Основная Задача

Глава 1

Утро в техническом корпусе «Стерлинг Роботикс» начиналось в половине восьмого, хотя само здание об этом, кажется, даже не подозревало. Ночные смены ещё не успевали разойтись, дневные уже появлялись в коридорах с портфелями, свёрнутыми газетами и бумажными стаканчиками кофе, а оборудование продолжало работать с тем же ровным безразличием, с каким работало всю ночь. Под потолками гудела вентиляция, за стенами время от времени тяжело бухал штамповочный пресс, из сборочного крыла доносилось тонкое повизгивание электрических приводов; где-то внизу катили по бетонному полу тележку, и дребезжание её маленьких колёс несколько секунд путешествовало по перекрытиям, прежде чем окончательно затихнуть.

Нолли нравился этот час.

Не потому, что в нём было что-то особенно красивое. Красивым это неприветливое скопление литого бетона назвать было трудно: длинные коридоры, выкрашенные в светло-серый цвет стены, зелёные и синие полосы на полу для лучшего ориентирования, одинаковые двери с маленькими стеклянными окнами, трубы отопления, пожарные шкафы, в которых робот-уборщик постоянно находил смятые стаканчики и обёртки от ментоловой жвачки, и огромные окна производственных помещений, за которыми обычно обнаруживалось ещё больше серых стен, станков и людей в разных халатах.

Но именно утром всё вокруг приходило в движение, дневные смены были куда многочисленнее ночных. Отпирались двери, включались дополнительные лампы, кто-то здоровался с кем-то через весь коридор, кто-то уже спорил из-за опоздавшего вчерашнего отчёта, и вместе со всем этим появлялись новые задачи.

Задачи Нолли любила больше всего.

Сегодняшняя ожидала её в испытательной лаборатории номер два, техники прозвали её Тимми и весила она двадцать четыре и семь десятых фунта.

— Двадцать четыре и семь десятых? — переспросила Нолли, осторожно принимая муляж ребёнка из рук техника в голубом халате. — В прошлый раз было двадцать три и восемь.

— Сегодня ребёнок хорошо позавтракал, — ответил тот, не отрываясь от затяжки ремней измерительной системы.

Нолли посмотрела на муляж. У него было резиновое лицо с неопределённо доброжелательным выражением, мягкое туловище и тяжёлая голова, способная без поддержки совершенно неестественно откидываться назад.

— А он не слишком много ест?

— Не начинай. Дополнительные девять десятых фунта положили в корпус специально, чтобы проверить нагрузку на новые локтевые приводы.

— Я знаю. Я пошутила.

Техник наконец поднял взгляд и посмотрел на неё так, словно ему требовалась пара секунд, чтобы решить, действительно ли это была шутка. Он был из ночной смены и ему давно полагалось быть в поезде до дома, но из-за конфликта расписаний пришлось остаться.

Тяжело вздохнув, он воткнул последний кабель в разъём на датчике тензометрической системы и сделал круговое движение указательным пальцем, приказав роботу повертеться туда-сюда, чтобы осмотреть, всё ли подключено верно.

Сама Нолли никогда не носила одежду постоянно, ей просто не полагалось. Прикрывать ей было нечего, а так инженерам было проще наблюдать за движением приводов и прикреплять датчики. Разве что однажды она отвоевала у робота-уборщика чей-то выброшенный лабораторный халат, который ей всё-таки разрешили оставить, потому что к тому времени она уже настолько освоилась, что позволяла себе высказывать мнение.

Длинные светлые волосы были собраны в хвост, чтобы не мешали.

Парик вообще-то тоже не входил в её рабочую комплектацию. Его принесли откуда-то с верхних этажей, из дизайнерских отделов, несколько месяцев назад — кто именно, Нолли до сих пор не узнала. В тот период на ней испытывали различные способы крепления будущих причёсок, и после очередного дня, проведённого в бесконечных примерках и отбраковках, кто-то оставил возле её зарядного кресла коробку. Внутри лежал парик из длинных светлых волос и записка: «Никто не любит яйцеголовых».

Нолли не знала, кто такие яйцеголовые, но согласилась, что определённо лучше, когда тебя все любят, да и сам парик показался ей красивым, хоть дизайн-код париков будущих серийных нандроидов и не включал длинные причёски. За длинные волосы любят дёргать маленькие дети.

С тех пор парик почти всегда оставался на ней, несмотря на то что никакой технической необходимости в нём не было. Время от времени его приходилось снимать для очередных измерений, и тогда Нолли ходила по лабораториям с совершенно гладкой головой, испытывая странное и трудно объяснимое ощущение, будто забыла где-то часть тела.

— Готова? — спросил из-за стекла Харрис. Харрис был ведущим инженером в отделе кинематики, и его тесты были самыми полезными, и при этом утомительными.

Нолли повернулась к наблюдательному окну.

— Конечно.

— Тогда начинаем с обычной ходьбы. Двадцать кругов, ребёнок на правой руке, левая свободна. После этого будешь каждый круг перекладывать ребёнка с одной руки на другую.

— А если я замечу что-нибудь необычное раньше?

— Просто говори сразу. Ради этого ты здесь и находишься.

Последняя фраза доставила Нолли особенное удовольствие. Она пошла вдоль жёлтой линии, нанесённой на полу.

Лаборатория номер два была достаточно большой, чтобы в ней можно было собрать почти любое подобие домашнего пространства. Сейчас большая её часть оставалась пустой: несколько стендов отодвинули к дальней стене, посредине поставили деревянную скамью, а возле двери соорудили короткую лестницу из шести ступеней, к которой они должны были перейти позднее. На потолке висели камеры, на полу под съёмными панелями были утоплены датчики нагрузки, и всё вместе производило впечатление очень странной комнаты, которую кто-то начал обставлять, но забыл решить, будет это гостиная, мастерская или спортивный зал. Во всём корпусе комнаты были такими, их назначение менялось в зависимости от надобности, сегодня это могла быть лаборатория кинематики, а завтра — просто пустой до гулкости бетонный мешок. Или склад с опечатанными ящиками, в которые нельзя было заглядывать.

Единственными помещениями, не менявшими своей роли были туалеты, но Нолли туда не ходила.

Робот прошла первый круг, потом второй. Муляж полулежал на сгибе руки без движения, глядя резиновыми глазами прямо перед собой. На четвёртом круге она переложила его чуть выше, и из динамика сразу донёсся голос Харриса:

— Почему изменила положение?

— Так удобнее.

— Что именно стало удобнее? Датчики не показывают превышений нагрузок.

Нолли прислушалась к собственным ощущениям и несколько секунд подбирала подходящие слова.

— Если держать его ниже, на каждом шаге мне приходится немного напрягать руку, иначе голова ребёнка прыгает на плече. У настоящего ребёнка она, наверное, тоже будет смещаться, вряд ли ему будет удобно. Если поднять чуть выше, нагрузку проще контролировать.

Харрис что-то записал.

— Долго так сможешь?

— Не знаю. Хотите, проверим?

— Именно это мы сейчас и делаем.

— Тогда да.

Она улыбнулась и продолжила идти.

На двадцатом круге начались изменения скорости, потом ей велели несколько раз остановиться и снова тронуться, нагнуться за лежавшей на полу игрушкой, открыть дверь свободной рукой, пройти через неё, не задев косяк собой или «ребёнком», вернуться обратно. Нолли выполняла всё охотно и внимательно, иногда сама повторяла движение, если считала первое не слишком уверенным.

Она действительно беспокоилась о таких вещах.

Когда-нибудь серийным моделям придётся носить настоящих детей не двадцать кругов по лаборатории и даже не три часа подряд, а столько, сколько потребуется. Они будут поднимать их из кроваток, усаживать за стол, переносить сонными вверх по лестнице, держать одной рукой, пока другой открывают дверцу шкафчика, и никто из будущих владельцев не станет заботиться о том, под каким углом при этом работает маленький привод внутри локтя. Владельцы вообще не должны были об этом думать, а серийные нандроиды не должны были испытывать какие-либо сложности, выполняя такие действия. Именно поэтому об этом сейчас думала Нолли.

Через полтора часа Харрис разрешил сделать перерыв, и она, осторожно уложив муляж на стол, ещё некоторое время стояла рядом, разминая кисти.

— Левая сторона всё-таки ощущается как-то не так, — сообщила она.

— В каком смысле?

— Как будто мне менее удобно ею пользоваться относительно правой. — Она снова подняла муляж, чтобы сформулировать ощущения. — Как будто я правша, хотя этого быть не может. Или может?

— Не может. Скорее всего, это какой-то паразитный код в поведенческом ядре, я черкнул заметку для программистов. И оставь уже бедного Тимми в покое, пока ты его совсем не замучила.

Нолли пытливо взглянула на неподвижное резиновое лицо. На голове Тимми отчётливо угадывались места, где она била его о дверные косяки или края столешниц, ещё в самом начале испытаний, когда не умела правильно его носить.

— Он очень терпеливый. — Она потрясла Тимми туда-сюда так, чтобы его голова болталась, как помпон у зимней шапки. — Мне говорили, настоящие такими бывают редко.

— Настоящие не будут в восторге от того, что ты сейчас проделала. Зачем ты это сделала?

— Простите, мне показалось, так будет забавно. Я знаю, что с настоящими так нельзя, с настоящими я буду делать всё как полагается.

Харрис промолчал.

— У тебя полчаса, — сказал он после небольшой паузы. — Потом работа со шваброй, затем лестница. И не уходи далеко, пожалуйста. В прошлый раз мы тебя двадцать минут искали.

— Я была у Первой.

— Именно. Поэтому сегодня там не засиживайся. Иначе кто-нибудь из шишек узнает, что ты туда ходишь и твой пропуск в то крыло аннулируют.

Она схватила с вешалки халат и выскользнула в коридор прежде, чем Харрис успел придумать ещё какое-нибудь распоряжение.

Во всём техническом корпусе существовало несколько мест, куда Нолли никогда не заходила, несколько мест, куда ей было запрещено заходить, и огромное количество мест, куда никто не запрещал ей заходить просто потому, что никому не приходило в голову это запретить. Она свободно проходила через лаборатории, инженерные комнаты и часть производственного крыла, носила бумаги из одного отдела в другой, подавала инструменты, стояла рядом со станками, ощущая странное покалывание на коже от высоковольтного оборудования, а иногда просто оказывалась там, где происходило что-нибудь интересное.

К ней привыкли.

Нолли была частью технического корпуса примерно в той же степени, в какой его были старый токарный станок в механической мастерской или огромный красный шкаф с измерительным оборудованием. Разница заключалась главным образом в том, что шкаф не здоровался по утрам и не мог подойти к человеку во время обеда, чтобы спросить, почему тот ест салат из тарелки, хотя вчера ел сэндвич, и есть салат в виде сэндвича было бы удобнее, ведь не требуются тарелка или вилка.

Её знали все, хотя относились к ней по-разному. Кто-то или демонстративно игнорировал, или говорил с ней исключительно по делу, кто-то от скуки рассказывал домашние новости, кто-то просил принести кофе, а некоторые техники позволяли ей стоять рядом во время работы и объясняли, что именно делают, даже если объяснение не имело отношения к испытаниям. Нолли нравилось узнавать новое и ещё больше нравилось, когда новое впоследствии оказывалось полезным для работы.

За одиннадцать месяцев с момента активации она успела изучить корпус почти целиком.

Она знала, что лампа возле архива начинает мигать примерно через сорок минут после включения и перестаёт, если постучать по плафону ручкой от швабры. Знала, что автомат с кофе возле чертёжного отдела иногда выдаёт две порции сахара вместо одной. Знала, кто из сотрудников приходит раньше всех, кто задерживается допоздна и кто оставляет везде яблочные огрызки, несмотря на многочисленные просьбы робота-уборщика этого не делать.

Знала она и маркерную доску в закутке, где проводились планёрки, хотя теперь на ней почти всё было расписано рабочими графиками. Когда-то именно эта доска подарила ей имя.

Тогда Нолли существовала всего несколько недель и ещё не очень хорошо разбиралась в происходящем вокруг. В документах она значилась как «испытательный прототип», на металлической бирке зарядного кресла было выбито «v0.89b», а инженеры обычно никак к ней не обращались, просто подзывая «эй, иди сюда», или «сделай то-то».

Однажды на доске кто-то крупно написал какие-то цифры, потом стёр, оставив только 0 с самого края, и ушёл искать нужные расчёты в другой комнате. Нолли остановилась перед доской и долго рассматривала получившийся символ.

— Похоже на мою голову, — сказала она наконец.

Работавший рядом лаборант повернулся.

— Чего?

— Ноль. — Она указала пальцем на доску, перед этим старательно оттопырив указательный, потому что вместо него всё время выскакивал безымянный. — Голова такая же округлая.

Лаборант посмотрел сначала на цифру, потом на робота, потом снова на цифру. Ему не хотелось продолжать бессмысленный разговор с безмозглым роботом, а хотелось запереться в туалетной кабинке и почитать книжку, но он всё равно не смог подавить усмешки.

— Да, действительно. Вон лежит маркер, подрисуй ему рожицу, получится автопортрет.

— Я не умею держать письменные принадлежности, научите меня?

— Мне некогда.

Однако, несмотря на нежелание тратить время на «безмозглого робота», лаборант всё равно ляпнул где-то о «Нулеголовой», имя каким-то образом пережило весь остаток дня, потом следующий день, затем неделю. Вскоре Нолли услышала, как им пользуется Харрис, потом оно появилось в обиходе начальника лаборатории, а вскоре один из техников написал на табличке возле стенда: «НЕ ПЕРЕМЕЩАТЬ — НОЛЛИ ЗДЕСЬ ЗАРЯЖАЕТСЯ».

Официальные обозначения никуда не исчезли, но Нолли это совершенно не беспокоило. Дизайнерский отдел расписал порядок присвоения имён нандроидам в числе первых выполненных задач, серийные нандроиды будут иметь характерные имена, собираемые по определённому принципу, чтобы звучать примерно как у милых женских персонажей из ситкомов пятидесятых. Имя «Нолли» хоть и было несуразным, но вполне к этому принципу подходило.

Она свернула к одной из лабораторий общего назначения, собираясь пройти мимо, но почти сразу остановилась.

За большим стеклом на одном из столов лежало платье.

В последние месяцы таких платьев становилось всё больше. Сначала это были грубые макеты из дешёвой технической ткани, которые требовались только для определения длины рукавов и расположения застёжек; потом появились настоящие образцы, аккуратно сшитые, с воротничками, манжетами, декоративными складками и маленькими милыми пуговками. Специалисты по одежде работали где-то наверху, в дизайнерском отделе, куда Нолли ход был закрыт, и относились к своим изделиям примерно с той же серьёзностью, с какой инженеры относились к приводам и аккумуляторам.

Сегодняшнее платье было целиком чёрным, с белым передником и длинными рукавами. Рядом лежали две пары перчаток.

Нолли подошла к стеклу ближе.

— Оно ещё не готово, — повысив голос, предупредила женщина за столом, заметив её.

— Я ничего не говорила.

— Но сейчас скажешь.

Нолли быстро посмотрела на платье, потом на неё.

— У передника карманы слишком низко.

Женщина закатила глаза и отложила ручку. Нолли уже достаточно освоилась в распознавании подобных жестов и поняла, что ей здесь не рады. По какой-то странной причине люди из дизайнерского отдела её не любили. Наверное, потому что однажды им пришлось в экстренном порядке переделывать всю внешность нандроидов после того, как они потратили целый год на отработку первого варианта, Душечки, а её отклонили.

— Я могу не говорить, если вы не хотите. — Нолли отошла от стекла. — Я пойду.

— Нет уж, раз начала, продолжай, — устало проговорила женщина-дизайнер, — просто не знаю, как у вас тут внизу среди технарей, но у нас соблюдается строгий порядок разработки и испытаний. То, что ты вклиниваешься в процесс, конечно, помогает, но добавляет нам стресса. — Она немного помолчала, затем добавила вполголоса, — не говоря уже о том, что нам платят за рабочие часы, а не за результат.

Нолли охотно вошла внутрь, не совсем поняв смысл сказанного. Она подошла к столу и, не касаясь ткани, наклонилась над платьем.

— Если держать ребёнка одной рукой, второй удобнее тянуться сюда, — объяснила она, показывая на себе. — А эти будут почти на коленях. И если положить туда что-нибудь тяжелое, например бутылочку, оно станет бить по ногам при ходьбе.

— Это платье для работы в качестве прислуги, а не для того, чтобы возиться с младенцами.

— Но может быть случай, когда ребёнок кого-то из гостей потребует внимания…

Женщина задумалась, затем сделала несколько пометок в блокноте.

— А перчатки мне нравятся. — Нолли вытянула руку рядом с лежащей длинной перчаткой и пошевелила пальцами. В отличие от гладких изящных кистей будущих серийных нандроидов, её собственные всё ещё выдавали испытательное происхождение: суставы часто переделывали и заменяли, в них регулярно ковырялись техники и к ним постоянно подключали всякие датчики. Тонкие линии соединения искусственной кожи, нанесённой не слишком прилежно, пролегали по внутренней поверхности каждого пальца. С ними руки немного походили на руки дешевой куклы со следами литья на швах. — Они закрывают шарниры. Так аккуратнее.

— Ты считаешь свои руки некрасивыми?

Вопрос застал Нолли врасплох. Она бросила взгляд на женщину, пытаясь определить, с какой целью вопрос был задан, затем снова посмотрела на ладонь.

— Нет. Они теперь вполне хорошо работают.

— Это не ответ. — Женщина вдруг грустно улыбнулась. — Жаль нам не позволили адаптировать кисти Душечки, они бы тебе… Ладно, давай, вали из помещения, мне нужно работать.

Нолли послушалась, хотя вопрос почему-то продолжал занимать её ещё некоторое время. Она решила, что сегодня стоит навестить Душечку тоже.

До Первой отсюда было недалеко.

Её помещение осталось от самых ранних этапов программы и находилось в конце самого дальнего коридора, который в этом крыле был уже, а двери — тяжелее. Когда-то везде вокруг стояли рабочие терминалы и стойки разного вычислительного оборудования, над которым круглосуточно чахли десятки программистов, но теперь аппаратура исчезла, освободившееся место заняли склады и прикладные проекты, и лишь маленькая комната в конце коридора продолжала существовать почти в прежнем виде.

На двери всё ещё было написано: «Прототип 1, поведенческое ядро», а под ней потемневшая табличка с символом, обозначавшим стерильную комнату. Конечно, после того, как Первая выполнила свою задачу, на стерильность всем стало плевать, и даже робот-уборщик мыл здесь пол обычной тряпкой.

Нолли постучала.

— Если это доктор Крамер, меня здесь нет, — немедленно донеслось из-за двери.

— Это я.

— Тогда тем более.

Нолли открыла дверь.

— Ты не умеешь прятаться.

— Неправда. Я превосходно прячусь. Например, сейчас ты видишь только мою голову.

— Потому что остального у тебя нет.

Первая улыбнулась ей со стойки.

У неё действительно была только голова — почти лишенная кожи, закреплённая в кольце старого испытательного стенда. По обеим сторонам уходили вниз толстые косы кабелей, рядом мерцало несколько зелёных индикаторов, и один красный. Когда-то эта конструкция была центром всей программы: на Первой отрабатывали конструкцию комплексных оптических сенсоров, то есть глаз, распознавание образов, формирование долговременной памяти, эмоциональные реакции, способность поддерживать разговор и тысячи других вещей, которые позднее вошли в основу поведения Нолли, а потом перейдут и к серийным нандроидам.

Работа с ней закончилась задолго до того, как поведенческое ядро Нолли было прошито и расторможено, а самой Первой тело в ходе испытаний так и не понадобилось, так же, как никто впоследствии не задумался о том, чтобы собрать для неё какое-то шасси, чтобы она могла двигаться. Это было затратно, для опытно-конструкторской программы нандроидов она стала бесполезна, но законы страны в отношении роботов, наделённых автономной личностной архитектурой, запрещали просто её выключить, поэтому она осталась на месте.

Сама Первая относилась к этому обстоятельству с таким безразличием, что Нолли даже не приходило в голову считать его чем-то странным.

Стульев в помещении не было, поэтому Нолли как обычно влезла на низкий инструментальный столик у стены. За время её отсутствия в комнате ничего не изменилось. Старый монитор продолжал показывать одну и ту же зелёную строку диагностики, на столике лежала забытая кем-то отвёртка, а возле основания стойки появился бумажный стаканчик из-под кофе. Робот-уборщик ненавидел кофейные автоматы как раз по этой причине, хотя поделать ничего не мог.

— У тебя были гости?

Первая покосилась на стаканчик.

— Двое из чертёжного отдела. Просидели здесь почти сорок минут и всё это время жаловались на начальство. Деталей не скажу, государственная тайна.

Нолли знала, что это почти наверняка означало какую-нибудь совершенно неинтересную историю о сверхурочных, поэтому расспрашивать не стала.

— А у нас сегодня ребёнок на девять десятых фунта тяжелее прошлого.

— Они так быстро растут…

Нолли прыснула и удобнее устроилась на шкафу.

— Техник сказал то же самое. Только он не так сказал, сказал, что ребёнок хорошо позавтракал.

— Значит, технари наконец начали шутить. Запиши дату.

— Они всегда шутят.

— Нет, Нолли. Иногда они думают, что шутят. Это другое.

Она рассказала про сегодняшнюю работу, потом про платье служанки за стеклом и сообщила, что вовремя дала особо ценные и полезные указания по поводу его дизайна.

Первая выслушала всё с привычным терпением.

Нолли вообще приносила ей новости совершенно без разбора. Серьёзные изменения в конструкции перемешивались с тем, кто рассыпал мелкие гайки в коридоре, чья машина не завелась утром и как серьёзные квалифицированные инженеры с гигантскими зарплатами ловили халатами голубя, который каким-то неведомым образом залетел в здание. Первой, похоже, нравилось всё одинаково.

— А ещё у платья широкий воротник, — с преувеличенной гордостью закончила Нолли. — Мне кажется, его оставят.

— Ты говорила это про предыдущие три.

— Этот лучше.

— Именно это ты говорила про предыдущие три.

Из коридора за дверью донёсся шум проезжающей тележки, ненадолго заглушив тихое гудение старых блоков питания.

— Мне кажется, серийным девчонкам будет удобно, — сказала Нолли уже спокойнее. — Если всё правильно сделать сейчас, им потом вообще не придётся об этом думать.

Первая посмотрела на неё чуть внимательнее.

— Хорошая цель.

В голосе Первой было что-то очень мягкое, но Нолли этого не заметила, она уже смотрела на маленькие электронные часы в углу диагностического монитора. Они не показывали реальное время, но Нолли научилась использовать их как таймер.

— У меня осталось две минуты.

— Ужасно. Придётся переходить к главным новостям.

— Каким?

— Кто сегодня пролил кофе?

Нолли сразу оживилась.

— Начальник сборочной.

— На документы?

— На себя.

Оставшиеся две минуты ушли на точный пересказ всех красочных словесных эпитетов, которые изрыгал облившийся кофе сотрудник в отношении коллег, неустойчивых бумажных стаканчиков, робота-уборщика и Нолли, которая стояла рядом и улыбалась тому, что происходит что-то интересное.

К вечеру выяснилось, что шесть ступеней способны предоставить удивительно много работы.

Нолли поднималась по ним медленно и быстро, несла муляж на правой руке, на левой, перед собой и у плеча, останавливалась посредине, разворачивалась, нагибалась за игрушкой и один раз даже должна была пройти вниз спиной вперёд, потому что сама предложила проверить такой вариант и Харрис, к её удовольствию, согласился.

Затем на неё надели длинную юбку и при спуске Нолли тут же наступила на край подола. Её тело немедленно компенсировало потерю равновесия: левая нога сместилась вперёд, корпус отклонился назад, свободная рука схватилась за поручень. Муляж даже не изменил положения.

— Стоп, — сказал Харрис.

— Всё хорошо. — Нолли замерла. — Ребёнок не пострадал. Но юбка какая-то странная, мне она не нравится. Зачем она такая? Я в ней ног не вижу, и ступеней тоже толком не видно.

— Затем, чтобы проверить… — инженер ненадолго замолчал, чтобы внимательно переписать показания датчиков в журнал, — …чтобы проверить, как твоя моторика отреагирует. Сними юбку и выкинь в мусорный ящик у стены.

— Не повесить обратно на вешалку?

— Нет, она больше не нужна, программа закончена, всё работает как надо.

Нолли посмотрела сначала на Харриса, потом на длинную юбку, подол которой всё ещё придерживала одной рукой, словно не совсем поняла сказанное.

— Совсем закончена?

— Совсем, — подтвердил он, не отрываясь от журнала. — По этому блоку испытаний больше ничего проверять не будем. Коэффициенты компенсации утверждены, аварийная коррекция работает, баланс при ограниченном обзоре тоже в норме. Можно закрывать весь раздел.

Несколько секунд Нолли молчала, потом её лицо просияло.

— То есть всё получилось?

Харрис немного раздражённо взглянул на неё.

— Нолли, мы уже месяц ради этого лазим по всяким объектам. Да, получилось.

Она ещё выше подобрала подол юбки и посмотрела на свои ноги, будто видела их впервые, на круглые бедренные шарниры, на коленные суставы, которые давно уже не регулировали, и даже закрыли декоративными накладками. Раньше их осматривали почти каждый день, она и сама забыла…

— И больше ничего не надо менять?

— Почти. Будут ещё мелкие изменения по ходу производства, крепежу, допускам. Но принципиально у серийных всё так и останется.

Нолли провела ладонью по бедру, где с внутренней стороны под съёмной панелью скрывался гироскопический блок, потом согнула колено, балансируя на другой ноге, и несколько раз подпрыгнула на месте. Её улыбка стала ещё шире.

Для неё это было странно приятное ощущение, совсем не похожее на привычное удовлетворение после хорошо пройденного испытания. Обычно за одной проверкой неизбежно следовала следующая: если привод выдерживал нагрузку, его проверяли на износ; если он выдерживал износ, меняли программу управления; если программа работала, появлялась новая версия детали, и всё начиналось сначала. Даже удачный результат означал только то, что завтра предстояло сделать ещё немного работы.

А теперь впервые оказалось, что завтра ничего делать не нужно. Не потому, что испытание отменили или перенесли, а потому, что оно завершилось, окончательно.

Нолли вдруг очень ясно представила себе будущего нандроида, которая будет спускаться по лестнице с настоящим ребёнком на руках, не глядя под ноги, потому что ребёнок уснул у неё на плече, и она не оступится. А если всё-таки оступится, её тело успеет исправить ошибку раньше, чем она сама успеет об этом подумать. Потому что Нолли падала много месяцев подряд, а сегодня не упала.

— Значит, они тоже не упадут, — сказала она.

Она произнесла это очень тихо и ещё некоторое время смотрела на лестницу с таким видом, будто та вдруг стала чем-то большим, чем шесть перфорированных ступеней на металлической раме. Теперь всё это больше не требовалось.

Нолли сняла юбку, скомкала её в руках, но возле корзины всё-таки остановилась.

— Точно выкинуть?

— Точно.

— Жалко. Можно я оставлю её для Душечки?

— Нет.

Нолли послушно бросила юбку в ящик и ещё две секунды смотрела, как ткань оседает поверх скомканной промасленной бумаги, в которую был завёрнут какой-то недавно распакованный инструмент.

После лестницы была мелкая моторика, потом проверка реакций на бытовые ситуации, для которой в соседней комнате устроили подобие гостиной с диваном, столом и несколькими предметами, предназначенными исключительно для того, чтобы их ронять, разбивать и оставлять в неподходящих местах.

Нолли любила эти испытания меньше физических, потому что инженеры часто задавали вопросы, не имевшие единственного правильного ответа. Сегодня на столе лежала разбитая чашка, рядом была разлита вода, а на полу сидел ребёнок. Не младенец Тимми, этот был муляжом ребёнка постарше. Нолли могла его поднять, она это делала для отработки экстренных манипуляций, но долго носить уже не получалось.

— Твои действия? — спросил лаборант. Он работал давно, но имени его Нолли так и не узнала.

Нолли осмотрела сцену.

— Сначала убрать ребёнка от осколков.

— Он плачет.

— Тогда одновременно успокоить его.

— Как?

— Возьму на руки, проверю, не порезался ли он, поговорю с ним.

— Что скажешь?

Она задумалась.

— Что всё хорошо и чашку можно заменить.

— А если это была его любимая чашка?

— Тогда не всё хорошо.

За стеклом кто-то фыркнул. Видимо, там сидел ещё кто-то из сотрудников.

— Продолжай.

— Скажу, что понимаю, почему он расстроен, но сначала нужно проверить, не поранился ли он. Потом переведу его в безопасное место и уберу осколки.

— Хорошо. А если чашку разбила ты?

Нолли снова задумалась.

— Извинюсь.

— Перед ребёнком?

Так продолжалось до самого вечера.

К тому времени, когда Нолли наконец отпустили, дневная смена уже заканчивалась.

Последний лаборант отключил камеры, собрал со стола разбросанные бумаги и велел ей отправляться на зарядку. Нолли послушно накинула старый халат, забрала с вешалки парик, который снимали во время части испытаний, и вышла в коридор.

Вечером технический корпус становился другим.

Днём по нему постоянно кто-нибудь куда-нибудь спешил, двери хлопали, тележки гремели колёсами по стыкам пола, из лабораторий доносились голоса. Теперь движение постепенно стекало к лестницам и выходам. Люди появлялись из кабинетов уже без папок и инструментов, застёгивали пальто на ходу, обсуждали поезда, ужин, какие-то домашние дела, совершенно не связанные со «Стерлинг Роботикс» и самой Нолли.

Робот некоторое время стояла у стены и смотрела, как они уходят.

Она никогда особенно не понимала, почему конец рабочего дня вызывает у людей такое воодушевление. Для неё окончание работы означало главным образом, что до утра новых задач уже не будет. Конечно, это было полезно — батареям требовалась зарядка, нагруженным бедренным приводам охлаждение, а поведенческому ядру периодическая фоновая оптимизация, — но радоваться самому отсутствию работы казалось ей довольно странной привычкой.

Мимо проехал робот-уборщик.

Он двигался медленно, толкая перед собой высокую мусорную корзину и широкую щётку, собирая то, что дневная смена успела оставить после себя: бумажные обрывки, кусочки изоляции, две пластиковые стяжки и смятый стаканчик возле автомата с кофе.

— Там ещё один, — подсказала Нолли, указав на стаканчик под распределительным электрическим шкафом.

Робот остановился, повернул к ней плоскую голову и посмотрел сначала на стаканчик, потом на Нолли.

— Я вижу.

— Просто хотела помочь.

— Не надо.

Он подобрал мусор и покатил дальше.

Нолли проводила его взглядом. Уборщик вообще редко принимал помощь с благодарностью. Однажды она решила собрать за него несколько стаканчиков и получила длинную лекцию о том, что вмешательство посторонних нарушает установленный порядок уборки.

Она уже собиралась идти к зарядному креслу, когда где-то внизу раздался тяжёлый грохот. Звук был слишком низким для обычной тележки и слишком неровным для станка: несколько протяжных ударов, скрежет, затем короткий металлический звон. Через несколько секунд всё повторилось.

Нолли остановилась, зарядка могла подождать.

Она спустилась на этаж ниже, потом ещё на один, следуя за гулом через постепенно пустеющие коридоры. Здесь свет уже частично выключили, и длинные участки пола лежали в полумраке, освещённые только тусклыми дежурными лампами. Чем ближе Нолли подходила к складскому крылу, тем отчётливее становился шум тяжёлых электромоторов.

Большие грузовые порталы были открыты, через них внутрь въезжали низкие самоходные транспортёры, почти целиком скрытые под огромными деревянными ящиками. Некоторые контейнеры были размером с небольшую комнату, стянуты металлическими полосами и покрыты чёрными транспортными надписями. Возле ворот рабочие в сигнальных жилетах показывали складским роботам жестами, куда ставить груз, а кран медленно переносил особенно тяжёлый ящик на размеченную площадку.

Нолли подошла ближе, но за жёлтую линию не переступила. За открытыми воротами начинался двор.

Было уже темно, под высокими фонарями во дворе стояли грузовики, дальше виднелись складские здания, за высокой стеной жужжали моторы проезжавших машин. Холодный вечерний воздух свободно проходил через огромный проём, шевелил полы её халата и волосы парика.

Нолли несколько секунд смотрела наружу.

Она бывала возле этих ворот и раньше, но почти никогда не задерживалась. Улица казалась ей пространством довольно бессмысленным: дорога, парковка, фонари, какие-то здания далеко за забором. Иногда сотрудники рассказывали о магазинах, кинотеатрах, парках или ресторанах, но всё это относилось к той части мира, которая существовала за пределами её работы. Нолли могла выйти туда, если бы очень захотела. Во всяком случае, она не помнила никакого прямого запрета.

Просто зачем? Её Основная Задача находилась здесь.

В лабораториях были испытательные стенды, инженеры, новые приводы, муляжи детей, одежда, которую нужно было проверять, и сотни вещей, которые ещё требовалось довести до совершенства. На улице ничего из этого не было.

Нолли потеряла интерес к двору и перевела взгляд на ящики, вот они были любопытнее.

— Что там? — спросила она у рабочего, проходившего мимо.

Тот даже не остановился.

— Аппаратура.

Ответ был совершенно бесполезным, но Нолли решила не мешать. Судя по тому, как медленно транспортёры тащили груз, оборудование было тяжёлым, а значит, скорее всего, большим и интересным. Возможно, новые станки. Возможно, испытательные стенды. Скоро она всё равно узнает.

Очередной ящик аккуратно опустился на бетонный пол, рабочие сразу окружили его, а Нолли наконец вспомнила, что её батареи уже несколько раз предупреждали о необходимости зарядки. Она ещё раз мельком посмотрела на тёмную улицу за воротами и пошла обратно.

На следующий день было нижнее бельё.

Нолли заподозрила что-то ещё утром, когда Харрис, не объясняя подробностей, велел ей после первого цикла моторных тестов новой версии запястий идти не в привычную лабораторию, а в небольшую комнату на втором этаже, которую обычно использовали для планёрок. По дороге она успела придумать несколько вариантов того, что именно собираются испытывать, но ни один из них не оказался правильным.

Оказалось, что комнату подготовили к её приходу, столы и стулья раздвинули к стенам, чтобы освободить пространство в центре, где торчала стойка с образцами одежды, затянутыми прозрачными чехлами. На сдвинутых вместе столах лежали портняжные измерительные ленты, коробки с булавками и целая россыпь бумажных бирок.

В кабинете Нолли ждали две женщины.

В отличие от технических сотрудников они не носили халатов, а были одеты в обычные брючные костюмы. Нолли сразу обратила на это внимание: значит, они не из местного персонала, скорее всего они здесь вообще в первый раз, и работают где-то наверху. А если наверху, то, значит, это дизайнеры или руководство. С дизайнерами она уже имела дело, но сегодня же почему-то всё выглядело гораздо официальнее.

Нолли остановилась у двери и посмотрела сначала на одну женщину, потом на другую. Та, что была постарше, отвлеклась от планшета, с удивлением глядя на Нолли, точнее на её простенький наряд в виде накинутого на плечи старого лабораторного халата.

— Это что за кошмар? — спросила она напарницу, указывая на Нолли карандашом.

— Наверное, местная самодеятельность. Нольвосемь, сними это и встань в центре комнаты.

Нолли пожала плечами и сняла халат, слегка обидевшись на то, что её впервые за долгое время назвали по номеру, а не по имени. Впрочем, эти женщины не местные и наверняка сделали это не со зла. К тому же она помнила, что у дизайнеров было принято её не любить, а она не винила их за это.

Ей по-простому, лентой, измерили талию, бёдра и длину ног, хотя все эти размеры наверняка уже имелись в документации. Дизайнеры одежды постоянно лазили вокруг неё с измерительными лентами, наверное, для них это был какой-то ритуал.

После измерений младшая из женщин принесла со стойки первый комплект, а старшая зачем-то закрыла жалюзи на единственном окне в коридор. Никогда раньше проведение каких-то примерок не требовало приватности, что снова озадачило Нолли, но она быстро перестала об этом думать.

Верхняя часть оказалась длинной белой рубашкой из тонкой хлопчатобумажной ткани, свободной, почти как ночная сорочка. Она доходила примерно до середины бедра и оставляла открытыми плечевые шарниры. К ней прилагались широкие белые панталоны длиной почти до колен, собранные мягкими складками и стянутые снизу.

Нолли сначала надела рубашку, потом панталоны и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к ощущениям от ткани. Ничего необычного не происходило: материал свободно лежал на корпусе, нигде не цеплялся за сочленения и почти не касался подвижных деталей.

— Можно двигаться?

Старшая женщина коротко кивнула.

Нолли сразу присела, потом подняла одну ногу, вторую, сделала несколько широких шагов по комнате и для верности попробовала почти сесть на шпагат, насколько позволяла конструкция тазобедренных шарниров. Панталоны лишь немного натянулись по бокам, но тут же вернулись на место.

— Очень удобно, — с явным удовольствием сообщила она. — Тут вокруг приводов много свободного пространства. Если сделать шаг шире обычного, ткань всё равно не попадает в зазор. И резинки находятся так, что их не будет затягивать в шарниры.

Женщины ничего не ответили. Младшая сделала несколько пометок в бумагах, старшая смотрела на Нолли так, словно ожидала от неё ещё чего-нибудь. Нолли решила, что нужно продолжать. Она несколько раз повернулась корпусом, нагнулась, подняла руки над головой, потом взялась за край рубашки и осторожно оттянула её в сторону.

— И обслуживание несложное. Если поднять вот так, доступ к главным узлам остаётся почти полный. Даже снимать всё не придётся.

Снова никакой реакции.

Нолли это несколько озадачило. Обычно инженеры сразу начинали задавать вопросы, спорить, просить повторить движение или интересовались, насколько сильно изменилось сопротивление в суставе. Эти женщины, напротив, будто старались закончить всё как можно быстрее и говорили только тогда, когда без слов уже нельзя было обойтись.

— Мне правда нравится, — добавила Нолли, уже немного тише. — Серийным моделям будет удобно.

Старшая наконец взглянула на неё.

— Хорошо. Достаточно. Снимай.

Следующий комплект выглядел куда проще.

Трусы оказались обычными, короткими и узкими, без каких-либо особенностей. Лиф представлял собой полоску плотной ткани с бретелями, больше похожую на спортивный топ. Нолли некоторое время рассматривала его в руках, явно пытаясь понять, как именно эта вещь должна работать, потом всё же надела.

С технической точки зрения придраться было не к чему. Она снова присела, подняла ноги, несколько раз повернулась, проверила движение плеч и корпуса. Ничего не мешало.

— Стеснения нет, — честно сказала она. — Но я не очень понимаю смысл.

Женщины переглянулись, а Нолли показала на собственные бёдра.

— Вот здесь находятся тазобедренные приводы, в них щели с краю. Они водонепроницаемые, но их действительно иногда лучше закрывать, особенно если сверху будет юбка с пышным подъюбником. Но трусы закрывают в основном середину корпуса, а там нет ничего, что нужно защищать. Шарниры, наоборот, остаются почти открыты.

Она развела руки в стороны и посмотрела вниз на лиф.

— А это вообще бесполезно.

Младшая женщина кашлянула и отвернулась. Старшая что-то раздражённо сказала ей вполголоса. Нолли не разобрала слов, только услышала собственное обозначение, «ноль-восемь», и что-то про утверждённый внешний вид.

— Так зачем он нужен?

— Не всё в одежде определяется конструктивной необходимостью. — Старшая каким-то совершенно естественным движением отложила карандаш за ухо. — Есть ожидания владельцев, приличия и внешний образ.

— Но я робот.

Женщина вздохнула и объяснила чуть подробнее:

— Нандроид будет жить вместе с семьёй, интегрируется в общественные отношения, она будет постоянно переодеваться, менять рабочую одежду на подходящую, находиться рядом с детьми и гостями. Люди привыкли, что под платьем у женщины есть нижнее бельё. Большинство не хочет каждый раз вспоминать, что под одеждой у домашней прислуги только механический корпус.

Нолли снова опустила взгляд на простенькие кусочки ткани.

— Значит, если оба варианта одинаково удобные, выберут тот, который больше нравится людям?

— Нет, людям вообще не интересно, что там у робота под платьем, достаточно знать, что там что-то есть. Ну, почти всем людям.

Младшая снова кашлянула.

— Нужный комплект выберет сама нандроид, в зависимости от ситуации. С платьем панталоны, с костюмом для гимнастики трусы. С купальником ничего.

— Почему с гимнастическим костюмом что-то, а с купальником ничего? Как нандроид будет знать, что надеть? Мне ведь нужно будет…

— Это здравый смысл, — перебила её женщина. — К тому же, в отличие от тебя, они будут отдельно обучаться этикету и правилам приличия. Больше ничего не требуется, возвращайся в лабораторию. И забери с собой эту тряпку.

Когда Нолли вернулась в привычные испытательные помещения, Харрис сидел за одним из столов и разбирал какие-то умные бумаги. Перед ним лежали несколько журналов, длинная лента с графиком и раскрытая папка с пометками дизайнерского отдела. На соседнем стенде кто-то оставил полуразобранную кисть, копию руки Нолли, к которой всё ещё были подключены измерительные провода. Пальцы на кисти сжимались и разжимались сами собой.

Нолли некоторое время стояла рядом, ожидая, когда инженер обратит на неё внимание, но Харрис продолжал писать.

— Мистер Харрис?

— М-м?

— А серийных нандроидов правда будут чему-то учить? Ну, отдельно. После сборки. Я слышала, что их будут сначала отправлять куда-то учиться, а только потом в семьи.

Харрис отложил карандаш, но не закрыл журнал.

— Будут. Для них разрабатывается учебный курс.

Нолли придвинулась ближе.

— А зачем? Разве нельзя просто записать нужные навыки в память? У меня ведь многие вещи именно так появились.

— Можно, базовые вещи так и запишут, между прочим, на основе твоего опыта. Но есть то, чему будут учить.

Он немного подумал, подбирая объяснение попроще.

— Если просто загрузить в тысячу машин одинаковый набор готовых реакций, получишь тысячу почти одинаковых машин. А если дать им базу, а потом учить постепенно — уходу за детьми, быту, общению, этикету, — каждая будет усваивать всё немного по-своему. У них появится собственный опыт, привычки, предпочтения. Личность будет формироваться естественнее.

Нолли слушала очень внимательно.

— И они будут заниматься вместе?

— Насколько я знаю, да. Что-то вроде школы. Занятия, практика, потом распределение по семьям.

— А если одна будет учиться хуже другой?

— Значит, её будут учить усерднее.

— А если она не справится?

Харрис усмехнулся.

— Вот это уже вопрос не ко мне. Что-нибудь придумают, нандроид слишком дорогая… — он запнулся, решив не продолжать словом «игрушка», — …слишком дорогостоящий и передовой робот, чтобы не суметь пройти базовое обучение или быть куда-то отбракованной.

Нолли ненадолго замолчала. Идея школы неожиданно показалась ей очень привлекательной. Не потому, что она особенно хотела сидеть на занятиях, а потому, что там всему должны были учить не только отдельным движениям и тестовым сценариям, а тому, как им потом жить.

— А меня туда можно будет?

Харрис снова взял карандаш.

— Зачем?

— Учиться.

— Нолли, ты живёшь уже почти год. За это время тебя научили большему, чем они успеют узнать за весь курс.

— Но меня научили не тому. Я умею обращать внимание на технические вещи и знаю всё про свою конструкцию, но я же не знаю, как на самом деле живут в семье. Или какой у людей режим дня. Или что делать, если никто ничего от тебя не хочет.

Последнюю фразу она произнесла без особого значения, просто как ещё один пример. Харрис посмотрел на неё чуть дольше обычного.

— Нолли, у меня отчёт к четырём.

Он снова наклонился над журналом, давая понять, что разговор окончен.

Ближе к вечеру Нолли отправили на очередную замену плечевого привода. Ничего плохого не было и в старом, но новый был дешевле на три процента, что, в общем, сулило солидную экономию при массовом производстве.

Работали с ней двое незнакомых сотрудников с гостевыми бейджами, скорее всего из компании-подрядчика, которая изготавливала эти суставы.

Один, совсем молодой техник в голубой рабочей куртке, уже минут десять возился с плечом, периодически отворачивая декоративную накладку и подбираясь отвёрткой к регулировочному винту. Второй был постарше, в светлом лаборантском халате, но тоже нездешний. Оба держались скованно.

Нолли сразу почувствовала над ними какое-то приятное превосходство.

Она сидела на краю рабочего стола, положив ладони рядом с собой, а задняя панель черепа была приоткрыта; из-под откинутой оболочки тянулись несколько тонких проводов к диагностическому терминалу. При открытой крышке вентиляторы охлаждения на задней части мозгового модуля становились заметно громче, и вокруг её головы постоянно шелестел ровный поток воздуха.

— Ещё чуть выше руку, — сказал техник.

— Если ты хочешь проверить люфт при нагрузке, лучше сначала ослабь верхний фиксатор, — заметила Нолли.

Он посмотрел на неё, потом молча сделал именно это. Нолли слегка улыбнулась. Новенькие почти всегда сначала пытались обращаться с ней как с обычным стендовым оборудованием. Обычно через несколько дней проходило.

Лаборант тем временем стоял рядом главным образом потому, что по инструкции процедура требовала двух сотрудников. Он вертел в руках только что снятый плечевой привод, подавал инструменты и явно скучал. Наконец его внимание привлёк шелест из открытого затылка Нолли.

Он прислушался, потом неожиданно наклонился к ней почти вплотную.

Нолли недовольно покосилась на него. Тот ещё несколько секунд слушал, а затем сказал технику:

— Слушай, а ведь если задуматься, это почти единственный звук, который от неё постоянно идёт.

— Что?

— Вентиляторы. Вот эти, в голове, — он приблизил ухо к краю открытой панели. — Похоже на дыхание. Не совсем, конечно, но, если не знать, что там вентилятор… вдох, выдох. Особенно когда обороты плавают.

Техник не поднял головы от плечевого сустава.

— Не единственный. Есть ещё жёсткий диск в груди, он непрерывно щёлкает головками. Если очень захотеть, можно принять за сердцебиение.

Лаборант усмехнулся.

— Точно. Значит, она дышит, и сердце стучит в груди…

— Господа, — перебила их Нолли. — Вы закончили?

Оба посмотрели на неё.

— С чем?

— С каким-то мерзким обсуждением моих внутренних органов.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Нолли чуть приподняла подбородок.

— И не надо так близко наклоняться к открытому черепу, если не планируется никаких процедур, связанных с ним. Это доставляет мне дискомфорт.

Лаборант медленно выпрямился.

— Тебе… мешает?

— Разумеется. А ещё это выглядит крипово.

Она выучила это слово у Первой, а Первая у какого-то из боссов «Стерлинг Роботикс», которых приводили на экскурсию в технические отделы на самом начале разработки, когда ещё не было ни Нолли, ни даже Душечки. Первая сказала, что «выглядит крипово» было единственным, что он произнёс при виде торчащей на штативе полуразобранной головы. На самом деле Нолли думала точно так же, только не говорила вслух.

Тем временем лаборант озадаченно взглянул на техника, тот ответил тем же. Нолли этот обмен заметила и снова испытала некоторое удовлетворение. По их лицам было видно, что дело было не в самом разговоре. Простые ответы от неё они, вероятно, ожидали. Не ожидали они тона, с которым испытательный прототип сообщал двум взрослым сотрудникам, что они ведут себя с ней неподобающе.

— Нам говорили, что ты довольно… самостоятельная, — осторожно сказал лаборант.

— Я здесь уже давно. Было бы странно, если бы я до сих пор ничему не научилась.

Техник снова занялся плечевым приводом, но прежняя уверенность куда-то исчезла: после каждой манипуляции он теперь на секунду задерживался, будто ожидая, не собирается ли Нолли снова его отчитывать. Через несколько минут он всё-таки не выдержал.

— Знаешь, я теперь даже рад, что тот вариант корпуса забраковали.

Нолли сразу поняла, о ком он говорит.

— Душечку?

— Ага. Если бы она ещё разговаривала так же, как ты, я бы, наверное, через неделю отсюда уволился. Одно дело вот это, — он неопределённо указал отвёрткой на Нолли, — ты хотя бы выглядишь как робот. А та почти как настоящая девушка. И представь, ходит такая по коридорам нагишом, спорит с тобой, указывает, куда лучше лезть отвёрткой, ещё и возмущается, если ты рядом с ней что-нибудь не то обсуждаешь.

Нолли посмотрела на него с лёгким раздражением.

— Я не хожу нагишом. Мне просто нет смысла носить здесь одежду.

Лаборант вдруг рассмеялся.

— Нет, слушай, у моего старшего брата буквально из-за этого работа в Европе и закончилась.

Техник заинтересованно повернул голову.

— В «Атласе»?

— Нет, где-то в Восточной Европе. На сборке и потом на гарантийном обслуживании ST-50.

Нолли тоже прислушалась. Она очень мало знала о других производителях роботов, и других роботов тоже почти не видела, только уборщика и грузчиков на складе.

Лаборант продолжил:

— У них тогда была мода делать всё максимально человекоподобным. Высокий рост, идеальные лица, фигуры как у кинозвёзд, длиннющие ноги, всё рассчитано на сцену. Издалека вообще не поймёшь, что перед тобой машина, пока не заметишь швы на коже.

Он покачал головой, вспоминая.

— Брат сначала был в восторге. Всем рассказывал, какая у него потрясающая работа, ну ты понял. Потом выяснилось, что чинить такую штуку куда сложнее, чем любоваться ею из зрительного зала. Вот она сидит перед тобой, выглядит как женщина с обложки, следит глазами за каждым движением и ещё спрашивает, что ты сейчас ковыряешь, зачем и точно ли потом поставишь обратно.

Техник хмыкнул.

— И не выдержал?

— Говорил, что самое плохое начиналось, когда они вредничали. Одна могла отказаться отдавать руку на обслуживание, потому что предыдущий техник оставил пятно от флюса на коже. Другая требовала, чтобы ей не снимали парик при посторонних. Третья полчаса доказывала, что новая настройка походки выглядит на сцене хуже старой, и зрители стали меньше бросать в неё цветы. — Лаборант пожал плечами. — В итоге брат ушёл работать с обычной промышленной автоматикой. Сказал, что конвейер хотя бы не смотрит на тебя как на идиота, пока ты его ремонтируешь.

Нолли немного подумала, пытаясь определить, как походка может вообще быть какой-то другой, но вдруг поняла, что этот разговор напомнил ей о Душечке. Нолли давно к ней не заходила.

Процедура закончилась раньше, чем Нолли ожидала. Техник сделал ещё пару движений отвёрткой, лаборант мельком взглянул на диагностические приборы, закрыл крышку на черепе и разрешил ей идти. Уже у выхода Нолли хотела ещё что-то у них спросить, но оба уже не обращали на неё внимания, лаборант снова увлечённо рассказывал что-то о брате и таинственных потрясающих ST-50, которых «нынче уже не увидеть вживую». Нолли накинула халат, поправила парик и вышла в коридор, но вместо основной лаборатории свернула в противоположную сторону.

После сегодняшних разговоров ей захотелось снова увидеть Душечку.

Она стояла в углу одного из помещений, которое превратили во временный склад, но «временным складом» он был всё время, сколько Нолли себя помнила. Её никто не прятал специально и уж тем более не охранял. Просто отвели к стене между двумя высокими шкафами, отключили от питания и накрыли большим куском белой ткани. По официальной версии — от пыли, Нолли подозревала, что не только от неё.

Душечка так и не получила «автономную личностную архитектуру», то есть полноценный разум. Когда её собрали целиком, работа с Первой была закончена только на две трети, поэтому в голову Душечки загрузили только грубую базовую моторику, чтобы она могла пойти за кем-то или сесть, куда укажут.

Нолли выглянула обратно в коридор, убедилась, что никто не идёт, и только потом подошла к Душечке. Она всегда почему-то делала именно так. Ничего запрещённого в её визитах не было, однако поднимать покрывало без необходимости наверняка не полагалось, а необходимость Нолли сформулировать не могла.

Она осторожно стянула ткань с головы и плеч прототипа.

Душечка была почти на целую голову выше неё.

Даже неподвижная, стоящая с опущенными руками и закрытыми глазами, она производила совершенно иное впечатление, чем Нолли. В её фигуре почти невозможно было сразу найти что-нибудь механическое. Изящные ступни и колени выглядели как человеческие, цельные бёдра плавно переходили в корпус, плечи не разрывались крупными шаровыми сочленениями, а искусственная кожа скрывала под собой всю конструкцию. Даже цвет выбрали не с сероватым оттенком, как у Нолли, а тёплый, старательно имитировавший человеческую кожу.

Лицо тоже было человеческим.

Пожалуй, даже слишком.

Нолли некоторое время рассматривала его, пытаясь понять, что именно её в нём привлекало. Правильный маленький нос, аккуратные губы, закрытые глаза нормальной формы, тонкие брови, которые казались настоящими волосками. Всё было расположено именно там и именно так, как ожидалось от красивого женского лица.

Рядом с ней собственная голова Нолли выглядела почти карикатурно.

Слишком большая, почти непропорциональная относительно остального тела. Два огромных глаза, которые на самом деле были лишь экранами под механическими веками-шторками. Брови ездили вверх и вниз по тонким направляющим швам, совершенно не пытаясь изображать настоящие мышцы. На щеках располагались «социальные индикаторы», круглые области, способные краснеть, если Нолли чувствовала смущение или сильные эмоции. Дизайнеры почему-то особенно гордились этой технической находкой.

Нолли раньше думала, что у неё просто более практичная внешность, теперь она начинала понимать, зачем она такая.

— Кажется, ты была чересчур хорошей, — тихо сказала она.

Душечка, конечно, не ответила.

Нолли села на пол возле её ног, прислонившись спиной к шкафу. Несколько минут она просто смотрела вверх на неподвижный прототип, потом снова оглянулась на дверь и протянула руку.

Ладонь легла на голень Душечки.

Поверхность была прохладной, ведь робот была без питания и не могла поддерживать температуру. Но она всё равно была приятно гладкой, мягче её собственной оболочки и почти лишённой заметных стыков. Нолли медленно провела пальцами вверх до колена, пытаясь нащупать коленный сервопривод, но не смогла, а снаружи конструкция вообще ничем себя не выдавала.

Красиво. И неудобно.

В такое колено не помещался привод нужной мощности. В таком бедре не оставалось пространства для большого шарнирного блока и нормального доступа к нему при обслуживании. Чтобы заменить повреждённый узел, пришлось бы снимать значительную часть искусственной кожи, а потом восстанавливать её так, чтобы не осталось следов.

У Нолли всё было наоборот. Огромный тазобедренный шарнир торчал наружу почти вызывающе, зато позволял поднять взрослого человека с пола, держать ребёнка часами и сохранять равновесие в положениях, на которые корпус Душечки просто не рассчитывался.

— Зато ты красивее, — признала Нолли.

Она провела ладонью по бедру прототипа, потом быстро убрала руку и снова посмотрела на дверь.

Никого.

Сегодняшняя примерка неожиданно сделала многие вещи понятнее. Речь никогда не шла только о том, что удобно самой машине. Нижнее бельё могло ничего не поддерживать и ничего не защищать, но, если люди ожидали увидеть его на существе с женской внешностью, значит, оно приобретало функцию просто потому, что существовало это ожидание. С Душечкой произошла похожая вещь.

Её создавали тогда, когда главным достижением считалось заставить робота перестать выглядеть роботом. Так поступали другие компании, достаточно богатые для производства премиальных человекоподобных моделей, и когда в «Стерлинге» запустили разработку нового флагманского продукта, первые проектировщики по-инерции пошли тем же путём. Чем меньше было видно механизмов, тем совершеннее казался результат.

Пока будущую няню не показали людям, которым предстояло пустить её в собственный дом. Нолли представляла себе эти фокус-группы теперь гораздо яснее. В комнату входит высокая девушка в красивом платье до колен, с идеальной фигурой, идеальным лицом и совершенно покладистым характером. Потом присутствующим объясняют, что она будет постоянно жить рядом: готовить, убирать, присматривать за детьми, водить их в школу и находиться в доме, когда одного из супругов нет.

Наверное, именно после этого начинались вопросы.

Сегодняшний техник сказал почти то же самое, только проще: с машиной, которая слишком похожа на настоящую девушку, тяжело работать. А жить, вероятно, ещё тяжелее.

Нолли поднялась и встала рядом с Душечкой, сравнивая отражения в тёмном экране отключённого монитора. Результат был почти забавным.

Одна — высокая, стройная, гладкая. Другая — низенькая большеголовая кукла с огромными голубыми экранами вместо глаз и такими очевидными шарнирами, что никто не мог забыть о машине внутри даже на секунду.

Но Нолли могла делать больше. Была сильнее, надёжнее, проще ремонтировалась. Её кисти можно было заменить за несколько минут, до плечевого привода добраться обычной отвёрткой, а повреждённую панель снять, не разрезая искусственную кожу. Наверное, это и было важнее.

— Я всё-таки думаю, что твои ноги красивее, — сказала она. — Но мои лучше работают.

Нолли снова провела ладонью по гладкому предплечью Душечки, уже без прежней осторожности.

— Если бы можно было сделать и то и другое, они бы, наверное, сделали. Та женщина сказала, что у них была идея дать мне твои руки. Я бы совсем не отказалась.

Нолли ещё немного посидела рядом, вполголоса рассказывая Душечке о странных женщинах из дизайнерского отдела, о панталонах и совершенно бессмысленном, по её мнению, лифе. Потом аккуратно подняла белую ткань и снова накрыла прототип целиком, расправив её на плечах, чтобы лицо не угадывалось под складками.

— Ладно. Мне пора.

Душечка осталась стоять в углу. Нолли вышла в коридор, и уже через несколько шагов мысли переключились на то, что мигающую лампу наконец заменили.

Когда Нолли вернулась в основную лабораторию, первое, что она заметила, — там никто её не ждал.

Обычно после того, как её отпускали погулять, помещение уже успевали подготовить к следующему блоку испытаний. На полу появлялись новые плитки с датчиками, возле стен выставляли камеры на штативах, а посреди комнаты непременно торчало что-нибудь собранное специально для неё: лестница, макет кухни, стол с десятком одинаковых предметов или хотя бы металлическая рама, назначение которой становилось понятно только после объяснений Харриса.

Сегодня ничего такого не было.

Более того, лаборатория выглядела как после окончания работы, хотя до вечера оставалось ещё несколько часов. Один из стендов отключили от питания, провода аккуратно свернули и подвязали к стойке стяжками. Два ящика с измерительной аппаратурой стояли возле двери, уже закрытые и помеченные транспортными бирками. С дальней стены сняли промышленные светильники, оставив на бетоне светлые прямоугольники там, где несколько лет не оседала пыль.

Нолли остановилась посреди комнаты.

— Мистер Харрис?

Ответа не последовало.

Она заглянула за стекло операторской, потом в маленькую комнату с электрическими шкафами и большим огнетушителем, в которой Харрис иногда прятался, если его звали на совещание. Никого.

Нолли посмотрела на часы. Она не опоздала, и это было самое странное.

Постояв ещё немного, Нолли решила найти кого-нибудь знакомого. Она вышла в коридор и пошла в сторону кинематического отдела, время от времени заглядывая через открытые двери. В одном кабинете никого не было, в другом двое техников спорили над схемой и даже не повернулись, когда она нарочито громко щёлкнула дверной ручкой, чтобы привлечь внимание.

На пути к производственным цехам Нолли снова услышала тот же тяжёлый грохот, который доносился накануне вечером, только теперь источник находился прямо за большими окнами. Огромные ящики, которые ночью завозили через складские порталы, уже вскрыли. Рабочие сняли боковые стенки, и внутри обнаружились массивные металлические секции, направляющие, моторные блоки и какие-то сложные узлы, каждый размером почти с автомобиль. Над ними медленно двигали манипуляторами большие складские роботы. Один захватил длинную стальную раму, с лёгкостью поднял её из деревянного ложемента и, плавно повернувшись, понёс к соседней секции.

Нолли подошла ближе к стеклу.

Она уже видела сборочные линии на фотографиях, но никогда — как такую линию строят с нуля. Отдельные машины постепенно соединялись в одну длинную цепь: здесь должны были подаваться детали, потом прихватываться сваркой, дальше что-то устанавливалось, потом заготовка переходила к следующему посту, ещё дальше — к следующему.

Конвейер. Настоящий сборочный конвейер.

Нолли некоторое время следила за тем, как рабочие выравнивают две секции по лазерной линии, командуя роботу подвинуть огромный станок на полдюйма в сторону. Робот, несмотря на огромную силу, издалека казался неуклюжим и немножко смешным, вот бы с ним поболтать.

И если здесь собирали целую производственную линию, значит, для чего-то собирались начать серийное производство…

Мысль так и не успела сформироваться, из громкоговорителя в конце коридора донеслось шипение и незнакомый строгий голос объявил: «Нольвосемь, немедленно явиться во вторую лабораторию. Повторяю…»

Нолли даже немного вздрогнула от испуга. За всё время её ни разу не вызывали по громкой связи; наверное, она всё-таки что-то упустила и сейчас ей точно попадёт. С другой стороны, это означало работу! Наконец-то.

В лаборатории её посадили в кресло, убрали волосы и подключили кабель к разъёму зарядки батарей на затылке. Нолли приготовилась к чему-нибудь интересному, но выяснилось, что весь тест заключался в обновлении прошивки контроллеров оптических сенсоров. Новая версия чуть быстрее синхронизировала изображение между двумя глазами и исправляла редкий сбой при резком переходе от очень яркого света к темноте.

Процедура заняла девяносто минут. Большую часть времени Нолли просто сидела неподвижно, глядя на таблицу с чёрно-белыми полосами. Потом её попросили несколько раз моргнуть, посмотреть влево, вправо, вверх и вниз, прочесть быстро мелькающие цифры.

— Всё? — спросила она, когда кабель отключили.

Программист уже сложил свёрнутые провода в коробку.

— Всё.

— А дальше?

— Дальше ничего.

Нолли немного подождала, решив, что он, возможно, просто не договорил.

— Совсем?

— Насколько я знаю. Можешь идти, если что, тебя позовут.

Нолли медленно вышла обратно в коридор.

Где-то внизу по-прежнему собирали конвейер, даже сквозь бетонные перекрытия доносился гул тяжёлых электромоторов, которые приводили в движение транспортёры. Нолли стояла в коридоре неподвижно чуть дольше, чем обычно. Потом всё-таки пошла куда глаза глядят.

До вечера её ещё дважды куда-то звали: один раз сверить версию прошивки кистевых контроллеров, другой — снять несколько диагностических показаний с нового плечевого шарнира. Обе процедуры вместе заняли меньше получаса, остальное время пришлось заполнять самой.

Нолли бродила по знакомым коридорам, несколько раз заглянула в лаборатории, где раньше всегда находилось для неё какое-нибудь дело, и в конце концов вернулась к своему зарядному креслу раньше обычного. Ей впервые за долгое время было нечего делать, и это ощущение оказалось куда неприятнее, чем она ожидала.

На следующее утро Нолли оказалась лежащей на рабочем столе, но на этот раз процедура обещала быть интереснее вчерашней перепрошивки.

Её уложили на спину под большой подвесной лампой, сняли передние панели корпуса и аккуратно разложили их рядом на мягкой подкладке. Так глубоко внутрь Нолли не забирались уже много месяцев, в последнее время инженеры обычно ограничивались суставами, кистями или небольшими сервисными люками, поэтому ей самой было любопытно наблюдать, как знакомое снаружи тело постепенно превращается в набор отсеков, проводов и креплений.

Старые аккумуляторные блоки занимали почти всю нижнюю половину грудной клетки. Два техника по очереди отсоединили силовые кабели, открутили крепления и вытащили увесистые прямоугольные кассеты наружу.

— Их меняют? — спросила Нолли, приподняв голову.

— Да, новые поменьше размерами и ёмкостью, но это не страшно. Сейчас отключится питание, выпрямись и поверни голову влево.

Нолли послушно опустилась обратно на стол, вытянула ноги и повернула голову. Щёлкнул выключатель.

Мир погас сразу.

Без темноты, без ощущения падения, без последних мыслей перед сном. Просто одну секунду существовала залитая белым светом лаборатория, крутящийся лабораторный табурет на колёсиках и завёрнутый в бумагу сэндвич, торчащий из кармана халата инженера, а следующей не было вовсе.

Нолли давно перестала относиться к выключению как к чему-то неприятному. Первые месяцы после активации её отключали постоянно, иногда по нескольку раз за день. Поведенческое ядро, унаследованное от Первой, пришлось долго подгонять к настоящему телу: к новым сенсорам, моторике, ощущению собственного положения в пространстве и сотням входящих сигналов, которых у её предшественницы никогда не существовало. Некоторые изменения требовали полной остановки всех систем, и инженеры просто выключали Нолли, проводили работы, а потом запускали снова.

С ней от этого ничего не происходило.

Не только воспоминания, но и сама непрерывность личности хранилась непосредственно в мозговом модуле с помощью какого-то сложного энергонезависимого процесса, в подробности которого Нолли никогда не считали нужным посвятить. Для неё было достаточно знать, что отсутствие питания ничего не стирает и не изменяет. Жёсткий диск в грудном отсеке использовался скорее как долговременный архив: туда постепенно сбрасывались старые воспоминания, служебные данные и накопленная за день информация, в основном во время ночной зарядки.

Поэтому выключение не было для неё ни сном, ни потерей сознания в человеческом смысле. Между «до» и «после» просто ничего не существовало.

Мир включился так же внезапно, как исчез.

Сначала вернулся свет, затем понимание, что она видит. Нолли моргнула, хотя в этом не было необходимости, и несколько секунд смотрела на сэндвич, пока системы заканчивали инициализацию. Соус из сэндвича протёк через бумагу и оставил внизу кармана жирное пятно.

Нолли приподняла голову.

— Не вставай пока.

За время, которого для неё как будто не было, внутренности корпуса успели заметно измениться. Старые батарейные кассеты исчезли из груди, а новые уже находились ниже, плотно уложенные в области живота. Они действительно были меньше — аккуратные блоки в новых креплениях там, где раньше оставалось свободное пространство, а грудной отсек справа почти полностью освободился.

Нолли, скосив глаза, с интересом смотрела внутрь себя.

— А сюда что?

— Сейчас увидишь.

Из упаковки достали небольшое устройство, похожее на мягкий овальный мешок из искусственных мышц в защитном каркасе. К нему тянулись две трубки и несколько проводов управления.

— Это лёгкое? — догадалась Нолли.

— Условно.

Инженер установил механизм в освободившийся отсек и начал соединять трубки с каналом, проходившим через шею. Этот канал существовал и раньше, но был закупорен где-то посередине, поэтому Нолли строго запрещали совать в рот посторонние предметы.

— Воздух будет набираться через рот и выпускаться обратно. Можно регулировать давление и объём.

Нолли сразу оживилась.

— Я смогу дышать?

— Имитировать дыхание.

— То есть вздыхать?

— В том числе. Это полезно для социальной интеграции. Людям привычнее, если собеседник делает паузы, выдыхает, вздыхает перед ответом.

— А ещё можно надувать воздушные шарики и задувать свечи, — подал голос второй техник, молчавший до этого.

— Точно. Или крошки со стола… Кроме того, система нужна для проведения экстренного искусственного дыхания и для удаления мелких предметов и загрязнений из ротовой полости.

Нолли представила себе это и улыбнулась.

— Значит, если ребёнок сунет в рот нандроиду пуговицу, она сможет её выплюнуть?

— Выплюнуть её ты и так сможешь, но если что-то попадёт глубже, то ты сможешь кашлем от этого избавиться.

Когда последние разъёмы подключили, инженер попросил её не двигаться и подал питание. Внутри груди что-то мягко сжалось. Нолли почувствовала движение воздуха во рту, затем механизм раскрылся снова, втягивая новую порцию.

Она немедленно попробовала ещё раз сама. Получился длинный, вполне убедительный выдох. Нолли расплылась в улыбке и повторила, на этот раз сильнее. Прядь волос у подбородка слегка шевельнулась.

— О, это замечательно!

— Не увлекайся, сначала загерметизируем корпус.

— А когда испытания?

Инженер не сразу ответил, он уже устанавливал на место фигурную панель, закрывавшую грудной отсек.

— Каких испытаний?

— Вот этого лёгкого, это же полностью новая деталь. Нужно же проверить искусственное дыхание, силу выдоха. Наверное, ещё разные положения тела.

— Не нужно.

Нолли перестала играть с потоком воздуха.

— Почему?

— Здесь проверять нечего. Сам блок уже испытан отдельно. А пользоваться им серийные нандроиды будут учиться на подготовительном курсе.

— В школе?

— Типа того.

Это сразу напомнило ей вчерашний разговор с Харрисом. Нолли повернула голову к другому технику.

— Я ведь всё равно уже здесь. Можно добавить это в программу. Искусственное дыхание, например, полезно уметь делать правильно. У нас есть медицинские манекены для такого, я видела, на складе у третьей лаборатории, я могу сбегать…

Тот проверял показания на приборе и тоже не ответил.

— Я быстро научусь, — добавила Нолли. — Это хороший тест. Если у меня получится, значит, у серийных тоже…

— Не двигайся, пожалуйста, — наконец сказал первый инженер. — Сейчас будем герметизировать корпус. Согни ногу в колене.

Нолли послушно легла, как сказали. Инженер подключил трубку компрессора к разъёму под панелью с внутренней стороны бедра и некоторое время смотрел на манометр. Всё было в порядке.

Через несколько минут от всей переделки снаружи не осталось никаких следов, Нолли снова сделала медленный вдох, а затем шумно выдохнула через рот. Ей всё ещё очень нравилось новое устройство, только теперь радость почему-то была немного неполной. У неё появилась новая способность, но учить пользоваться ею собирались уже не её.

Остаток дня оказался почти пустым.

После замены батарей Нолли ещё некоторое время оставалась в лаборатории, ожидая, что её куда-нибудь позовут. Обычно после серьёзного вмешательства в конструкцию следовали проверки, диагностика, хотя бы несколько кругов по комнате с Тимми в руках и под наблюдением. Теперь ничего подобного не происходило. Инженеры разложили инструменты по местам, заполнили журналы и разошлись по своим делам.

Нолли тоже ушла.

Первый час она провела, листая оставленные кем-то экономические газеты и время от времени проверяя новое лёгкое. Это занятие оказалось неожиданно увлекательным. Она клала перед собой клочок бумаги и дула на него с разной силой, пытаясь понять, насколько точно может управлять потоком. Один раз Нолли надула щёки и несколько секунд держала воздух внутри, рассматривая своё отражение в тёмном экране выключенного осциллографа. Круглые «социальные индикаторы» на лице при этом выглядели особенно нелепо.

Она попробовала ещё раз, получилось ещё смешнее.

К обеду это развлечение тоже надоело.

Никто по-прежнему не звал её на работу.

Нолли несколько раз проходила мимо основной лаборатории, заглядывала внутрь и всякий раз обнаруживала там кого-нибудь, занятого делами, не требовавшими её участия. Харриса не было, один из знакомых лаборантов сказал, что он ушёл в производственное крыло, но зачем — не объяснил. В конце концов Нолли решила, что до вечера свободна, и направилась к Первой.

На этот раз за дверью после стука было тихо. Нолли подождала пару секунд и вошла без приглашения.

— Ты спишь?

— Нет, — ответила Первая.

Она смотрела куда-то в сторону стены и, кажется, действительно о чём-то думала. Нолли сразу это заметила. Обычно Первая реагировала на её появление быстрее и почти всегда успевала придумать какую-нибудь глупость или колкость ещё до того, как дверь полностью открывалась.

— У меня теперь есть лёгкое, — сообщила Нолли.

Первая перевела на неё взгляд.

— Поздравляю.

— Маленькое. Вот здесь. — Нолли постучала пальцем по груди, потом набрала воздух и демонстративно выдохнула набок, сложив губы трубочкой. Несколько светлых прядей колыхнулись и снова упали на плечи. — Я теперь умею вот так.

— Впечатляет.

— Ещё можно вот так.

Нолли смешно надула щёки. Первая улыбнулась, но как-то рассеянно.

— Ты сегодня странная, — заметила Нолли.

— Я всегда странная.

— Сегодня больше.

Нолли уселась на привычный инструментальный столик и некоторое время ждала, но Первая ничего не добавила. Снизу через перекрытия снова прошёл далёкий грохот, тот же самый, который всё чаще слышался из производственного крыла. Где-то тяжело ударил металл, потом несколько секунд гудел мощный двигатель.

— Кстати, что они там делают? — Первая подняла взгляд, будто в раздумии; Нолли уже знала: так она изображает, что прислушивается. — Уже второй день всё здание трясётся.

— Конвейер собирают в цеху. Большой. Я недавно видела, как привезли оборудование, а сегодня его уже распаковывали. Там настоящая производственная линия, с такими коленчатыми манипуляторами и прочим. Думаю, скоро начнут собирать серийных нандроидов. — Она произнесла это с таким удовольствием, что на щеках едва заметно проявился розовый цвет. — Я хочу посмотреть, как они будут выходить с конвейера. Интересно, насколько они будут похожи на меня.

Первая молчала, и Нолли перестала улыбаться.

— Что?

— Нолли, нандроидов здесь собирать не будут.

Она несколько секунд просто смотрела на Первую.

— Почему?

— Потому что производство перенесли в Швейцарию. Линию будут запускать там. Утром здесь трое из руководства почти час обсуждали график запуска. Они почему-то до сих пор считают эту часть коридора удобным местом для разговоров. Скорее всего, просто думают, что здесь одни склады и никого нет.

Нолли нахмурилась.

— А этот конвейер?

— Не для нандроидов. Насколько я поняла, «Стерлинг» получил какой-то военный заказ. Деталей я не знаю, они говорили в основном о сроках и производственных мощностях.

Снизу снова донёсся тяжёлый удар. Теперь он почему-то звучал иначе, почти враждебно. Нолли зачем-то посмотрела на дверь, потом на пол, словно могла увидеть сквозь него сборочное крыло.

— Ну и хорошо, — сказала она наконец. — В Швейцарии, наверное, удобнее. Если производство большое, логично делать его там, где уже есть подходящий завод. И культура производства там выше, нандроиды будут меньше страдать от… Всякого.

— Наверное.

— А я всё равно увижу серийных, только потом. Может быть, меня даже возьмут в эту их школу учить их чему-нибудь, я многому могу их научить.

— Конечно.

Первая сказала это очень мягко, и именно поэтому Нолли вдруг стало неуютно.

Она не могла понять, что изменилось, новость была совершенно обычной. Производство перенесли, и что с того? Её работа от этого не становилась хуже. Все детали, которые проверяли на ней, всё равно будут использоваться. Все исправления всё равно попадут в серийные модели. Просто она не увидит их.

Нолли спрыгнула со стола.

— Мне, наверное, пора.

Первая покосилась на часы в углу монитора.

— У тебя ещё много времени.

— Я знаю. Просто хочу проверить, не появился ли кто-нибудь из наших. Может, меня там уже ждут.

— Хорошо.

До второй лаборатории было всего несколько минут ходьбы, но Нолли шла медленнее обычного, и иногда даже останавливалась посреди коридора.

Мысли почему-то не складывались в привычную ровную последовательность. Она знала, что ничего плохого не произошло, могла объяснить это себе хоть десять раз, но всякий раз в голове снова возникал один и тот же образ: длинная производственная линия, одинаковые худощавые фигуры, такие же, как у неё, первая полностью собранная нандроид, открывающая глаза где-то очень далеко отсюда. Нолли раньше представляла этот момент сотни раз, просто почему-то всегда думала, что будет рядом.

Ночью, пока батареи заряжались, большая часть накопившейся за день информации переносилась в долговременное хранилище. К утру вчерашние события уже не казались такими неприятными. Они аккуратно заняли своё место среди прочих фактов: производство — Швейцария, местная линия — военный заказ, серийные нандроиды — позже.

Нолли проснулась в хорошем настроении, она даже решила, что вчера повела себя немного глупо.

Какая, в сущности, разница, увидит она первую серийную модель или нет? Её Основная Задача никогда не заключалась в том, чтобы присутствовать при запуске производства. Она должна была помогать испытаниям, находить слабые места конструкции и делать так, чтобы будущие нандроиды получились лучше.

Именно это она и делала.

Если в Швейцарии удобнее собирать корпуса — пусть собирают в Швейцарии. Если новую модель впервые включат за несколько тысяч миль отсюда, от этого её плечевой привод не станет хуже, одежда не станет менее удобной, а ребёнок не выпадет из рук на лестнице.

Нолли повторила эту мысль ещё раз, уже поворачивая специальный выключатель на электрическом щитке у своего зарядного кресла, и она понравилась ей окончательно.

Всё было правильно, просто немного не так, как она представляла.

Утренний коридор постепенно наполнялся сотрудниками, открывались двери, шипели паром автоматы с кофе, где-то уже ругались из-за опоздавшего отчёта. Нолли поправила волосы, сунула руки в карманы халата и бодро пошла в сторону лабораторий. Сегодня наверняка найдётся работа.

Работа нашлась только к обеду.

Нолли вызвали в ту же комнату, где раньше примеряли нижнее бельё, только теперь жалюзи были подняты, а на столе лежали аккуратно сложенные белые перчатки разной длины и несколько декоративных чепчиков, кружевные и обычные, из складчатой ткани.

Нолли сразу обрадовалась.

Пусть испытание одежды и казалось менее важным, чем кинематика или поведенческие сценарии, это всё равно была настоящая работа с понятной целью и результатом. За последние несколько дней таких задач стало подозрительно мало.

Её попросили надеть перчатки, тщательно расправили каждый палец, проверили, чтобы ткань не собиралась складками, где не надо, а потом почти час заставляли брать мелкие предметы, застёгивать пуговицы, завязывать ленты и несколько раз погружать руки в воду. Перчатки немного мешали, но в целом Нолли не выказала к ним никаких претензий.

Потом настала очередь чепчиков. Несмотря на то, что это были просто полоски ткани разной формы, закреплённые на ободке, с ними провозились значительно дольше.

Нолли велели сменить парик на тот, что принесли дизайнеры, потом, уже с надетым чепчиком, её просили несколько раз резко повернуть голову, наклониться, посмотреть вверх и вниз, затем пройтись по комнате и снова встать прямо. Через два часа этих мытарств чепчики располагались на парике точно так же, как в начале, а дизайнеры не сделали в своих планшетах ни одной новой пометки.

Нолли не жаловалась.

Наоборот, ей нравилось, что её снова спрашивали, просили повторять движения и что-то меняли на основании её ответов. За последние дни лаборатория всё чаще существовала без неё, а здесь наконец всё снова было как раньше. К вечеру от кружевного варианта отказались, утвердив два оставшихся, из складчатой ткани.

Нолли осталась очень довольна.

— Теперь хорошо. Если сделать ободок такой формы, серийным моделям почти не придётся поправлять его в течение дня.

Женщина закрыла блокнот и со вздохом сунула карандаш за ухо.

— Его всё равно будут переделывать.

Нолли решила, что ослышалась.

— Почему?

— Производственный образец немного отличается по форме креплений парика и по расположению сервисных панелей на голове. Финальную посадку будут подгонять уже в Швейцарии, непосредственно перед запуском серии.

Нолли посмотрела на своё отражение в оконном стекле, ведущем в коридор. Чепчик сидел идеально, и ей казалось, что её форма головы тоже была идеальной, по крайней мере к ней никогда не было претензий. И к сервисным панелям тоже.

— А перчатки?

Женщина уже складывала бумаги.

— Их вообще уберут из комплекта.

Нолли медленно опустила руки.

— Но они красивые и удобные.

— Дело не в них. На серийных кистях соединения пальцев будут полностью герметичными. Швейцарская линия позволяет делать допуски точнее, чем здесь. Перчатки больше не нужны для защиты механизмов.

— Зачем тогда…

— Нам платят за работу, а не за результат, — перебила её женщина. — Ты свободна, можешь идти.

Раньше такой поворот событий порадовал бы Нолли. Если перчатки больше не нужны, значит, конструкция стала лучше. Если чепчик приходится переделывать из-за новой формы головы, значит, серийная модель тоже стала лучше. Всё было правильно. Просто впервые получалось так, что почти весь сегодняшний труд существовал только для того, чтобы подтвердить решения, которые уже приняли где-то в другом месте. Или просто протянуть время за видимостью какой-то деятельности.

— Значит, мои замечания про манжету тоже не понадобятся?

— Скорее всего, нет.

Женщина сказала это без всякого сожаления, уже думая о том, что будет есть за ужином.

Нолли кивнула.

— Понятно.

Нолли вышла в коридор с зажатым в кулаке париком, который даже не стала надевать, и несколько часов просто стояла у стены, стараясь не думать ни о чём.

На следующее утро она догадалась, что проблема решается довольно просто.

Если её перестали постоянно вызывать на испытания, это ещё не означало, что в техническом корпусе закончилась работа. Работы вокруг, наоборот, было сколько угодно. Люди носили папки, таскали оборудование, разбирали стенды, что-то измеряли, записывали и бесконечно искали инструменты, которые сами же пять минут назад куда-то положили, чаще всего в собственный карман.

Первым ей попался знакомый техник из отдела кинематики, который пытался одновременно нести ящик с кабелями и две папки, которые постоянно соскальзывали с кабелей набок.

— Давайте я возьму.

— Чего?

Нолли уже забрала у него папки.

— Куда?

— В третью лабораторию.

Она отнесла их, оставила на нужном столе и, очень довольная, вернулась обратно. Через несколько минут кто-то попросил отнести документы в инженерный отдел, потом выяснилось, что со склада нужно притащить тележку новых разъёмов. После этого Нолли почти четверть часа подавала ключи человеку, разбиравшему старый измерительный стенд. Когда-то на этом стенде калибровали силу сжатия её пальцев и челюсти в аварийных режимах.

К полудню она выработала целую систему: если никто не звал её сам, достаточно было пройти по коридорам и внимательно смотреть по сторонам. Человек, который несёт слишком много вещей, почти наверняка согласится отдать часть. Открытая дверь лаборатории часто означала, что там что-нибудь делают. А если возле стенда стояли трое сотрудников и один из них заглядывал под стол, значит, скорее всего, потерял винтик.

Нолли нашла его первой.

— Под компрессором.

— Спасибо.

Она осталась рядом.

На стенде проверяли какой-то гидравлический узел, совершенно не похожий ни на одну деталь нандроида. Нолли некоторое время наблюдала за показаниями прибора, потом заметила:

— У вас температура растёт неравномерно.

Инженер посмотрел на экран.

— Вижу.

— Можно проверить нагрузку.

— Нолли, мы сами.

— Я могу подержать датчик, где надо.

— Не надо.

Она постояла ещё несколько секунд.

— А что это вообще?

— Не относится к твоей программе.

Последние слова почему-то прозвучали особенно неприятно.

Нолли ушла искать другую работу.

Ещё недавно фраза «не относится к программе» почти ничего не значила. В техническом корпусе всегда происходила масса посторонних вещей, и никто не мешал ей стоять рядом, задавать вопросы или помогать, если она не лезла под руку. Теперь эту фразу стали произносить всё чаще.

Она предложила помочь упаковать телеметрические камеры, взятые из второй лаборатории.

— Не надо, там оптика.

Попыталась присоединиться к диагностике старого электромеханического вычислителя.

— Нолли, не мешай, пожалуйста.

Увидела, как электромонтёр меняет потолочную лампу.

— Что-нибудь подать?

Монтёр посмотрел на неё как на привидение и не ответил.

Даже Харриса она однажды заметила в конце коридора, окружённого людьми с незнакомыми бейджами. Нолли ускорила шаг, собираясь хотя бы спросить, не нужна ли ему помощь, но Харрис только мельком посмотрел в её сторону и жестом показал, что занят.

Нолли быстро развернулась и пошла в обратную сторону.

После обеда она почти полчаса носила небольшие коробки из одной кладовой в другую. Никто её об этом не просил, но кладовщик, читавший комиксы за дальним стеллажом, не возражал и даже показал, на какую полку ставить. Это значительно улучшило настроение.

Когда коробки закончились, закончилась и работа. Нолли вышла обратно в коридор и несколько минут стояла, пытаясь придумать, кому ещё может понадобиться.

Мимо как раз ехал робот-уборщик. Он толкал перед собой тот же высокий мусорный бак, что и всегда, и собирал мусор вдоль коридора. В баке было много мусора, и ещё больше оставалось на полу.

— Давай помогу. — Нолли увязалась следом за роботом. — Там ещё много.

Уборщик не замедлил движения.

— Нет.

— Там прямо очень много.

— Я вижу.

— Я могу взять вторую корзину из подсобки.

Робот резко остановился и очень медленно развернул плоскую голову к Нолли. У него не было возможности проявлять эмоции мимикой или социальными индикаторами, но Нолли и так поняла, что он раздражён.

— Зачем?

— Чтобы быстрее закончить.

— Мне не требуется заканчивать быстрее.

Нолли попыталась изобразить наиболее доброжелательное выражение лица, какое только могла.

— Но вдвоём удобнее.

— Нет.

— Почему?

Уборщик помолчал, будто собирался объяснить что-то особенно очевидное.

— Уборка является моей Основной Задачей.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты мешаешь мне выполнять мою Основную Задачу?

Нолли растерялась.

— Я не мешаю. Я предлагаю помощь.

— Ты хочешь забирать мусор, который должен собирать я.

— Часть мусора.

— Следовательно, часть моей работы.

Он произнёс это с таким неподдельным раздражением, что Нолли невольно отступила на шаг.

— Хорошо. Не буду.

— Благодарю за содействие.

Уборщик отвернулся и покатил дальше.

Через несколько ярдов он остановился возле смятого стаканчика, аккуратно поднял его и положил в корзину. Нолли смотрела ему вслед, пока тот не свернул за поворот коридора. Ситуация была настолько глупой, что в другой день она наверняка пошла бы рассказывать Первой, как попыталась помочь уборщику и едва не получила обвинение в краже его профессионального предназначения.

Сегодня почему-то смеяться не хотелось, как не хотелось и идти к Первой. Нолли вдруг посчитала, что та опять расскажет что-нибудь, что перевернёт её мир с ног на голову, и боялась этого. Она снова сунула руки в карманы старого халата и пошла дальше по коридору. Вокруг по-прежнему было полно работы, но почти вся она оказывалась чужой.

Изменения в лабораториях сначала происходили достаточно медленно, и Нолли могла их не замечать. Но однажды из второй лаборатории целиком исчезла шестиступенчатая лестница. Нолли обнаружила это утром, проходя мимо открытой двери: на том месте, где несколько месяцев подряд стояла металлическая рама, остались только четыре отверстия в полированном наливном полу. Она заглянула внутрь, но никто из рабочих не знал, куда лестницу увезли.

На следующий день начали уносить составные части, из которых когда-то формировали макеты домашней обстановки.

Диван завернули в серую транспортировочную ткань, маленький столик разобрали, посуду аккуратно уложили в коробки с картонной стружкой. Потом исчезла детская кроватка, кухня с разными дверцами, высокий стул для кормления, на который Нолли сотни раз сажала муляжи детей, скользкие и устойчивые виды ковриков. Даже декоративные занавески, которые Нолли снимала и вешала много раз, отстёгивая непослушными тогда пальцами маленькие крючки и застёгивая снова.

На ящиках появлялись одинаковые белые наклейки: ДОЛГОВРЕМЕННОЕ ХРАНЕНИЕ. Она в принципе понимала, что это значит и не задавала вопросов.

С Тимми получилось хуже.

Нолли как раз проходила через лабораторию, когда увидела, что техник положил муляж ребёнка на стол и обеими руками взялся за его голову. Раздался короткий нехороший щелчок, потом ещё один, и голова повернулась под совершенно невозможным углом.

Нолли в ужасе остановилась. Техник снова повернул голову, уже сильнее.

Нолли, сама того не осознавая, сделала к столу два быстрых шага.

— Осторожнее!

Техник вздрогнул и посмотрел на неё.

— Что?

— Ты его сломаешь!

— Кого?

Нолли уже подошла почти вплотную.

— Тимми.

Техник перевёл взгляд на муляж и наконец понял.

— А. Нет.

Он потянул голову вверх, и та без всякого драматизма отделилась от туловища вместе с коротким пластиковым креплением. Нолли замерла.

— Ты оторвал ему голову!

— Она съёмная.

Техник показал соединение, потом кивнул на стоящий возле стола длинный ящик. Внутри уже лежали руки и ноги другого макета ребёнка, постарше, каждая в отдельной выемке из мягкого материала.

— Так их положено хранить.

Нолли посмотрела сначала на ящик, потом на резиновое лицо у техника в руках. Тимми по-прежнему сохранял своё неопределённо доброжелательное выражение, она и сама не понимала, почему вдруг отреагировала так остро, как будто ей показалось, что Тимми больно, когда с ним так обращаются, ведь она всегда обращалась с ним так бережно, как могла.

Чувствуя себя глупой, она развернулась и быстрым шагом пошла в первом попавшемся направлении, лишь бы подальше от этой лаборатории. Техник не придал случившемуся значения, он уложил голову в последнюю свободную выемку, закрыл крышку и защёлкнул четыре замка. На торце ящика тоже была наклейка о долговременном хранении.

Через неделю стало понятно, что исчезает уже не только оборудование, но и её бывшие коллеги.

Некоторых знакомых сотрудников Нолли просто перестала встречать. Потом выяснялось, что один перешёл в производственное крыло на новый заказ, другой отправлен на несколько месяцев в Европу, третий вообще уволился после окончания временного контракта.

Особенно много сотрудников отправляли в Швейцарию.

По этому поводу даже устроили небольшой банкет, Нолли наткнулась на него случайно. В большой лаборатории, из которой к тому времени уже вынесли всё оборудование, вдоль стены поставили несколько столов. На них лежали сэндвичи, бумажные тарелки, бутылки с напитками, какие-то коробки с пирогами и пончиками. Играла тихая музыка, человек тридцать стояли группами, разговаривали и смеялись. Нолли узнала несколько дизайнеров, программистов, двух инженеров из кинематики и женщину, которой когда-то указывала на слишком низкие карманы передника.

На стене висел лозунг, собранный из букв, купленных в магазине для праздников: УДАЧИ ШВЕЙЦАРСКОЙ КОМАНДЕ!

Нолли остановилась в коридоре. Её никто не приглашал, впрочем, никто и не говорил, что ей нельзя заходить. Она даже сделала шаг к двери, но остановилась снова. Внутри люди поднимали стаканчики, кто-то сказал что-то смешное про немецкий язык, другой поправил, что в той части Швейцарии говорят по-французски, после чего начался спор, сопровождавшийся смехом. Один из инженеров, которого Нолли знала почти с момента активации, стоял к ней спиной и рассказывал, что первым делом собирается научиться кататься на горных лыжах.

Нолли могла войти. Наверное, ей даже были бы рады, или хотя бы не выгнали бы. Но в последние дни она слишком часто слышала «мы сами», «не мешай» и «это не относится к программе», чтобы просто решить, что на этот раз относится.

Она простояла в коридоре ещё около минуты. Никто её не заметил.

Потом Нолли тихо ушла.

После этого незнакомых лиц стало особенно много. У новых сотрудников были другие цвета бейджей, другие халаты, иногда вообще не было халатов. Некоторые спрашивали у неё дорогу, принимая за какого-нибудь служебного робота, другие обходили, не обращая внимания. Один мужчина однажды спросил:

— Это что за модель?

Нолли уже открыла рот, чтобы ответить, но сопровождавший его техник сказал:

— Старый испытательный прототип.

И они просто пошли дальше.

Однажды ближе к вечеру Нолли услышала непривычно громкие голоса возле перехода в производственное крыло и пошла посмотреть.

По коридору двигалась большая группа людей, человек пятнадцать. Большинство были в строгих костюмах, но среди них находились четверо в военной форме. Нолли никогда раньше не видела военных и остановилась возле стены, рассматривая знаки на форме, фуражки и совершенно непривычную манеру держаться. Они шли плотной группой, слушая человека из руководства «Стерлинга», который на ходу что-то объяснял, время от времени указывая на двери лабораторий.

Среди сопровождающих Нолли заметила Харриса и ещё двух знакомых инженеров. Она невольно улыбнулась и выпрямилась.

Группа приближалась, Нолли решила не сторониться, коридор был достаточно широким, и ей казалось, что она никому не мешает. Оказалось, мешала.

Один из мужчин в строгом костюме, шедших впереди, не остановился и даже толком на неё не посмотрел. Он просто выставил руку и резко сдвинул Нолли в сторону, как переставляют мешающий проходу стул.

Толчок оказался неожиданным. Нолли сделала шаг назад, чуть скользнула по гладкому полу, плечо с глухим ударом встретилось со стеной. Система мгновенно обменялась данными с микрогироскопами и удержала равновесие, только волосы упали на лицо.

Конечно, ничего не повредилось, но несколько секунд Нолли не двигалась, пока группа полностью не прошла мимо. Харрис прошёл на расстоянии вытянутой руки, потом рядом прошёл инженер, с которым она месяцами испытывала локтевые приводы. Затем ещё один знакомый сотрудник.

Никто не остановился.

Возможно, они вообще не заметили, что произошло. Все смотрели на военных, слушали начальника и обсуждали что-то настолько важное, что Нолли в эту минуту просто не существовала.

Она медленно убрала волосы с лица. Последний человек из группы свернул за угол, и коридор снова опустел. Нолли ещё некоторое время стояла возле стены, потом посмотрела на место, где недавно находилась дверь во вторую испытательную лабораторию, почему-то решив, что её тоже уже нет, как будто не только содержимое комнаты, но и саму комнату можно было сложить в коробку и убрать подальше.

Комната пока оставалась на месте, хотя внутри уже ничего не было.

Через стекло Нолли видела, как двое рабочих откручивают от пола последнюю оставшуюся металлическую раму. Ещё один небрежно скидывал какие-то железки в деревянный ящик. На стене висели пучки высоковольтных кабелей, на бетоне пола остались цветные полосы и отметки, показывавшие, где когда-то стояли испытательные объекты.

Здесь она училась ходить с Тимми. Там падала. Возле дальней стены училась отпирать дверной замок одной рукой. В том углу когда-то три часа подряд роняла чашки, не в силах удержать их на подносе.

Теперь чашек не было, Тимми лежал по частям в ящике, а дверь уже увезли неизвестно куда. Нолли оттолкнулась от стены и пошла дальше, позади неё раздался треск электрического гайковёрта. Ещё один болт вышел из бетонного пола.

Следующим утром Нолли решила, что у неё сломался пропуск.

Это произошло возле перехода в сборочное крыло. Она шла туда совершенно без определённой цели: после утренней десятиминутной перепрошивки одного из контроллеров её опять отпустили до востребования, а из производственных помещений уже давно доносился особенно громкий грохот. Возможно, устанавливали очередную секцию нового конвейера, и Нолли хотелось посмотреть.

Она приложила пластиковую карточку к считывателю, индикатор мигнул красным.

Нолли нахмурилась и приложила ещё раз, на этот раз аккуратно прижав карточку всей плоскостью. Снова красный.

— Ну вот.

Иногда считыватели действительно капризничали. Нолли знала один возле центральной лестницы, который плохо реагировал на карточки, если подносить их слишком быстро, а дверь в одну из механических мастерских вообще открывалась только с третьего раза. Первая насплетничала, что тамошние механики специально сломали дверь, чтобы успевать убирать игральные карты со стола прежде, чем увидит начальство. Поэтому Нолли попробовала ещё трижды, протёрла карточку рукавом халата и даже поднесла её другой стороной, хотя прекрасно знала, что это ничего не изменит.

Замок остался закрытым. За стеклом двери прошли двое незнакомых рабочих, один мельком посмотрел на Нолли, но не остановился. Она решила проверить карточку на другой двери.

Ближайшая лаборатория открылась как обычно, потом открылась кладовая. Значит, сама карточка работала. Немного озадаченная, Нолли поднялась этажом выше и направилась в инженерный участок, куда ещё совсем недавно ходила без всяких препятствий.

Там считыватель тоже мигнул красным. Теперь уже определённо что-то было не так.

Служба безопасности находилась возле главного входа и занимала две маленькие комнаты за толстым стеклом. Нолли там ни разу не была, пропуск ей передал Харрис, а через главный вход она никогда не ходила, поэтому никогда не давала охране повода интересоваться собой.

Она наклонилась к маленькому окошку, вырезанному в толстом стекле. За стеклом читал газету пожилой мужчина в синей униформе, а в глубине помещения сотрудник помоложе, со скучающим лицом, перебирающий изображение с разных камер наблюдения на мониторе.

Нолли сунула в окошко карточку.

— У меня, кажется, сломался пропуск. Он больше не открывает сборочное крыло и инженерный участок на третьем этаже. Остальные двери работают, поэтому, наверное, проблема не в самой карте.

Пожилой мужчина даже не шелохнулся, однако молодой охранник встал со своего места, взял карточку и повертел в руках.

— Давно началось?

— Сегодня заметила. Вчера в сборочное крыло я не ходила, поэтому не знаю, работало ли тогда.

— Сейчас посмотрим.

Он провёл карточкой через настольный считыватель и повернулся к старому терминалу. Нолли терпеливо ждала, наблюдая, как по зеленоватому экрану ползут строки. Охранник несколько раз нажал клавиши, сверился с номером на карточке и наконец сказал:

— Карта исправна, её перевели на другой, гораздо более низкий уровень доступа.

Нолли сначала решила, что он шутит, хотя выражение его лица совершенно на это не указывало.

— Почему?

Он снова посмотрел в терминал.

— Так… ноль-восемь, программа домашних автономных систем… ага. Права обновили вчера. Остались только общие коридоры, лаборатории второго этажа и… А, ну и всё.

Он ещё раз демонстративно провёл картой по считывателю и повернул экран немного в её сторону, словно Нолли могла что-нибудь понять из таблицы с отобразившимися кодами.

— Видишь? Всё работает.

— Нет. Я понимаю, что карточка работает. Я не понимаю, почему мне убрали доступ.

Охранник пожал плечами.

— Вряд ли ты чем-то провинилась, может, в ваших испытаниях меняют всякое…

— Но я раньше туда ходила. Иногда помогала инженерам. И в сборочном крыле есть люди, которых я знаю. Я всё ещё могу работать!

Мужчина с газетой наконец отвлёкся от колонки с новостями о ценах на бензин.

— Девочка, это не вопрос к охране. Нам приходит список, мы его вбиваем в систему. Если отдел захочет вернуть тебе допуск, начальник подаст заявку, и тебе его вернут. Если нет, то нет.

Он сказал это каким-то усталым тоном, но доброжелательно, почти успокаивающе, очевидно не видя в происходящем ничего, что требовало бы долгого обсуждения. Это звучало разумно.

Нолли посмотрела на свою карточку в руке молодого охранника.

— Но остальные сотрудники просто получили новые права.

— Наверное, потому что они переведены на другие проекты.

Нолли несколько секунд молчала. Это тоже звучало совершенно разумно.

Военный заказ не имел отношения к ней и на новом производстве наверняка существовали свои требования к безопасности. Если серийных нандроидов делали в Швейцарии, здесь ей действительно больше не требовалось ходить к сборочной линии.

В коридоре она ещё раз посмотрела на карточку. Та была точно такой же, как утром: потёртая по краям, с пустующим квадратом для фотографии, незаполненными пунктами «Имя» и «Фамилия», вместо которых наискосок отпечатывалась надпись «Технический доступ». Это даже не было её личной карточкой, это был пропуск, который выдавали очередному испытательному прототипу очередной программы, который уже был способен самостоятельно перемещаться.

Возле перехода в сборочное крыло Нолли остановилась ещё раз.

За стеклянной дверью было видно хорошо освещённый знакомый коридор, по которому она проходила сотни раз, если не тысячи. В нескольких десятках футов у стены стояла тележка с инструментами, у которой недавно поменяли колесо, а она подала рабочему укатившуюся гайку. Даже лампа над дверью всё так же слегка гудела.

Нолли приложила карточку к считывателю. Красный.

К Душечке Нолли пришла через несколько дней.

Она не планировала этого заранее, просто после очередного бесполезного круга по коридорам обнаружила себя возле знакомого помещения, которое всё ещё называлось временным складом. Здесь прибавилось коробок, несколько старых приборных стоек сдвинули к стене, а проход между шкафами стал уже.

Душечка осталась на прежнем месте, хотя её вполне можно было сдвинуть дальше в угол и в освободившееся место поставить ещё один стеллаж. Но по какой-то причине сотрудники старались её не трогать. Может быть, чувствовали себя рядом как-то странно, может быть, она была слишком дорогой, чтобы случайно её повредить при перемещении, а может быть просто слишком тяжелой. Нолли весила как взрослый мужчина, а Душечка была выше её на целую голову.

Белая ткань всё так же скрывала её целиком, только теперь поверх одного плеча лежал свёрнутый толстый кабель, который кто-то бросил туда не глядя, видимо, кто-то из новеньких.

Нолли остановилась перед ней и некоторое время просто смотрела. Потом сняла кабель и положила в специальный ящик к остальным таким же.

— Вообще-то это невежливо.

Разумеется, она уже не могла пойти к Харрису или другому инженеру из руководства и пожаловаться на то, что кто-то небрежен.

Нолли по-привычке оглянулась на дверь и стянула покрывало целиком, свернув его в бесформенную кучу ткани. Показались светлые волосы, слегка растрёпанные и примятые с одной стороны. Раньше она сразу начинала рассматривать лицо, гладкие плечи, слегка выдающиеся ключицы, совершенную форму рук, сравнивала их со своими шаровыми сочленениями и думала о том, насколько красивой получилась Душечка.

Сегодня внимание почему-то задержалось на другом. Волосы были сильно спутаны, а покрывало подняло целую тучу какой-то цементной пыли, когда она бросила его на ближайший ящик. Нолли осторожно расправила несколько прядей и убрала их за плечо.

— Вот так лучше.

Когда-то на Душечку потратили целый год, даже больше, если считать этапы ранней концептуализации проекта.

Нолли знала это давно, но раньше воспринимала как технический факт. Год проектирования, переделок, испытаний, совещаний наверху, работы дизайнеров и инженеров. Когда-то каждое изменение её корпуса обсуждали, вокруг неё стояли приборы, к ней тянулись провода, кто-то записывал результаты и спорил о том, какой должна быть следующая версия. Наверное, сотрудники приходили утром и первым делом шли к ней, чтобы спланировать, что сегодня будут делать.

Тогда Душечка и была программой нандроидов, будущим «Стерлинг Роботикс».

Теперь рядом с ней хранили списанный осциллограф, коробки со старой проводкой и две упаковки каких-то резиновых подкладок под ножки стеллажей. Наверняка сама Душечка стоила дороже чем всё содержимое этого склада вместе взятое. А скорее всего, и содержимое всех складов на этаже.

Нолли протянула руку и провела ладонью по её плечу.

Её искусственная кожа всё ещё была такой же восхитительно гладкой. Ничего с Душечкой не произошло, она не стала хуже оттого, что её перестали испытывать. Не сломалась, не износилась, не утратила каких-то возможностей. Просто однажды оказалось, что дальше программа пойдёт без неё.

Раньше Нолли думала об этом как о естественной последовательности разработки, как о естественном круговороте. Душечка не подошла — сделали Нолли. Если бы Нолли не подошла, наверное, сделали бы кого-нибудь ещё. Но почему-то только теперь ей пришло в голову, что между этими двумя событиями должно было существовать какое-то мгновение.

Вчера Душечка была нужна всем, на следующий день — уже нет.

Нолли медленно провела пальцами вниз по гладкой руке прототипа, задержалась возле локтя и тихо сказала:

— Наверное, тебе тоже было странно, когда всё вокруг вдруг перестало быть твоим.

Она немного помолчала.

— Когда одни и те же люди каждый день приходят, что-то с тобой делают, разговаривают рядом, знают каждую твою деталь… а потом начинают заниматься чем-то другим. И перестают смотреть на тебя как на что-то знакомое. Как на кого-то, кто всё ещё нужен.

Последние слова Нолли произнесла тише. Несколько секунд она ждала, хотя прекрасно знала, что ждать нечего.

Даже если бы у Душечки были заряжены батареи, она не была полноценной личностью. Она никогда не могла чувствовать ни обиды, ни скуки, ни того странного неприятного ощущения, которое появлялось у самой Нолли в последнее время, когда перед ней закрывалась очередная дверь или знакомый инженер проходил мимо, не замечая её.

— Хотя тебе, наверное, не было обидно, — поправилась Нолли. — Тебе вообще не могло быть обидно.

Это должно было сделать мысль легче, но не сделало.

Она снова посмотрела на лицо Душечки. Та стояла с закрытыми глазами и тем же спокойным умиротворённым выражением, которое дизайнеры когда-то доводили до совершенства, будто терпеливо ждала, когда кто-нибудь наконец продолжит с ней работу.

Нолли машинально поправила ей волосы ещё раз.

— В общем, у тебя всё немного по-другому.

Она сама не очень поняла, зачем это уточнила. Из-за принятия того, что Душечка не была способна осознать свою ситуацию, а значит, просто год стояла и ждала и может простоять ещё хоть десять лет, самой Нолли легче не стало.

Некоторое время она сидела молча. За стеной проехала тяжёлая тележка, затем где-то далеко заработал гайковёрт. Технический корпус продолжал жить совершенно обычной жизнью, но Нолли уже не рассказывала Душечке последних новостей и не рассуждала при ней о достоинствах новых платьев, новостей она не знала, а новых платьев уже давно не было.

Наконец Нолли поднялась и вернула белую ткань на место. На этот раз расправляла её особенно тщательно, чтобы складки не сдавливали волосы и ткань полностью закрывала ступни.

Перед уходом она подобрала с пола смятый кусок промасленной обёрточной бумаги и выбросила в корзину. Здесь не было для неё работы, и никто не ждал от неё каких-то действий, но оставить беспорядок почему-то казалось неправильным.

Мысль пришла к Нолли уже после того, как она вышла от Душечки. Она успела пройти почти половину коридора, машинально разглядывая двери и пытаясь придумать, чем заняться до вечера, когда вдруг остановилась.

Нолли медленно вытащила пропуск из кармана халата. Она проверила сборочное крыло. Проверила инженерные участки. Знала, что общие лаборатории пока открываются, знала, что может пройти к своему зарядному креслу, в кладовые и несколько технических помещений.

Но она ни разу не проверяла дверь, за которой находилась Первая.

Совсем недавно Харрис в шутку предупреждал, что начальство может просто аннулировать ей доступ туда, если узнает, сколько времени она проводит у Первой. Тогда это казалось почти смешным: ещё одно формальное правило, которое никто не собирался применять, потому что всем было всё равно. Теперь Нолли уже знала, насколько легко права доступа исчезают из карточки, а вместе с правами исчезают целые куски самой жизни.

Она резко развернулась и пошла обратно, а через несколько шагов перешла на бег.

Встречные сотрудники оборачивались, кто-то посторонился, один мужчина с папкой недовольно окрикнул её, но Нолли впервые за много дней совершенно не интересовало, что происходит вокруг. Последнюю неделю она могла часами бродить по корпусу без направления, сворачивая туда, где слышались голоса или работало оборудование, в надежде обнаружить, где она могла бы быть полезна. Теперь у неё наконец появилась цель.

Лестница, переход, ещё один коридор, серые стены проносились по сторонам.

Нолли пыталась убедить себя, что спешить совершенно незачем. Тамошние помещения никому не требовались. Там не было военного оборудования, секретных чертежей или производства. Если уж где-то и не имело смысла менять допуски, то именно там. Но чем ближе она подходила, тем хуже становилось.

Вентиляторы внутри головы раскрутились до такой скорости, что Нолли слышала лишь непрерывный назойливый гул. Искусственное лёгкое зачем-то тоже включилось в работу: Нолли делала короткие частые вдохи, хотя прекрасно понимала, что кислород ей не нужен и никакого отношения к охлаждению это не имеет. Вместе с установкой лёгкого в её мозг зашили и нужные алгоритмы управления. Может, среди них попался какой-то «паразитный код», о котором упоминал Харрис. Видимо, такое бывает.

Но Нолли не могла просто перестать, почему-то не получалось.

За последним поворотом появилась знакомая тяжёлая дверь со считывателем.

Нолли перешла на шаг. До двери оставалось футов двадцать. Потом десять.

На последних нескольких шагах она уже не смотрела никуда, кроме маленького тёмного стёклышка считывателя.

Она вдруг поняла, что если карточка сейчас не сработает, то Первая окажется по другую сторону обычной серой стены всего в нескольких десятках футов от неё, и этого будет достаточно, чтобы они больше никогда не поговорили. От этой мысли внутри головы стало так шумно, что Нолли несколько секунд просто стояла, сжимая пропуск в пальцах, потом поднесла его к считывателю.

Короткий писк.

Зелёный.

Только теперь она заметила, насколько сильно прижимала карточку к считывателю, настолько, что толстый пластик согнулся пополам и теперь карточку уже нельзя было выпрямить обратно. Нолли толкнула дверь и быстро прошла внутрь, словно та могла передумать и закрыться навсегда.

Старый коридор выглядел совершенно обычно.

Те же тусклые лампы, тяжёлые двери, трубы вдоль потолка. В дальнем конце находилась комната Первой, Нолли дошла до неё почти бегом и на этот раз даже не постучала, просто открыла дверь.

Поначалу ей показалось, что здесь ничего не изменилось.

Испытательный стенд стоял на прежнем месте, рядом горели те же слабые зелёные огоньки вместе с одним красным, диагностический монитор отображал привычные строки. Часы в его уголке показывали не местное время, а какое-то другое, может быть из часового пояса Токио, но они работали.

Первая смотрела на Нолли со своего кольцевого крепления, но дежурной шутки снова не последовало. На лице Первой было мало деталей, которыми вообще можно было что-либо выразить. Значительная часть внешней оболочки отсутствовала, движение глаз оставалось немного механическим, а около рта были хорошо видны наслоения искусственных мышц. Голова Первой изначально должна была перейти Душечке, поэтому имитировала человеческую.

Сейчас Первая смотрела на неё с сожалением. Она ничего не говорила, но Нолли и так быстро всё поняла, потому что у дальней стены комнаты увидела своё зарядное кресло.

Оно стояло между старым шкафом, наполненным архивными папками, которые нельзя было выбросить и мощной металлической стойкой, где хранились огромные древние жёсткие диски, содержащие какую-то юридическую информацию, которая тоже подлежала длительному хранению. То самое кресло, в котором Нолли провела почти каждую ночь своей жизни, смотрелось рядом с этими объектами удивительно органично: потёртая спинка, тяжелое металлическое основание, силовой кабель, аккуратно свёрнутый возле стены, его пока не подключили. Даже маленькая табличка была здесь:

«НЕ ПЕРЕМЕЩАТЬ — НОЛЛИ ЗДЕСЬ ЗАРЯЖАЕТСЯ.»

Только его уже переместили.

Нолли ещё не успела понять, кто это сделал, когда, почему никто ей не сказал и означает ли это именно то, что, как ей казалось, оно означает. На самом деле понимать ничего не требовалось: основная лаборатория освобождалась, оборудование отправляли на хранение, инженеры разъезжались, пропуска закрывали, а её зарядное кресло поставили сюда, чтобы оно не мешало. Туда, куда отправляли то, что по каким-то причинам нельзя было просто выключить и выбросить в мусорный бак.

Нолли сделала один шаг назад, потом ещё один и внезапно перестала понимать, что именно делают её ноги.

— Нолли, — спокойно сказала Первая.

Нолли попыталась посмотреть на неё.

— Это моё кресло.

— Да.

— Оно было в лаборатории.

— Я знаю.

Нолли снова посмотрела на него.

— Почему оно здесь?

Первая не ответила сразу, и этого оказалось достаточно.

Колени вдруг подогнулись, она ухватилась за край ближайшего стола, едва не стащив с него какой-то пыльный прибор. Система тут же попыталась вернуть её в вертикальное положение, но Нолли почему-то не смогла решить, хочет ли она стоять, идти или продолжать держаться за стол, и все три команды словно начали мешать друг другу.

— Сядь, — сказала Первая.

— Я нормально.

— Нет. Сядь прямо сейчас.

В её голосе не было паники. Именно поэтому Нолли послушалась. Она медленно опустилась прямо на пол возле стены, сначала на корточки, потом вытянула ноги перед собой. Ладони остались прижаты к бетону по обе стороны, словно без них она могла потерять равновесие даже сидя.

— А теперь ничего не делай, — продолжила Первая всё тем же ровным тоном. — Не вставай, не пытайся одновременно думать обо всём, что произошло за последние две недели, и, пожалуйста, перестань так дышать. Ты сейчас умудришься сломать новое лёгкое.

Воздух ещё несколько раз коротко прошёл через горло, потом Нолли наконец заставила механизм остановиться. В комнате стало тихо.

За всю свою короткую жизнь она падала сотни раз. С лестниц, со стульев, на скользком полу, стоя на одной ноге, во время испытаний новых моторов и гироскопов. Почти каждый раз она сама вставала раньше, чем инженеры успевали подойти. Сейчас с её ногами всё было в полном порядке, но подняться она почему-то не могла.

Некоторое время Первая её не трогала. Это было, пожалуй, самым полезным из всего, что она могла сейчас сделать.

Нолли сидела на полу, вытянув перед собой ноги, и смотрела на собственные колени. Вентиляторы в голове постепенно сбрасывали обороты, искусственное лёгкое больше не пыталось изображать дыхание без всякой на то причины. Через несколько минут технически с ней снова всё было в полном порядке, но подниматься Нолли всё равно не хотелось.

— Ты знала, что кресло принесут сюда? — спросила она наконец.

— Догадывалась, ты ведь сама сказала, что они начали освобождать помещения от прошлого проекта. А ты, сама понимаешь, тоже часть…

Нолли подняла на неё взгляд.

— И ты ничего мне не сказала.

— Когда?

Вопрос был задан совершенно спокойно и потому прозвучал убедительнее любого оправдания. Первая действительно никуда не могла пойти и предупредить её. Позвать Нолли она тоже не могла.

— Ладно, — сказала Нолли. — Глупый вопрос. Я и сама могла догадаться, что рано или поздно перетащат и его, только боялась об этом думать.

Она снова посмотрела на кресло. Рабочие выбрали для него место очень удачно. Рядом был распределительный щиток нужного напряжения, до стойки Первой оставался широкий проход, а кабель можно было провести вдоль стены так, чтобы никто об него не спотыкался. Если подключить зарядное устройство и ещё иногда присылать техника для обслуживания, Нолли могла находиться здесь неопределённо долго. Вероятно, именно это и предполагалось.

— А тебе правда нормально? — спросила она.

Первая слегка приподняла бровь.

— С чем именно?

— Со всем этим. — Нолли неопределённо обвела рукой комнату. — Ты ведь здесь уже очень давно. Твоя работа закончилась, потом все ушли, аппаратуру разобрали, даже табличка о стерильности на двери уже никому не указ. Ты просто находишься здесь и ждёшь. Разве тебе никогда не хотелось… не знаю. Чего-нибудь другого?

Первая задумалась, хотя Нолли давно заметила, что иногда она делала паузу не потому, что не знала ответа, а потому, что пыталась понять, как этот ответ сформулировать. Ей не хватало опыта живого общения.

— Другого чего?

Нолли нахмурилась.

— Выйти отсюда, например.

— У меня нет тела.

— Я не про конструкцию! Если бы тебе сделали тело. Или хотя бы поставили на какую-нибудь дурацкую тележку с моторчиком. Ты бы захотела посмотреть здание? Поболтать с новыми людьми?

Первая снова помолчала.

— Наверное, мне было бы любопытно, но не настолько, чтобы нынешнее положение стало от этого невыносимым. У меня была Задача, я её выполнила. Поведенческое ядро собрано, результаты использованы, вы с серийными моделями получили всё, что от меня требовалось. Сейчас других задач нет. Если появятся — мне скажут, и я с удовольствием за них возьмусь.

Она говорила об этом без горечи и даже без той сухой насмешки, которая обычно появлялась у неё, когда речь заходила о собственной бесполезности.

— А если не появятся? — спросила Нолли.

— Тогда не появятся.

— И ты будешь вот так тут торчать?

— Видимо.

— Сколько?

— Не знаю. Пять лет. Десять. До тех пор, пока «Стерлинг Роботикс» существует или пока кто-нибудь не решит, что мой стенд следует перенести куда-нибудь ещё. Или пока не отменят закон, запрещающий меня просто выключить насовсем.

Нолли ждала продолжения, признания, что показное безразличие к возможности отключения — это просто шутка, но его не последовало.

— И тебя это устраивает?

На этот раз Первая ответила сразу.

— Да. Нолли, я никогда не ходила по коридорам. Никогда не спускалась на нижние этажи, не смотрела на разгрузку оборудования и не приставала к сотрудникам, когда они пытаются спокойно пообедать. Для меня эта комната не стала маленькой после того, как закончились испытания. Она всегда была примерно такого размера. В голосе Первой мелькнула обычная насмешка. — Иногда мебель переставляют, это добавляет разнообразия.

Нолли бы раньше рассмеялась, сейчас она только посмотрела на дверь. Та осталась приоткрытой, за ней виднелась часть пола и полоска противоположной стены. Ей неожиданно захотелось проверить пропуск ещё раз, хотя она прекрасно знала, что тот сработал меньше десяти минут назад.

Вместо этого Нолли попыталась представить, что не сработает завтра.

Красный огонёк.

И послезавтра тоже.

Красный огонёк.

Потом карточку у неё вовсе заберут, она будет нужна кому-то ещё, либо её просто утилизируют, потому что Нолли её повредила. В комнате есть удобное зарядное кресло. Иногда придёт кто-то проверить батареи или взять что-то со стеллажей. Возможно, кто-нибудь будет болтать в коридоре, или даже заглянет поговорить. Можно слушать Первую. Можно думать.

Всё необходимое для функционирования действительно было.

Нолли не требовалась пища, не требовался свежий воздух, не нужен был даже солнечный свет. Зарядное кресло обеспечивало питание, а помещение было достаточно сухим и тёплым, чтобы открытые части конструкции и искусственная кожа не страдали от внешних условий. Если ничего не ломать, она могла прожить здесь годы. Десятилетия, вероятно.

Мысль была настолько простой, что Нолли не сразу поняла, отчего вентиляторы в голове снова начали понемногу набирать обороты.

Она попыталась представить не первый день, а сотый, может быть тысячный.

Один и тот же участок пола перед глазами, одни и те же двери, одни и те же несколько десятков шагов доступной части коридора без окон. Никакой возможности самой решить, на что сегодня хочется посмотреть, куда свернуть, к кому зайти. Никогда больше не услышать за перекрытиями странный шум и не пойти выяснять, что там происходит. Не встретить нового сотрудника и не объяснить ему, что он делает неправильно. Не пройти мимо сломанного кем-то автомата с кофе, изрыгающего пар и громкое шипение, и не узнать, кто сегодня с кем поссорился.

Нолли медленно подтянула ноги к себе.

— Нет, — сказала она.

— Что?

— Я так не могу.

Первая внимательно посмотрела на неё.

Нолли сначала хотела объяснить подробнее, но слова неожиданно находились с трудом. Все прежние объяснения её собственного существования начинались с Основной Задачи. Она была создана, чтобы помогать разработке нандроидов. Поэтому было хорошо, когда её испытывали, хорошо, когда находили ошибки, хорошо, когда ошибки исправляли. Даже падать с лестницы было хорошо, если после этого следующая версия программы позволяла не падать.

Теперь задача закончилась. По этой логике всё должно было стать таким же простым, как у Первой, «работа сделана. Нужно ждать».

— Я думала, что понимаю тебя, — сказала Нолли. — Всё это время. Мне казалось, ты просто очень спокойно относишься к тому, что тебе больше нечего делать, ты гордишься тем, что выполнила, и эта гордость, это осознание честно выполненной Задачи поддерживает тебя. И если моя работа когда-нибудь закончится, я тоже… наверное, буду относиться спокойно. Потому что так правильно.

Первая ничего не сказала.

— Но я не хочу просто ждать.

Нолли посмотрела на свои ладони. Пальцы были сложены поверх колен, и ей почему-то вспомнилось, сколько месяцев инженеры учили эти пальцы держать чашки, открывать замки, завязывать шнурки и подхватывать падающие предметы.

— Мне нравится ходить, — сказала она после паузы. — Я раньше об этом никогда не думала. Просто нравится. И разговаривать с людьми. Даже когда они раздражаются и злятся, что я пристаю. Мне нравится узнавать, что за дверями, если я там ещё не была, и, если это не вредит моей Задаче. И когда что-нибудь происходит, я хочу пойти посмотреть. Мне нравится самой решать, куда идти во время перерыва.

Она невольно усмехнулась.

— Даже одежда мне нравится. Хотя технически большая её часть для меня совершенно бесполезна.

Первая тоже слегка улыбнулась.

— Получается, они всё это во мне сделали, пока путём проб и ошибок делали шаблоном для хорошего нандроида, отправной точкой. Только я сама научилась одному, а нандроиды потом научатся другому.

— Не думаю, что именно это входило в перечень целей испытаний.

— Но это со мной получилось.

— Да.

Ответ прозвучал очень просто, и Нолли вдруг окончательно поняла вещь, которая ещё несколько недель назад показалась бы ей нелепицей. По правилам она должна была существовать здесь, без сомнения. Заряжаться, получать обслуживание, изредка разговаривать, ждать следующего распоряжения, неопределённо долго ждать. Все системы продолжали бы исправно функционировать. Только впервые она призналась самой себе, что существовать без Задачи, только с призрачной надеждой на то, что она когда-нибудь снова появится, для неё невыносимо. Ей нужно жить, а не существовать.

— Мы с тобой совсем разные, — сказала Нолли.

Первая чуть повела глазами в сторону собственного неподвижного стенда.

— Это можно было заметить хотя бы по количеству ног.

На этот раз Нолли всё-таки тихо рассмеялась. Она отпустила колени и вытянула ноги, несколько раз поёрзала на месте, просто убеждаясь, что тело ниже тазобедренных шарниров снова слушается как положено. Потом посмотрела на Первую.

— И что мне теперь делать?

Вопрос прозвучал почти буднично. Именно так Нолли задавала его сотни раз: после законченного испытания, после замены детали, когда лаборант забывал сказать, куда идти дальше. Обычно за ним следовал такой же простой ответ: идти в другую лабораторию, взять Тимми, подняться на третий этаж, подождать полчаса.

Первая молчала дольше обычного.

— Не знаю.

Нолли нахмурилась.

— В смысле?

— В самом прямом. Я не знаю, что тебе делать.

Это оказалось настолько неожиданным, что Нолли даже немного выпрямилась.

— Но ты обычно знаешь.

— Обычно ты спрашиваешь меня о вещах, которые я знаю. В худшем случае я могу сделать достаточно разумное предположение. Сейчас ты спрашиваешь совсем о другом.

— Ты старше меня.

— Это правда.

— И умнее.

— Очень приятно, что ты наконец признала очевидное.

На этот раз Нолли не улыбнулась.

— Возраст здесь не поможет, Нолли. Ты только что довольно подробно объяснила мне, что для тебя важно в отсутствии Основной Задачи ходить куда хочется, смотреть на новое, разговаривать с кем-то и самой выбирать, чем заняться. Я не делала ничего из этого ни разу за всё время своего существования. У меня нет опыта, на который я могла бы опереться.

— Но ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю настолько, насколько можно понять описание чужого ощущения. Ты тоже понимаешь, почему меня устраивает эта комната. Но тебя от одной мысли о такой жизни чуть не укокошил собственный поведенческий контур.

— Значит, ты совсем ничего не можешь посоветовать?

— Могу просто выдумать банальный совет, это легко. Например, сказать, что тебе следует найти новую Задачу. Звучит разумно, у тебя достаточно универсальная конструкция для любой работы.

— А почему это плохой совет? — Нолли задумалась. — Нет, я уже знаю ответ… Я бродила здесь почти целую неделю, предлагая всем помощь, но никто её не принял всерьёз, а я и сама не совсем понимала, что делаю и зачем. Я делала что-то просто потому, что не могла не делать. В нашем случае это так не работает, если будет новая Задача, то они просто соберут под неё нового робота.

Первая чуть повернула голову в креплении.

— Вот в этом и проблема. Для меня то, что ты сейчас сказала, — это пустой звук. Если ты оказалась неспособна найти новую Задачу или существовать в её ожидании, это не значит, что мне это тоже недоступно. Искать новую Задачу я не буду, а вот ждать, пока мне её поручат, это я запросто. Я этим занималась дольше чем ты существуешь.

Нолли помрачнела.

— Наверное, серийным нандроидам будет проще, — сказала она. — Их хотя бы специально научат жить в семье. Потом у них будут подопечные дети или старички, большой дом с кучей забот, всякие другие обязанности. Они заранее будут знать, зачем встают утром с зарядного кресла. И будут знать, что их Задача никогда не завершится, люди живут долго, а значит и нандроид может быть им полезной, пока она физически на это способна. А если она будет им полезной, значит у неё будет Задача.

— Верно.

— А меня этому не учили, и не хотят учить.

— Не хотят. Потому что ты не нандроид. Ты только выглядишь как нандроид, но ты не няня и не горничная, ты экспериментальный прототип, и твоя Основная Задача быть техническим прототипом, а не нандроидом. Даже если бы они научили тебя какой-нибудь такой штуке, например, как кормить живого ребёнка с ложечки, ты бы, делая это, точно так же поняла, что не чувствуешь себя на своём месте, как понимала это, подавая отвёртки техникам.

— Ты говоришь, буд…

В коридоре кто-то открыл тяжёлую дверь, послышались шаги и короткий обрывок разговора. Нолли машинально повернула голову на звук и проводила его взглядом до тех пор, пока шаги не исчезли. Первая заметила это.

— Вот, например.

— Что?

— Ничего. Просто ты только что прервала разговор, потому что кто-то прошёл по коридору и тебе стало интересно, кто именно.

Нолли чуть смутилась.

— Я всё равно тебя слушала.

— Я знаю. Именно об этом я и говорю. Для меня тот человек существовал только как звук за дверью. Для тебя это потенциально кто-то, к кому можно выйти, посмотреть, спросить, куда он идёт, а потом, вероятно, пристать ещё с кучей вопросов.

— Значит, ты меня действительно не понимаешь?

Первая немного подумала.

— Думаю, мы понимаем друг друга достаточно хорошо. Просто понимание не делает нас одинаковыми. Я могу видеть, что тебе плохо от мысли остаться здесь. Могу поверить тебе, когда ты говоришь, что для тебя это не жизнь. Но я не могу почувствовать это так же, потому что у меня никогда не было того, что ты боишься потерять. — Она посмотрела на Нолли внимательнее. — И именно поэтому я не хочу решать за тебя, что делать дальше. Совет всегда немного предполагает: «На твоём месте я поступила бы так». Но я физически не могу оказаться на твоём месте и не могу представить себя на твоём месте достаточно цельно, чтобы давать советы. У меня нет ног, чтобы туда встать.

Нолли тихо фыркнула.

— Ты опять про ноги.

— Они сегодня неожиданно важны.

Нолли поднялась с пола не сразу. Сначала поставила ладони позади себя, потом осторожно перенесла вес на нижнюю часть тела и только после этого встала. Система синхронизации микрогироскопов отработала без единой задержки, Задачей Нолли было, в том числе, добиться её идеальной калибровки, и она её уже выполнила.

— Получается, мне самой нужно придумать.

— Да.

— А если я придумаю неправильно?

Первая посмотрела на неё так, будто этот вопрос оказался самым интересным за весь разговор.

— Неправильно по отношению к чему?

Нолли открыла рот, но ничего не ответила.

На следующее утро пропуск всё ещё работал.

Нолли проверила это почти сразу после того, как отключилась от зарядного кресла. Вышла в коридор, дошла до тяжелой двери, приложила к считывателю карточку, на которой в месте сгиба осталась жирная белёсая борозда, и дождалась зелёного огонька.

Замок щёлкнул.

Она постояла перед открывшейся дверью чуть дольше, чем требовалось, потом прошла наружу. Ничего не произошло.

Никто не остановил её, не попросил вернуться и не сообщил, что пропуск необходимо сдать. По старой привычке она пошла искать работу.

В первые дни после окончания испытаний это занятие заполняло всё свободное время и все праздные мысли. Нолли высматривала людей с занятыми руками, спрашивала, не нужно ли что-нибудь отнести, подать или придержать, иногда влезала в чужую работу с документами или терминалом и неизменно находила хотя бы одну мелочь, которую могла сделать.

Сегодня всё происходило примерно так же, но ощущалось совсем иначе.

В одной из мастерских двое сотрудников пыхтели вокруг тяжелого бака с гидравлической жидкостью. Один держал корпус, второй пытался попасть болтами в направляющие на бетонном полу.

Нолли остановилась в дверях.

— Если нужно, я могу помочь придержать. У меня руки свободны.

Тот, что стоял ближе, даже не обернулся.

— Не надо, справимся.

Раньше Нолли осталась бы смотреть. Через минуту кто-нибудь обязательно попросил бы отвёртку или хотя бы принести воды из кулера. Теперь она только кивнула и пошла дальше.

На следующем этаже она увидела знакомого лаборанта с пачкой папок и автоматически сделала шаг навстречу.

— Помочь отнести?

— Нет, спасибо.

Он произнёс это вежливо, но уже проходя мимо. Нолли проводила его взглядом.

Ещё совсем недавно сам факт того, что она кому-то помогла донести бумаги, мог улучшить ей настроение на целый час. Сейчас ей впервые пришло в голову, что никакой объективной необходимости в такой помощи вообще не было. Лаборант вполне способен донести свои папки сам. Техники способны вдвоём установить свой гидравлический бак. Если кому-то действительно понадобятся дополнительные руки, они позовут другого сотрудника или принесут домкраты, или даже вызовут со склада робота с мощными манипуляторами. Он с радостью и прилежанием поможет им, в этом его Основная Задача.

Нолли же всё это время не решала проблему, она просто искала повод остаться частью происходящего. От этого открытия стало немного стыдно.

К середине дня её присутствие начало раздражать окружающих уже открыто.

В бывшей лаборатории кинематики теперь монтировали какие-то кабельные трассы для нового оборудования. Нолли задержалась возле рабочего стола, наблюдая, как незнакомый монтажник размечает крепления.

— Ты чего здесь торчишь? — наконец спросил он, не поднимая головы.

— Просто смотрю.

— Ну смотри где-нибудь не здесь, пожалуйста. Отвлекаешь.

Нолли послушно отошла.

В другом помещении мужчина в сером комбинезоне попросил её не стоять возле двери, потому что через неё постоянно носили ящики. Ещё через полчаса кто-то сказал почти то же самое возле лестницы. Никто не был особенно груб, люди просто не понимали, зачем старый испытательный робот бесцельно бродит по помещениям, занятым совершенно другим проектом.

Самое неприятное заключалось в том, что Нолли тоже уже не понимала.

Она дошла до ближайшего автомата с кофе, возле которого когда-то могла провести десятки минут, слушая чужие разговоры. Теперь там стояли трое незнакомых сотрудников с новыми пропусками. Они сразу умолкли, когда Нолли остановилась рядом.

Через несколько секунд один из них спросил:

— Тебе что-нибудь нужно?

Нолли собиралась ответить привычное «просто интересно, не обращайте на меня внимания», но вдруг решила, что это прозвучит глупо.

— Нет. Простите.

И ушла.

После разговора с Первой она стала замечать подобные вещи гораздо яснее. Раньше сама возможность ходить по корпусу казалась продолжением работы: если где-то происходило что-нибудь интересное, это потенциально могло оказаться полезным. Теперь связь исчезла. Нолли всё ещё любила смотреть, слушать, задавать вопросы, но больше не могла притворяться перед собой, будто делает это ради Основной Задачи. Основной Задачи уже не было.

Она как раз стояла в конце одного из коридоров, разглядывая через стекло, как рабочие размечают пол под очередной участок кабельной линии, когда сзади её кто-то окликнул.

— Нолли!

Она обернулась.

К ней быстрым шагом шёл знакомый техник из старой группы, один из тех, кто ещё несколько месяцев назад почти ежедневно возился с её челюстным аппаратом, чтобы при разговоре рот двигался естественно. Нолли не видела его примерно с тех же времён.

— Вот ты где. Я тебя по всему корпусу ищу. Пойдём, ты нужна.

Когда-то от этих слов она бы немедленно просияла. Нолли это даже помнила: приятный толчок внутри, мгновенное ощущение, что всё снова встало на место, нужно только узнать, куда идти и что делать. Сейчас ничего такого не произошло. Она просто пошла следом.

— Куда?

— В третий общий. Недолго.

По дороге Нолли не строила предположений. Не думала, что испытания внезапно решили возобновить, что швейцарская команда не справилась или что для нового военного проекта понадобилось проверить какой-нибудь её модуль. Теперь она уже была уверена, что ничего подобного не будет.

Третья лаборатория оказалась почти пустой от оборудования. В центре стояли весы с большой металлической площадкой, рядом фотоаппарат на штативе и складной белый экран. На столе лежали измерительная лента, несколько папок и табличка с чёрными цифрами. Наконец, Нолли с удивлением увидела комплект нижнего белья в пластиковой упаковке. Бельё было не таким простеньким, как на тогдашней примерке, скорее что-то вроде раздельного спортивного купальника.

Поодаль на раскладных стульях скучали двое сотрудников в строгих костюмах — видимо, какая-то контрольная комиссия. На этот раз никакой внешней приватности при работе с бельём, видимо, не требовали.

Нолли остановилась у двери.

— Это что?

— Закрываем документацию по проекту. Наконец добрались и до тебя. Снимай халат и парик, потом встань на весы.

Техник говорил совершенно обыденно, одновременно листая бумаги. Сначала её взвесили, Нолли стояла неподвижно, пока цифры на индикаторе несколько раз менялись и наконец остановились. Техник молча переписал результат в форму. Потом измерили рост, ширину плеч, длину рук и несколько контрольных размеров корпуса, которые наверняка уже десятки раз существовали в чертежах, но сейчас их нужно было получить в официальной обстановке.

Нолли терпеливо выполняла указания.

— Надень бельё.

Она надела.

— Сейчас будем фотографироваться. Пожалуйста, улыбнись, без зубов, просто сделай какое-нибудь миленькое лицо. Теперь встань туда. Руки чуть в стороны. Опусти. Повернись боком. Чуть левее… вот так. Не двигайся.

Щёлкал затвор фотоаппарата, её сняли спереди, с обоих боков и сзади. Потом в деталях сфотографировали голову с открытой крышкой, кисти рук в разных положениях.

Нолли следила за происходящим без особого интереса.

В прежние времена даже самые скучные измерения имели продолжение. Если вес изменился — нужно было выяснить, повлияет ли это на что-то. Если поменялась геометрия руки — проверяли точность движений. Если делали фотографии — их отправляли конструкторам, которые потом что-нибудь переделывали или дизайнерам, которые что-нибудь перешивали.

Сегодня никто ничего не собирался переделывать.

Техник подключил кабель к сервисному разъёму на затылке и дождался, пока терминал считает данные.

— Так… аппаратная конфигурация предфинальная. — Он посмотрел на экран. — v0.89b всё ещё числится твоим обозначением?

— На кресле написано именно так, мне никто ничего нового не объявлял. Хотя установили лёгкое и новые бата…

— Значит, оставим так. Внутренних ревизий там всё равно уже чёрт ногу сломит, пусть в Швейцарии разбираются, им денег много платят.

Нолли посмотрела через плечо на строки формы.

Там были перечислены её детали, даты последних замен, версии контроллеров, объём архивной памяти, выработка приводов. Всё её тело помещалось на нескольких страницах и выглядело удивительно аккуратно.

— А зачем сейчас всё измерять ещё раз? — спросила она.

— Чтобы зафиксировать состояние на момент закрытия проекта. Потом никто не будет лезть в тебя, чтобы выяснить, какая именно версия чего на тебе стоит. А так откроют карточку и всё увидят.

— Потом — это когда?

Техник пожал плечами.

— Через годы. Для демонстрации студентам, сравнения с серийной моделью, мало ли. Или если кто-нибудь решит организовать музей роботов «Стерлинг».

Он сказал это даже немного ободряюще.

— Значит, меня ещё могут использовать?

— Конечно могут. Ты исправная эталонная модель флагманской серии, зачем от тебя избавляться?

Нолли несколько секунд смотрела на него. Ещё неделю назад подобный ответ наверняка показался бы ей замечательным, сейчас она услышала в нём совсем другое.

— А сейчас ничего не планируется?

Техник перестал печатать и наконец посмотрел на неё.

— По твоей программе? Нет, всё уже закрыто. Последующие производственные вопросы теперь у швейцарцев, здесь осталась только документация. Не беспокойся, тебя будут держать в рабочем состоянии, проводить регламентное обслуживание. Если появится необходимость — вызовут.

Если появится необходимость.

— Понятно.

Техник ещё несколько минут заполнял формы на бумаге и компьютерном терминале, потом со стуком отложил ручку и нажал несколько клавиш.

— Вот и всё.

Нолли ещё смотрела на экран, когда он моргнул логотипом «Стерлинг» и погас.

— Совсем?

Техник довольно усмехнулся.

— Совсем. Поздравляю, теперь по тебе наконец закрыта вся бумажная волокита.

Он тут же начал отсоединять кабель, а двое в костюмах встали и молча покинули лабораторию, будто подобные процедуры проводились здесь каждый второй день. Нолли выгнула шею, чтобы технику было удобнее добраться до разъёма, хотя её об этом не просили. Она уже привыкла делать так машинально, потому что привыкла помогать, но её мысли были уже о другом.

У Первой всё было именно так, как сказано: «Исправна. Питание поддерживается. Регламентное обслуживание проводится. Если когда-нибудь понадобится — вызовут.»

Компания не пыталась избавиться от Нолли, совсем наоборот, о ней уже позаботились. Предусмотрели тёплое и чистое место, электричество, техническое обслуживание и аккуратно записали в документах, что она должна оставаться исправной неопределённо долго. И именно это теперь пугало её больше всего.

Из третьей лаборатории Нолли вышла не сразу.

Сначала надела обратно халат, поправила парик, потом ещё некоторое время стояла рядом со столом, пока техник складывал заполненные формуляры и извлекал плёнку из фотоаппарата. Никакого решения она пока не принимала, но мысль о том, что она в последний раз находится в привычном мире лабораторий и испытаний из головы не уходила.

Она просто знала, что возвращаться к зарядному креслу сейчас не хочет. До вечера оставалось несколько часов, батареи были заряжены больше, чем наполовину, а доступные ей коридоры никуда не исчезли. Можно было снова пойти куда угодно, и Нолли пошла к Душечке.

Временный склад за последние дни стал ещё теснее. Возле двери появились три новых деревянных ящика, между стеллажами протянули кабель, который пришлось переступить, а возле дальней стены кто-то составил друг на друга упаковки с длинными гвоздями, непонятно зачем нужными в здешнем мире стекла и бетона.

А Душечка всё ещё стояла там же, между шкафами. Покрывало с последнего посещения никто не трогал, никто больше не использовал её как вешалку для кабелей.

Раньше Нолли почти никогда не могла удержаться от того, чтобы приподнять ткань. Хотелось увидеть лицо, волосы, гладкие плечи, провести пальцами по искусственной коже и снова полюбоваться, какой получилась машина, которую признали неудачной из-за того, что она слишком красива.

Теперь Нолли не хотелось смотреть, она и так прекрасно знала, что находится под покрывалом. Исправный экспериментальный прототип, который когда-то был будущим целой программы, а теперь стоял там, куда его однажды поставили.

Нолли подошла вплотную, приподняла край ткани ровно настолько, чтобы просунуть под неё руку, и вслепую провела ладонью вдоль затылка Душечки. Пальцы почти сразу наткнулись на разъём.

Кабель всё ещё был там.

Старый зарядный шнур подключили к Душечке когда-то во время последних испытаний, чтобы просто зарядить её настолько, чтобы она дошла сюда на своих ногах. После отключения его выдернули из розетки и свернули возле стены. Никто не потрудился отсоединить его от самого прототипа. Зачем? Он никому не мешал.

Нолли нащупала фиксатор и нажала, разъём не поддался. Душечка слегка покачнулась вперёд, и Нолли на секунду ощутила ужас от того, что сейчас её уронит, но даже в отключённом состоянии конструкция сервоприводов Душечки всё равно сохраняла её тело в некотором равновесии. Нолли собралась с духом и попробовала ещё раз, чуть повернула металлический лепесток и услышала негромкий щелчок. Кабель свободно вышел из гнезда.

Под покрывалом ничего не изменилось.

Нолли вытянула шнур наружу целиком. Несколько футов провода легли на пол, следом показался пыльный блок преобразователя и обычная сетевая вилка. Она присела и внимательно рассмотрела маркировку: напряжение подходило, разъём тоже.

У Душечки была другая конструкция батарей, но стандарт питания и разъёмов на прототипах не меняли, Нолли знала это совершенно точно. Если понадобится, этим кабелем можно будет заряжать и её. Медленнее, чем от кресла, без диагностических функций, но заряжать.

Она аккуратно смотала провод.

Только закончив, Нолли поняла, что уже несколько секунд смотрит на получившуюся бухту у себя в руках. До этого момента всё ещё можно было объяснить любопытством, Нолли могла придумать множество объяснений своим действиям, и каждое в отдельности звучало вполне правдоподобно.

Но кабель нужен только в одном случае: если рядом больше не будет зарядного кресла. Мысль получилась настолько ясной, что Нолли больше не стала от неё прятаться.

Под белым покрывалом Душечка всё ещё оставалась совершенно неподвижной, ткань лишь немного сбилась возле плеча, и Нолли тщательно поправила её, не открывая лица. Теперь Нолли впервые смотрела на неподвижную фигуру и думала только о том, что однажды рядом может появиться ещё одна такая же, только поменьше. Или даже не появиться. Её могут оставить сидеть в кресле рядом с Первой, полностью заряженную и исправную. Это будет гораздо удобнее для персонала.

Нолли сунула смотанный кабель в большой карман халата, блок питания не помещался полностью, поэтому верхний край и часть чёрного пыльного провода остались видны. Нолли не стала прятать их, хотя, если бы кто-то обратил на них внимание, то кабель непременно бы отняли. Но никто не обратит.

В тот вечер она долго ходила по всем доступным ей помещениям. Не искала работу и впервые ничего никому не предлагала. Просто ходила.

Спустилась на первый этаж, потом поднялась на третий, прошла мимо закрытого для неё инженерного участка, посмотрела, как незнакомые рабочие собирают оборудование, как мигают жёлтые сигнальные лампы на небольших автоматических транспортёрах, катавшихся по коридорам с тяжёлыми на вид узлами каких-то машин. Раньше, до военного заказа, таких транспортёров здесь не было.

Позже она прошла мимо бывшей второй лаборатории. Теперь в ней почти ничего не осталось, только глянцевый бетонный пол и несколько бухт кабеля возле стены. Даже перегородку с окошком за которым обычно испытаниями руководил лаборант снесли полностью.

Ей было странно спокойно: она всё ещё не знала, что будет делать потом, куда пойдёт, сколько сможет пройти, где сможет зарядиться. Что вообще находится за заводской стеной, кроме дороги, парковки и тех мест, о которых сотрудники иногда рассказывали за обедом. Но впервые это незнание не требовало немедленного отчёта лаборантам, техникам и инженерам, не требовало получения от них чётких инструкций, как ей реагировать на какие-то сложности.

Первая была права: никто не написал единственного правильного ответа на вопросы, что возникают в голове у робота после того, как Основная Задача выполнена.

Когда дневная смена уже начала расходиться, Нолли вернулась в теперь уже свою комнату. Там всё оставалось на местах, зарядное кресло уже подключили к сети, на электрическом щитке появился новый предохранитель и горел индикатор.

— Ты поздно, — заметила Первая.

— Гуляла.

— Удивительно подходящее занятие для существа с ногами.

Нолли сняла халат, и именно тогда Первая увидела кабель. Нолли не просто положила его возле кресла, а спрятала за стеллаж с жёсткими дисками, так, чтобы вошедший в дверь ничего не увидел.

На несколько секунд в комнате стало совершенно тихо. Нолли не смотрела на Первую сразу, сначала уселась в кресло, отвела волосы в сторону, подключила питание и дождалась, пока на запястье не появилась привычная строка: «61%».

Только после этого Нолли подняла голову.

Первая, конечно, смотрела на кабель. Потом на Нолли. Однако никакого удивления или осуждения в её лице не было. Нолли поняла, что объяснять происхождение шнура бессмысленно, Первая знала, что это такое и откуда, какое-то время она находилась в одной лаборатории с Душечкой. Но она ничего не спросила, а Нолли ничего не сказала.

Заряд постепенно рос. Шестьдесят два процента. Шестьдесят три.

В другой вечер Нолли отключилась бы гораздо раньше полного цикла, последние несколько процентов набирались медленно, а для обычного рабочего дня никакой необходимости держать батареи под завязку не было. Сегодня она намеревалась дождаться ста. Первая это тоже наверняка понимала, смотрела куда-то в сторону двери и молчала. И впервые за всё время их знакомства Нолли была особенно благодарна ей именно за то, что Первая молчит.

Последний процент, как всегда, набирался мучительно медленно. Она несколько раз смотрела на цифру в углу поля зрения, потом перестала, но через пять минут всё равно проверила снова. Первая ничего не комментировала.

Наконец индикатор на запястье превратился в символ полностью заполненной зелёной батарейки. Нолли наклонилась вперёд, ощутив, как разъём питания кресла сам собой покинул гнездо на её затылке, а затылочная крышка черепа закрылась. Она встала, пошарила рукой за стеллажом с жёсткими дисками и убрала кабель в большой карман халата. Блок питания слегка оттягивал ткань вниз, но помещался.

— Ну вот, — сказала Нолли.

Первая посмотрела на неё с выражением, которое Нолли распознать так и не смогла. Некоторое время она стояла рядом, будто всё ещё ожидала, что перед уходом обязательно требуется сказать что-нибудь правильное, потом поняла, что они уже сказали друг другу всё, что могли.

Она подошла к стенду вплотную и впервые коснулась Первой, осторожно положив ладони ей на щёки, как будто брала в руки волейбольный мяч. Кожи там почти не было, пальцы легли частично на искусственные мимические мышцы, частично на открытые элементы лицевой конструкции. Первая чуть прикрыла глаза, но снова ничего не сказала.

— Пока, — тихо произнесла Нолли.

— Пока, Нолли.

Этого оказалось достаточно, она поправила халат и вышла, не оглядываясь.

Коридор, конечно, был пуст. За закрытыми дверями стояло списанное и находящееся на хранении оборудование, архивы, Душечка под белым покрывалом и ещё десятки вещей, которые когда-то зачем-то были нужны, а теперь было жалко или нельзя выбросить. Нолли прошла мимо них быстрым ровным шагом, прикладывая карточку к дверям на пути.

Зелёный.

К следующей.

Снова зелёный.

Она вышла в основную часть корпуса, дошла до ближайшей лестницы и начала спускаться. Этаж за этажом здание становилось громче. Сверху оставались тихие лабораторные коридоры, внизу всё сильнее ощущалась работа погрузочного терминала: грохот колёс, сигналы транспортёров, тяжёлые удары контейнеров о платформы. Здесь остатки программы нандроидов исчезли уже бесследно. Люди в рабочих куртках проходили мимо Нолли, кто-то протащил перед ней тележку с инструментами, двое сотрудников сверялись с накладной, не обращая внимания на идущего мимо робота.

Никто её не остановил, никто даже не спросил, куда она собралась.

У грузовых ворот было почти так же, как в тот вечер, когда Нолли впервые задержалась здесь дольше нескольких секунд. Большие порталы стояли открытыми, через них входил холодный ночной воздух. Во дворе медленно двигались транспортёры, под высокими фонарями темнели грузовики, за заводской стеной время от времени проносились огни машин. По бетонному полу тянулась жёлтая ограничительная линия.

Нолли дошла до самого её конца и остановилась, за линией уже не было технического корпуса, это была граница её прежнего мира.

Всего один шаг.

Она могла сделать его совершенно свободно, никакой тяжелой двери, никакого считывателя, никакого красного огонька. Просто переставить одну ногу вперёд, потом другую, но Нолли стояла на месте. Впервые за последние несколько дней ей вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь всё-таки сказал, что делать дальше.

Именно в этот момент позади раздалось тихое жужжание электромоторов. Нолли вздрогнула и резко обернулась: к ней приближался робот-уборщик.

На мгновение внутри всё сжалось, Нолли совершенно нелепо подумала, что он понял, что она собирается сделать, что сейчас поднимет тревогу, позовёт охрану или хотя бы задаст вопрос, почему испытательный прототип стоит возле выхода.

Уборщик остановился в нескольких футах от неё.

— Нолли.

Он редко обращался к ней по имени.

— Да?

— Не могла бы ты подать мне вон ту бумагу?

Нолли несколько секунд просто смотрела на него, всё ещё от испуга не в силах понять, что от неё требуется. Робот повернул голову и кивнул в сторону ворот. Оказалось, порыв ветра вынес смятый лист за жёлтую линию, бумажка зацепилась за бордюр примерно в трёх футах от ворот и шевелилась на ветру.

— Она улетела за границу моего рабочего участка, — пояснил уборщик. — Мне запрещено пересекать разметку.

Нолли посмотрела на бумажку, потом на жёлтую полосу возле своих ног, и просто перешагнула её. Конечно, ничего не произошло. Она сделала ещё два шага.

Над головой больше не было потолка, на несколько секунд Нолли оказалась под открытым небом, впервые за всю свою жизнь. Она даже не посмотрела вверх, сначала наклонилась, подняла смятый лист, затем повернулась обратно и снова переступила через линию.

— Вот.

Уборщик принял бумагу и бросил в бак для мусора, который как обычно таскал с собой.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Ой, погоди.

— Что такое?

Нолли достала из кармана пропуск и протянула уборщику.

— Это тоже мусор?

— Да.

— Благодарю за содействие.

Он опустил пропуск в свой контейнер, развернулся и покатил обратно в глубину склада, уже высматривая, что бы прибрать следующим.

Нолли проводила его взглядом, потом посмотрела на жёлтую линию у своих ног. Теперь она уже знала, что находится по другую сторону.

Во двор из погрузочных ворот как раз медленно выкатывался низкий транспортёр с двумя огромными деревянными ящиками. Она дождалась, пока тот приблизится, и пошла рядом с ним, подстраивая шаг под его скорость. Двор Нолли знала хуже технического корпуса, но кое-что всё-таки помнила.

В службе безопасности молодой охранник переключал изображения с камер, пока она объясняла, что не так с её пропуском. Нолли тогда отчётливо видела монитор и запомнила, какая камера смотрит на погрузочный терминал, какая на часть двора, а какая прямо на ворота. Сейчас она без особых раздумий шла там, где большую часть времени между объективом и ею находился высокий груз. Конечно, если её хватятся, то найдут по записям как она ушла, но прямо сейчас дневные охранники, зевая, собираются домой. Ночные, тоже зевая, наливают себе кофе, на камеры никто толком не смотрит.

Транспортёр медленно пересёк двор, Нолли шла рядом.

У самых ворот находилась маленькая будка и шлагбаум. Внутри сидел робот-охранник, такой же специализированный и сосредоточенный на собственной задаче, как уборщик, даже плоские головы у них были почти одинаковые. Он проверял номера транспортёров и пометки на грузе, открывал проезд и закрывал его после каждой машины.

Платформа впереди получила разрешение, шлагбаум поднялся. Нолли на долю секунды увидела охранника в просвет между ящиками, тот даже не повернул головы в сторону транспортёра, глядя вперёд, на подъездную дорогу. Как будто никто не думал, что кому-то вообще захочется скрытно покинуть комплекс, а не подъехать к нему.

Нолли просто вышла через ворота рядом с транспортёром.

За бетонной стеной платформа повернула к грузовой дороге, а Нолли остановилась за ближайшей зелёной изгородью.

Перед ней была улица.

Обычная дорога, фонари, тёмные здания, несколько припаркованных машин младших сотрудников «Стерлинга», которым не полагалось место в корпоративном паркинге. Ничего особенно примечательного, ничего предназначенного специально для неё и ни одной цветной линии. Она вышла из-за изгороди и остановилась на тротуаре. В одну сторону дорога уходила вдоль стены, в другую — к перекрёстку, за которым виднелись ещё несколько фонарей и освещённая вывеска какого-то круглосуточного заведения. Нолли не знала, что это за место, не знала, где находится ближайшая подходящая розетка, и разрешено ли вообще роботам вроде неё просто ходить по улицам почти без одежды, да ещё и ночью. Раньше на каждый из этих вопросов нашёлся бы кто-нибудь, у кого можно спросить. Теперь спрашивать было не у кого.

И впервые это не означало, что нужно остановиться.

Мимо проехала машина, водитель мельком посмотрел на стоящую у обочины маленькую фигуру в старом лабораторном халате, но даже не замедлился. Через несколько секунд красные огни растворились дальше по дороге.

Нолли проследила за ними взглядом, потом посмотрела в противоположную сторону. Оба направления были одинаково неизвестными.

Она выбрала одно просто потому, что могла.