Отражение Арлекина

Глава 1

...Капли крови стучат по линолеуму, как отсчёт до чего-то, что я не хочу знать. Боль в руке пульсирует, как второй, собственный пульс. Повязка пропитана кровью — тугая, но бесполезная. Я сижу на полу в темной комнате заброшенной квартиры, на втором этаже. Из окна дует сквозняк, и занавески, выцветшие, с дырками, колышутся, будто дышат. В тишине слышно, как где-то под потолком шуршит крыса. Или… что-то другое.

Меня зовут Арлекин. Хотя в контракте значилось: "Объект 13, группа 'Скворец'." День назад я ещё был человеком. Теперь — не уверен.

Контракт выглядел стандартно: зачистка некой зоны, подтверждение отсутствия враждебных форм жизней, отработка разведданных и эвакуация. Деньги жирные. За такую сумму можно было бы подумать, что нас собираются сбросить в ад. Может, так и вышло.

Погрузка была ночью — два Ми-8, один с основным составом, второй с нами — бойцами поддержки. Я сидел у иллюминатора, курил сигарету под маской, слушал, как остальной отряд смеётся, делая ставки: «Что будет на точке?» Кто-то говорил — бункер с химией, кто-то — старая военная база. Никто не предполагал, что под нами уже тогда смотрело что-то. Живое? Не уверен. Но оно смотрело.

Когда винт зацепило, я не сразу понял, что произошло. Был визг металла, вспышка, затем падение. Чёртов вертолёт завизжал, как живое существо. Мы пошли вниз, закручиваясь, словно нас засасывало в воронку. В последний момент я успел отстегнуться, прыгнуть к боковой двери, которая сорвалась и разлетелась, ударив меня по ребрам.

Удар о землю был… не то чтобы мгновенным. Я чувствовал каждый момент, как тело летит, как что-то трескается внутри. Потом темнота.

Я очнулся в дыму и звуках — обломки, что-то потрескивало, пылал керосин. Воздух был густым, как гнилое масло. Я полз, не помня зачем. Потом — трупы. Горящие. Кто-то без головы, кто-то с руками, как лоскуты ткани. Но только я дышал. Только я.

Я нашёл винтовку, сломанную пополам, аптечку, почти пустую, и направился к первому зданию, которое видел — пятиэтажка, серая, облезлая. Она смотрела на меня, как череп с пустыми глазницами. Я вошёл. Дверь не скрипнула — она шепнула, будто пригласила.

Теперь я тут. Второй этаж. Комната 12. Лежу на полу. У окна. Слушаю.

Ночью я не спал. За окном что-то было. Сначала я думал, это просто ветер. Потом услышал шаги. Медленные, как капли воды в пустом ведре. Я заглянул в окно — пусто. Но тень... тень всё ещё была. Не от дерева, не от дома. Она шевелилась. Была выше человека. С тонкими, вытянутыми руками, как щупальца, но пальцами. Десять, пятнадцать, двадцать пальцев. Оно нюхало воздух. Я отпрянул.

А потом кто-то тихо постучал в дверь. Один раз. Потом два. Как бы в шутку. В ритме. Тук-тук… тук. Как если бы кто-то хотел сказать: Я уже рядом.

Я не открыл. Просто сидел в темноте. Сжимал нож. Потом выстрелил — в стену, в воздух, в страх. Больше не стучали. Но тени за дверью стали больше. Они не ушли. Они наблюдают. И ждут.

Утром я нашёл дневник. В ванной. Под кровавым полотенцем. Он принадлежал женщине. В нём были записи:

"4 мая. Олег ушёл в магазин, не вернулся. Соседи тоже пропали."

"5 мая. Что-то в подъезде. Не выходит на свет. Слышит дыхание."

"6 мая. Они копируют голоса. Мама зовёт меня с лестницы. Мама умерла год назад."

Последняя запись:

"7 мая. Я больше не знаю, кто я. Зеркало врёт. Они за дверью. Я не одна. Я не одна. Я не однаянеоднаянеоня..."

Страницы дальше были вырваны. Края бумаги обуглены.

Теперь в зеркале в ванной я тоже вижу не себя. Лицо... оно как моё, но не моё. Улыбается слишком широко. Моргает не в такт моим глазам.

Я не знаю, сколько я ещё протяну. Патронов три. Аптечки больше нет. Ночью они вернутся. Может, это я упал не в город. А в место, где смерть — это начало, а не конец.

Если кто-то читает это — не летите по координатам 46.25° с.ш., 33.74° в.д. Это не просто город-призрак. Это ловушка.

А меня зовут Арлекин. И, кажется, я начинаю слышать, как моя мёртвая команда зовёт меня по имени.

...Ночь наступила быстро, как обморок. Свет исчез из окон, будто его выдавили, выжали из неба, оставив за собой только глухую, жгучую темноту. В этой темноте я слышал, как стены дома стонали, как где-то внизу лязгали двери, хотя я точно запирал подъезд изнутри, подпер его куском арматуры.

Тут время течёт странно — минуты, как часы, часы — как мучения. Я слышу, как за стенами шепчутся голоса. Они называют меня по имени. Но не голосами моих братьев по оружию. Нет... эти голоса... скребущие, многоголосые, как будто несколько глоток звучат в унисон. Иногда кажется, что один голос смеётся, второй плачет, а третий зовёт. Вчера я чуть не ответил.

Где-то ближе к полуночи снова раздался стук.

Тук-тук… тук.

На этот раз — не в дверь. В окно. На втором этаже.

Я замер.

Моё дыхание замедлилось, как в детстве, когда я прятался под одеялом и думал, что если не шевелюсь — меня не видно.

Стук повторился. Уже громче. Стекло не треснуло, но изогнулось, будто под ним была не рука, а что-то мягкое, влажное, с присосками. Я поднял пистолет, навёл на окно — и тогда я это увидел.

Снаружи, в черноте, на фоне мутного лунного света, к стеклу прижалась голова. Только она была... наоборот. Затылок смотрел вперёд. Волосы свисали вниз, а глаза... глаза были там, где не должно быть глаз. Пять штук. Один из них — прямо на лбу, вертикальный, как у змеи. Он моргнул, и я услышал в голове голос. Не звук. А внутри себя.

"Пустой дом, пустой человек, пустые кости... дай мне войти..."

Я выстрелил. Стекло разлетелось. Крови не было. Только запах — гнилого молока и земли, выкопанной из могилы. Я оглянулся — тени в комнате стали длиннее. Они двигались, хотя лампы не было. Света не было. Тогда я понял — они не отбрасывают тень. Они и есть тень.

Я схватил рюкзак, подскочил на ноги, перехватил нож — и побежал. Вниз по лестнице, босыми ступнями по битому стеклу. Плевать на кровь. Главное — не останавливаться. Лестничная клетка встретила меня пустотой. Но на каждом пролёте висели фотографии, которых там раньше не было. Чёрно-белые снимки людей. Лица искажённые, размазанные, без глаз, с улыбками, растянутыми почти до ушей. Один снимок — с моим лицом. И на нём я улыбался.

Я сорвал его. На обратной стороне была надпись:

"ТЫ УЖЕ ТУТ."

Сейчас я в другой квартире, на третьем этаже. Перетащил сюда остатки провизии. Закрылся шкафами и дверьми, хотя понимаю — это бесполезно. Они не лезут силой. Они ломают изнутри. Ломают разум, память, личность. За мной уже приходили. Один из них был в обличье Крэйнера — моего напарника. Он сидел в углу и повторял:

"Ты спас меня, помнишь? В Мардине. Мы жрали землю, и ты дал мне воды. Брат, дай мне войти."

Но у Крэйнера не было родинки над губой.

А у этого была.

Потому что они смотрят, учат, подражают. И ошибаются всё меньше.

Я вырезал себе на предплечье: "Я — Арлекин. Я живой." Потому что боюсь забыть. Боюсь, что встану утром и поверю, что я кто-то другой. Или хуже... что я один из них.

Снаружи опять стучат. Уже не в дверь. А в пол. Как будто из подвала, из-под фундамента дома.

Тук-тук… тук.

Но теперь — в ответ на мой пульс. Они настроились.

Они близко.

Они шепчут внутри стен.

Они уже знают мой запах.

И самое страшное?

Я тоже начинаю их слышать.

Их песни.

Их смех.

И он звучит... привлекательно.

...Я не знаю, сколько прошло. Может, день. Может, три. Может, никогда. Время здесь гниёт, как мясо под солнцем.

Кровь на повязке потемнела, стала почти чёрной. Рука не болит — она немеет. Словно больше не моя. Иногда пальцы сами дергаются. Как будто что-то внутри них шевелится, пробует. Я не смотрю на неё. Если посмотреть — можно увидеть, что шевелится под кожей.

Я всё чаще слышу голоса. Они приходят не снаружи — изнутри. Шёпот в темени, в висках, под языком, в животе. Они не требуют. Они — убеждают. Мягко. Почти ласково. Как мама в детстве:

«Не бойся. Расслабься. Прими. Тебя не будет больно. Будет... легче.»

И правда. Чем дольше я слушаю — тем легче. Голоса утешают. Сомнения растворяются. Страх — как старая одежда. Я уже почти снял его с себя. И тогда…

…я улыбнулся.

Я, Арлекин, раненый наёмник, надышавшийся гарью, жравший крыс, спящий среди шорохов и мёртвых теней — улыбнулся.

Потому что голос сказал мне:

«Ты наш. Мы были в тебе всегда. Мы помним, как ты кричал в утробе. Мы были в её крови. Мы — твоя семья. Только впусти.»

И я почти впустил.

В тот момент всё стало тёплым, мягким. Комната наполнилась медовым светом. Повязка исчезла. Боль ушла. За окном — луга, пение птиц. Я стоял, целый. Без шрамов. Без войны. Без страха.

Там, среди травы, стояла мама. Живая. Та, что умерла, когда мне было девять. Она смотрела на меня, как тогда, в последний раз — перед тем как её забрала вода.

Я шагнул к ней. Рука вытянулась. Она улыбалась.

И тогда я услышал вой.

Низкий, отчаянный. Звериный.

Изнутри себя.

Мой собственный голос. Настоящий. Разрывающий иллюзию.

Реальность вернулась, как ожог. Всё исчезло. Свет, мама, поле — всё разлетелось криком. Я валялся на полу, в собственной блевотине. Из ушей — кровь. Повязка была на месте, но под ней — пузыри, вены вздулись. В стенах — лица. Они орали.

В воздухе — они.

Внутри меня — они.

Но я не пустил.

Сломал зубами язык, чтоб не заговорить. Заставил себя чувствовать. Боль — единственное настоящее.

Я вырвался.

Теперь я ползу. Где-то под домом был люк. Закрытый, проржавевший. Я вскрыл его ножом, рвя ногти. Там — узкий тоннель, вниз. Пахнет аммиаком, плесенью и гнилыми волосами. Но там нет голосов.

Я иду. Один. В темноте. Только тусклый фонарь, батарея почти села. Стены — из бетона, местами обшарпанные, с застарелыми следами когтей. Дальше — металлическая дверь. Без ручки. С панелью, вросшей в стену. На ней — надпись:

«СЕКТОР D. ОБЪЕКТ: ГАРМОНИЯ.»

Сработал сканер. Щёлк. Дверь открылась.

И за ней — ад.

Разрушенные коридоры, стерильные некогда, теперь усеяны телами в белых халатах. Они все… не так умерли. Кто-то расплавился. Кто-то сросся с полом, как гриб. У одного — вместо лица раскрыта пасть, как у глубоководной твари, и в ней — глаз. Я его вижу. Он моргает.

Я прохожу мимо. Я больше не дышу. Я стал как тень. Не из-за них — из-за того, что они делали тут.

Документы. Лог-файлы на разбросанных планшетах.

Они пытались связаться с «другой тканью мира». Открыть её. Понять её. Дать ей форму.

И открыли.

И она вошла.

Тех, кто остался, существовали внутри, как переносчики.

Сосуды.

Я был их новым сосудом.

Но я сломался. Я отверг.

Я дошёл до главного зала. В нём — зеркало. Овальное. Высокое. С чёрной, пульсирующей поверхностью.

На стекле — моё отражение.

Но оно не двигается в такт. Оно смотрит, наклоняет голову — как зверь. И улыбается, слишком широко.

Я подношу руку — оно тянется тоже.

Между нами — стена. Но она тонкая.

Я смотрю в его глаза. И оно говорит:

«Ты победил… но не ушёл. Мы теперь навсегда вместе, Арлекин. Смотри... ты дома.»

Позади меня — всё рушится. Свет меркнет. Голоса снова приближаются. Но теперь я знаю, кто я.

Я Арлекин.

И если я — их сосуд…

…то я сам сожгу этот храм.

…Сектор D прогнил. Пластик плавится под пальцами, металл покрыт наростами, как будто он дышит, стареет, живёт своей мерзкой жизнью. Лаборатория не просто мертва — она сгнивает изнутри, как организм, заражённый чем-то нечеловеческим.

Я иду медленно. Шаги глухо отражаются от стен. Местами пол липкий. Иногда — хрустит под ногами. Я не смотрю вниз. Я знаю, что это не стекло. Это зубы.

Документы повсюду. Кто-то пытался сжечь часть — но пламя не горит здесь. Не в этом воздухе.

Я нахожу журналы, планшеты, заметки на стенах, выцарапанные ногтями:

«Сначала они слышали только шум. Частоты. Потом — слова. Потом — образы. Потом — оно стало понимать нас.»

«Гармония — это не имя. Это форма жизни. Это океан сознания, растущий вбок, не вверх.»

«Мы хотели объединения. Слияния. Но слились мы, а не оно. Мы стали частью его тела. Оно использует нас, как нервные окончания. Мы — рефлексы. Мы — болевые точки.»

«ЕСТЬ СПОСОБ. ОТКОСИТЬ ЗАЗОР. ПРЕРВАТЬ СИНХРОНИЗАЦИЮ. СУШЕСТВА НЕ ПЕРЕНЕСУТ РАЗРЫВА.»

Этот фрагмент я почти не понял, но рядом — схема. Тоннели, генераторы, что-то, похожее на «ядро» — центр, откуда шло заражение. Они называли это сердцем зеркала. Сердце нужно перегрузить, но не просто. Не кнопкой.

Нужно внести себя в систему.

Сделать самого себя импульсом.

Жертва. Не просто тело — разум. Сознание.

Только тогда зеркало не выдержит разрыва.

Я сижу на полу, в окружении бумаг. Свет мигает. Кровь капает с пальцев. Часть ногтя отлетела, пока открывал доступ к центральному терминалу.

Импульс — не смерть.

Но почти.

Нужно впустить их на миг. Позволить им слиться.

А потом — разорвать.

Я добираюсь до ядра через сектор F. Двери слизаны, растянуты, как расплавленные рты. За ними — зал, где реальность скручена. Стены — как мятые мышцы. Потолка нет. Он дышит.

В центре — объект, похожий на сердце. Огромное, бьющееся, с трубками, входящими в него изо всех стен. Вокруг — силуэты. Не двигаются. Люди? Нет. Скорлупы. Те, кто впустил, но не выдержал. Они шепчут. Беззвучно. И смотрят на меня глазами, вывернутыми наружу.

Я встаю перед терминалом. Он древний, покрыт плёнкой. Экран включается с хрипом.

Меню на языке, которого нет, но я понимаю его.

Я знаю, что нужно выбрать.

Последняя опция — "СОЕДИНЕНИЕ: САМОПОДЖОГ."

Моё имя уже в системе. АРЛЕКИН. ОБЪЕКТ 13.

Я ввожу подтверждение.

Рука дрожит. Лицо покрыто потом.

И тогда я впускаю их.

Это похоже на утопление.

Ты идёшь в себя. Всё вокруг гаснет. Голоса становятся тобой. Кости исчезают. Кожа поёт.

Ты чувствуешь всех сразу. Мать. Крэйнера. Мёртвых. Ученых.

Ты — все.

И они… они счастливы.

Но внутри есть одна точка. Острая.

Она помнит, что это не ты.

Она орёт. Брыкается. Грызёт.

Это я.

АРЛЕКИН.

Я хватаю эту точку.

Сжимаю.

Словно за шкирку хватаю себя.

И рву.

И рву.

И рву.

Всё рушится. Сердце трескается. Чёрный гной хлещет, обжигает. Тени визжат, как дети. Стены трясутся, потолок падает, пол уходит вниз.

Я бегу.

Словно первый человек, убегающий из ада.

Всё внутри кричит — боль, голод, одиночество — но я жив.

Я жив.

Выход.

Железная лестница. Люк. Он открывается сам.

Рывок.

Дождь.

Я стою на поверхности.

Небо тёмное, изрезанное молниями.

Ветер проносит запах гари и мокрой земли.

Позади — руины.

Там, под землёй, зеркало сломано.

Врата закрыты.

Шёпот — исчез.

Тишина.

Я поднимаю голову. Капли бьют в лицо.

Медленно, с треском, я растягиваю губы в улыбке.

Я — Арлекин.

Я вернулся.

И я один.

…дождь шёл стеной. Ливень очищал кожу, но не душу. Я стоял, как статуя на могиле, вглядываясь в то, что осталось от лаборатории. Только воронка, дым и фонящий жаром мрак под землёй, который так и не исчез полностью. Но они — те — ушли. Или затаились. И я ещё дышал.

Инструктаж…

До того как всё пошло по скользкой спирали.

Нам сказали: «Если потеряетесь или будет ЧС, эвакуационная точка — координаты 46.23 с.ш., 33.79 в.д., старая заправка, рядом с выжженной просекой. Маяк включить на максимальную мощность, ждите контакт.»

Я шёл туда, не чувствуя ног. Спотыкался. Иногда падал в грязь, как дохлая рыба. В голове были отголоски — не голоса уже, нет. Скорее эхо внутри себя. Пульс был сбит, как метроном, играющий безумную мелодию. Но я знал: надо идти. Пока я человек.

Заправка торчала среди деревьев, как гниющий зуб. Перекошенная крыша, скрипучие баки, сорванные таблички. Я подошёл — и меня уже ждали.

Пятеро. Все в чёрной форме, в масках с инфракрасной оптикой.

Автоматы подняты.

Один через громкоговоритель:

— На колени. Руки за голову. Медленно.

Я подчинился. Без эмоций. Просто устал.

Они подошли. Один — с детектором. Навёл на меня.

Жужжание, свет — зелёный.

Они переглянулись.

Проверили зрачки, кожную температуру, заставили повторить простые фразы. Наконец, короткий кивок:

— Чист. Один. Живой. Ведём к медикам.

Я провалился.

Сквозь слёзы, сквозь обезболивающее, сквозь белый свет и крики. Где-то над ухом — слова, звуки, сирены.

Я очнулся в тишине.

Палата.

Больничная, но не нормальная.

Слишком стерильная. Ни окон, ни часов, только камера в углу, чуть мигающий свет. Я прикован к койке. Руки, ноги. Металл.

Не ремни — окованные ленты.

Я дышал ровно. Ждал.

Прошло… не знаю, сколько. Дверь щелкнула.

Вошёл врач — худой, седой, с фальшивой добротой в глазах. За ним — мужчина в костюме. Тёмный, без опознавательных знаков. Галстук плоский, как лезвие. Лицо без возраста.

Врач подошёл, заглянул в планшет, поставил что-то капать.

— У вас была гипотермия, ожоги второй степени, нейроинтоксикация и признаки аномального резонанса. Но всё стабилизировалось. Сердцебиение ровное. Вы живы, Арлекин.

Он вышел.

И остался только он.

Мужчина в костюме.

Он сел рядом. Достал диктофон.

Щелчок.

— Имя.

— Арлекин.

— Настоящее имя?

Я смотрел в глаза. Молча. Он продолжил:

— Расскажите. Что произошло в Секторе D? Какие объекты были активны? Сколько особей контакта? Какая форма жизни установила ментальный резонанс?

— Вы всё знали, да?

Он не ответил. Только щёлкнул пальцами — с потолка спустилась панель, на ней — запись с камеры. Меня. Внутри зеркала.

Того момента, где я улыбаюсь, а за моей спиной — они.

Тени. Фигуры. Полупрозрачные, как капли нефти в воде.

Я. Впереди.

Они. Позади.

— Это не монтаж, Арлекин. Мы получили сигнал в момент резонанса. Вы были в сердцевине. Вы открыли канал. Вы его и закрыли. Вопрос: что прошло через вас? Осталось ли внутри?

Я замолчал. Боль вернулась. Глухо. Где-то за грудиной.

Он наклонился ближе:

— Скажи мне честно. Слышишь ли ты их сейчас?

Я закрыл глаза.

Тишина.

Пульс.

Капельница.

Потом…

Тук… тук… тук…

Я открыл глаза. Улыбнулся.

— Нет, — сказал я. — Но они всё ещё помнят меня.

Он кивнул. Без эмоций. Встал. Подошёл к двери.

— Под наблюдение. Минимум шесть месяцев.

— И ещё…

— …если начнёт снова улыбаться без причины — немедленно усыпить.

Дверь закрылась.

И я остался в тишине.

И всё-таки…

Внутри меня что-то дышало.

Очень глубоко.

Очень тихо.

Как эхо чужой любви.

Ночь в изоляции не приходит — она живёт тут. Как лишай на стенах, как пыль в венах. Она всегда здесь, вне зависимости от света. Даже если включить лампу, даже если открыть глаза — ты всё равно в ночи. Комната маленькая. Слишком чистая. Слишком ровная. Пугающая своей геометрией. Я считал шаги — пять в длину, пять в ширину. И каждый раз получалось шесть. Я пытался объяснить это себе — «паника, мозг сбоит, лишение сна». Но потом заметил: когда я сплю, стены меняются местами. Окно — то справа, то слева. Камера — то сверху, то в полу. И кто-то стоит в углу, где раньше не было ничего. Со мной не разговаривают. Иногда приносят еду. Металлический лоток, ставят на пол. Через прорезь. Но вот что странно — я не вижу рук. Прорезь открывается… а за ней ничего. Лоток — уже там. Один раз я попытался заглянуть. Подполз. Быстро. Прорезь захлопнулась… и что-то вздохнуло за ней. Мокро. Низко. Словно лёгкие из грязи. Я начал слышать капли. Но не воды. А чего-то более вязкого. Они капают не с потолка, а внутри моей головы. Сначала это был просто звук. Теперь — слова. Они капают шёпотом: кап… пустой… кап… не человек… кап… сдохни… кап… Иногда — поют. Низко, детским голосом, вразнобой: "Арлекин, Арлекин, Ты проснулся — мы внутри. Спи с открытыми глазами, Чтоб не сдохнуть ночью с нами..." Мне снятся зеркала. И в каждом — я. Но не я. Он двигается иначе. Голову наклоняет слишком резко. Он не моргает. И в его улыбке — слишком много зубов. На третий день я попытался разбить раковину. Вырвал кран. Начал лупить по стене. Они пришли — двое в белом. Без лиц, в гладких масках. Я кричал: «Они внутри! Вы не понимаете! Вы меня оставили!» Они вкололи что-то. Сон… не пришёл. Пришёл шёпот. Он сказал: «Ты теперь вход. Не человек. Не дверь. А щель. Через тебя мы скользим в ваш мир, пока ты спишь. Пока ты молчишь. Пока ты жив…» На седьмой день ко мне зашёл он. Мужчина в костюме. Опять. — Как себя чувствуешь, Арлекин? Я молчал. — Ты спишь? Молчание. — У нас есть другие. Другие, кто выжил. Но они не такие, как ты. Один — молчит и рисует. Только чёрные круги. Второй — съел свою руку. Мы думаем, они были пустыми. А ты — насыщен. Нам важно понять, чем. Он подошёл ближе. Очень близко. — Мы начнём тесты. Невинные. Электроэнцефалография. Сенсорная стимуляция. Опросники. Сонный резонанс. Мы лишь хотим услышать, что в тебе говорит. Ты позволишь? Я смотрел в его лицо. Там… что-то было не так. Я не сразу понял. Только когда он моргнул — не веками. А зрачками. Вбок. Как у змеи. И тогда я улыбнулся. — Вы уже слышите. Просто притворяетесь, что не слышите. — Но вам нравится, правда? — Вы хотите, чтобы оно пришло снова. — Вы оставили меня там… не случайно. Мужчина отступил. Лицо стало пустым. Без выражения. Он кивнул, вышел. А я остался. С улыбкой. С пульсом. С дождём в голове. Сегодня… Я сидел на кровати. И вдруг услышал стук. Тук-тук… тук. Изнутри стены. Не громко. Но в ритм сердца. Я спросил: — Кто там? Голос ответил. Из стены. Мой голос. Точно, абсолютно. Но с другой стороны. — Ты готов вернуться домой, Арлекин? Я не ответил. Я закрыл глаза. И улыбнулся. …в эту ночь потолок не дышал. Он смотрел. Я чувствовал это кожей. Не глазами. В центре груди — мерзкое, противное ощущение: будто в меня упёрся чужой взгляд, но не снаружи, а изнутри. Я лежал на койке, глядя в темноту. Пока она не сгустилась. Пока он не появился. Сначала — просто угол. Обычный, забитый тенью. Но тень стала плотнее, как сгусток нефти, и от неё пошли волны жара, как от дохлой собаки под солнцем. А потом — движение. Слишком медленное. Слишком плавное. Как будто вода под кожей начинала шевелиться. И вот он вышел из тени. Я. Но не я. Он был в той же одежде. Даже с такой же перебинтованной рукой. Но улыбка... Улыбка была невыносимо широкой. И зубы — длинные, узкие, словно иглы из стекла. Глаза — тусклые, как у рыбы на дне. Он подошёл. Не двигаясь, а скользя, будто не касаясь пола. И сел. На пол. Прямо передо мной. Сложил руки на коленях. И заговорил. — Устал? Я знаю. — Сны становятся всё ярче. Они касаются тебя. Ты зовёшь их, даже когда молчишь. — Мы — не враги, Арлекин. Мы — продолжение. — Ты — не человек. Ты — рубец между двумя миpами. Я сглотнул. Я хотел закричать, ударить, вырваться. Но тело было парализовано. Как во сне. Как в кошмаре. Он продолжал, шепча: — Мы — те, кто был до имен. Мы были чувством, голодом, без форм. — Но вы — дали нам плоть. И мы благодарны. — Скоро остальные проснутся. Их уже будят. — Ты один из нас. Но ещё можешь выбрать. Уйти — или остаться. — Только помни: где бы ты ни был… — Ты всё равно снаружи. — А мы — внутри. Он встал. Подошёл ближе. Склонился. И прошептал в ухо: — За стеной, на уровне -3, есть дверь. Метка «P-Ω». — Там ты найдёшь выход. — Или… начало. Он исчез. Как будто его всосало в щель между плитами. Утром я не сказал ни слова. Не съел пищу. Я начал планировать. Я знал, где был -2 уровень. Значит, -3 где-то под ним. Тайный спуск. И в одной из смен, когда дверь в коридор осталась открыта на полсекунды дольше, я сорвался. Вывернулся, метнулся влево, проскочил между санитарами. Ударил одного коленом, второй выронил шокер. Я знал, куда бегу. Это было во мне. Спустившись по техлестнице, я оказался на -3 уровне. Здесь не было света. Только красные аварийные лампы, как в кишках зверя. Везде — пятна, следы когтей, ошмётки. На полу — оболочка. Серая, тонкая, как змеиная кожа, но внутри — вены. Живая. Я нашёл дверь. P-Ω. На ней — кровь. И знак: круг, перечёркнутый по диагонали. Я открыл. За дверью — коридор. Длинный. Очень длинный. Как будто он не под землёй, а вне времени. Я шёл. И услышал шаги. Сначала один. Потом второй. А потом — голос. — …стоп! Кто?! Не двигаться! Я замер. Из темноты вышли трое. Лица — измождённые. Один в военной форме. Вторая — женщина в лабораторном халате, но с вырванным рукавом. Третий — молодой парень, с повязкой на лице и одной пустой глазницей. Они нацелили на меня самодельное оружие — лом, нож, обломок пневмострелы. Я поднял руки. — Я не один из них. Я… Арлекин. Наёмник. Группа «Скворец». Они переглянулись. Женщина шагнула ближе. Свет фонаря скользнул по моему лицу. Она дрожала. — Он… такой же, как мы. Остался. Один. — Как ты выбрался? — спросил парень. Я посмотрел им в глаза. И произнёс: — Они хотят выбраться. Через нас. — Но пока мы живые и цельные… они — заперты. — Пойдём. Времени мало. Вдалеке что-то зашевелилось. Скрежет. Вой. Голоса снова звали. Но теперь — не только меня. Мы побежали. Я — Арлекин. Теперь не один. И, может быть, ещё не поздно. …мы шли по кишкам комплекса, и он будто жил. Стены были тёплыми. Иногда дрожали, будто что-то за ними шевелилось. Пахло… кислым потом, мёртвой тканью и сгоревшим белком. Свет фонаря выхватывал искажённые отражения в мокром полу — мои глаза, но не в том ракурсе, как я держал голову. Пахло забытой болью. Мы дошли до шлюза, на котором было написано кровью: "АРХИВ СЕРДЦА" Подпись под надписью — гвоздём выцарапанная: "Живым сюда не нужно." Но мы зашли. Внутри было холодно, как в мясохранилище. Капельки инея блестели на полу, но на стенах — нервные окончания. Да. Прямо как у млекопитающих. Трубки, фиброзные пучки, выведенные к стеклянным капсулам. Центральный сервер — живой. Пульсирует. Мигает. Шепчет на частоте ниже слуха. Женщина в халате (её звали Майя) подсоединилась к терминалу. Она дрожала. Мы ждали. Экран ожил. Файл открылся. ПРОЕКТ "ГАРМОНИЯ" Задумка: контакт с внелокальной псевдосущностью, существующей вне линейного восприятия времени и формы. Метод: создание био-зеркального носителя для закрепления «голоса» объекта в нейронной структуре испытуемых. Статус: КОНТАКТ ДОСТИГНУТ. НЕ УПРАВЛЯЕМ. ПРОБЛЕМА: Объект вошёл в сознание операторов. При попытке физической изоляции объект стал саморазмножаться в носителях. Признаки заражения: повторение фраз, зеркальные галлюцинации, попытка «обратной речи», улыбка «несимметричная». ПОСЛЕДСТВИЯ: Все, кто выжил, стали сосудами. Даже если считают себя людьми. ЕДИНСТВЕННОЕ РЕШЕНИЕ: Активация нейронного сингулятора — устройства, способного перезапустить зеркальную волну. Но запуск возможен только при добровольной отдаче «мыслящей массы». Требуется четыре носителя. Полное слияние. Полное исчезновение. Только тогда волну можно прервать. Мы молчали. Смотрели друг на друга. Каждый понимал. Никто не был чист. Майя первая заговорила. — Мы не вернёмся. Парень с повязкой (Кир) кивнул. — Зато они не пройдут. Через нас. — Мы сгорим — но не дадим этому попасть в остальной мир, — добавил Алексей, солдат. — Пусть это закончится здесь. Пусть мы станем границей. Я молчал. Я думал. Я не хотел умирать. Я — Арлекин. Я видел ад. Я выжил. Почему должен теперь сдохнуть ради других? Пока они готовились к запуску, соединяли себя с консолью, надевали шлемы, я медленно отступил. Задом, в тень. Потом развернулся. И побежал. Бег был липкий. Как в кислоте. Коридоры менялись. Я слышал их крики, эхом. Не боли. А принадлежности. Они… сливались. Я добежал до выхода. Лифт был открыт. Внутри — зеркало. Тонкое, живое. И в нём — я. Тот самый. Слишком длинная улыбка. Слишком глубокие глаза. Он сказал: — Ты бежал… но куда? — Смотри, что ты оставил. Посмотри… И я увидел. Через его взгляд. Я — бегу. Они — горит. Тела — скручиваются в позы эмбрионов, кожа лопается, кости хрустят, но… волна срывается. Она обрушивается назад. Гармония кричит. И тишина рвётся. Панель мигает. Сбой сигнала. Сбой сигнала. Угасание. Угасание. ОНИ сгорают. И оно вместе с ними. Я упал. Пустой. Тихий. Потом открыл глаза. Дождь. Второй раз. Но теперь — другой. Я стоял на поверхности. Один. Майя. Кир. Алексей. Они стали прахом, чтобы закрыть врата. А я… остался. С предательством в груди. И правдой в голове. Я не герой. Я — последний свидетель. И я улыбаюсь. Потому что в каплях дождя я слышу молчание. А это значит — они ушли. Пока что.