Отзвук прошлого

Глава 1

На девяностом году жизни Валерий Витальевич решил радикально изменить своё бытие. На вид ему было не так уж и много лет, ведь ещё в прошлом веке технологии продления жизни подняли планку естественной смертности ощутимо выше природной. А успехи гериатрии уже в начале нового столетия сделали почётный возраст лишь строчкой в электронном паспорте. Валерию Витальевичу не очень повезло быть в поколении первых настоящих пролонгистов, так что его внешность все же успела измениться: волосы поседели, в уголках глаз залегли морщины, кожа слегка одряхлела.

Однако же многолетний человек из прошлого века не спешил делать «косметику». Ведь в мире, где подавляющее большинство выглядит на двадцать или тридцать лет, пятидесятишестилетнее лицо становится отличительной чертой, своеобразным предметом гордости. Особенно с учётом того, что последние проблемы с суставами остались в прошлом столетии.

Валерий Витальевич мог бы без труда снова стать археологом, экскурсоводом или учителем. Для этого ему даже не пришлось бы ребилдить уже порядком стёршиеся воспоминания о временах молодости, когда ему довелось работать семантическим декодеровщиком, прокси-информатиком и нейрореконструктором. Продлённая «вторая молодость» давала возможность и в третий раз успеть полностью поменять сферу интересов. И долгожителю хотелось потратить этот финальный шанс на нечто грандиозное. Выходящее за пределы земных проблем.

— Ты серьёзно хочешь лететь на «Протее», когда его построят? — Клод помешивал палочкой мусс в хрустальном стакане.

— Да, — ответил бывший наставник. — Как раз успею пройти все стадии подготовки.

— Но... Это ведь навсегда!

— Я знаю. На мой взгляд, это будет самый лучший способ для меня пройти остаток пути. Будущей колонии у Альфы Центавра понадобится кто-то, кто обеспечит связь новых поколений с историей остального человечества. Мою кандидатуру одобрили почти сразу, ведь я последние лет двадцать пять только этим и занимался.

В кафе на набережной Нового Братеева собрались те, кого Валерий Витальевич когда-то обучал в последние годы преподавательской карьеры. Остальные воспитанники давно уже разбрелись по свету, и старый наставник лишь изредка натыкался на знакомые лица, когда нырял в инфосферу. Но последний выпуск все ещё был к нему слегка привязан, тем более, что они потом регулярно посещали его на новой работе, когда он водил экскурсии по охраняемым местам былых громких событий, детали которых остались во многом лишь в памяти таких же старожилов.

— Дядь Валер, так ведь там же только эмбрионы летят, я же помню детали проекта, - возразила Мария. - Путь-то долгий.

— Это был первый эскиз, — ответил Валерий Витальевич. — Его составляли до того, как удалось решить проблему с длительной гибернацией сложных организмов. А после этого руководство проекта решило, что будет неплохой идеей отправить с тысячами нерождённых колонистов десяток взрослых. Все же это первый такой эксперимент, полагаться только на независимое обучение через электронику они не хотят, нужны и примеры для подражания. Как вы считаете, я стану им таким же учителем, каким был для вас?

Бывшие ученики неловко переглянулись. Их было немного - всего пять человек. Времена гигантских классов и массового обучения остались в прошлом, наступившая эпоха долголетия и тотальной демографической стагнации позволила возродить строго индивидуальный подход, сделав учёбу максимально эвристической. Для старожилов профессия учителя, несмотря на серьёзные требования, быстро стала чуть ли не самой доступной, ведь их опыт ценился выше, чем у остальных поколений пролонгистов.

— Ну, это... просто очень внезапно. Мы думали, что ты так и будешь с нами. Твои истории из прошлого века такие фантастически интересные!

— Не будьте эгоистами, ребятки. Я вас учил совсем другому.

— И что, ты скоро куда-нибудь уедешь?

— Да. Завтра загляну к доктору Фань, чтобы отребилдить ранние навыки. Они мне в ближайшее время понадобятся, ведь отряд пилигримов должен пройти полную космическую подготовку. Так что мы с вами вряд ли ещё сможем вот так посидеть вживую.

Вечерело. Посетители кафе начали потихоньку расходиться. С учителем остались только двое некогда самых настырных учеников, которые больше всего любили донимать расспросами.

— И все же это звучит как-то не очень, – слегка заскучавший Клод вытащил из внутреннего кармана кубик-головоломку и сделал первый оборот. Когда-то ему с большим трудом давалась самостоятельная пространственная геометрия, в начальном классе он привык к цифровому алгоритму настолько, что всерьёз считал способность ручного построения сложных трёхмерных фигур выдумкой и в каждом подобном действии учителя пытался разглядеть скрытые подсказки от нейросетевых помощников. Но так было до тех пор, пока тот не вручил ему старый кубик и не замотивировал собрать головоломку пару раз, взяв на «слабо».

— Почему ты так решил?

Начнем с того, зачем тебе вообще ребилдить именно это время? – Клод, как и большинство учеников, давно уже был с наставником на ты, несмотря на огромную разницу в возрасте. — Ну, то есть навыки-то наверное у тебя и так остались, закон Рибо[1] должен быть на твоей стороне. А так, это же то самое время, когда у нас милитаризм был на пике.

— Это нормально.

— Что именно?

— Возвращаться к неприятному прошлому за чем-то важным. Вы ведь не забыли, что я вам говорил про особенности войны как явления?

— Мы помним про то, что все вокруг нас, что сложнее зубочистки, создано в конфликтах напрямую или косвенно, — Мария отодвинула бокал, — но Клод все-таки спрашивал не про это.

— Да, — отозвался тот, ещё раз прокрутив грани кубика.

— Похоже, Маша как всегда проницательна, — усмехнулся бывший учитель, — и что же я упустил?

— Ты сам был от этого времени не в восторге, — Клод осмотрел кубик, у которого стали однотонными лишь две стороны, и отложил в сторону. — Может, обойтись более простыми способами? Не обязательно ведь восстанавливать все воспоминания.

Мне приятно, что вы заботитесь о моем здоровье больше меня, — Валерий Витальевич откинулся на спинку кресла. — И все же это лишнее. Во-первых, если верить оставшимся у меня в медкарте записям, Рибо мне не помощник. А во-вторых, мне нужна будет вся моя память. До последней капли. Кто-то же должен рассказывать будущим центаврианам фантастически интересные истории, не так ли?

Двое учеников переглянулись. Клод пожал плечами. Бывший учитель добавил:

— К тому же, я считаю это правильным. Опыт прошлого, независимо от происхождения, обязан перетекать в достижения будущего. Взять хотя бы тот же «Протей». Его концепцию так-то придумали даже не в прошлом веке, а в позапрошлом. И уже тогда это был компромисс: физик, рассчитывавший импульс для двигателя, предлагал использовать термоядерные боезаряды в качестве топлива, так как их и так уже производили в огромном количестве, и наращивание военного потенциала и не думало прекращаться. Кстати, он предполагал, что наиболее благоприятные условия для такого проекта наступят как раз в нашем веке[2]. И ведь не поспоришь — в предыдущем было совсем не до межзвёздных путешествий. Зато сейчас, когда у нас одно энергетическое ведомство на всех, настало время закрыть этот гештальт.

Вечерело. Посетители кафе начали расходиться. Валерий Витальевич остановился на минуту и взглянул на темнеющее небо, подсвеченное городскими огнями. Нечто странное и окрыляющее было в осознании того, что финал пролонгированной жизни теперь там, за горизонтом.

Но сначала нужно будет перебраться на Марс. Самая первая постоянная колония людей в космосе уже давно стала Меккой для тех, кто изучает вопросы дальней колонизации, ведь накопленный там технический и социальный опыт самый полноценный и масштабный. Потом будет Психея. Там предстоит обучаться нюансам существования на астероидах и телах со сверхмалой гравитацией. Затем группа будущих пилигримов, в число которых записался и Валерий Витальевич, отправится на орбиту Сатурна, отрабатывать изучение планет с экзотичной атмосферой на Титане и подлёдного океана на Энцеладе. К этому времени «Протей» уже будет почти завершён, так что останется только лечь на обратный курс и прибыть к нему как раз перед стартом. Так много всего предстоит, что голова невольно идёт кругом.

***

— Мне нужно полностью восстановить воспоминания в диапазоне от двадцати до сорока, — Валерий Витальевич поудобнее устроился в анатомическом кресле энграмматрона[3].

— Уверен? Это ведь время твоей службы в военно-научном подразделении, — доктор Фань вытащила из бокса пробирку с раствором наномашин и зарядила в инъектор.

— Уверен. Мне сейчас надо вернуть себя, способного максимально быстро адаптироваться к ситуации, анализировать новый опыт и готового терпеть все лишения.

— Ты и так это умеешь. Сколько тебя помню, твой навык логически связывать несвязуемое никогда не ржавел. К тому же, ты никогда не просил ребилдить именно этот период.

— Я знаю. Когда-то мне лечили проблемы с нервами, которые появились после него.

— Тогда проводить операцию опасно. Я не хочу устроить тебе ПТСР на ровном месте.

— Все в порядке. Я же отправлял тебе свою медкарту с заключением от предыдущего врача. Раз ты взялась копаться в моих нейронах, значит обследование не выявило проблем.

— Ага, не выявило. Потому что оно поверхностное. А в твоей карте маловато информации, и про коррекцию энграмм там всего один лист. Фань остановилась на полпути с инъектором в руках. — Последствия могут быть непредсказуемы.

— Доля риска есть в любом глубоком вмешательстве в память, бояться его это как бояться путешествовать на самолёте. Твои слова, между прочим.

— Я их говорила, когда ты спрашивал насчет пятилетних воспоминаний. А тут другое. Что если за фразой «проблемы с нервами» скрывается какое-нибудь помешательство?

— Если дойдёт до этого, я сам лично возьму на себя ответственность и сяду обратно в энграмматрон, чтобы все исправить. А если не смогу, то моя подпись под согласием с рисками и так стоит.

— И тем не менее, это опасно.

— Долгая жизнь глупа без риска. Наше с тобой поколение буквально этим и живет, разве нет?

Фань Лиши с сомнением посмотрела на пациента. Она прекрасно понимала о чём говорил Валерий Витальевич. И дело даже не в том, что они были давно знакомы, как и большинство старожилов, которые за столь долгое время успели сформировать отдельное сообщество. Просто ей тоже было знакомо это странное чувство, притупляющее страх перед опасностью и заставляющее смотреть вдаль, на острые пики горных хребтов и отвесные скалы. В ассоциации альпинистов она была самым старым и самым активным членом.

— Ладно... Но будешь мне полностью отчитываться первые дней десять.

— Да не вопрос, Ли. Ты же меня знаешь.

Инъектор с шипением впрыснул смесь в артерию. Пока наномашины по кровотоку добирались до гиппокампа, Фань настроила обруч вокруг головы пациента и ещё раз пробежалась по основным пунктам его мозговой карты. Тому, кто впервые познаёт возможности энграмматроники, может показаться, что достаточно залить себе в голову нужный раствор и все, можно ковыряться в нервах как угодно. Но врачи и бывалые пациенты прекрасно понимают, что реальная аппаратура так не работает, нанороботам все же надо заранее знать с чем и как взаимодействовать. К электронной медкнижке Валерия Витальевича был прикреплён громоздкий файл с индивидуальной кортексной картой, позволявшей не устраивать заново полное изучение его мозга. А в качестве приложения шло то самое уведомление об отсутствии явных рисков для глубокого вмешательства. Фань ненадолго задержала взгляд на нем, будто пыталась найти ускользнувшую деталь. Но лист электронного текста на экране планшета все равно не мог знать больше, чем тот, кто его составлял.

Процедуры ребилда воспоминаний среди старожилов были настолько регулярными, что уже давно проходили в тишине, без повторения формальных инструкций. Лишь гудение аппаратуры напоминало о том, что в нейронах сидящего в кресле человека сейчас происходят едва заметные изменения, реконструирующие обратно давно не задействованные связи в ансамблях нейронов. Исчезающе слабое, но многократно отработанное на практике в военные годы воздействие на префронтальную кору выявляло нужные почти затухшие ассоциации, а параллельная стимуляция гиппокампа заставляла их заново усиливаться[4].

Валерий Витальевич немного расслабил сжавшие подлокотники ладони. Тело сотрясала мелкая дрожь. В мозг ударил фонтан странных, будто бы не знакомых, но при этом таких привычных ощущений. Сколько бы раз старожил ни проходил через это, окончательно привыкнуть не получалось.

Фань включила голографический экран в передней части обруча и начала задавать вопросы.

— Что на поверхности?

— Новосибирск. Старый, до пятьдесят второго.

На экран выплыло два изображения. Слева разместился утонувший в зелени город трёхэтажных коттеджей, над которыми кружили дроны воздушной доставки и такси. Но внимание старожила тут же переключилось на архивное фото справа — те же места, техника, улицы. Только дома однотипные, больше по размерам и без орнаментов. Растительность на улицах куцая, из-за плотной застройки переулки напоминают бетонно-стеклянные хабы. Сама картинка тёмная, по улицам уже ходят патрули, проверяя соблюдение комендантского часа. Взгляд непроизвольно ищет среди дронов полицейских перехватчиков, хоть это и бесполезно, так как они замаскированы под обычных курьеров.

— Узнал?

— Да. Даже вспомнил, как меня там забирали в отделение после того, как опять активизировались террористы. Мне не повезло, в соседнем доме как раз нашли одну из газовых бомб. Всех тогда проверяли по десять раз.

— Дальше.

Новый всплеск невнятной ностальгии.

— Кампус при НИИНМ[5]. Новый, после создания отделения медицинской прокси-информатики в пятьдесят четвёртом.

Снова две фотографии. Опять слева разноцветные дома-кубрики для абитуриентов со стенами-окнами, а справа архивные фото первых спешно возведённых унылых зданий из серых блоков, которым предстоит простоять ещё лет двадцать до полного изменения бюджета и подхода к развитию.

— Узнал?

— Почти. Фото неудачное, здесь с них уже убрали все строительные леса. Когда я поступал по спецпрограмме, два здания справа ещё не были завершены.

— Дальше...

Раз за разом повторялся этот цикл. Шаг за шагом Валерий Витальевич возвращал себе картину студенческой юности, прошедшей в эпоху глобальных перемен, когда предыдущий миропорядок уже окончательно пошёл ко дну под весом противоречий, а новый ещё не успел сформироваться. В голове бурлило эхо позабытых эмоций. Резкое раздражение экзаменов сменялось короткими вспышками облегчения и отдыха, после чего их сменяли приступы мимолётного флирта с однокурсницей и внезапный укол тоски, когда надо было навестить дедушкину могилу. Но над всеми этими эфемерными чувствами довлело одно постоянное. Оно рождалось из новостей, витавших в воздухе, подкреплялось личным опытом при общении со сверстниками из других уголков страны и никуда не пропадало ни на секунду, даже моменты радости не могли его надолго заглушить. Валерий Витальевич прекрасно знал, что это за предчувствие. Как знал и то, что оно оправдается, когда на календаре сменится шестидесятый год. Все тогда ждали предстоящего глобального конфликта, который будет гораздо серьёзнее и многограннее, чем серии локальных столкновений в двадцатые-тридцатые. Последней настоящей войны, после которой большинство уже не видело перспектив для цивилизации.

— Валер, у тебя миндалина[6] заметно активнее нормы. Тебя что-то пугает?

— Нас всех тогда кое-что пугало. И ты прекрасно знаешь, о чём я.

— Может, прервёмся?

— Нет. Это в любом случае надо пройти и переварить. Давай шестьдесят первый, отдел прикладных исследований в области воздействий на мозг. Меня как раз оттуда завербовали в закрытый военно-научный Центр, где изучали возможности вскрытия памяти и ускоренного обучения курсантов. Это буквально все, что я точно помню.

Туман начал развеиваться. И сквозь него проступали мрачные контуры самых неприятных событий.

Валерий Витальевич невольно закусил губу. Воспоминания о Центре нахлынули волной нечистот. Он прекрасно знал, на что подписывается, не знал лишь, насколько это будет трудно вынести.

— Валера, тебе плохо! Я отключаю аппарат.

— Стой! - прохрипел старожил. — Там что-то важное!

— Не спорь, у тебя уже пот на лбу выступил!

— Не смей выключать! Я чувствую... нет, я уверен, что в этих воспоминаниях что-то не сходится.

— Так «чувствую», или «уверен»?!

Валерий Витальевич вместо ответа закатил глаза и постарался как можно сильнее отстраниться. Он прекрасно понимал, что сейчас его будет ждать бездна. Природа никак не готовила организм человека к изобретению энграмматрона, так что лимбическая система не способна понять, почему при таком каскаде воспоминаний не нужно выдавать слоновью дозу стрессовых гормонов. И все же...

Фань ударила по кнопке аварийного прекращения процедуры. Аппарат потихоньку переставал гудеть, плавно прекращая вмешательство в нейронные сплетения. Доктор отодвинула обруч и осторожно приподняла голову пациента за подбородок.

— Я в порядке, — Валерий Витальевич отстранил её руку. Хотя на самом деле ощущал он себя очень скверно, тело била мелкая дрожь, кожа стала цвета творога. — Все же я правильно сделал, что решился на ребилд за одну процедуру, а не несколько. Мне нужно кое-что проверить.

— Никуда ты не пойдешь! Тебе отдых нужен. И контроль за восстановлением.

— Не беспокойся, я просто разок залезу в инфосферу. С карманного носителя, если тебе так спокойнее.

***

Среди множества облаков данных, хранимых серверами на спутниках и в подводных ЦОДах, были и созданные старожилами для использования только в своей тусовке. В одном из таких Валерий Витальевич оборудовал себе приватный сегмент, куда складировал оцифрованные данные из прошлого. Проще всего было бы зайти туда через кабинет дополненной реальности, который превращал все в такой привычный архив с папками, но Фань настояла на том, что нагрузку на нервы надо снизить. Даже выпросить пластинку карманного мультитерминала у неё оказалось непросто.

После авторизации Валерий Витальевич отправился копаться в старье шестидесятых годов. Ориентироваться в нём было непросто, ведь он крайне редко возвращался к этому периоду напрямую. Ему было куда приятнее рассказывать ученикам о семидесятых годах, когда ветераны последнего глобального конфликта отстраивали послевоенный мир. То были героические дни, невероятная разруха, и не снившаяся даже поколению тридцатых, медленно сдавала под натиском новых отчаянных людей, вооруженных старыми технологиями и привычкой не жаловаться ни на какие невзгоды, которая навсегда станет их отличительной чертой. Тогда он тоже влился в число восстановителей, именно его разработки и подобных ему прокси-информатиков и нейрореконструкторов подарили обществу технологию энграмматроники, которая вывела науки о мозге и сознании на следующий уровень развития, заодно устранив большую часть проблем с обучением будущих поколений. О том, как на самом деле рождалось это достижение, он обычно говорил вскользь, больше сосредоточиваясь на деталях открытий, чем на событиях, их породивших. До недавнего времени он не сомневался в том, что ему просто не хочется возвращаться к травмирующему опыту, но… Среди писем и отчётов завалялись несколько фотографий. На одной из них он был изображен в белом халате, вместе с другими сотрудниками центра. Но вовсе не лица сейчас интересовали старожила, а обстановка.

Когда энграммы пробуждают память, она возвращается скачками. Часто в виде не до конца ясных образов, которые ещё предстоит заново распознать. Валерий Витальевич знал, что только они сейчас и представляют настоящую ценность. Ведь исследования Центра давно достояние общественности, он сам приложил к этому руку. Нет таких секретных данных по ним, которые он не мог бы найти в сети. Всерьёз искать нечто затерявшееся в прошлом веке теперь стоило только в памяти старожила, ведь даже в мемуарах личный опыт часто бывает не полным.

Когда пришло время выписки, бывший учитель не колеблясь отправился на ближайший мини-аэродром, где взял беспилотный транспорт до некогда одного из секретнейших объектов, который уже давно признали историческим наследием и поместили под охрану. Уже в пути он направил запрос на посещение боту-администратору, который моментально выписал разрешение, только увидев индивидуальный номер старожила. Так что когда Валерий Витальевич, запахнувшись от холода ранней весны в коричневую куртку, подошёл к ограде, охранные дроны не обратили на него особого внимания.

Гигантский лабораторный комплекс, некогда бывший тайной Меккой для десятков светил наук о мозге и не только о нём, встретил его голыми бетонными стенами и красными лентами заграждений для туристов, на полу стояли светильники, бросавшие снизу-вверх таинственные тени. По центральному коридору шёл настил, чтобы посетители не пачкали лишний раз пол, мимо проплывали двери с табличками.

Внезапно Валерий Витальевич остановился. Вокруг него раскинулось помещение конференц-зала, где он неоднократно бывал в качестве слушателя. Но вовсе не голопроектор и ряды стульев его вдруг заинтересовали. Мозг пронзило странное чувство. Будто напряглась какая-то мышца, которую он давно не использовал. И старожил прекрасно знал, о чём это говорит: одна из энграмм активировалась и старалась зацепиться за скрытое воспоминание, чтобы вытащить его на поверхность. Валерий Витальевич лихорадочно переводил взгляд с одного предмета на другой, стараясь поймать нужный триггер. Старые стулья с истёршейся обивкой, стакан в подстаканнике, мелкие царапины на стене, плитчатый потолок... Ничего! Глубокий вдох ситуацию не улучшил, нынешний слегка затхлый дух все же контрастировал с теми временами, когда тут активно шла работа и в воздухе витали необычные ароматы реактивов, смешивавшиеся с запахом моющего средства от только что проехавшего автоуборщика.

Старожил попытался вспомнить, о чем здесь разговаривали, когда он присутствовал в последний раз. Память выудила лица с фотографии, и добавила к ним новые. Он даже отчетливо вспомнил имя того, кто собирал совещание — профессор Залищук, его бывший научрук, заведовавший Отделом Манипуляций с Памятью. Отдел!

Валерий Витальевич нырнул в один из коридоров и сбежал вниз по лестнице. На стене висела светящаяся схема экспозиции, но в ней не было нужды. Когда-то он слишком часто ходил по этим коридорам.

Механическая дверь отъехала в сторону. В нос ударили запахи спирта, старой краски и озона. Какой-то из них резко усилил тусклое чувство, оно будто стало зудящим. Теплее!

Вторая дверь слева. Табличка с цифрой четыре. Испытательная лаборатория, в которой они проводили опыты с искусственной потенциацией. В центре на постаменте кресло в паутине проводов, идущих к стеллажам с оборудованием — первая версия того, что потом станет энграмматроном, была крайне примитивной. В углу бронированный бокс, где хранились пробирки с растворами нанороботов, которые здесь впервые нашли свое применение в качестве «скальпеля» для самой тонкой операции в тогдашней нейронауке. Где-то здесь...

Валерий Витальевич подошел к креслу рядом с одним из терминалов. Табличка «руками не трогать!» его не особо смутила, ведь он уже садился сюда столько раз, что мог бы считать этот стол своим. Тем более, что на нем так и осталась потускневшая пластиковая табличка «Пашинин В. В.».

В тот раз что-то изменилось.

Старожил медленно опустился в кресло. Раздался тихий скрип. На него уставился старый матовый монитор, на котором он когда-то изучал возобновление потоков данных между нейронами.

Что-то пошло не по плану.

Бывший научный сотрудник Пашинин осторожно откинулся в кресле, как он любил делать в те времена. Даже поправил на левой стороне куртки несуществующий бэйджик. Сейчас важно воссоздать все детали, какие получится, любая из них может стать мостиком к запертым воспоминаниям.

Включать монитор было бесполезно. Валерий Витальевич просто мысленно воссоздал картинку того не очень дружелюбного интерфейса, написанного им специально для работы с уникальными данными, которые приходили с кресла. Мало кто сейчас вспомнит, насколько узкоспециализированным было тогдашнее ПО для энграмматрона, прокси-информатики создавали его полностью вручную, как ремесленники.

Это был опыт с изменёнными условиями. Система работала иначе.

Валерий Витальевич медленно встал, стараясь не спугнуть наитие. Крадущейся походкой начал приближаться к боксу в углу. Открыл крышку — в свете тусклых экспозиционных светильников проступили очертания штативов с пробирками для инъектора, увенчанными красными этикетками с номерами.

Та пробирка была с желтой этикеткой. И она не из бокса появилась, её принёс откуда-то сам Залищук. И карту углеродной памяти тоже. Мы не доверяли беспроводной передаче, протокол разрешал только «болванки».

Старожил сильнее вдохнул застоявшиеся запахи.

Тогда они были другими. И опыт... тоже был другой.

Валерий Витальевич продолжал ходить из стороны в сторону, пытаясь наткнуться на новые триггеры. Воспоминания будто сочились струйками из-за хлипкой плотины, оставалось только найти заглушку и дернуть...

Заглушка. Для памяти.

Пашинин резко остановился и медленно повернулся к креслу в центре.

Я сидел в нём.

Он подошёл к артефакту времён зарождения энграмматроники. Пластиковые хомуты на проводах едва заметно блестели в тусклом свете, сидушка была слегка продавлена, на спинке виднелись потёртости.

Я встал с него. Другим.

Пашинин медленно опустился в кресло. Поднял руку и осторожно надвинул колпак сканера. Он хорошо помнил, как точно так же усаживали первых подопытных. Ему ещё тогда показалось странным решением сделать сканер в виде шлема даже без прорезей для глаз, из-за чего со стороны была видна только нижняя часть лица и рот. Впрочем, толковых дизайнеров среди производителей военного оборудования не было.

Экран внутри колпака не работал, как и остальное оборудование в комплексе. Но здесь память субъекта была бессильна, так как Валерий Витальевич никогда не видел того, что показывали подопытным. Он попробовал вдохнуть поглубже — не помогло. Наитие кончилось. Похоже, надо искать иначе. Бывший научный сотрудник стянул колпак, опёрся о подлокотники чтобы встать, зацепил ногой одну из железных дуг-фиксаторов...

— Да твою ж...

— Что такое? — Голос принадлежал профессору.

— Штанину порвал. Кто вообще это кресло для пыток делал?!

— Мы же сами и делали.

Странное головокружение, я будто надышался кислорода и слегка опьянел.

— Что-нибудь помнишь?

— А о чем речь?

Профессор подходит ко мне и показывает игральную карту. Король, червивая масть.

— Мы играли в дурака? — непонимающе спрашиваю я.

— Нет, — отвечает профессор. — Раз не помнишь, значит все в порядке.

— Это как?

— Так говорил полковник. Потом просил выяснить у тебя, знаешь ли ты особенность этой карты.

— Не знаю.

— Хорошо. Тогда нам пора.

Я сдернул с головы сеточку с все ещё работавшими датчиками.

— Куда?

— Говорят, за нами выслали вертолёт. Центр закрывают. Видимо, какие-то перестановки кресел наверху.

Профессор помогает мне снять старый халат и повесить на вешалку у входа. По пути он небрежно бросает карту в открытую столешницу. Мы оба выходим в коридор и идём к лестнице...

Пашинин одним прыжком подскочил к одному из столов. Дернул за пластиковую ручку. На дне лежала она. Слегка помятая, один из краев немного пожелтел.

И тут из плотины выпала заглушка.

***

— Это открытие полностью поменяет весь расклад, — тихий голос профессора наполнял конференц-зал, в котором собрались все представители ОМсП. Среди людей в халатах выделялся только человек в армейской униформе и огромных чёрных очках на пол-лица.

— Поясните подробнее, — попросил военный. На погонах желтели полковничьи звёзды.

— Что такое энграмматроника сейчас? Молодое, ещё не оперившееся направление, результат качественного перехода от количественного изучения нейронных связей, способ вылечить тяжелое расстройство и обеспечить практически вечную память — все это верно, НО! Мы все знаем её главную проблему — она создавалась не для этого. И свою главную задачу — чтение и перенос памяти вплоть до конкретных мыслей — она решить не в состоянии. Человек может испытать заново только свой личный опыт, если попытаться спроецировать карты энграмм на неродные им нейронные ансамбли, то они выдадут невнятный симулякр. Можно дать кому-то возможность вспомнить в деталях какое-то событие из жизни — но этот «кто-то» может запросто ошибиться в его трактовке и наплодить лишних сущностей. Перед нами стоял вопрос чтения и передачи мыслей, но мы смогли добиться чего угодно, кроме его решения... до этого момента.

Профессор Залищук протянул руку в сторону луча одного из прожекторов. В его руке блеснул желтый пластик карты углеродной памяти.

— Здесь свежие результаты, которых мы смогли достичь буквально на днях. Я... я до сих пор не могу поверить, что наши изыскания подошли к концу. Успех! Оба пациента, не знавшие о сути происходящего и даже не видевшие друг друга в глаза, испытали одну и ту же ассоциацию! Мы долго их опрашивали, сверяли энцефалограммы, проводили дополнительные тесты — их личный опыт полностью совпал. Первая в истории передача мысли подтверждена!

Под гул оваций и радостных возгласов к начальнику отдела подошел полковник. Он жестом попросил всех замолчать и в наступившей тишине начал задавать вопросы:

— Вы соблюдали протокол связи с внешним миром?

— Да, трищ-полковник.

— То есть здесь сейчас сидят все, кто знает об этом открытии?

— Разумеется. А к чему этот вопрос?

— Дайте сюда карту, — тон военного стал максимально холодным. Профессор посмотрел на него с удивлением.

— Живо!

Желтая карта памяти исчезла в нагрудном кармане кителя.

— Значит так, довожу ситуацию, — полковник развернулся к присутствующим ученым. Темные очки полностью скрывали глаза, но казалось, будто суровый взгляд чувствуется прямо сквозь матовые стёкла. — Из Центра утечка информации. Мы не смогли её отследить. Пока скомпрометирован только Отдел Кортикальной Имплантологии, но мы уверены, что «кроты» есть и среди остального персонала.

Полковник выждал паузу и добавил могильным тоном:

— Например, кто-то из них может стоять здесь, среди вас.

В повисшей тишине раздался робкий голос Залищука:

— И... к чему вы клоните?

— К тому, что сверху поступил приказ применить эту вашу энграмматронику для настоящего дела. Она ведь уже умеет стирать память, не так ли?

— Ну, она умеет ослаблять...

— Не надо лекций, я и мои люди читали ваши отчёты. Сейчас важно не допустить утечки. Все носители информации мы реквизируем, они будут ждать своего часа. А вам предстоит пройти процедуру «Чистый лист».

— Всем?!

— Всем. Рисковать нельзя.

— Но как же...

— Со мной прибыли специалисты, обученные работать с вашим оборудованием. О целях этого комплекса они не знают. Так что никому самостоятельно не покидать конференц-зал! Вас будут вызывать по одному пофамильно, будете проходить в лабораторию номер четыре под присмотром конвоиров.

Из прохода показались люди в бронежилетах, в руках их чернели воронением пистолеты-пулемёты. Полковник достал блокнот — обычный, бумажный, ещё один символ практичности в ущерб «хайтеку» — и зачитал первую фамилию...

Дверь с цифрой четыре. За ней то самое кресло. Меня усадили в него, закрепили дугами, надели шапку с датчиками. По лаборатории ходили какие-то незнакомцы, проверявшие состояние оборудования. Один из них занял мой рабочий стол. У двери дежурил верзила с ПП. Хотя его немигающий взгляд из-под шлема действовал не хуже оружия. Я ведь не был солдатом, и тем более героем.

Перед тем, как надвинуть колпак, один из незнакомых людей в гражданской одежде показал мне игральную карту.

— Масть запомнил?

— Ага. Черви.

— А то, что король голый — запомнил?

— Так он же не...

— Он голый. Помни об этом. Если спросят — ты знаешь, что ответить.

А потом пшикнул инъектор и на глаза наползла тьма колпака.

***

Валерий Витальевич сидел в кресле, положив подбородок на сцепленные пальцы. Его невидящий взгляд уперся в лежавшую перед ним старую, помятую карту. Все воспоминания резко сложились в предельно чёткую картину — и она буквально оглушила его. Червивый король... Теперь смысл был ему понятен. Никакой он был не голый, обычная карта, какими играют охранники на КПП. Тот тип должен был посеять в его мозгу навязчивую мысль. Если б процедура ослабления памяти до искусственной амнезии не сработала, он бы на вопрос «что это означает?» рефлекторно сказал бы «король голый» — и тут же отправился бы на дополнительную полировку извилин. А если б попытался соврать, то все ещё работающая система засекла бы через датчики напряжение в префронтальной коре и подняла бы тревогу. Но эффект же был достигнут, разве нет? Ведь «Чистый лист» не должен быть обратим, таково было требование военных, которые финансировали его разработку.

«Первый энграмматрон так и остался несовершенным изделием, — пронеслась в голове догадка. — Где-то он оставил изъян. И когда я решил залпом восстановить себе события этих дней, мой разум умудрился за него зацепиться. И ведь скорее всего это абсолютная случайность. Тогда я единственный, кто теперь знает, что современная энграмматроника была остановлена в развитии и не смогла совершить качественный переход. Ведь это же всё случилось буквально за неделю до той легендарной кибератаки, когда Минобороны полностью потеряло один из своих засекреченных банков памяти, о чём все узнали только в послевоенные годы. Где-то среди исчезнувших терабайт было и наше открытие. Потом всем стало не до этого, новые учёные были больше озабочены внедрением уже достигнутых успехов в обычной жизни. А тот факт, что никто даже в годы военных исследований якобы не смог добиться нормальной передачи мыслей, стал чем-то вроде негласного подтверждения того, что это почти невозможная операция, и что мы упёрлись в свои текущие возможности. Это же так прекрасно стыкуется с размышлизмами о войне как о главном двигателе прогресса. Все ведь благодаря ним привыкли думать, что военка это кладезь самых передовых открытий, и что если чего-то не нашли потом под грифом «Секретно», то значит этого не существует. Зря! Военная тайна стирает ничуть не меньше, чем под патронажем армейского ведомства создают. Всегда этот «двигатель прогресса» был с подрезанными крыльями.»

***

— Алло, Семён? Скажи Граковичу, меня пусть не ждут.

— Валера, ты чего? Мы же должны начать готовиться к переезду на Марс!

— Если что, я потом вас как-нибудь догоню.

— Но...

— Без «но». У меня появились неотложные дела в Институте Энграмматроники в Новом Братееве. Да не беспокойся, времени у нас все равно вагон. «Протея» ведь только закладывают. Все, передавай привет Ингрид и Бену, до встречи.

Промозглую хмарь ранней весны потихоньку разбавлял тёплый атмосферный фронт. Валерий Витальевич шагал по высохшему тротуару в сторону академгородка. Ему не хотелось вызывать аэротакси в такую прекрасную погоду.

По пути ему встретился человек. На вид — двадцатилетний паренёк, хотя в двадцать втором веке это ни о чём толком не говорило. Фань тоже выглядела на двадцать пять, хотя они с Пашининым были ровесниками. «Косметика» творит чудеса.

— Здарова, старик! — без тени злости сказал паренёк. — Чего такой весёлый? Может, поделишься?

«Нет, этот точно пацан, — подумал Пашинин. — Наши седи своих так не разговаривают.»

— Привет, карапуз. Да вот, работу интересную нашел.

— Это какую? На Титане что ли?

— Да нет. Энграмматроника.

— Так это ж банальщина! Её ещё в прошлом веке открыли, так она до сих пор в том же виде живет.

— Это ненадолго.

— Ага. Мой дружбан из ИЭ это же говорит. А до него мой учитель то же самое выдавал.

— Ну... всё в нашем мире однажды меняется. Кстати, я как раз в ИЭ иду. Твой «дружбан», случаем, не Арсений Липов?

— Агась. Ну ладно, встретишь его, скажи, что конфа «Китов» его заждалась.

— Заметано, передам.

Рассвет уже подходил к концу, солнце стёрло с синеющего небосклона малейший намек на звёзды. Валерий Витальевич остановился на секунду на вершине одного из холмов, которые пересекал тротуар. Небесная даль, испокон веков наблюдавшая за копошением земных обитателей, все так же лучилась безразличием к ним и их проблемам. Где-то там была Альфа Центавра, у которой он когда-то твердо вознамерился провести остаток пролонгированной жизни. Впрочем, времени действительно много. Один из главных навыков, который неизбежно осваивают все старожилы — умение вовремя успевать находить себе долгоиграющие занятия. Некоторые из них с этим не справлялись и либо бросались в смертельно опасные крайности, либо уходили в стагнацию.

Но Валерий Витальевич как-то не успевал думать о бренности бытия. И нестись к звёздам быстрее запущенных в прошлом веке исследовательских зондов его уже как-то не особо тянуло. Да и зачем планировать настолько далеко, если даже в настоящем моменте осталось столько всего неоконченного?

---

1. Закон Рибо – ранние воспоминания более устойчивы к разрушению, чем поздние (старый опыт забыть сложнее, чем новый).

2. Речь про статью «Interstellar Transport» за авторством Ф. Дайсона.

3. Энграмматрон – аппарат, способный формировать, усиливать или ослаблять энграммы (нейробиол. термин, обозначающий устойчивые изменения в нервной ткани, создающие «физический след» памяти). Присутствует опция ускоренного обучения с подкреплением на основе считанных и расшифрованных ранее карт человеческих нейронов, позволяющая генерировать несуществовавшие ощущения (не способна полностью заменить практический опыт, так как субъективные переживания все же не передаёт в точности). Изначально технология разработана для лечения ПТСР и других нервных болезней.

4. Сейчас уже известно, что за формирование памяти отвечают и гиппокамп и префронтальная кора, при том первый хоть и выполняет функции «оперативной памяти», но именно в нем отражаются все детали (впрочем, тут ещё много неясного). Пока что уровень влияния на память ограничен месяцем, извлечение более старых воспоминаний дело будущего (для персонажей рассказа – уже прошлого). Исследование формирования энграмм: [Takashi Kitamura et al., Engrams and circuits crucial for systems consolidation of a memory. Science356,73-78(2017).DOI:10.1126/science.aam6808]. Обзорная работа по энграммам: [Tonegawa S, Morrissey MD, Kitamura T. The role of engram cells in the systems consolidation of memory. Nat Rev Neurosci. 2018 Aug;19(8):485-498. doi: 10.1038/s41583-018-0031-2. PMID: 29970909].

5. Научно-исследовательский институт нейронаук и медицины. Реально существующее учебное заведение в Новосибирске (в рамках данной истории он претерпел некоторые изменения).

6. Миндалевидное тело (миндалина, амигдала) — часть лимбической системы, участок головного мозга, играющий центральную роль в формировании эмоций. Эта небольшая парная структура отвечает за страх, тревогу, концентрацию внимания на самых значимых стимулах окружающей среды и фиксацию насыщенных эмоциями моментов.