вместе с исчадием погиб и его приятель. Банкир, меценат и глава респектабельной масонской ложи барон фон Чиктло, но это было неизбежной жертвой, которую трудно было избежать.

Охрана бегает в ужасе кругами. Некоторые позже утверждали, что видели, как из воронки поднимался вонючий кровавый пар.

Никто не связал происшествие с падающей звездой, которую и видели то лишь озябшие рыбаки на побережье Балтики.

Василий не видел ни воронки, ни пара. Он смотрел на дисплей, где строчка за строчкой бежали данные телеметрии: энергия выброса - в норме, отклонение от цели - 0,7 метра, вероятность уничтожения цели - 99,74%. Вычислитель, получил подтверждение в расшифровке радиоперехвате спустя двадцать семь минут, сразу мигнул зелёным маркером: "Цель уничтожена".

Советский космонавт оттолкнулся от консоли и медлено по лунному упал спиною на пол, глядя в потолок. Ему казалось, что он падает в пропасть, и будет падать вечно. Но нет. Удар о пласталь с высоты полутора метров, выбил глупые мысли, и болезненно отдался в ключицу и ребра.

- Первый, - сказал он в пустоту.

Ни гордости, ни радости. Только сухая, инженерная фиксация факта. Бухгалтерия смерти открыла счёт. И он ее счетовод.

Подпрыгнул одними мышцами спины, вернулся обратно к журнальному экрану, допечатал:

"Цель Миклер ликвидирована. Отклонение в пределах погрешности. Историческая линия преемника Гитлера обнулена. Энергии на вмешательство - 29% от накопленного резерва. Ресурс швартовочных двигателей исчепан на 56%. Восстановление до следующего выстрела - 80 суток"

Запись сохранилась. Василий закрыл глаза и позволил себе минуту тишины, прежде чем вычислитель снова ожил новой сводкой радиоперехвата. Война ещё не началась, но её очертания уже менялись. И где-то глубоко в сознании зашевелилась мысль, которую он пока не хотел формулировать: я стал тем, кем не желал бы быть ни за какие коврижки - одиночкой, решающим, кому жить, а кому умереть. Но если не я - то кто?

В иллюминаторе ночная Земля, она мигала далёкими огнями городов, не подозревающих, что их судьбу только что переписали с орбиты - три килограмма стали и один человек, запертый в консервной банке с отличной канализацией.

Глава 3 Потеря опоры

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №3. 1 мая 1940 г. Гравитация отключена. Расчётный срок до необратимых изменений - 6 месяцев."

Инженеры ЦНИИМАШ, проектировавшие «Метеор», закладывали в системы жизнеобеспечения тройной резерв в том числе по мощности. Искусственная гравитация не входила в число критичных функций - без неё вполне можно было существовать. Как долго?

Ответ на этот вопрос удалось получить ещё во времена первых орбитальных станций.

Медицинская документация обещала "уверенное поддержание гомеостаза подготовленного человека в невесомости до четырех месяцев", рекордсмены вытягивали и десять - двенадцать. Дальше уже начиналась область допущений. Проводить эксперименты, не предусматривающие возвращения космонавта к нормальной жизни, сочли бесчеловечным.

Василий выключил гравитацию в девять утра по бортовому времени. Сделал это сознательно, почти ритуально: зафиксировал в журнале предстоящее действие, провёл контрольный опрос систем, убедился насколько возможно, что все незакреплённые предметы убраны в контейнеры, а провода в специальные сетки. Затем коснулся сенсора. Мелкие детали прикрыл магнитными крышками. Каждый болтик, плавающий в воздухе, потенциальная угроза - вдохнёшь во сне, и пиши пропало.

Мир вздрогнул и поплыл. Ступни утратили контакт с палубой - не рывком, а мягко, будто прыжок без прыжка, непроизвольные подрагивания ступней отправили космонавта в полет.

Тело, привыкшее за три с лишним месяца к половинной лунной тяжести, вдруг стало невесомым, чужим, непослушным. Василий инстинктивно выбросил руку, ухватился за поручень, но инерция уже разворачивала его в воздухе - медленно, как водолаза под водой. Ударился плечом о переборку, выругался сквозь зубы и заставил себя замереть.

Первые минуты были самыми скверными. Вестибулярный аппарат, обманутый отсутствием верха и низа, посылал мозгу противоречивые сигналы. Вертолетики - так шутливо называли это состояние бывалые космолетчики. Желудок подступил к горлу - пришлось давить рвотный позыв.

Это временно: космическая медицина давно описала синдром адаптации, через двое суток организм успокоится. Но легче от этой мысли как-то не становилось.

*Не в первый раз, но точно в последний* – Вонг улыбнулся, и просто ждал пока сможет заняться делом. Он зажмурился, цепляясь пальцами за поручень и старался дышать поровнее.

Минут через пять отпустило.

Палуба была теперь везде и нигде. Отсек управления обрёл новую, зыбкую геометрию: приборные консоли оказались одновременно под ногами, над головой и сбоку. Тело медленно дрейфовало в центральном проходе, и каждое движение отдавалось непредсказуемым вращением. Василий заставил себя не бороться с невесомостью, а подчиниться ей - отталкиваться плавно, скользить вдоль поручней, фиксировать себя ремнями у каждой рабочей зоны. Два часа ушло на то, чтобы переоборудовать отсек: затянуть сетки на позабытых контейнерах, прикрутить липучками планшеты, перевесить инструменты в закрытые чехлы.

Покончив с обустройством, он активировал диагностику. Бортовой вычислитель вывел на экран медицинский прогноз. Строчки бежали ровно, безжалостно:

"Невecомость. Прогноз изменений состояния организма:

- месяц 1: снижение мышечного тонуса, перераспределение жидкости в краниальном направлении, отёчность лица, заложенность носа. Корректируется физнагрузками.

- месяц 2-3: начало вымывания кальция из трубчатых костей, потеря плотности 1–2% в месяц. Риск переломов при любой нагрузке.

- месяц 4–5: прогрессирующая атрофия скелетной мускулатуры, снижение сердечного выброса, ортостатическая неустойчивость. Частичная деградация костного мозга.

- месяц 6: необратимые изменения опорно-двигательного аппарата. Возврат к гравитации выше 0,3g без ношения активного экзоскелета - невозможен. Рекомендовано: избегать спуска на планеты и луны с естественной гравитацией."

Василий прочитал прогноз дважды, затем отключил экран. В отсеке стало темнее - только аварийные диоды мигали багровыми точками. Он висел в воздухе, пристёгнутый лёгким ремнём к стойке, и смотрел на собственные руки. Пальцы чуть отечные, вены на тыльной стороне ладони набухли сильнее обычного - кровь уже перераспределялась, приливала к голове, сердцу становилось тяжелее качать её к ногам, туда куда обычно её доставляла исчезнувшая сила тяжести.

Полгода. Шесть месяцев.

За это время война даже не достигнет своего апогея. Немецкие дивизии пока еще стоят на Висле, на удивление живой Гитлер ещё только примеривается к Барбароссе. Шесть месяцев - бесконечно много для человеческого тела и преступно мало для человеческой истории. Он станет инвалидом задолго до того, как первый освобождённый лагерь смерти попадёт в сводки Совинформбюро.

И всё же выбора не было.

Каждый киловатт-час, сэкономленный на гравитационных генераторах, уходил в сверхпроводящий контур накопителей. Каждый сэкономленный мегаджоуль давал шанс еще раз воспользоваться утилизатором, а значит - продлевал жизнь тем, кто внизу, тем, кто ещё даже не подозревал, что они уже приговорены историей. Без гравитации ресурсов его тела должно было хватить не на десять, но хоть на пять лет. До 1945-го. Еще четыре выстрела вместо двух, неплохо.

*Цена - моё тело.*

Василий попытался улыбнуться и почувствовал, как лицевые мышцы двигаются непривычно вяло - отёк уже начался. Ничего. Не смертельно.

Он отстегнул ремень и, оттолкнувшись, поплыл к иллюминатору. Движение в невесомости давалось пока неуклюже, угловато, но он уже приноравливался - память тела оживала, возвращая опыт тренировок на орбитальных станциях Урана, вахт в поясе Койпера. Земля внизу была огромной, на полнеба, и он смотрел на неё теперь из нового нового положения: вверх ногами, вниз головой, неважно.

Где-то там, за горизонтом, немецкие конструкторы чертили первые эскизы будущих Фау-2, а британские физики пока ещё не знали, что их расчёты по делению ядра читают в Берлине с не меньшей жадностью чем в Колумбийском университете.

Где-то там Георгий Жуков ещё не получил назначения на Юго-Западный фронт, а Лаврентий Берия ещё не знает, что через три года в лазарете НКВД его будет ждать ампула с ядом. Мир внизу все быстрее катился к катастрофе, и только он один - человек, подвешенный в пустоте, - мог что-то с этим сделать.

Он вернулся к консоли и допечатал в журнале:

"Расход энергии на поддержание 0,1g - 1,2 МДж/сутки. В режиме невесомости - 0,05 МДж/сутки (системы компенсации). Прогнозируемый выигрыш ресурса - 32%. Стоимость – инвалидизация через 6 месяцев. Считаю сделку приемлемой".

Он интенсифицировал физические тренировки - простейшие эспандеры, закреплённые в разных точках отсека, трижды в день по часу полутора. Медицинский протокол предписывал нагружать мышцы в невесомости, чтобы замедлить атрофию. Василий знал, что это лишь отсрочит неизбежное, но не делал себе поблажек. Каждый день он будет рвать жилы, чтобы через пять лет, когда настанет час финала, его сердце ещё билось, а пальцы могли коснуться сенсора прощального броска.

К вечеру он освоился настолько, что позволил себе короткий сон - в спальном мешке, принайтованном к противоперегрузочному ложемету. Засыпая, он слышал, как вычислитель перебирает радиосигналы, и сквозь дрему ловил обрывки далёких голосов. Где-то в Европе диктор читал сводку погоды, и Василий впервые за долгое время подумал не о цифрах, а о том, что там, внизу, сейчас весна.

Утром он проснётся и займётся планированием второго вмешательства. А пока - тело парило в темноте, невесомое, почти неощутимое, словно уже наполовину отделившееся от жизни. Он принял это. Таков был контракт: свои мышцы и кости - в обмен на миллионы чужих.

За иллюминатором, на ночной стороне планеты, вспыхнула очередная падающая звезда - крошечный метеор, сгоревший в стратосфере. Дети внизу, возможно, загадали желание. Но Василий уже не различал, где кончается метеор и начинается его собственная судьба.

Глава 4 Глаза на орбите

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №4. 17 сентября 1940 г. Мини-спутники комплекса «Томограф-А бис» №1, №2 и №4 - в сети. Картинка с Земли неполная, но достаточная."

Четыре месяца и шестнадцать дней Василий работал вслепую. Радиоперехват давал голоса, но не картинки. Чувствительности фазированных решеток хватало, что бы считывать морзянку телеграмм прямо с проводов и слушать телефонные разговоры прямо на телефонных станциях. Будь благословен аналог, с цифрой было бы сложнее, еще более благословен бортовой вычислитель, и коллекция программ на все случаи жизни, сохранившаяся в бортовом библиотечном хранилище.

Он слушал, как вермахт перебрасывает дивизии к восточным границам, как в Берлине утверждают бюджеты на новые бомбардировщики, как в Лондоне нервно обсуждают сводки разведки - и не видел ничего. Только воображал: серые ленты шоссе, забитые колоннами, дымные факелы заводов, тени бронепоездов на запасных путях. За четыре месяца он научился строить в голове карты по обрывкам переговоров, но этого было мало. Слишком мало для хирургии истории.

Первая акция прошла успешно, но тогда флюктуации, вызванные его действиями, еще не коснулись Земли, можно было во многом полагаться на данные монографий и учебников.

Даже сейчас многое изменилось. Например, членов ложи покойного фон Чиктло накрыли в шикарном особняке на Вильгельмштрассе в процессе выборов нового главы. Судя по обрывкам информации – это было что-то на редкость отвратительное. В разговорах жандармов мелькали разложенные прямо на шикарно накрытых столах разделанные тела. Впрочем, Гестапо быстро втянуло дело в свои недра, и выдоило всех причастных до капли. Кто-то даже отправился в Заксенхаузен, повышать профессионализм тамошних финансистов.

Теперь работа с орбиты изменится. «Томографы» висели на высоких орбитах уже три часа. Пока - молчаливыми болванками, но это ненадолго. Три из четырёх спутников, входивших в состав экспериментального комплекса томографии астероидов, уцелели при переходе - точнее, уцелели их фазированные приёмопередатчики и оптические модули. Остальное - полумёртвый металл. Но именно оптика и радары были нужны Василию.

Выход всех трех в заданные точки, был настоящим чудом. Орбиты сателитов были неустойчивы, лишь один на остатках ресурса маневровых дотянет до 1945, остальные сгорят раньше.

Бывалый космо-инженер потратил почти всё лето на то, чтобы вручную перепрошить программы управления. «Томографы» проектировались для сканирования астероидных скоплений объемом до пятой части а.е. в десятках диапазонов, а не для разглядывания земной поверхности с высоты пары тысяч километров. Их матрицы имели разрешение, достаточное, чтобы различить кратер диаметром в полметра на Церере находясь на орбите Весты в среднем сближении, но на Земле атмосферные искажения превращали картинку в кашу.

Вычислитель пересчитывал оптические параметры, компенсировал рассеивание, накладывал фильтры, дополнял данными миллиметрового и дециметрового диапазонов, и постепенно, пиксель за пикселем, на дисплее проступала поверхность планеты.

В ночь на 17 сентября вычислитель доложил: калибровка частично завершена. Два "Томографа" синхронизированы, работают в паре, обеспечивая стереоскопическое изображение поверхности. Третий нуждается в дополнительной юстировке. Ещё две-три недели - и будет возможно сканировать земную кору на 15 – 25 метров вглубь, но это не важно. Василий набрал команду, и экран ожил.

Сначала - только серость. Потом проявились контуры береговой линии, серебристая гладь Ла-Манша, тёмные пятна городов. Спутник №2 висел над Центральной Европой, и его матрица медленно вела сканирование, строка за строкой собирая ночную карту.

Василий смотрел, не моргая. Отёкшая от невесомости кожа на лбу натянулась, но он этого не замечал.

Огни. Тысячи, десятки тысяч огней - города, предместья, дороги. Но не это приковало его взгляд. Вдоль восточных границ Рейха, там, где угадывались очертания генерал-губернаторств оккупированной Польши, тянулись цепочки тепловых сигнатур. Спутник видел их в инфракрасном спектре: колонны бронетехники, остывающие двигатели, жар костров полевых лагерей. Вермахт разворачивал группу армий "Центр" - Василий узнавал дислокацию по картам из учебников по тактике, но здесь она была чуть иной, более плотной, более сжатой к границе.

Он переключил диапазон. Тепловые пятна превратились в россыпь белых точек на чёрном фоне. Вот - скопление техники под Варшавой. Севернее - аэродром с двумя десятками бомбардировщиков, выстроенных в линию. А это с другой стороны границы - железнодорожный узел в Бресте, забитый составами с боеприпасами. Карта будущей войны проступила перед ним с чёткостью томограммы нового района астроразведки.

- Вычислитель, - прошептал Василий. - Классифицируй цели. Приоритет - командные пункты, логистические узлы, объекты производства вооружений.

Экран мигнул и через несколько минут снова пошёл строками. На карту легли маркеры: красные ромбы - цели первого порядка, жёлтые - второго, зелёные - третьего. Список занял три экрана. Ромбы советские помечены золотистой каймой, у рейха они перечеркнуты черным косым крестом. Три экрана объектов. Каждый может стать причиной гибели тысяч. Если только никто не вмешается.

Василий оттолкнулся от консоли и повис в воздухе, глядя на эту карту. Маленькая техническая победа - спутники работали, у небесной кары появились глаза, - обернулась необходимостью ледяного расчёта. Теперь он видел всё, но не сможет предотвратить и тысячной доли приближающихся событий. Ресурс утилизатора ограничен, ограничен ресурс маневровых. Четыре - пять выстрелов вместо двух – трёх.

Он выторговал себе дополнительные шансы, отключив гравитацию, но даже пять ударов не остановят лавину которая уже готова обрушится, на пока еще живой мир. Можно убить Миклера, можно сжечь физика, можно спасти штаб, разбить колонну. Но танков внизу тысячи, и на каждый болт с орбиты приходятся десятки эшелонов, которые пойдут на восток вне зависимости от его воли.

*Бухгалтерия смерти, моя жизнь в дебете, сотни миллионов в кредите*, - подумал он. *Я составляю баланс цвета крови.*

Он вернулся к консоли и открыл журнал. Допечатал под записью о спутниках:

"Всего идентифицировано целей для вмешательства: 32 первого порядка, 147 второго, 410 третьего. Возможности поражения за период 1940–1945: от трех до пяти выстрелов (с учётом непредсказуемой деградации аварийного контура). Критерии отбора: максимальное количество сохранённых жизней на единицу затраченной энергии. Приступаю к приоритезации."

Еще пара недель и вычислитель закончит обработку массива первичных данных.

После ввода в строй третьего спутника можно будет задействовать недокументированный функционал комплекса "Томограф-А". Клара Цейс - оператор горной разведки станции Веста-3 показывала ему фокусы с чтением закрытых книг из библиотеки мемориального музея астероидной горнодобычи на расстоянии 10 млн километров от размещения комплекса Томограф-А старого образца, съем сигнала с витой пары соединяющей вычислители пролетающего втрое дальше рудовоза. Забавные никому не нужные казалось бы штуки, теперь пригодятся. Информации будет много, но он справится.

Сохранил запись и закрыл журнал. На экране всё ещё горела ночная Европа, усеянная точками целей. Где-то там, под одной из этих точек, спали будущие солдаты, которым предстояло умереть через полгода. Где-то чуть севернее - конструкторы собирали первые "Фау".

Под третьей - будущий лауреат Нобелевской премии строчил в своём любимом альбоме синеватой, под акварель, бумаги, гениальные опережающие время формулы. Он ещё не знал, что все его записи сгорят вместе с лабораторией. Рукописи прекрасно горят, если так надо. Он будет следующим.

Василий увеличил фрагмент карты: Пенемюнде. Тепловая сигнатура исследовательского центра была яркой, почти горячечной - там кипела работа даже ночью. Он приблизил изображение насколько позволяла простая оптика, различая отдельные строения, подъездные пути, вышки охраны. Рунге. Его лаборатория сияла во всех спектрах, пирамида из брусков графита и слитков урана грела лучше любой печи, пропекало и работавших там ученых. Альберту оставалось всего пять лет жизни, но за эти годы он мог сделать очень много.

Но перед Рунге - подготовка. Необходимо изучить режим работы центра, время прибытия персонала, маршруты патрулей. Теперь, когда у него есть глаза, слепые удары уходят в прошлое. Наконец он - хирург, а не артиллерист. Чем точней удар, тем меньше расход, еще один шанс выбросить шестерку на костях судьбы, своих собственных костях.

Просидел над картами до появления солнца из-за диска Земли. Спутники методично передавали новые срезы, вычислитель обновлял маркеры целей. Василий скорее от скуки, записывал в отдельный файл предварительные расчёты: масса достаточного снаряда, угол входа, время подлёта, ресурс корабля, ожидаемые потери противника. Столбцы цифр росли, и каждая строчка казалась ему записью в бухгалтерской книге. Учет и контроль. Важнее жизни. Важнее смерти.

Баланс, впрочем, не сходился. Слишком много целей, слишком мало болтов можно положить на них.

В иллюминаторе разгорался орбитальный рассвет - тонкая голубая полоса над краем планеты горела все ярче, красивее зрелище трудно вообразить.

Земля вращалась отдельно от корабля, подставляя Солнцу и спутникам остывшие во тьме бока, и вместе с ними - новые цели.

Василий отключил дисплей, помассировал виски (отёкшие пальцы двигались пока еще непривычно) и поплыл к спальному мешку. До конца месяца - расчёт вмешательства для Пенемюнде. Первого второго числа - возможно, удар. А пока - короткий сон под мерный гул гироскопов и плеск систем жизнеобеспечения.

Засыпая, он видел всё ту же карту с красными перечеркнутыми черным ромбами, которые медленно гасли один за другим, как лампочки в умирающей гирлянде. Он знал, что не все из них погаснут, но во сне можно и помечтать.

Глава 5 Манёвр возвращения. Ретроспектива.

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №0. 1? марта? 2014? г. Маршевый двигатель запущен на 11 секунд. Гравитационный манёвр Цереры - Земля. Я здесь."

Баки внутрисистемного двигателя были пусты. Совсем. Василий вызывал диагностику трижды за последние сутки - трижды вычислитель подтверждал: остаточное давление в топливных магистралях ноль целых три десятых процента от номинала. Маршевый двигатель, некогда способный разогнать «Метеор» до сверхсветовых скоростей в режиме пространственно-временного пробоя, исчез в никуда, штанги крепления которые раньше крепко привязывали корабль к гиганской сигаре размером с десяток цеппелинов, теперь годились разве что на металлолом. Маневровые ионники, с их микроскопической тягой, исчерпали рабочее тело на 80 процентов ещё в первые дни после прибытия - то, что не ушло на стабилизацию орбиты, будет потрачено на хирургию истории.

Но он дотянул. Дотянул тогда, в апреле как оказалось 1940, когда всё висело на волоске.

Первого марта 2014 как тогда казалось года, через восемь часов после аварийного пробуждения, Василий осознал масштаб катастрофы. Гравитационный двигатель, сердце сверхсветового корабля, схлопнулся в псевдомассу и улетучился куда то в двенадцатое измерение. Основная секция потеряла герметичность трёх отсеков, хорошо хоть грузовых. Энергии в сверхпроводящих контурах оставалось на самом дне - были еще резервы жизнеобеспечения, но их трогать последнее дело. Корабль висел на орбите Цереры, в полутора сотнях миллионов километров от Земли, и удалялся от колыбели человечества со скоростью четыре километра в секунду.

Учебники по выживанию в академии космической навигации предписывали в таких случаях активировать аварийный маяк и ждать. Он узнал об этом позже, но ждать было некого - ЦУП Всемирного СССР остался в 2014 году, а здесь, в 1940-м, до запуска первого спутника оставалось одинадцать лет. Тогда же он знал только то, что ЦУП молчит, молчал и МОЭК. Молчали все.

Тогда он начал считать. Вручную, потому что вычислитель ещё не восстановился после потери основных модулей, благо хоть как то работал на резервных схемах. Пятисот-кубитная машина едва тянула на простенький калькулятор. Василий выписывал уравнения на аварийном планшете, стирал, пересчитывал заново. Гравитационный манёвр у Цереры был единственным шансом. Карликовая планета как раз проходила перигелий, её притяжение можно было использовать для разгона, если удастся запустить маршевый двигатель на одинадцать секунд и направить вектор тяги под строго определённым углом, четко в нужный момент времени. Ошибка в градус - и корабль уйдёт в открытый космос навсегда. Ошибка в секунду - и "Метеор" рухнет на Цереру.

Он перезапустил аварийный контур системного двигателя вручную - отключил предохранители, замкнул силовые шины напрямую, запитал испарители от аккумуляторов жизнеобеспечения. Корабль взвыл всеми аварийными зуммерами, но на одиннадцать секунд ожил. Одиннадцать секунд Василий был вжат в противоперегрузочное ложе, пока перегрузка в 7g вдавливала его в амортизаторы. Кровь отлила от сетчатки, мир сузился до туннеля, в котором пульсировала единственная цифра - оставшееся время импульса.

На восьмой секунде корабль вошёл в зону притяжения Цереры. На девятой - вычислитель подтвердил захват гравитационным полем. На десятой - Василий потерял сознание от перегрузки, успев увидеть, как на навигационном дисплее траектория загибается к Земле.

Для основного импульса пришлось залить в баки все подходящие жидкости, что обнаружились на корабле. Прежде всего воду. От существования в замкнутом контуре никто еще не умер. А вот полет длительностью в несколько лет он позволить себе не мог. Разгонный, тормозной импульс, поворот всё было рассчитано практически вручную. Никак не выходило меньше 11g благо в аптечке нашлась доза аварийного гибернатора. Жутко вредно, но хоть какой то шанс.

Очнулся он уже на подлёте к планете. Вычислитель чудом сумел достаточно восстановиться и отработать его сумбурную программу. Основное торможение уже состоялось. Двигатель молчал - топливо иссякло до последней капли. "Метеор" шёл по инерции, как камень, выпущенный из пращи, и Василию оставалось только корректировать ориентацию, чтобы не промахнуться мимо гравитационного захвата Земли. Ещё двое суток он вручную подрабатывал ориентацию, используя гироскопы и остатки газовых микродвигателей системы стыковки. А потом Земля подхватила корабль и вывела на фланкирующую эллиптическую орбиту, с которой он уже не сойдёт никогда, только вниз в атмосферу.

Я здесь, - написал он тогда в журнале, и больше не возвращался к этой мысли.

Теперь, пять месяцев спустя, Василий снова вызвал на экран параметры топливной системы. Баки - пустые сферы из композитного сплава, внутри которых даже эхо не отзывалось. Маневровые ионники едва дышат. Гироскопы ещё держали ориентацию, но их подшипники постепенно изнашивались, и через года четыре корабль начнёт вращаться вокруг собственной оси. Если к тому времени ещё будет жив.

Он подумал о Фау-3У - ракете, которую Вернер фон Браун разработал к 1947 году специально для ударов по баллистическим траекториям. Трёхступенчатый монстр, способный поднять боеголовку на триста пятьдесят километров. Здесь он вырвет этой гадине зубы, даже если она долетит до Нью Йорка и Свердловска то со смешным трехсот пятидесяти килограммовым зарядом гексогена, а не с плазменной спиралью ионной накачки в двести мегатонн. Однако пока еще конструкторы Пенемюнде живы и деятельны, фон Браун может создать её на год, на два раньше. И если они засекут "Метеор" - а они засекут, рано или поздно, - нацисты попытаются сбить его. Или, что хуже, захватить.

«Метеор» беззащитен, он даже не сможет увернуться. Ни одного манёвра уклонения - корабль прикован к своей орбите, как Прометей к скале.

Василий закрыл диагностическую панель и подплыл к иллюминатору. Внизу, за тонкой плёнкой облаков, вращалась планета, на которой люди всё ещё не знали, что их судьба пишется с орбиты одним человеком в консервной банке с отличной канализацией. Он сам привёл себя в эту ловушку - рассчитал, выжал из корабля всё до последнего ньютона и рухнул в гравитационные объятия Земли, зная, что обратного хода не будет.

И именно этого он и добивался.

Манёвр возвращения не был отчаянным броском к спасению. Обрывки радиопередач долетели до него еще тогда, просто он не мог и не хотел верить. Но на самом деле, это был осознанный прыжок внутрь войны. Тогда, над ледяной корой Цереры, он осознал возврата домой не будет - потому что дома больше не существовало. Существовала только эта Земля, этот 1940 год, эти миллионы людей, которые ещё не погибли. И он заплатил за право вмешаться всем топливом, всей мобильностью, всей возможностью покинуть орбиту.

Запись в журнале он завершил скупой строкой:

"Манёвр завершён. Корабль на стабильной орбите. Топливо исчерпано. Маневровые возможности - нулевые. Позиция окончательная. Продолжаю наблюдение".

Он отключил планшет и повис в невесомости, раскинув руки крестом. Где-то под ним, в исследовательских центрах Рейха, инженеры уже могли чертить эскизы будущих ракет, способных дотянуться до его орбиты. Пусть. Это ничего не меняло. Он был здесь, и он останется здесь до конца - будь то несовершенная ракета, нехватка кислорода или просто долгие годы невесомости, превращающие кости в хрупкий мел.

Он сам выбрал эту ловушку. И она стала его оружием.

Глава 6 Дымы Пенемюнде

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №6. 1 октября 1940 г. Объект: Рунге А. Д., физик. Снаряд: титановая пластина. Результат: возгорание лаборатории. Цель уничтожена."

Орбита.

Спутники «Томограф-А» работали на пределе разрешения. Увеличение, доступное оптике, превращало научный городок Пенемюнде в россыпь серых прямоугольников, едва различимых на фоне балтийского побережья. Вычислитель был способен достроить картинку вплоть до отдельного камушка на аккуратной гравийной дорожке. Но Василию не нужна была фотографическая чёткость. Тепловая сигнатура лабораторного корпуса, где работал Альберт Давид Рунге, выделялась даже в дневное время - массивные трансформаторы, охлаждающие контуры, пробные разряды плазменных установок, пирамида примитивного атомного реактора. Здание пульсировало в инфракрасном спектре, как воспалённый нерв.

Пять ночей подряд он изучал режим объекта. Спутник №4 снимал корпуса и их окрестности с интервалом в пять - семь минут, и каждая серия кадров добавляла детали к портрету цели. Рунге покидал лабораторию между двумя и тремя часами ночи - чёрный "Мерседес" выезжал из-за контрольно-пропускного пункта и следовал к жилому сектору. Сама лаборатория в это время оставалась под охраной двух постов, но активность внутри замирала уже в час ночи: вычислитель фиксировал снижение энергопотребления на 60%. Гений любил поработать в тишине, без профанов лаборантов и прочих отвлекающих факторов. Лучшее время для удара с часа до двух.

Пятнадцатого сентября, в одну минуту первого по берлинскому времени, Василий загрузил в приёмный лоток утилизатора титановую пластину - фрагмент обшивки разрушенного отсека, двенадцать на восемь сантиметров, масса - два и семь десятых килограмма. Края он предварительно заточил, вывел линзу насколько позволяли ручные инструменты, чтобы уменьшить сопротивление атмосферы, наклеил на двустроннюю ленту полосы алюминиевой фольги, для встречного плазменного прокола. Вычислитель рассчитал траекторию: вход в плотные слои под углом шестьдесят один градус, время подлёта - четыре и одна десятая секунды. Поправка на ветер - западный, шквалистый, свежая сводка с метеостанций Люфтваффе, перехваченная час назад. Дождь. Облака. Ничего, дециметровый диапазон работает и сквозь облака.

"Цель - лабораторный корпус N7, - бежали строки на дисплее. - Вероятность поражения - 94,3% с учётом атмосферных возмущений. Ожидаемый ущерб - полное разрушение оборудования, неконтролируемое возгорание".

Василий кивнул, хотя никто не мог этого видеть. В невесомости кивок вышел смазанным - тело качнулось, пришлось ухватиться за поручень. Мышцы уже начинали слабеть, он чувствовал это каждый раз, когда пытался сделать резкое движение. Третий месяц невесомости заканчивался - скоро четвёртый.

- Работай, - сказал он вычислителю и активировал рассчитанный сброс.

Титановая пластина ушла вниз бесшумно и мгновенно. Корабль даже не дрогнул - утилизатор сработал в штатном режиме, супер-конденсаторы выплеснули свой заряд сверхпроводящую шину. На дисплее побежали данные телеметрии: скорость, высота, расчётное время контакта. Три секунды.

Поверхность.

В Пенемюнде шёл дождь. Часовой у ворот лабораторного комплекса кутался в шинель и думал о том, что через два часа смена закончится и можно будет пойти в казарму. Он не видел, как высоко над тучами раскололось небо - короткая вспышка, не ярче падающей звезды. Облака погасили ее почти мгновенно, солдат услышал только грохот.

Титановая пластина пробила крышу лабораторного корпуса N7 на скорости свыше Тридцати километров в секунду. Кинетическая энергия удара мгновенно воспламенила все что могло и не могло гореть. Кислородные баллоны, хранившиеся в подсобке, сдетонировали через несколько мгновений. Ещё минута и пламя перекинулось на соседний корпус – ангар с неровной пирамидой графитовых и урановых слитков. Пожарные команды Пенемюнде прибыли очень быстро через десяток минут, превысив все возможные нормативы. Но к тому времени лаборатория уже превратилась в инфернальные руины пылали даже покорёженный бетон и оплавленный металл. Пыль и дым несли в себе миллионы БЭР* они укутывали собой весь комплекс, в мире еще никто не догадывался об опасности горящих радиоактиноидов. Смерть пришла туда откуда они должна была вырваться.

Альберт Давид Рунге в ту ночь как обычно задержался на работе. Он погиб на месте - взрывная волна раздавила его в гениальный мозг раньше, чем огонь коснулся тела. Вместе с ним сгорели чертежи, расчёты по обжатию дейтериевой мишени, прототип плазменной спирали ионной накачки, записи, формулы - всё, что через несколько лет должно было превратиться в "Огненный молот", водородную бомбу, что превратила в тени Нью-Йорк, Лондон, Дели, Ленинград и Москву - "тени в свете тысяч солнц". Старые добрые времена, слишком суровые что бы копии материалов хранились дома и в любимых пабах, но слишком невинные для их хранения в нескольких местах по отдельности. Все разработки сгорели вместе со своим автором, обратились смертельно-ядовитым дымом, наверное очень хотели убивать.

Василий прочитал подтверждение о ликвидации цели спустя двадцать девять минут - вычислитель перехватил паническую телефонограмму службы безопасности Пенемюнде, адресованную лично Гитлеру. Дежурный срывался на фальцет, упоминал "звездный удар" и "огненный смерч". Василий прослушал запись дважды, затем отключил динамик.

Он убил физика. Гения. Человека, который в другой реальности дал бы человечеству дешёвую энергию - аллокатор трансглюонной плазмы, ключевая технология, на ней в XXI веке стояла вся энергетика Всемирного СССР. Рунге был не просто создателем бомбы. Он был первооткрывателем, опередившим время на годы, его уравнения описывали процессы, которые физики будущего осваивали десятилетиями.

Теперь этих уравнений нет и его нет. Аллокатор изобретёт кто-то другой - может быть, в Советском Союзе, может быть, в Америке, может через десять лет, а может и через тридцать. Но десять городов не превратятся в пепел к 1948 году. А североамериканский континент не поменяет своих очертаний в 1945. Города будут стоять, люди будут жить.

*Бухгалтерия смерти*, - подумал он. *Я вычёл одного гения и прибавил триста пятнадцать миллионов жизней. Баланс сходится.*

От этой мысли не становилось легче. Он знал, что будет помнить лицо Рунге - его фотографию, выуженную из архивов гестапо через радиоперехват: тонкие черты, высокий лоб, очки в металлической оправе. Лицо учёного, а не убийцы. Лицо человека, который не совершил преступлений, но уже был казнён за чужие.

Василий открыл журнал и допечатал:

"Кто-то другой изобретёт холодный синтез - в конце концов, это примитивная технология середины сороковых годов, даже если на ней и стоит энергетика XXI века. Сейчас важнее то, что "Огненный молот" не обрушится на Лондон, Нью-Йорк, Ленинград и Москву. Будут стоять города, будут живы люди. Оно того стоило.".

Он закрыл журнал и повис в темноте, глядя на остывающий дисплей. Внизу, в Пенемюнде, пожарные всё ещё заливали руины кубометрами воды, смывая в грунтовые воды все новые миллионы потенциальных БЭР. В Берлине Гитлер читал рапорт и не понимал, что произошло. А над живой Москвой занимался рассвет, «Метеор-14» уходил на новый виток, неся на борту человека, который только что перечеркнул одно будущее и продолжил писать другое.

Ресурс сверхпроводящего контура уменьшился до сорока восьми процентов, деградация систем корабля ускорилась. До конца войны оставалось четыре - пять лет. Запаса энергии хватало ещё на два, возможно три выстрела.

Он уже знал, куда ляжет следующий болт.

____________ БЭР - биологический эквивалент рентгена. Это понятие связано с тем, что кожа человека эффективно останавливает основную и в некотором смысле самую опасную часть радиоактивного излучения. Альфа‑ и бета‑излучения обладают низкой проникающей способностью - из-за этого снаружи они не столь опасны. Но если их источники попадают в организм (с вдыхаемым воздухом или пищей), ущерб оказывается в разы серьёзнее, чем от вездесущего гамма‑излучения. Так как способность их взаимодействовать с клетками организма выше. Грубо говоря, БЭР отражает умножение полученной дозы радиации в 15 - 20 раз для случаев внутреннего облучения (при вдыхании или проглатывании радиоактивных частиц) по сравнению с воздействием источника той же мощности извне. Даже марлевая повязка спасает от части внутреннего воздействия, но в 1940 об этом никто не знал.

Глава 7 Киевский узел

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №7. 29 июня 1941 г. Снаряд: отрезок медной шины, 41 кг, с прорезями для защиты от плазмы. Скорость соприкосновения около - 90 км/с. Цель - скопление бронетехники."

Орбита.

Вычислитель закончил расчёт в 7:11 по Гринвичу. Василий плавал перед экраном, вцепившись побелевшими пальцами в поручень, и смотрел, как на тактической карте сходятся черные и красные стрелки. Это было похоже на схему кровеносной системы умирающего от инсульта - артерии пережаты в трёх местах.

"Томограф-2" висел над УССР уже сто шестнадцать часов, передавая картинку с задержкой в полсекунды. За это время Василий выучил каждый изгиб дорог юго-западнее Киева. Он знал расположение всех семнадцати вражеских колонн, идентифицированных вычислителем по тепловым сигнатурам. Знал их скорость, направление, примерный состав. И главное - знал, что через восемь часов три из них сойдутся в районе Дубро, отрезая штаб Юго-Западного фронта от основных сил.

В его истории этот котёл стоил фронту полтора миллиона. Армия, если не фронт.

- Цель "Тернополь-1", - произнёс Василий, и вычислитель послушно сместил фокус.

На экране рывком приблизилась карта детально отобразилось скопление техники у местечка Черевичко. Сотня единиц, если верить тепловому анализу. Танки, бронетранспортёры, машины снабжения, мотоциклы. Авангардная группа, которой командовал некто, чьей фамилии Василий не знал и знать не хотел. У него не было времени на имена. Только координаты. Только масса и скорость.

Медная шина плавала в грузовом отсеке уже третью неделю. Василий извлёк её из помятого распределительного щита ещё в мае, когда готовил потенциальные снаряды. Сорок килограммов чистой меди - слишком ценный материал для простого удара, экономия импульса 45% можно разогнать снаряд почти в два раза больше, и даже сэкономить ресурс корабля. Он потратил три дня, чтобы вручную, с помощью бесстружечного резака, нанести на её поверхность фильерные прорези - канавки глубиной от миллиметра до сантиметра с четвертью, расходящиеся веером от центра массы. Идею подсказала память о лекциях по баллистике орбитального спуска на Весте-3: при входе в атмосферу на таких скоростях прорези работали как абляционная защита, создавая контролируемый срыв плазмы. Медь не сгорит в атмосфере. Шина долетит, соскользнет, как лыжник с горы, но не в снежном крошеве, а в облаке сверхтекучей плазмы.

- Траекторию подтверждаю, - сказал он. – отстрел по готовности.

Вычислитель вывел на экран трёхмерную модель. Белая линия, ныряющая от "Метеора" к точке на поверхности планеты. Корабли находился почти в апогее своей орбиты, но для машины это было совершенно не важно. Для него на «Метеоре» больше не актуальны земные метеостанции, Вычислитель досконально знал все о любом потоке воздуха в зоне вмешательства. Угол входа - сто семьдесят три градуса. Время подлёта - одиннадцать целых четыре десятых секунды. Расчётный эллипс рассеивания - двенадцать метров.

Двенадцать метров. Почти ювелирная работа для куска металла, пронзающего атмосферу почти в четыреста раз быстрее звука.

Василий положил шину в приёмный лоток утилизатора, зафиксировал изолентой. Механизм зажужжал. На консоли замигал зелёный индикатор готовности.

- Отсчёт.

На экране побежали цифры. Пятнадцать секунд. Он смотрел на карту: красная линия советских войск медленно отступает к востоку. Черные клинья заходят с флангов. Несколько часов- и мешок захлопнется.

Десять секунд.

В его истории штаб погиб почти полностью. Жуков застрелился. Хрущёв подорвал себя гранатой. Фотография советского командующего с пустым барабаном нагана облетела весь мир и стала символом катастрофы. Здесь этого не будет.

Пять секунд.

- Сброс.

Утилизатор выплюнул шину с сухим щелчком. Корабль едва заметно дрогнул, гироскопы отработали штатно. Сорок килограмм меди ушли в ослепительный полет на гиперзвуке. На экране белая точка отделилась от "Метеора" и понеслась к Земле, оставляя за собой тонкую нитку расчётной траектории.

Василий выдохнул и впервые за несколько минут разжал пальцы.

Поверхность.

Старший лейтенант Гюнтер Раух никогда не верил в бога. Он верил в Дойчланд, в крупповскую сталь "Панцер-IV", в приказы генерала Клейста и в собственную фортуну. Когда утром 29 июня их колонна вышла на проселок к Черевичко, он чувствовал себя настоящим сверхчеловеком. Советские войска откатывались на восток. Один рывок - и клещи сомкнутся. Пара дней - и Украинский котёл начнет варить славянских недочеловеков прямо на земле. Без чертей с вилами, но чем славные воины вермахта хуже?!

Колонна шла плотно: шестнадцать "Панцеров", сорок грузовиков с мотопехотой, тринадцать бронетранспортёров и с десяток цистерн с горючим. Дорога была никакая, поэтому колонна не растягивалась вдоль нее, а перла коробками по четыре в ряд, вслед за проминающими разнотравье танками. Ещё две такие же группы двигались южнее, замыкая окружение, но именно группа Рауха должна была первой перерезать шоссе на Житомир.

Он стоял на приступке, высунувшись в открытый люк своего танка, вдыхал пыльный июньский воздух и смотрел вперёд, на бурую ленту дороги. Солнце уже поднялось высоковато, припекало плечи, но все лучше чем в задраенной по уставу железной коробке. Где-то впереди примерно в пяти километрах паршивой дороги, держали оборону остатки советского арьергарда - но это было неважно. К полудню там будут только сталь и огонь.

Раух не смотрел в небо. Никто из его колонны не смотрел в небо. Зачем? Советская авиация была выбита в первые же дни, а лимонники не летают так далеко на восток. Поэтому когда раздался странный звук - не свист бомбы и не рёв двигателя, а короткий, захлебнувшийся треск. Никто не даже не подумал, о нападении сверху.

Звук был похож на резкий разрыв ткани. Кусок меди в сиянии плазменного сгустка вонзился в слежалую землю. В следующую секунду там ,в сотне метров впереди, вспыхнуло еще одно солнце.

Не взрыв - именно солнце. Ослепительно-белый шар, в мгновение поглотивший третий и четвертый ряды танков и десяток грузовиков. Ударная волна пришла позже, через долю секунды: она перевернула "Панцер" Рауха как консервную банку, швырнула его на дорогу, сломала два ребра и выбила сознание. Потом всю разгромленную колонну мимолетно накрыло слепящее кольцо плазмы, слегка опалило волосы и глаза солдат, подожгло всё, что могло гореть, но уже ближе к краю вырубки распалось в безобидные клочья светящегося газа.

Когда он очнулся, вокруг горела земля. Бензин из разорванной цистерны пропитал землю и пылал. Ближе к эпицентру было хуже. Металл капал с остовов машин, как расплавленный воск. В небе висел столб чёрного дыма - прямой, как фабричная труба, уходящий вверх на километр, и в этом столбе ещё сверкали искры. От головной части колонны осталась воронка диаметром в сорок метров и глубиной в десять. Сорок килограмм меди на скорости девяносто километров в секунду не оставляют обломков - только пар, плазму и оплавленный шрам на ландшафте.

Выжившие мотопехотинцы, шатаясь, брели от горящих машин. Кто-то молился. Кто-то пытался поднять упавший мотоцикл. Кто-то кричал, что русские применили новое бесчеловечное оружие. Но такого оружия у русских не было. Не было ни у кого - ослепительный росчерк с ясного неба и мгновенно наступивший ад. Просто кара с небес, и всё.

Раух, превозмогая боль, поднялся на колени и посмотрел на восток. Там, за горизонтом, уходили советские колонны. Штаб Юго-Западного фронта ускользнул. А его фотоаппарат не пригодился, так и сгорел в мешке вместе с экипажем танка.

Орбита.

Василий смотрел на тактическую карту. Красная линия медленно, но верно смещалась к востоку, вытягиваясь из черных клещей. Вычислитель обновлял данные каждые полторы секунды: сигнатуры вражеских колонн смешивались, теряли строй. Одна из трёх авангардных групп была уничтожена полностью. Две другие замедлили продвижение - их командиры, вероятно, пытались разобраться, что произошло.

Катастрофы не случилось. Предотвратить все котлы этого жаркого лета было невозможно, но он сделал что мог.

Василий наконец выдохнул. Холодное, отстранённое удовлетворение остудило горящий разум. Сорок килограммов меди. Одиннадцать секунд. Сотня единиц техники. И около двух тысяч солдат противника, которые больше никогда не выйдут на марш.

Взамен - сохранённая группировка. Штаб. Командующие. Семьсот тысяч человек, которые не умрут в плену. А ещё - фотография, которая не появится в газетах: Жуков с наганом в мертвой руке. Месиво в когда-то белой забавной вышиванке - Хрущёв, подорвавший себя гранатой, чтобы не попасть в руки врага.

Василий закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он слышит их голоса. Далёкие, неразборчивые, пробивающиеся сквозь помехи радиоэфира. Где-то там, внизу, офицеры штаба отдавали приказы на отступление. Хрущёв, ещё не знающий, что его смерть только что отменена, кричал в телефонную трубку о необходимости прорыва. Жуков, сжимая в кулаке карту, цедил сквозь зубы распоряжения командирам дивизий.

Они не узнают о нём никогда. Для них огненный удар с неба останется загадкой - может быть, случайным попаданием, может быть, ошибкой вражеской авиации, может быть, небесным чудом. Они спишут его на что угодно, кроме правды. И это правильно.

Через несколько дней Жуков и Хрущёв, пусть и с запозданием, докажут необходимость отступления. Потери фронта составят меньше пятисот тысяч, а не полтора миллиона. Организация вывоза промышленности и населения пройдёт значительно успешнее. Контр-наступательные операции, организованные Жуковым, замедлят врага. Москва и Ленинград не падут. В истории Всемирного СССР эти города были захвачены - Москва на год, Ленинград на полгода, - а после освобождения уничтожены термоядерным оружием. Теперь этого не случится.

Василий открыл журнал и допечатал:

"Потери противника: примерно 100 единиц техники, около 2000 человек личного состава. Результат: штаб ЮЗФ вышел из окружения. Оценка сохранённых жизней - 900 000. Поправка к историческому балансу: плюс 900 000".

Он помедлил, глядя на последнюю строчку. Сухие цифры. Бухгалтерия. Но за каждой - живые люди, которые продолжают дышать, говорить, воевать. Люди, которые родят детей, а те - своих детей, и так до того самого дня, когда один из их потомков поднимется на борт корабля и полетит к звёздам.

- Вычислитель, - сказал он. - Введи проверку в долгосрочный прогноз. Москва не падёт. Ленинград не падёт. Термоядерная бомбардировка исключена. Общая оценка сохранённых жизней по итогам войны... пересчитать.

Экран мигнул и выдал новую цифру. Василий долго смотрел на неё, не мигая. Потом закрыл файл и поплыл к спальному мешку.

Глава 8 Иньекция яда

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №8. 14 ноября 1942 г. Покушение на Берию предотвращено. Снаряд - шарик подшипника. Шприц разбит до инъекции."

Орбита.

Вычислитель работал над целью "Председатель" четверо суток. Это было самое сложное задание из всех, что Василий ставил перед машиной: не просто попасть в здание, не просто пробить стену или крышу. Попасть в шприц. Маленький стеклянный цилиндр, который в его истории был зажат в пальцах медсестры в 03:12 по московскому времени 14 ноября 1942 года.

Это событие занимало три строчки в учебнике истории: "Незавершенное покушение на Л. П. Берию. В результате инъекции нейротоксина - необратимое поражение спинного мозга. До конца жизни - паралич нижних конечностей". Дальше шли абзацы о последствиях: безвременная смерть в 1965, вакуум власти, без жёсткой руки Берии коммунистическое движение рассыпалось на десятки конфликтующих фракций. Подняли головы местные царьки - Пол Пот, Сильвестр Сальвадор, Бокасса. Несть им числа! Некоторые объявляли себя марксистами и творили такое, от чего Василия до сих пор мутило при воспоминании об уроках истории. Объединение мира во Всемирный СССР произошло большой кровью - некому было вовремя купировать нездоровые амбиции.

Лаврентий Палыч умер в 1965-м, за пять лет до официального провозглашения Всемирного СССР. Пятилетка крови. Человек, который железной рукой провёл Союз через восстановление после войны, который выстроил из обломков страны паровой молот, способный выковать глобальный коммунизм - не увидел финала.

Василий знал всё это, когда загружал в вычислитель данные. Знал, и всё равно где-то под рёбрами шевелилось сомнение. Берия был амбивалентной фигурой. Лично подписывал расстрельные списки, бестрепетно ссылал целые народы. Принимал участие в казнях проворовавшихся и заигравшихся членов ЦК - своих же ближайших соратников. Но без него стало многократно хуже.

- Цель "Председатель", - произнёс он, и вычислитель вывел на экран план лазарета НКВД.

"Томограф-2" висел над Москвой уже двенадцать часов, передавая картинку с разрешением, позволявшим различать отдельные окна. Тепловые сигнатуры внутри здания были размыты - старая постройка с толстыми стенами, - но вычислитель работал над задачей, как работал над всеми задачами: методично, без устали, перебирая варианты. К 14 ноября у него был ответ.

Траектория проходила через форточку.

Василий перепроверил расчёты трижды. Шарик подшипника - четыре грамма сверхлегированной стали, снятый с аварийного гироскопа ещё в апреле. Слишком маленький для обычного удара, слишком лёгкий для гарантированного поражения. Но для этой цели - идеальный. Он должен был войти в форточку под углом семьдесят два градуса, пробить стеклянный цилиндр в руках медсестры и уйти в стену за её спиной.

И ещё одно: раздробить кисть.

Космонавт долго колебался, прежде чем внести этот параметр в расчёт. Медсестра - племянница красновского командира, завербованная ещё в тридцатых, - после покушения исчезла. То ли её расстреляли, то ли она сбежала. Но здесь он не мог оставлять её в живых с рабочей рукой. Если ампула разбита, она может попытаться снова - через день, через неделю. С перебитой кистью она не сделает уколов уже никому.

Бухгалтерия, - подумал он. - Четыре грамма стали. Одна рука. Один позвоночник. Одно будущее.

- Вычислитель, подтверждаю цель.

Экран мигнул: "Цель подтверждена. Рекомендованное время удара - 03:11:58. Окно форточки - 22×37 см. Вероятность попадания - 97.3%".

Девяносто семь и три десятых. Лучшее, что он мог получить.

Василий приклеил шарик в приёмном лотке. Тот исчез в механизме с тихим щелчком - крошечная дробинка, готовая нырнуть в ионосферу. Ресурсов уйдет самый мизер.

- Отсчёт.

Цифры побежали.

Над Москвой царила глубокая ночь. Лазарет НКВД тускло светился тремя окнами на втором этаже. В одной из палат лежал Берия - Василий видел его тепловую сигнатуру, распластанную на койке. Рядом - вторая сигнатура, более яркая, подвижная. Медсестра. Готовит шприц.

Он представил, как она набирает жидкость из ампулы. Как подходит к пациенту. Как заносит иглу. Сброс по точно выверенному сигналу вычислителя. Шарик ушёл.

Поверхность

Медсестра Вера Зеленая работала в лазарете НКВД третий год. За это время она приняла роды у жены начальника отдела, зашивала ножевые раны оперативников и ставила капельницы арестованным, которых нужно было привести в чувство перед допросом. Лаврентий Берия поступил с приступом почечной колики - рутинная болячка ответработников, ему был прописан покой и курс укрепляющих инъекций.

Сегодня была её смена. И сегодня был её час.

Она знала, что идёт война. Знала, что её дядя, красновский командир и лидер вольноказачьего движения, погиб в Праге в тридцать девятом. Знала, что этот человек на койке - один из тех, кто подписывал приказ на ликвидацию. Когда связной передал ампулу, она не колебалась. Не все, что лекарство, есть яд, иногда яд это просто яд.

В 03:11:00 она сжала стеклянный цилиндр в пальцах и поднесла его к свету. Жидкость внутри была прозрачной, как вода.

В 03:11:55 надломила ампулу и наполнила шприц.

В 03:11:58 форточка за её тихо тренькнула.

Нет, не взорвалась – как во время предыдущих воздействий. Стекло просто перестало существовать на пути снаряда. Четыре грамма хромированной стали на скорости тридцать пять километров в секунду не оставляют времени на глупости: звон и осколки. Шарик прошёл сквозь форточку, как игла сквозь шёлк, оставив идеально круглое отверстие. Затем он встретил на пути стеклянный цилиндр.

Шприц был попрочнее. Шарик коснулся металлического штока и повлек его за собой. Колба исчезла в облаке стеклянной пыли и брызг нейротоксина. Шарик тащил за собой металлическую спицу но даже не замедлился. Он прошёл сквозь кисть Веры - раздробил пястные кости, разорвал сухожилия, вырвал кусок плоти - и ушёл в стену за её спиной, где застрял в кирпичной кладке на глубине четырёх сантиметров. Остальную работу по травматической ампутации ладони проделали остатки шприца.

Медсестра даже не успела вскрикнуть. Она просто посмотрела вниз и увидела, что её правая кисть превратилась в кровавое месиво, из которого торчат белые осколки костей. Шприца не было. Только кровь, текущая на пол, и нарастающая, заполняющая сознание боль.

Зеленая закричала.

В палату ворвалась охрана. Берия проснулся.

На орбите.

Василий смотрел на тепловую карту. Сигнатура медсестры сместилась, замерцала - потеря крови. Сигнатура Берии резко дёрнулась, переместилась к краю койки. Вокруг засуетились новые точки - охрана, врачи.

Шприца больше не было. Покушение провалилось.

Он выдохнул и позволил себе закрыть глаза - на пять секунд, не больше. Потом открыл журнал и допечатал:

"Результат: нейротоксин уничтожен. Преступница ранена, захвачена. Цель выжила. Оценка долгосрочного эффекта: сохранено здоровье Л. П. Берии. Ожидаемое продление жизни - 30–35 лет. Последствия: сохранение жёсткого центра управления СССР после войны, предотвращение появления неконтролируемых режимов типа Пол Пота, Сальвадора, Бокассы. Объединение мира во Всемирный СССР пройдёт с меньшими потерями. Поправка к балансу... пересчитать".

Он помедлил, глядя на последнюю строчку. Вычислитель уже обновлял долгосрочный прогноз, но Василий знал, что цифры никогда не скажут всей правды. Берия, которого он только что спас, был тираном. Но он был тем тираном, который нужен истории. Той истории, которая приведёт человечество к звёздам не через кровь и хаос, а через дисциплину и постепенное, контролируемое объединение.

Я спас его, - подумал Вонг, и мысль эта была странно двойственной. Не гордость. Не стыд. Что-то среднее - ощущение сродства с человеком, которого он никогда не встретит. Они оба были бухгалтерами смерти. Оба считали человеческие жизни. Оба понимали, что иногда для великого будущего приходится пачкать руки.

Разница была в том, что Василий платил за это собой. Берия - другими.

- Вычислитель, - сказал он. - Ресурс воздействий?

Экран мигнул: "Остаток: один выстрел, подготовка 360 дней". Мда, сэкономить не получилось. Пару месяцев назад микрометеорит ювелирно разрушил один из блоков фотонных преобразователей. Если бы не отказ от искусственной гравитации, даже это воздействие не cмогло бы состояться.

Один. Этого должно хватить. До Победы оставалось два с половиной года. Гитлер все еще жив, и проявил себя наилучшим возможным образом. Одно то, что он объявил войну Штатам уже почти год назад, уменьшило ожидаемые потери в полтора раза.

Миклер оттягивал выполнение своих обязательств перед японским кровавыми собаками до последнего. Он торговал и с ними, и с американцами. Поставлял разное. Среди этого "разного" была сборная водородная бомба, первая в своем роде. Было и глубинное буровое оборудование. Только вот американцы об этом не знали. Операция была проведена ювелирно. Бурили сами же американцы, прямо на территории Форта Макдермит, они же опустили на глубину 2000 метров "научное оборудование". И даже сами подорвали 450 мегатонн прямо под своими домами. Конец 1943 - вот когда "Отец нации" объявил войну США. Вслед телеграмме из Берлина, над трансатлантическим кабелем летела «Фау-3». Сто мегатонн прямо над Нью Йорком. Какой удар был первым, выяснить так и не удалось. Оба взрыва произошли практически одновременно. Планету штормило несколько месяцев, Североамериканский континент похудел на треть, Карибов не стало. США, Канада и Мексика так и не оправились от этого удара. Цунами обрушились на Японию и Британские острова. Британия пала вслед за своей бывшей колонией. Японцы не пали, они с еще большей яростью вцепились в материк. Во это был враг! А Гитлер?.. Что - Гитлер?.. И все же, как он пережил весну сорок первого?

Василий закрыл журнал и поплыл к спальному мешку. Где-то внизу, в Москве, Лаврентий Берия допрашивал раненую медсестру. Лаборатория получила для анализа пустую ампулу с несколькими каплями прозрачной как слеза жидкости. На фронтах грохотали бои. Где-то в Пенемюнде до сих пор тлели ураново графитовые обломки. В учебниках истории - ещё не написанных, ещё дышащих - исчезали абзацы о термоядерных ударах по Нью-Йорку, Лондону, Москве и Ленинграду. Подрыву Йелоустонского супервулкана, забитых мотыгами тысячах кампучийцев.

Василий закрыл глаза. Завтра нужно было начинать подготовку к последнему выстрелу. Цель еще не ясна, но она будет, история неохотно меняет свой ход.

Глава 9 Прощай, Инге.

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №9. 9 июля 1943 г. Зафиксирована попытка перехвата. Ракетоплан «Фау-2х4». Проведён сеанс связи. Угроза ликвидирована. Знание о корабле обнулено."

Первым сигналом стала тишина. Не та привычная тишина эфира, к которой космонавт приноровился за три с половиной года. Внезапная, чистота в УКВ диапазоне обычно использовавшемся люфтваффе. Вычислитель отметил аномалию 1 июля в 05:32 по Гринвичу: три ключевых узла связи вермахта одновременно перешли на радиомолчание. Через десяток минут молчание сменилось модулированными всплесками. Короткими, мощными импульсами миллиметрового диапазона. Очень похожими на подсвет гигантского радиолокатора.

Спутники засекли нехарактерную работу проводной связи на полигоне Пенемюнде-Зюйд, в девяти километрах от руин лаборатории Рунге, оттуда судя по всему дирижировали этим радио-концертом. Уже через час, «Томограф-А» выдал картинку: лес антенн, и новый стартовый комплекс, тщательно замаскированые сетями. Но от всевидящего глаза с орбиты не скроешься. Антенны уже разбирали, свою миссию они завершили, рассчитать местонахождение калечного «Метеора» в любой дальнейший момент было задачкой для младшекурсника. На стартовом комплексе обнаружилась тепловая сигнатура трёх "Фау-2", соединенных необычным образом. Три как ускорители вокруг центрального пилона, нашлепкой - рубка, напоминающая кабину «Мессершмитта». Вокруг несуразной конструкции суетились человеческие фигурки. Вычислитель классифицировал объект как пилотируемый ракетоплан, способный достичь околоземной орбиты.

Без анализа было понятно. «Метеор» засекли. Неясен был только скромный масштаб происходящего. Непонятно и то, почему интеллектуальные алгоритмы вычислителя не выявили угрозу.

Василий запросил ретроспективу перехвата всех переговоров за последние недели. Вычислитель выудил из информационного мусора обрывки кодированных телеграмм - дешифровка заняла даже не секунды, минуты серьезный уровень для сороковых годов. Особый отдел Аненэрбе с пометкой «Астрос». Им удалось восстановить магнитозаписи странных сигналов. Это были панические попытки связи которые он осуществлял в первые часы после крушения, до того, как принял обет молчания. Тогда он пытался достучаться до ЦУПа - короткие пакеты телеметрии, частотные тесты, запросы синхронизации. Безнадёжные судорожные попытки. Этих обрывков хватило, чтобы кто-то понял: сигналы подает космический аппарат. Не метеор, не аномалия. Чужой корабль. Удачная догадка принадлежала одному из нескольких возможных преемников Филлипа Фаута. Гаупман СС доктор Эрнст Прандтль, физик, сотрудничавший с группой фон Брауна, энтузиаст космических полетов, специалист по миллиметровым радарам. Василий раскопал его досье в просканированных томографом личных архивах Шмитта: гений, немножко сумасшедший, одержим идеей космических полетов. Гений недолюбливал своего шефа, тот сидел на астрономических исследованиях своим воистину лунным авторитетом. А когда тот помер, оказался в аутсайдерах гонки за его место. Эта операция была его шансом, и он не собирался отдавать лавры избавителя от космической угрозы никому. В обстановке строгой секретности он разработал великанский распределенный радар, засёк отражённый сигнал от обшивки «Метеора». Сегодняшний эксперимент был нужен для уточнения деталей. Наблюдение велось четвертый месяц. Эрнст лично спроектировал «Фау-2х4» - отчаянный гибрид слона с ужом, который должен был доставить к загадочному кораблю одну-единственную боеголовку и пилота. Смертника.

- Вычислитель, - голос прозвучал глухо, - профиль пилота. Фото, личное дело, психологический портрет.

Экран мигнул. Строка поползла слева направо, выводилось самое важное: "Гауптман Клаус Бергер, 1914 г.р., группа "Норд". Боевых вылетов: 92. Сбитых самолетов противника: 21. Жена: Инге Бергер, урождённая Вайс, развод в 1938 г. Причина развода: неарийское происхождение супруги. Дальнейшая судьба супруги: концлагерь Равенсбрюк, смерть 1941 г. Отметки в личном деле: лоялен, исполнителен, склонен к суицидальным миссиям. Откомандирован в распоряжение Аненэрбе с Западного фронта.".

Этого было достаточно. Вычислитель уже просчитывал психологическое воздействие - алгоритмы вербовки, воздействие тональностей звука на подсознание, вещи разработанные в его реальности для психотерапии германоязычных граждан, сработают и здесь. Слабое звено - Инге. "Алгоритм суицид" разработал схему короткого, точного диалога, без лишних слов. Василий получил оптимальные формулировки, выучил их наизусть, как партитуру. И стал ждать.

Старт состоялся на рассвете 9 июля. «Томограф» №2 зафиксировал факел запуска и отрыв от стартового стола, через минуту ракетоплан уже прошивал облака на скорости два километра в секунду. Вычислитель построил траекторию: перехват через двенадцать минут. Василий активировал аварийный передатчик на частоте, канала связи пилота с наземными службами. Риск утечки знаний больше не имел значения - на кону стоял сам «Метеор».

- Гауптман Бергер, - произнёс он на безупречном немецком, когда вычислитель подтвердил соединение. - Не отключайтесь. Я знаю, кто вы. Знаю про Инге.

Молчание. Только шипение несущей. Потом - голос, хриплый, напряжённый:

- Кто это говорит? Что вам известно? - На пилота оказывалось скрытое воздействие, он не слышал целой симфонии инфра и ультра звуков, которые расшатывали его самообладание и психику.

- Я тот, к кому в гости вы летите. Космонавт. Я знаю, что ваша жена погибла в Равенсбрюке. Вас заставили развестись, чтобы сохранить карьеру. Вы согласились. Это убило её.

- Вы лжёте! Она уехала в британский мандат!... мне так сказали... – Даже самые стойкие люди готовые к звуковой психотерапии, впадали в транс от такой интенсивности воздействия. Что говорить об и без того находящемся на грани камикадзе?

- Вам солгали. Газ. Декабрь 1941. Её последним словом было ваше имя.

Это была ложь - вычислитель не располагал данными о последних минутах узницы, но психологический профиль подсказывал: удар должен быть безжалостным. Молчание в эфире тянулась шесть секунд. Потом Бергер заговорил снова, и голос его был уже другим - сломанным, пустым, воздействие удалось:

- Чего вы хотите?

- Ничего. Вы уже летите. Но подумайте: вы несёте смерть человеку, который борется с теми, кто убил вашу жену. У меня на счету - сорванный удар по Москве, спасённый Киевский фронт, предотвращённое покушение на главу НКВД. А вы - пилот Люфтваффе. Смертник. Вас обманули. - Василий давил - Разверните машину!

- Я не могу... меня запрут... собьют.

- Никто не узнает. Отключите канал, направьте ракету обратно на стартовый комплекс. Там сейчас доктор Прандтль и вся его команда. Только они знают обо мне. Если они исчезнут, я останусь мифом. А вы станете героем, настоящим героем. Ваша миссия - самоубийство, но цель можно выбрать самому. Выберите тот вариант, который отомстит за вас с женой!

Долгая пауза. Только шум ревущих двигателей в микрофоне рубки. Потом два слова:

- Прощай, Инге.

Связь оборвалась. На дисплее ракетоплан изменил траекторию - сначала слабо, потом резче. Вместо восходящей дуги, на перерез "Метеору", он начал разворот. Четыре "Фау-2" выбросили остатки топлива, разгоняя груду металла с кабиной и смертником обратно к земле. Вычислитель просчитал точку падения: стартовый комплекс Пенемюнде-Зюйд. Траншея управления, бетонный бункер, где в этот момент находился доктор Прандтль, его ассистенты, операторы синхронизировавшие распределенный радар - все, кто знал о существовании «Метеора».

Василий смотрел на экран, пока ракетоплан возвращался в плотные слои атмосферы. На инфракрасном снимке стартовый комплекс сиял ярким жёлтым пятном. Потом оно вздулось ослепительным куполом и погасло.

В журнале появилась короткая запись:

"Ракетоплан «Фау-2х4» уничтожил стартовый комплекс. Пилот и весь персонал ликвидированы. Информация о «Метеоре» зачищена. Ресурс - без изменений".

Над ночной Балтикой вспыхнула ещё одна падающая звезда - короткий, яркий росчерк, почти сразу погасший в дымке. Дети внизу загадали желание, как загадывали всегда. Но этот метеор был не просто метеором. Это был ответ небес на попытку человека дотянуться до них.

Василий отключил дисплей. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: сегодня он убил не гения и не палача, а всего лишь инженеров и дважды обманутого пилота. Но цена оправдывала всё. «Метеор» остался скрыт. А значит, его миссия продолжится.

Глава 10 Замкнутый круг

"Бортжурнал «Метеор-14». Запись №9. 7 ноября 1943 г. Система циклического использования питательной массы запущена. Выглядит отвратительно. Вкус - никакой. Работает."

Последний тюбик белковой пасты закончился 3 ноября. Василий растягивал его двое суток, выдавливая по грамму на язык, - но жизнь неумолима. Вычислитель подсказал: при текущей активности и нулевом поступлении смерть от истощения через тридцать один день. При пониженной активности - через сорок пять. До Победы оставалось около полутора лет.

Он не мог умереть сейчас. Всё слишком неустойчиво. Осталось ровно одно воздействие. Тысячи красных ромбов горят на тактической карте, но этот ресурс не про них. История уже поменяла ход, но росток нового, лучшего будущего требует ухода, теплых человеческих рук и холодного человеческого сердца. Непредвиденные сложности на то и непредвиденные, что их купирование не получишь вычислителю. Он умный, но глупый. Не в его компетенции отделять важное он неважного.

Решение было, оно лежало в грузовом боксе №2 - том самом, который он загерметизировал пенолентой и не открывал с апреля сорокового. Там, среди законсервированного оборудования разной степени бесполезности, покоился модуль «Арго-4»: экспериментальная установка для регенерации органики, рассчитанная на трёхлетнюю миссию на экзопланетах. Василий знал о ней с самого начала, но оттягивал момент запуска.

Не из брезгливости.

Из инженерного расчета: «Арго-4» потреблял почти столько же энергии, сколько давала вся резервная система солнечных батарей. Замкнутый круг в прямом смысле - еда давала силы, но её производство сжирало энергетические возможности корабля.

Хотя, будем честны, из брезгливости тоже. Система рекуперации жидкости давала дистиллированную воду в которую добавлялись точно отмеренные дозы неорганических солей и других ценных минералов. Она могла работать ещё десяток лет без особых проблем.

«Арго» - сложно-сочинённая система баков полных бактериальных пленок, любые органические отходы в нем постепенно переваривались как в желудках коровы. Вернее, гораздо лучше. Что угодно: от бумаги и дерева. Гипотетических, ибо им в космосе делать особо нечего. А также полиэтилен и полипропилен. Ну и, само собой, в ход шли любые отходы жизнедеятельности.

Из сомнительного сырья получался ещё более сомнительный продукт.

Кроме того, споры бактерий были конечны, прибор не был предназначен для использования в условиях космической радиации. На поверхности новых миров в блиндированном бункере, под защитой атмосферы и магнитных полей, ресурс был близок к сотне лет активной эксплуатации. На орбите нежные генмодифицированные бактерии мерли, как дрозофилы в лаборатории. Прибор, предназначенный для обеспечения пищей до 12 человек, едва ли сможет вырабатывать достаточно пищи для одного, ресурс аппарата и энергия корабля будут тратиться в никуда. Даже полтора года работы в таких условиях были мало достижимы.

К ноябрю выбора уже не было. Либо энергия, либо смерть. Сублимированные отходы за четыре года хранились в одном из негерметичных отсеков отсеков специально для этого случая.

Он вскрыл грузовой бокс в четыре руки - точнее, в две руки и два внутренних-манипулятора под управлением вычислителя. Модуль «Арго-4» выглядел как столитровый цилиндр, оплетённый трубками охлаждения и обмена жидкостью внутренних отделений. Семь лет консервации не пошли ему на пользу: клапана закисли, уплотнительное кольцо верхнего сфинкера рассохлось. Василий потратил сутки на ремонт - срезал кольцо с изрезанного на детали скафандра, смазал клапаны остатками графитовой смазки.

Уже двое суток как загружена бактериальная культура. Картриджи со спорами уцелели, вакуумная упаковка выдержала хроносмещение. В тёплой, насыщенной кислородом среде споры ожили за шесть часов и начали пожирать перемолотую органическую массу. Первая партия была экспериментальной: Василий загрузил в приёмный бункер собственные свежие органические отходы без сублимации, собранные за неделю, добавил катализаторы и запустил цикл.

Восемь часов реактор урчал - звук, похожий на мурлыканье сытого кота. Вычислитель скучно докладывал о ходе процесса каждые четверть часа: "Температура - 38°C. Давление - 1.2 атм. Активность культуры - 98%. Ожидаемый выход биомассы - 11 граммов в час".

На третьи сутки "Агро-4" выплюнул первый результат.

Василий открыл клапан сброса и увидел, как в приёмный полиэтиленовый рукав медленно, толчками, вытекает полупрозрачная субстанция. Она была серой с зеленоватым отливом - цвет гниющего лишайника. Набор порции завершил терморезак. Туба повисла рядом с аппаратом. Консистенция напоминала кисель: не жидкий, не твёрдый, дрожащий при малейшем сотрясении.

Вычислитель провёл БЖД анализ и выдал заключение:

"Состав: белки - 62%, жиры - 8%, углеводы - 24%, минеральные соли - 6%. Калорийность - 150 ккал на 100 граммов. Полезные штаммы бактерий - в норме. Токсины - отсутствуют. Продукт пригоден к употреблению".

Пригоден к употреблению. Новая безжалостная фраза из тех, что космолетчик регулярно читал на этом экране.

Он поместил тубу в шприц питания старый, вымытый, обычно его использовали для туб с джемом и арахисовой пастой. Поднес наконечник к губам к губам и замер.

Запаха не было - спасибо угольным фильтрам, - но вид вызывал безусловный рвотный рефлекс даже у человека, который за три года на орбите привык ко многому.

Пять секунд. Десять. Паста колыхалась в прозрачном пластике, как живая.

”Ты ел и не такое на Весте-3”, - сказал он себе. - “Помнишь баланду из хлореллы? Та тоже зелёной была, а эта хотя бы не пахнет подгнившей рыбой.”

Он надавил на тюбик.

Вкуса не было - никакого. Только текстура: холодная слизь, обволакивающая язык, проваливающаяся в горло, оставляющая после себя ощущение сытости, смешанное с глухим, поднимающимся от желудка отвращением. Он проглотил. Подождал. Желудок не восстал - тело приняло подношение с благодарностью голодающего.

Вторая порция пошла легче. Третья - почти машинально.

К тому моменту, как шприц опустел, Василий уже не чувствовал тошноты. Только усталость - глубокую, всепроникающую усталость от собственного тела. Оно больше не было его союзником. Оно было машиной, требовавшей обслуживания, и он только что наладил подачу топлива.

Он открыл журнал и запись о запуске "Агро":

"Цикл замкнут. Дефицит калорий устранён. Энергобаланс корабля - отрицательный, но допустимый. Расчётное время работы до истощения батарей - 19 месяцев. Этого должно хватить до предполагаемой даты окончания войны".

Потом добавил, помедлив:

"7 ноября. Внизу празднуют годовщину Октября. Ленинград всё ещё в блокаде. Спутник показывает очереди за хлебом. Люди едят столярный клей и ремни. Я ем пасту из бактерий и собственных отходов. Я счастливее их. Я знаю, что доживу до Победы".

Он отключил дисплей и поплыл к иллюминатору. Земля вращалась под ним - огромная, равнодушная, укутанная облаками. Где-то там, за серой пеленой, люди умирали от голода, а он здесь, в тепле и сытости, вёл бухгалтерию их смертей. Сорок килограммов меди спасли семьсот тысяч. Четыре грамма стали сохранили позвоночник одному человеку - и, возможно, миллионы жизней в будущем. А теперь он сохранил себя - последний инструмент, последнее орудие истории.

Он посмотрел на своё отражение в холодном стекле иллюминатора. Скулы обтянуты кожей, глаза запали, волосы - редкие, плывущие вокруг головы нимбом. Невесомость сделала его стариком за три года. Изменения необратимы, он знал: когда корабль сойдёт с орбиты, его тело не переживёт посадки. Оно для этого уже не предназначено.

Но пока - пока он работал.

- Вычислитель, - сказал он. - Обнови долгосрочный прогноз. Параметр: доступность питательной массы - стабильно. Ожидаемая продолжительность операционной активности - до 1 июня 1945 года. Подтверждаю.

Экран мигнул: "Прогноз обновлён. Рекомендация: поддерживать калорийность на уровне 490 ккал/сут. Ресурс воздействий - один выстрел".

Один выстрел. Одна цель.

Он оттолкнулся от иллюминатора и поплыл обратно к консоли. Вычислитель отсеивал сотни и тысячи событий, время от времени мелькали цветастые строки возможных влияний. Голубые, зелёные, иногда даже оранжевые, но ничего критически кумачевого цвета. История неохотно меняет ход, но он уже сорвал ее лавину в нужную сторону.

Где-то внизу, в блокадном Ленинграде, мать делила пайку хлеба на троих. Где-то на фронте солдат затягивал ремень на последнюю дырку. Где-то в Москве Берия, живой и здоровый, подписывал приказы, строил планы, которые изменят послевоенный мир.

Василий закрыл глаза и впервые за месяц почти улыбнулся. "Агро-4" урчал в грузовом отсеке, перерабатывая отходы в жизнь. Круг сомкнулся. Его кооператив по рихтовке истории ударами молота получил новый кредит.

Оставалось полтора года. Он дотянет."

Глава 11 Ялтинский перекрой

“Бортжурнал «Метеор-14». Запись №10. 9 февраля 1945 г. Зафиксирован старт 15 «Фау-2м». Траектория - Ливадийский дворец. Перехват связкой титановых шайб. Ракеты уничтожены в стратосфере.”

Орбита

Вычислитель зафиксировал тепловые вспышки в 04:03 по Гринвичу. Яркая алая строка кровью потекла по экрану: Пятнадцать игольчатых сигнатур синхронно отделились от пусковых столов в районе Кайзерслаутерна. Нейро-алгоритм классифицировал их мгновенно: «Фау-2м», модификация А-4, дальность - четыре тысячи километров, боевая часть - шестьсот килограммов аматола.

На то, чтобы понять, куда они летят, ушло ещё секунд пятнадцать. Вычислитель строил траектории, накладывал их на карту и на экране одна за другой загорались дуги траекторий. Все пятнадцать сходились в одной точке. Крым. Ялта. Ливадийский дворец.

Василий оттолкнулся от поручня и замер в невесомости. Сердце бухнуло - не от страха, от математики. Пятнадцать ракет. Даже если половина откажет в полёте, даже если треть отклонится - оставшихся хватит, чтобы превратить дворец в щебень. А во дворце сейчас Сталин. Рузвельт. Черчилль. Все послевоенное устройство мира, заперто в одном зале.

В его истории их убивали по одному, Рузвельт сгорел в Нью Йорке, Сталин - в Москве, Черчилль избежал Лондонского пожара, но был отравлен подложной бутылкой бренди - не сработал Вернер фон Браун, зато сработало Гестапо.

Он бросил взгляд на счетчик ресурса воздействий. Один выстрел. Последний. И пятнадцать целей.

- Вычислитель, - голос сорвался на хрип. - Поиск решения. Множественный перехват. Один выстрел - пятнадцать целей.

Экран мигнул и выдал ответ через четыре секунды: "Связка титановых шайб с последовательным разведением. Вероятность поражения всех целей - 82.4% при условии ручной сборки. Схема на дисплее №4. Время до оптимального момента пуска - 14 минут".

Ручная сборка. В невесомости. Пальцами, которые уже полгода не чувствуют касаний.

Василий рванулся к грузовому отсеку. Титановые шайбы лежали там с осени сорокового - девяносто штук, демонтированных с аварийного теплообменника. Каждая - три миллиметра толщиной, двадцать девять грамм весом, с отверстием посередине. Идеальные метательные снаряды. Чакрамы Шивы. Только мелкие. Он брал их по одной, нанизывал на тонкую медную проволоку, сплетая в подобие гирлянды. Сверяясь с разработанной вычислителем схемой. Пальцы не слушались. Проволока скользила. Шайбы разъезжались, приходилось начинать заново. Три минуты - десять шайб. Минута - ещё пять. Время есть.

На одиннадцатой минуте он завязал последний узел. В руках дрожала связка: восемьдесят пять титановых дисков, перехваченных медной нитью. Блескучая сеть странного металлического паучка. При входе в атмосферу проволока сгорит мгновенно, и шайбы разлетятся шрапнелью, каждая по собственной траектории - вычислитель рассчитал углы расхождения и задержки.

- Программа сброса "Ялта-1", - сказал он. - Подтверждаю.

На экране зажглась белая линия. Одна, разветвляющаяся на множество пунктиров. Каждый вёл к своей цели - крошечной точке стратосферы, где «Фау» полетят по инерции и будут наиболее уязвимы. Титановые лезвия должны были войти в их корпуса на скорости до пятидесяти тысяч метров в секунду.

Василий уложил связку в приёмный лоток. Индикатор готовности замигал зелёным.

- Отсчёт, пуск в расчетное время.

На тактической проекции пятнадцать красных точек ползли к крымскому побережью. Внизу, во дворце, ни о чем не подозревали. Часовой у входа, возможно, смотрел в небо, но видел только облака.

Он представил лица - Сталин с его трубкой, Рузвельт в инвалидном кресле, Черчилль с неизменной сигарой. Трое, решающих судьбу послевоенного мира. И пятнадцать ракет, уже набравших высоту.

Утилизатор пискнул – Сброс!

Корабль дрогнул. Связка ушла.

Поверхность и стратосфера.

Обер-лейтенант Гельмут Ридель, командир батареи новейших «Фау-2м», стоял у командного пульта и проговаривал про себя отчёт о выполнении задачи. Четырнадцать, пятнадцать - все ракеты ушли штатно. Пятнадцать огненных столбов давно растаяли в низких облаках, и теперь пятнадцать серебристых сигар неслись к цели пройдя низкую орбиту. Космические ракеты - приговаривал он про себя. - Чем не вундервафле, которое спасет Рейх? Ещё пятьдесят четыре минуты - и Ливадийский дворец перестанет существовать. Фюрер лично утвердил операцию "Звездный дождь": уничтожить всю троицу одним ударом, обезглавить союзников, посеять хаос.

Ридель не знал, что в восьмистах километрах над его батареей, в ледяной черноте, летит с орбиты металлическая паутинка.

На высоте около ста двадцати километров медная проволока испарилась. Пятнадцать титановых шайб разошлись веером, каждая легла на свою траекторию, и вычислитель "Метеора" в последний раз пересчитал курс - никаких корректировок с момента старта внести было невозможно, но расчет был точен.

На высоте девяноста километров шайбы встретили свои цели.

Первый удар пришёлся в головной обтекатель ведущей ракеты. Титановые диски шли в лобовую. На тех скоростях это мгновенное испарение. Ракета просто перестала существовать, превратившись в облако плазмы и обломков. Вторая ракета была пробита навылет через почти пустой топливный бак – пары топлива вспыхнули оранжевым шаром,ракета рассыпалась вихрем горящих фрагментов. Третья, четвёртая, пятая...

Пятнадцать вспышек. Пятнадцать беззвучных взрывов в разреженной атмосфере. Внизу, на земле, они никого не потревожили - эти далёкие мерцающие вспышки, похожие на грозу в горах. Шайбы, что не нашли своей цели, осыпались росчерками падающих звезд. Но и этого никто не увидел.

Ливадийский дворец

Иосиф Сталин поднял голову от карты Европы, на ней кроили будущий мир. Где-то далеко, за горизонтом промерцали быстрым стаккато голубоватые вспышки. Он переглянулся с Рузвельтом - президент тоже видел.

- Гроза в феврале? - пробормотал Черчилль и затянулся сигарой. - У вас странный климат.

Сталин веско проронил: - Нет, это не гроза - метеоры. Над Крымом их хорошо видно. - Он подошёл к окну, вгляделся в серое небо над горами, потом пожал плечами и вернулся к столу. - Что делать будем? Будем загадывать желания.

Переговоры продолжались.

Никто из них не узнал, что едва не умер. Пятнадцати вспышек в стратосфере. Хватило, чтобы они смогли загадать все, что желали.

Далёкие вспышки, горящая паутинка, сплетённая непослушными пальцами на высоте шестьсот километров. Ничуть не хуже исполняют желания. Например, желание жить.

На орбите.

Василий смотрел на проекцию. Пятнадцать красных точек исчезли. Экран был чист - только линия побережья, зелёный контур Ливадийского дворца и микроскопические тепловые сигнатуры внутри, среди них трое: Сталин, Рузвельт, Черчилль.

Он выдохнул. Выдох получился долгим, свистящим - воздух в лёгких казался разреженным, хотя автоматы докладывали о норме.

- Вычислитель, - прошептал он. - Подтверждение поражения.

"Все 15 целей уничтожены. Перехват успешный. Расход снаряда - 85 титановых шайб. Остаток ресурса выстрелов - ноль".

Ноль.

Он открыл журнал. Руки всё ещё дрожали - то ли от напряжения, то ли от трёх лет невесомости, то ли от того и другого вместе. Дополнил запись о выстреле:

"Результат: Ялтинская конференция продолжается. Три ключевые фигуры послевоенного мира живы. Оценка долгосрочного эффекта: послевоенное устройство планеты пойдёт по мягкой траектории. ООН, биполярный мир, холодная, не горячая война."

Победители договорятся, не будет термоядерного ада. Не будет гибели почти всех крупных городов, отчаянной борьбы за пищу и чистую воду. Мир сможет объединиться. Человечество выйдет к звёздам.

Он остановился. Пальцы зависли над сенсорами печати. Потом закончил:

"Ресурс воздействий исчерпан. Я сделал всё, что мог. До Победы осталось немного".

Анализ вычислителя: Три месяца. Девяносто дней. Космонавт уже не мог кидать камни - но это было не нужно. История вошла в колею, которую он для неё проложил. Теперь она покатится сама. Собирать камни будут другие.

Оттолкнулся от консоли и поплыл к обзорной секции. Где-то внизу, в Крыму, три человека спорили о границах Польши, не зная, что только что умерли и воскресли. Где-то на Западном фронте союзники готовили форсирование Рейна. На Восточном - советские армии перегруппировывались для последнего броска на Берлин.

А здесь, высоко над Землей, в мёртвом корабле, бухгалтер смерти и жизни закрыл свой баланс.

Василий улыбнулся - впервые за долгое время. Улыбка вышла кривой, мышцы лица атрофировались почти так же, как мышцы ног, но это была честная улыбка.

- Вычислитель, - произнес он. - Обнови прогноз. Дата окончания войны?

Экран мигнул: "Прогнозируемая дата капитуляции Германии – начало середина мая 1945 года. Вероятность - 99.7%".

Май сорок пятого. Он доживёт.

Закрыл журнал, погасил дисплей и поплыл к спальному мешку. «Агро-4» урчал в грузовом отсеке. Батареи держали заряд. Жизнеобеспечение работало.

Впервые за пять лет Василий Вонг позволил себе помечтать о том, что будет после. Не с ним - с ними. С теми, кто внизу. С теми, кто через десятилетия поднимет голову к небу и построит корабли, которые полетят дальше, чем «Метеор». Дальше, чем Церера. К звёздам.

Он уснул под мерный гул машин. И ему ничего не снилось.

Глава 12 Последние дни

“Бортжурнал «Метеор-14». Запись №11. 1 мая 1945 г. Ресурс жизнеобеспечения - на пределе. Орбита нестабильна. Я сделал всё, что мог.”

Апрель 1945 года начался с того, что отказал третий гироскоп. Василий проснулся от непривычной тишины - не той, к которой привык за пять лет, а другой, мёртвой, без привычного жужжания маховика. Вычислитель доложил: отказ подшипника, заменить нечем. Остался один гироскоп самый дальний из четырёх. Ориентацию корабля ещё можно было удерживать, но с дрейфом - медленным, неостановимым, как и всё на борту.

Он принял это спокойно. Спокойствие стало его последним ресурсом - единственным, который не истощался, а только прирастал.

Двадцать второго апреля «Агро-4» снизил выработку на шестьдесят процентов. Бактериальная культура вырождалась - сказывались радиация, микроповреждения термостатов, накопившиеся мутации. Паста стала горчить. Василий добавил в журнал короткую запись: "Вкус появился. Жаль, что неприятный", - и продолжил есть. Калорийность держалась на уровне трёхсот в сутки. Достаточно, чтобы не умереть.

Двадцать пятого апреля отказал обогрев жилого отсека. Температура медленно ползла вниз: пятнадцать градусов, двенадцать, десять. Василий надел аварийный термокостюм - тот самый, в котором стартовал от Цереры в четырнадцатом, - и продолжил обход корабля.

Обход. Смешное слово. Когда-то он обегал «Метеор» за пять минут - шесть отсеков, два уровня, шахта штанги маршевого двигателя. Теперь на треть этого маршрута уходил час осторожного полета. Руки не слушались. Вернее, слушались, но сигнал от мозга шёл на атрофированные мышцы с задержкой, как через испорченный ретранслятор. Пальцы постоянно дрожали. Зрение упало до сорока процентов - атрофия зрительного нерва, предсказанная системой меддиагностики ещё в сороковом, наконец взялась за него всерьёз.

Он видел мир как сквозь плотную кисею. Цифры на дисплее расплывались. Приходилось увеличивать шрифт до максимума, подплывать вплотную, вглядываться. Вычислитель дублировал данные голосом, и Василий всё чаще полагался на слух, а не на зрение.

Двадцать восьмого апреля поддержание орбиты стало невозможно, корабль падал.

Вычислитель фиксировал падение перигея: двести восемьдесят километров, двести семьдесят четыре. Атмосфера уже цепляла корпус - едва заметно, но приборы ощущали. Торможение было микроскопическим, но неостановимым. Через две три недели, корабль войдёт в плотные слои и сгорит.

Василий выслушал прогноз и не почувствовал ничего, кроме спокойного удовлетворения. Месяц - это много. Месяц - это май сорок пятого.

Тридцатого апреля он в последний раз изучил тактическую карту. «Томограф-2» - последний из трех, ещё работал. Передавал изображение с помехами и рябью, но картинка была уже не нужна. История вошла в новую колею. Красные линии советских войск подходили к Берлину. Синие линии союзников пересекали Рейн. Америка не вышла из войны после Нью Йоркского костра и катастрофы Йелоустона, Японии приходилось туго, полки из Сибири свободно шли на западный фронт, а не держались за Амур в районе Благовещенска. Фронты сжимались, как огромный кулак.

Он посмотрел на снимок Ленинграда. Город больше не был блокадным - спутник показывал движение на улицах, свет в окнах, даже очереди, но уже не за хлебом, а за чем-то другим. Москва стояла целая, невредимая, не познавшая термоядерного огня. В Киеве восстанавливали заводы. В Ялте, в Ливадийском дворце, уже больше года как был подписан договор, перекроивший карту послевоенной Европы.

Он выключил основной дисплей с мониторингом наземной обстановки. Всё.

Первого мая 1945 года Василий Вонг открыл журнал и начал писать предпоследнюю запись. Зрение почти отказало - он набирал текст вслепую, полагаясь на мышечную память пальцев, которые ещё помнили раскладку. Вычислитель дублировал каждую букву голосом, и в тишине мёртвого корабля механический голос звучал как молитва.

"1 мая 1945 г. Ресурс жизнеобеспечения - на пределе. Орбита нестабильна. Я сделал всё, что мог".

Он остановился. Пальцы зависли над сенсорами. Ему хотелось написать больше - подвести итог, перечислить сохранённые жизни, вывести окончательный баланс. Но толку? Его бои закончились ещё в феврале, после Ялты. Теперь важны были не цифры. Важно было то, что где-то внизу, под облаками, война уже дотлевала.

Ее пожар воспылал не так жарко, как в его мире. Москва не оккупирована на долгий мертвый год, а навсегда свободна. Ленинград выстоял. Йеллоустоун не взорван, побережье Северной Америки не изменило своих очертаний. Возможно, в будущем рисовые поля Камбоджи не будут покрыты притопленными черепами.

Три года. Мир выиграл три года, десятки лет нормальной жизни.

В его мире война закончилась после термоядерного апофеоза, позже и кратно страшнее. Здесь выживут сотни миллионов людей, родятся миллиарды детей, которых в его мире не было. Будут построены заводы и институты. Годы мирного неба, чистого воздуха, воды которую можно пить без многоступенчатой обработки.

Он закрыл журнал и поплыл к иллюминатору.

Земля вращалась внизу, огромная, голубая, равнодушная. Он смотрел на неё сквозь мутную пелену падающего зрения и видел не ту планету, с которой стартовал в четырнадцатом. Та планета была в шрамах. На той Москва была обугленной воронкой, Ленинград - оплавленным стеклянным бассейном, Нью-Йорк - тенью на утонувших островах. На той планете люди выходили из бункеров через пять - десять лет после Войны и начинали строить Всемирный СССР на костях.

Эта планета была другой. Целой. Живой.

Он отвернулся от иллюминатора и поплыл по кораблю - последний обход.

Грузовой отсек. Полу пустые стеллажи, с которых он брал болты, шины, шайбы, пластины. Они отправлены вниз, их удары о землю, ковали новую историю. Он провёл пальцами по пустым отсекам и вспоминал.

Первый болт. Август сорокового. Миклер. Три секунды полёта - и архитектор геноцида перестал существовать.

Титановая пластина. Сентябрь сорокового. Лаборатория Рунге. Он убил физика и сжёг водородную бомбу - "Огненный молот" ударил рикошетом прямо в своего создателя. Нью-Йорк, Лондон, Москва, Ленинград не стали тенями в свете тысяч солнц.

Медная шина. Июнь сорок первого. Киевский узел. Сто сорок единиц техники, три тысячи солдат - и штаб Юго-Западного фронта вышел из окружения. Жуков не застрелился. Хрущёв не подорвал себя гранатой. Семьсот тысяч человек не попали в плен.

Шарик подшипника. Ноябрь сорок второго. Лазарет НКВД. Четыре грамма стали спасли позвоночник Берии. Жёсткая рука послевоенного восстановления окрепла и сможет сделать больше.

Связка титановых шайб. Февраль сорок пятого. Ялта. Пятнадцать целей, пятнадцать беззвучных взрывов в стратосфере. Три человека, решающих судьбу мира, остались живы.

Пять выстрелов. Пять попаданий. Миллиарды сохранённых жизней.

Он поплыл дальше - к жилому отсеку, к «Агро-4», который всё ещё урчал, перерабатывая отходы в пасту. Культура вырождалась, но пока держалась. Как и он сам.

Дальше - к консоли управления, где ещё остывал дисплей с тактической картой. Он не стал включать его снова. Просто коснулся темного экрана кончиками пальцев и закрыл глаза.

Я сделал всё, что мог. Больше ничего не нужно.

Третьего мая вычислитель доложил о последнем сеансе связи с «Томографом-2». Спутник передал панораму Берлина: горящий Рейхстаг, советские танки на улицах, группы солдат втроём берущие в плен целые роты фольксштурма.

Затем сигнал пропал. «Томограф» ушёл за горизонт - навсегда. Его орбита тоже была нестабильна, и Василий знал: он сгорит раньше «Метеора».

- Прощай, - сказал он вслух. Собственный голос показался чужим - он не говорил уже пару недель.

Пятого мая давление в системе рекуперации воздуха упало на пятнадцать процентов. Где-то в трубопроводе открылась микротрещина, найти которую не было ни сил, ни толку. Мониторинг жизнеобеспечения давно пришлось выключить, верещал не переставая. Вычислитель пересчитал оставшееся время на орбите. Максимум до девятого мая. Может быть, до десятого.

Девятого хватит. С вероятностью 98 и 99 сотых процента дня три и нацистский зверь издохнет - Победа!

Седьмого мая он в последний раз поел. Паста была горькой и водянистой - культура почти погибла. Он проглотил её медленно, маленькими глотками, чувствуя, как желудок, пусть и отвыкший от нормальной пищи, сжимается в судороге.

Девятого мая 1945 года космонавт проснулся от того, что корабль дрожал. До входа в плотные слои оставались часы.

Он подплыл к консоли. Включил трансляцию радиоперехвата. В динамиках затрещало, потом сквозь помехи прорвался голос - далёкий, захлёбывающийся, полный слёз и ликования:

"…Победа… подписан акт о безоговорочной капитуляции… война окончена…"

Василий закрыл глаза и улыбнулся. На три года раньше.

Корабль затрясло сильнее. «Метеор-14» падал.

Эпилог Салют Победы

“Бортжурнал «Метеор-14». Запись №12. 9 мая 1945 г. 21:50 по московскому времени. Внизу - Победа! Я счастлив. Конец записи.”

Орбита деградировала вслед за Метеором.

Василий чувствовал это всем телом - тем, что от него осталось. Корабль дрожал непрерывно, мелкой противной дрожью, как лихорадочный больной. Перигей упал до ста километров, апогей выродился. Атмосфера уже не цепляла - она хватала корпус, сжимала его, не собираясь отпускать. Вычислитель вывел высоту полета на главное табло, цифры горели тревожным мы красным цветом, они становились всё меньше.

Звездолетчик не боялся. Ждал этого пять лет.

В девять вечера по московскому времени он подплыл к обзорной секции в последний раз и прижался лбом к ледяному триплексу.

Внизу, за три сотни километров разреженной плазмы и облаков, лежала Москва. Он не видел её - зрение отказало почти полностью, только свет и тени. Вычислитель передавал сгенерированную картинку на зрительные центры мозга через аварийный нейрошунт. Перед внутренним взором Василия разворачивалась панорама города. Красная площадь. Кремль. Излучина Москвы-реки. И повсюду - огни. Тысячи, десятки тысяч огней.

Москва была цела.

Не обугленная воронка, оплавленный шрам на теле планеты, как в его истории. Живая Москва, залитая светом и салютами. Люди на улицах обнимались, плакали, смеялись. Люди, которые не умерли. Они не узнают, что могли умереть.

Космонавт смотрел на них и улыбался.

“На три года раньше”, - думал он. - “В моём мире это случилось в сорок восьмом. Здесь - в сорок пятом. Три года. Три года мирного неба. Три года новорождённых, которые успеют вырасти. Три года заводов и институтов. Три года, выигранных у смерти.”

Корабль тряхнуло сильнее. Высота - восемьдесят километров. Вход в плотные слои.

Первые языки плазмы лизнули обшивку. Теплоизоляция плавилась, кипела и горела вопреки расчетам материаловедов, пламя спешило добраться до нежного содержимого . Иллюминатор залился оранжевым, потом белым. Василий больше не видел Москву - только сияние, в котором исчезали очертания корабля.

Он оттолкнулся от иллюминатора и поплыл к консоли. Тело не слушалось - оно уже почти не принадлежало ему. Мышцы атрофировались до нитей, кости стали хрупкими, как сухие ветки. Но опыт движения в невесомости помог добраться к месту назначения.

“Надо закрыть журнал”, - подумал он. - “Поставить точку.”

Он ввелзапись не в журнале даже, а прямо в командной консоли вычислителя:

Палец нашарил шершавинку сенсора. Вычислитель записал в конец бортового журнала:

"9 мая 1945 г. 21:54 по московскому времени. Внизу праздник - Победа! Я счастлив. Конец записи."

Конец записи. Конец корабля. Конец всего.

Он отпустил поручень и позволил невесомости подхватить себя.

Атмосфера

«Метеор-14» входил в плотные слои над Центральной Россией, и его траектория пролегала точно над Москвой. Обшивка рвалась, плавилась, отрывалась кусками, превращаясь в огненный шлейф, тянущийся на десятки километров.

В последние мгновения, когда плазма добралась до внутреннего корпуса, а кислород в жилом отсеке вспыхнул и погас. Пред тем, как вспыхнул сам Василий, он ещё успел подумать. Мысли тянулись как в замедленном кино.

“Теперь они выйдут к звёздам. Раньше, чем мы. Лучше, чем мы. Без термоядерных шрамов. Без пол-потовских костяных полей. Без каннибализма убежищ. Просто - выйдут.”

Может быть, кто-то из тех, кто сейчас смотрит в небо, построит первый космолет. А кто-то из их детей поведёт его к Церере. И на Церере, на станции Веста-3, новый оператор горной разведки запустит новый «Томограф», и ему не придётся выслеживать войну. Ему придётся выслеживать только астероиды.

Я сделал это. Василий Вонг, космонавт-испытатель Всемирного СССР, который никогда не будет построен, потому что теперь построят другой. Лучше. Быстрее. Чище.

Я счастлив!"

Корабль полыхнул ослепительно ярким облаком плазмы и рассыпался ворохом искр.

Москва, Красная площадь

Мальчишка лет восьми, сидевший на плечах у матери, первым заметил огненную черту в небе. Она перечеркнула небосвод над Кремлём яркой чертой, дугой стрелы, пущенной в темное небо.

- Мам, смотри! - закричал он, указывая пальцем. - Звезда падает!

Та подняла голову. В небе над Москвой, в разрывах салютных облаков, плыла точка. Она разгоралась всё ярче, всё ослепительнее, пока не превратилась в белую дугу, перечеркнувшую небосвод косой чертой до горизонта.

- Не звезда, - откликнулась мать. - Новый салют, наверное.

- Нет, это звезда! - мальчишка замотал головой. - Падающая звезда! Надо желание загадать!

Он зажмурился, набрал в грудь воздуха и прошептал, так громко, как только мог:

- Пусть… никогда больше не будет войны!

Мать усмехнулась, но ничего не сказала. Она смотрела в небо, огненная дуга медленно таяла, оставляя после себя только светящийся след, похожий на дорогу в небо.

Вокруг гремели залпы салютов, сотни стволов били в небо, расцвечивая его красным, зелёным, золотым. И среди этого великолепия вспышка метеора была почти незаметна. Почти.

Но нет. Сотни людей подняли головы. Они увидели, как падающая звезда пронеслась над Красной площадью и скрылась за горизонтом. Превратившись в пепел, растворившись в майском небе.

Мальчишку спустили с плеч, он побежал к друзьям, размахивая руками:

- Я видел падающую звезду! Она прям над Кремлём! Я загадал, чтоб войны не было!

Кто-то из взрослых засмеялся. Кто-то смахнул слезу - сегодня все плакали, по разным причинам. А в небе над Москвой последние искры погасли, и не осталось ничего. Только светлая точка, навсегда впечатанная в сетчатку тех, кто успел поднять глаза.

Первый салют Победы отгремел. Где-то высоко, над облаками, сгорел без остатка корабль «Метеор-14». И вместе с ним - космонавт-испытатель Василий Вонг, который пришёл из будущего, чтобы подарить этому миру три года мира и миллионы жизней.

Внизу мальчишки смотрели в небо и кричали:

- Салют! Салют Победы!

Они были правы.