Осколки

Глава 1

Светлые, неестественно белые стены квартиры, которые должны были делать пространство шире и чище, нависали над десятилетним мальчишкой с неприкрытой угрозой. Широкие экраны в половину стен трезвонили о чём-то тревожно и пронзительно, и весь этот гам сливался воедино с причитаниями его матери, активно жестикулирующей руками, размахивающей тонкой пластиной-планшетом, словно бы ажурным веером.

Её глаза — холодные, отчуждённые, серые, как небо в пасмурный день, пускай и выглядели намеренно строго, но в своей сути ничего не выражали. Абсолютно. Мальчик прекрасно помнил, насколько они были пустыми, именно этим она всегда его и пугала — своим активно скрываемым за дисциплиной безразличием. Ей всегда было всё равно.

Даже сейчас, когда она активно отпечатывала в его голове необходимость идеала во всём, к чему он не прикасался, мать ничего не чувствовала. В тон ей продолжали блёкло моргать, а после внезапно вспыхивать экраны, вызывая желание отпрыгнуть, сощуриться, закрыть глаза, но ничего из этого мальчик сделать не мог.

— В который раз повторяю тебе, Евгений: девяносто восьми процентов за тест недостаточно! Чтобы быть лучшим, тебе нужна сотня. Сто, не меньше! Ты слышишь меня?

Он прекрасно слышал, пожалуй, даже слишком хорошо. И без того звонкий голос матери усиливался его головой в несколько раз, становясь нестерпимо громким, пронзительным, режущим слух. Мальчишка терпел первое время, как и всегда, а после под давлением белых стен, всполохами экранов и крикливыми ругательствами матери закрыл уши хрупкими ладонями. Сначала несильно. Малыш надеялся, что окружающие предметы сами почувствуют его тревогу и поутихнут, но нет; мать пуще прежнего принялась бранить, вот только теперь её голос походил на вопль — всё такой же чужой, безразличный, холодный, как лезвие хорошо заточенного меча.

— Всегда на сто!

Вспышка света, крепкая ладонь хватает его за запястье.

— Лучшим! Всё должно делаться безукоризненно!

Мальчик вырывался, но рука матери ещё требовательнее сжимала его собственную. Стены вот-вот норовили сложиться прямо на их головы.

— Ты должен быть идеальным...

Ребенок рванулся в сторону, когда почувствовал, что уже не мог просто дышать. Он высвободился из крепкой хватки матери, и в тот же миг белоснежные стены рухнули вместе с ненавистными экранами; всё затихло.

Мальчик пытался успокоиться, но в абсолютной темноте его продолжали преследовать безумные серые глаза, молчаливо наблюдавшие за каждым его шагом. Из темноты начали выплывать всевозможные фигуры — треугольники, квадраты, круги, тетраэдры, словом, каких там только не было! Все они раскрывали свои голодные «пасти», будто дикие звери, надвигались на беспомощно застывшего мальчишку. Тот вновь был не способен пошевелиться, тупо уставившись на фигуры, показавшиеся самой страшной угрозой, которая могла только существовать.

Квадраты перемешивались с треугольниками, менялись местами с кругами, вытягивались и меняли свою форму; буйство красок, вспышек, беспорядочного движения — всё это походило на обряд, на танец, по сути никогда не существовавший и не имевший в себе никакой логики. В конце концов все фигуры сошлись в одну-единственную белую точку в черной пустоте. Четкую, ровную. Идеальную.

Мальчик закричал, и Женя проснулся. Ледяной пот струился по бледному лицу, в то время как тёмно-синие глаза, округлившиеся от опоясавшего ужаса, в панике метались от стены к стене, от экрана к экрану. Со сна в обстановке комнаты мало что изменилось.

Парень тяжело вздохнул. Он по привычке схватился за длинный полосатый шарф, накрепко завязанный на шее даже во время сна; сине-голубая ткань оказалась на месте, шарф всё ещё был на нём. Это вернуло спокойствие и какое-никакое самообладание. Несколько раз обмотав шарф вокруг левой ладони, он чётко отсчитал ровно четыре витка, а после встал с постели, принявшись за привычные утренние сборы.

Евгений Перов, будучи самым обыкновенным студентом третьего курса, поступил в медицинский в 2095 году, и выпуск должен был состояться уже довольно скоро. Учился прилежно — порой, пожалуй, даже чересчур, — вставал ни свет не заря, ложился поздно, и всё ради одного... ради своего идеала.

Парень выглядел немногим старше, чем на свой двадцать один год. Одевался очень тепло даже дома, потому что постоянно мёрз, а сама по себе одежда, чаще всего, была невзрачных серо-чёрных тонов из ярого желания не привлекать к себе ненужного внимания. На этом монохромном полотне ярким пятном всегда выделялся лишь шарф, который он не снимал ни при каких обстоятельствах — иначе быть катастрофе, студент был в этом уверен.

Женя, стараясь лишний раз не смотреть в зеркала, расположенные вдоль и поперёк на протяжении всей квартиры и чередовавшиеся с шумными экранами, направил стремительные шаги к кухне. Со стола, приветливо махая изогнутым хвостом, пронизанным сеткой тоненьких светодиодов, спрыгнул механический кот. Парень слабо улыбнулся своему верному компаньону, проведя рукой по его ледяной спине, вылитой из высококачественной стали: кот, как и было заложено его программой, прогнулся, красиво выгибая спину в ответ на лёгкое поглаживание. «А ведь когда-то коты были тёплыми, — думал про себя Евгений, не убирая руки с механического друга, — быть может, даже пушистыми».

Женя сел за стол, ловко взмахнул пальцами в воздухе, после чего объёмная проекция сама собой всплыла перед ним: в пару выверенных движений он запустил механизм, находившийся на противоположной стороне кухни. Металлические клешни машины принялись за работу, и спустя пару минут механическая рука уже подавала на стол крепкий эспрессо с миниатюрной булочкой на блюдце. Парень решил, что с напитком расправится сейчас, а вот немногим больше похожую на еду булку он возьмёт с собой. Вновь очертив в воздухе своеобразную фигуру, интерфейс был свёрнут, и студент принялся за свой завтрак, который, по-видимости, сегодня будет состоять из одного только эспрессо. Что ж, лучше, чем ничего.

За отсутствием бюджета заставить механизм готовить что-то большее Евгений не мог. Аппаратура, конечно, сама по себе была дорогая, однако подобной заведомо оснащали любые квартиры в новостройках, обладателем одной из которых ему посчастливилось стать. Тем не менее, приготовление стоило денег, причём немалых; за ненадобностью практически все люди со временем разучились готовить, а машине за работу приходилось платить — вернее сказать, государству. Так что разбрасываться едой возможности не было совершенно никакой.

Наверное, поэтому Евгений был настолько худым при своём-то довольно высоком росте. Он взял в руку стакан, отметив, что жидкость была ещё горячей, а после поднялся и принялся неспешно расхаживать по квартире, то и дело отпивая немного жгучего горького эспрессо. Кофе всегда помогал отвлечься от ночных кошмаров, которые преследовали его вот уже несколько лет подряд. Со смерти матери.

Он ходил, пытаясь огородиться от экранов, которые шумно извещали о самых важных событиях в городе, регионе, целой стране... они кричали наперебой друг другу, светились, мигали, а пёстрые изображения многократно отображались в ближних зеркалах. Покоя нигде не найти. Экраны и зеркала обязаны быть в домах по закону, зачем и почему — большинство предпочитало не интересоваться, просто приняв это правило, как данное. Наверное, их просто не тревожили постоянные вспышки света, крики из экранов, отражения. Жене же всё это было чуждо и некомфортно, неизбежно напоминая о не самом счастливом детстве.

Перов отошёл обратно в спальню: здесь было спокойнее. Не было экрана, а зеркало — то было, но лишь одно, напротив уже застеленной механизмом кровати. Евгений присел, дабы перевести дух: горячий кофе вновь обжёг губы, и парень задумчиво усмехнулся. Он спал, но не высыпался; учился, но без всякого на то желания.

— А на кой чёрт мне всё это? — Перов бормотал себе под нос, готовый сделать очередной глоток кофе. — Зачем? Для какой цели? Чтобы потом ничего не изменилось, и всё опять было точно так же.

Он задумался на короткий миг, а после исправил некоторую поспешность в дилемме с самим собой:

— Нет, так же не будет. И всё-таки, если я позволю себе отдохнуть, ничего точно не случи...

— Ошибаешься. Ещё как случится, мой дорогой друг. — Упорные попытки не смотреть в зеркало всё-таки не увенчались успехом. Евгений вздрогнул, судорожно вздыхая, когда он поднял глаза и встретился с тем самым равнодушным взором из своего кошмара, наблюдавшим за ним по ту сторону зеркала. Отражение холодно улыбнулось.

Это всё ещё была его зеркальная копия за исключением разве что глаз. Только вот двойник не действовал, как подобало бы нормальному отражению, он двигался сам по себе, вне зависимости от действий настоящего Евгения. Перов в ужасе застыл, не в силах пошевелиться.

— Испугался? — отражение расплылось в самодовольной ухмылке, и чужие глаза злорадно сверкнули. — Это правильно. Пока ты не идеален, всегда стоит бояться.

— И... — голос Жени дрогнул, но он, поборов подступившую тошноту, вымолвил: — И что мне с этим делать?..

— Как что? — двойник сухо ухмыльнулся, встав на ноги и небрежно вздёрнув всклокоченный шарф. Отражение в зеркале заметно отдалилось, уменьшаясь в размерах. — Быть идеальным всегда, везде, каждый миг, когда это вообще возможно. Разве это так сложно, Женя?

Студент тяжело и часто дышал, жадно глотая раскалившийся в квартире воздух. Перов прижал руку к груди, пытаясь попятиться от зеркала, но этот взгляд просто не позволял уйти. Сбежит — будет хуже, Евгений прекрасно это понимал, а значит, придётся слушать, слушать, слушать...

— Это ведь легко для тебя, — отражение замерло, смиряя парня одним только взглядом. Женя не отвёл взора; он в ужасе терпел всё то напряжение, которым награждали его эти бездушные серые глаза, когда-то принадлежавшие его матери. — Ты столько лет был идеальным, так продержись ещё чуток... скажем, остаток своей жизни. А я буду рядом, чтобы ты не сбился с единственно верного пути!

Ему это не нравилось, совершенно, но за долгие годы житья бок о бок с отражением, диктовавшим свои правила, Перов уже успел к тому привыкнуть; это было абсолютно нормально. В этом нет ничего страшного, дело привычки. Человек ко всему привыкал рано или поздно.

В глубине души парень знал, что это была его главная странность. Обычным людям не диктовал двойник из зеркала, что и как делать: он не знал об этом наверняка, но догадывался. Никогда не спрашивал напрямую, боясь презрительных взглядов и излишнего осуждения к своей и так не совсем уж привычной персоне, вызывать большего гнева общества не хотелось.

Он привык. А значит, будет делать то, о чём твердил и голос в голове, и ледяные глаза в отражении. Права выбора у него, в общем-то, всё равно нет.

***

Стальные двери поезда бесшумно отворились, и молчаливая толпа людей высыпала из него на перрон. Женя тяжело вздохнул, перекинув правый край шарфа через плечо и мысленно ещё раз задавшись вопросом: «А всё-таки, стоит...»

— Нет, не стоит, — нетерпеливо возразил голос в голове — тот самый, из зеркала, — и парень, поёжившись, был вынужден спешно шагнуть в поезд.

Утренний час-пик — собственно, ничего нового. Народа было колоссальное количество, и все они теснились, толкались, боролись за своё «место под солнцем», однако не произносили друг другу ни слова. Ни одного. Общение в целом считалась уделом чудаковатых, тем более в многолюдных местах, подобных этому поезду.

Длинный технологичный состав нёсся с огромной скоростью; будучи антигравитационным, он отрывался на несколько сантиметров и от земли, и от рельс, всё благодаря магнитам, а после постепенно набирал сумасшедшую скорость. Дело привычки — пассажиры её уже просто не замечали, молча толпясь бок о бок друг с другом и мечтая поскорее сойти каждый на свою станцию.

Евгению было некомфортно. Хотя нет, подобную степень дискомфорта по праву уже можно было называть страхом. Бесшумно скользивший по воздуху поезд и не менее тихие угрюмые люди вокруг него — ничто не могло отвлечь парня от звука собственного бешено колотившегося сердца и тяжёлого грузного дыхания содрогавшейся грудной клетки. Слишком много людей вокруг, слишком...

Они обступили его, словно волчья стая, прежде чем растерзать пугливого отбившегося от стада оленёнка: люди были везде, повсюду, в замкнутом пространстве без всякого рода окон это ощущалось особенно отчётливо. Жене казалось, что все они в один момент смотрели только на него, как на явно выбивавшегося. Смотрели, и глаза их презрительно горели, напоминая взор матери из каждодневных ночных кошмаров.

Невыносимо! Глубокий вдох, такой же тяжёлый выдох; воздух разгорячился до предела, сердце стучало всё громче, отдаваясь отчётливой пульсацией в висках. Парень попятился и лишь огромным усилием воли удержался на ногах, вжав голову в плечи и, не выпуская из левой руки своего планшета, схватился за край шарфа. Спасительный якорь, позволявший не утонуть раньше положенного.

«Если я не сделаю этого, произойдёт ужасное, — думал про себя Евгений, начиная дрожащей кистью наматывать ткань, — нужно успокоиться, просто необходимо. Раз. Два. Три...»

— Четыре, — удовлетворённо произнёс голос в голове, и Евгений сумел вздохнуть со столь долгожданным облегчением. Руки продолжали подрагивать от пережитого припадка, но дрожь плавно сходила на нет. Сердце затихло, словно и вовсе перестало биться, и только синие глаза продолжали с тревогой метаться от пассажира к пассажиру чёртового поезда.

День обещал быть долгим и тяжёлым. Впрочем, ничего необычного, это была его норма. У каждого она своя.

***

После полудня пассажиров в поезде становилось значительно меньше, и даже появлялись свободные места, чем Евгений охотно пользовался.

На весь вытянутый в длину вагон приходилось не больше семи человек, можно было сравнительно удобно расположиться пускай и на жёстком сидении. Всё равно это был самый настоящий рай по сравнению с теми мучениями, которые приходилось испытывать по пути в университет — возвращаться проще.

Женя огляделся по сторонам: все сидящие были увлечены каждый своим делом, и только одна ну очень странная девушка пыталась пообщаться с молчаливо уткнувшимся в свой ноутбук студентом. Перов ненадолго задержался на ней взглядом, а после мысленно порадовался, что на месте бедолаги оказался не он, и без того хватало ему странностей с головой. Именно по этой причине Евгений поспешил расположить электронную книгу под углом ровно девяносто градусов — он это проверил на несколько раз, — и начал читать. По правде говоря, чтением это состояние назвать было трудно: парень пробегался глазами по буквам, не вникая в суть слов, а уж тем более целых предложений. Он всё ещё был среди людей и концентрироваться было до невозможного трудно.

— Делай вид, что увлечён чтением книги, — шептал голос отражения. — Иначе та свихнувшаяся леди может захотеть с тобой поболтать.

Перов вновь опустил взгляд на пляшущие буквы, но внезапно свет в поезде потух. Вагон опасливо покачнулся, и в тот же миг, когда освещение пропало, раздался испуганный девичий вопль, за которым последовал звук падения. Евгений насторожился, прислушался: что там такого могло произойти? Отключение света в поезде было делом обычным, вполне себе систематическим, однако такая реакция на него была крайне странной. Мысленно он уже успел предположить, что это была та самая девушка, чудаковатость которой студент подметил ранее, но Женя не мог быть уверен до конца.

И всё-таки он не ошибся. Когда свет в замкнутом помещении вспыхнул с новой силой, парень застал её, в ужасе прижимавшуюся к стене скоростного поезда. Девушка обхватила плечи руками и вот-вот была готова свернуться калачиком, только бы не испытывать чувство страха — Женя почувствовал его с самого начала, оно было необычайно знакомо. Оттого при взгляде на это запуганное существо невольно сжималось сердце: похоже, он нашёл странную личность, под стать ему самому.

«Она явно не в порядке, до сих пор не может успокоиться. Быть может, боится темноты? Да, наверное, так и есть. И всё-таки то падение и вопль... надо подойти к ней и расспросить, вдруг нужна помощь?» Евгений неосознанно сжал край потрёпанного шарфа. Он всё ещё сомневался в этой сумасбродной затее, но чем дольше незнакомка оставалась в таком состоянии, тем сильнее хотелось наплевать на старательное сокрытие собственных странностей.

— Ты чего удумал? Хочешь предстать сумасшедшим в глазах всего поезда? Ты же идеал, Евгений! Тебе не должно быть дело до подобных ей.

Опять этот назойливый голос... парень сильнее вцепился в свой шарф, разминая затёкшие пальцы. Он должен послушаться, должен исполнять то, что велит этот голос, иначе быть беде, быть катастрофе.

«Но какой смысл в моём обучении на медика, если я не могу помогать людям?» Впервые парень вступал в столь явные противоречия со своим отражением и был... уверен? Да, практически полностью уверен в своей правоте!

— Евгений, ты чего удумал? Вернись на место, пока не поздно...

Голос продолжал его окликать, но начал затихать сам собой, когда парень стремительно пересекал вагон, чтобы протянуть дрожащую от волнения руку незнакомке.

— Вы в порядке?

Она подняла на него свой полный удивления взор. Красивые глаза... студент старательно пытался вспомнить, что напоминал ему этот оттенок зелёного. Зелёного цвета в серых бетонных городах не было и никогда не будет, поэтому сравнивать было невероятно сложно. Ему вспомнился тот далёкий и загадочный «лес», о котором когда-то давно он читал в детских книжках со сказками. Лес всегда описывался «зелёным» — наверное, её глаза были на него очень похожи. На лес. Теперь Евгений мог отчётливо представить, как он выглядел.

Девушка не до конца понимала происходящую ситуацию, скорее даже просто не верила. Парень успел пожалеть о своём необдуманном поступке, как она внезапно одарила его сдержанной, но такой тёплой и искренней улыбкой:

— П-практически... всем сердцем благодарю вас за беспокойство!

— Боитесь темноты? — Евгений не представлял, как вести этот разговор, странный одним своим существованием. И всё-таки про себя он отметил, что был рад пообщаться с кем-то впервые за... долгое время. Точно уже и не вспомнит.

— Парень, ещё не поздно остановиться. Беги отсюда! — голос двойника, который сейчас, наверное, можно было назвать голосом разума, не исчез окончательно. Но Женя уже не слышал.

— Да. Никтофобия, от греческого страх ночи... такая вот у меня особенность, — девушка невесело хмыкнула, с интересом дожидаясь его ответа. Женя тут же отметил для себя несколько интересных её особенностей по одной только манере речи.

— Вы психолог?

— Что вы, нет! Я филолог, причём одна из немногих. Вернее будет сказать, пока ещё только студентка, но это не суть важно... — она помедлила, а после добавила: — Психологией увлекаюсь в свободное от учёбы время.

Евгений задумчиво пробормотал:

— Психология считается вымершей наукой.

— А как много проблем она могла бы решить, если бы люди вспомнили о её существовании, — парировала девушка, расправляя русые локоны во всю их длину. — Но ведь если все вокруг странные — значит, странным не является из них никто, верно?

— В этом есть смысл...

— А вот и нет. Странным окажется тот, кто своих особенностей не скрывает, а «нормальным» — камень с бездушными глазами. Зато совершенно обычный, так сказать, абсолютно среднестатистический, но на самом деле со своими странностями в ровно такой же степени.

Она попыталась встать, поморщилась, подавив вот-вот готовую вырваться на свободу тихую ругань. Уже тогда Евгений обратил внимание, что лодыжка её правой ноги была изодрана до крови. Он не ошибся, помощь действительно была нужна.

— Рана может воспалиться, — осторожно начал он, оставаясь на месте и пытаясь хотя бы примерно понять, что делать ему дальше, — я бы советовал её обработать, но медикаменты остались у меня дома.

— Вы не отреагировали на мои слова о странностях, — заметила она с укором, всё-таки не сдержалась и оперлась на один из жестяных поручней, выдыхая.

Евгений закатил глаза. И всё-таки эта особа действительно была немного не в себе.

— Потому что странности меня не интересуют, в отличии от вашей раны.

— Вы лжёте, — усмехнулась девушка после того, как смерила его долгим оценивающим взором. — Я вас интересую именно своими странностями.

— Я студент медицинского, — сухо возразил Евгений, и всё-таки мысленно он был вынужден признать, что отчасти эта поехавшая была права на его счёт. Она зацепила его своей... особенностью, вернее, открытым её проявлением. Однако говорить ей об этом студент не намеревался.

— Одно другому не мешает.

И снова в точку. Евгений тяжело вздохнул — эту словесную войну он с позором ей проиграл. По правде говоря, ему было любопытно встретиться, а уж тем более поговорить с человеком, который хотя бы примерно мог понять его ощущения. Странность со временем становится привычкой — интересно, с ней было то же самое?

— Допустим. Я всё-таки хочу предложить помощь... ваше имя?

— Татьяна Краснова, — без промедлений ответила девушка, энергично протянув руку. Евгений замялся в попытке преодолеть страх, однако на рукопожатие так и не ответил.

— Евгений Перов. Будем знакомы.

Боковым зрением парень уже приметил, что взгляды тех немногочисленных пассажиров поезда были прикованы к ним. Конечно, открыто осуждение народ не проявлял, однако вполне могли быть некоторые последствия. Собственно, терять ничего, всё уже произошло. Отступать поздно, дальше придётся плыть по течению.

— Нужные медикаменты у меня дома. Если вы согласитесь, то можем отправиться ко мне. Пойму ваш отказ в случае чего. — Ещё ему было любопытно, как далеко была готова зайти эта девица. По крайней мере, ни одна другая не согласилась бы отправиться к почти незнакомому человеку в дом — как ни странно, не из соображений какой-либо безопасности, а банально из этики и вежливости. Татьяне правила общества, по-видимому, были не писаны.

— Хорошо.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Она не перестаёт удивлять.

***

В квартире всё стихло. По крайней мере, Евгению так показалось.

Когда здесь появилась Таня, на всё той же рассечённой ноге, всё с тем же жизнерадостным нравом, сами экраны немногим померкли, а голоса звучали тише. Впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно.

Поначалу они молчали; Евгений с усердием кропотал над миниатюрным пластырем, на первый взгляд, самым обычным, но, стоило приглядеться, и можно было увидеть сеть тоненьких проводков, пронизывающих материал. На проекции, которую излучала его клейкая поверхность, Женя фиксировал необходимые параметры и всячески подстраивал их под девушку. Таня не задавала никаких вопросов, наблюдала за ним с плохо скрываемым интересом.

Мини-программа была готова. Евгений взял пластырь и осторожно прислонил тот к обширной ране, разгладив края. В тот же момент белый материал пластыря поменял цвет на бежевый, а после, волнами расходясь по повреждённым тканям, начал сливаться воедино со здоровыми участками кожи. Раны затягивалась буквально на глазах, что, конечно, не могло не вызывать заворожённый взгляд обывателя, не ведающего секретов медицинских фокусов.

— Ого, — удивлённо выдохнула Татьяна. — Вот так чудеса... спасибо за помощь! Только, помнится, мы договаривались лишь обработать рану.

— Зачем обрабатывать, если можно сразу залечить? — терпеливо пояснил Женя, но внутренне отметил, что ему было приятно помочь живому, настоящему человеку, получать искреннюю благодарность, а не сухой взгляд, бросаемый в спину: «Вы просто делаете то, что обязаны».

— И то верно. В любом случае, я очень благодарна.

Евгений коротко кивнул, смолкнув. Он так и застыл на месте, не имея ни малейшего понятия, как продолжать только-только разгоравшийся диалог дальше.

Татьяна сидела на стуле около стола, Женя кружил около неё, не в силах найти себе места. Странное чувство спокойствия и тревоги одновременно: они делали что-то неправильно по мнению общества, но сам парень чувствовал, что всё именно так, как надо. Может, когда-то давно люди открыто болтали друг с другом, смеялись и поддерживали? Хотя, наверное, странная мысль... хищники в дикой природе — одиночки, вот и человек, как они. Всё же интересно, когда он в последний раз мог поговорить с кем-то просто ни о чём? Как давно это было и было ли вообще? С появлением техники, роботов и прогресса атрофировалась необходимость заботы друг о друге и любых социальных связей.

Пусть они станут маленьким исключением из правил хотя бы на один вечер.

— Теперь можем продолжить разговор о странностях? — задумчиво хмыкнул он, всё ещё отчаянно не желая садиться за стол. Парень, немного волнуясь, скрутил ткань синего шарфа в ладони, это не укрылось от её внимательных глаз.

— Этого и ждала. Я выбрала правильного человека.

— Выбрали? — Женя готов был возразить, что ни о каком «выборе» речи точно не шло, но Таня поспешила лишить его маленькой радости:

— Там, в поезде. Наверное, это всё-таки сложно назвать выбором, всё произошло само собой, но... я ещё тогда заметила, как ты клал книгу.

— В самом деле? — немного удивился Евгений. Неужели эта его странность была настолько очевидна? В сравнении с другими...

— Да, сложно не заметить. Ты стремишься к идеалу.

— Не знаю, можно ли назвать это странностью.

— Можно. — Таня заметила некоторое смятение в его глазах, поэтому поспешила пояснить: — Граница между «странностями» и «нормой» очень тонкая... её, зачастую, определяют люди. Но когда они не говорят друг с другом, то странным будет считаться любое поведение, не похожее на твоё собственное.

— Забавно, — парень усмехнулся. — В таком случае, раз вы не стремитесь к идеалу, то я для вас странный?

— Да. А я странная для тебя, — Татьяна улыбнулась, когда Евгений начал понемногу улавливать ход её мыслей. Парень, хоть и не имел глубоких гуманитарных, а уж тем более психологических познаний, решил поспорить:

— По такой логике все друг другу будут казаться ненормальными. — Первый оборот шарфа вокруг пальца состоялся.

— В том и суть, — вздохнула девушка, — что этого не происходит. Люди ведут себя друг с другом одинаково, а именно вообще никак не взаимодействуют. Не хотят показывать свои особенности...

Молчание на этот раз затянулось. Таня терпеливо дожидалась дальнейших слов студента, сам Евгений пытался докопаться до сути всей той череды слов об «особенностях» и «странностях», которая водопадом свалилась на него прежде. Картинка не до конца складывалась, привычное мировоззрение сопротивлялось, не желая ломаться.

«За этот вечер отражение ещё ни разу меня не потревожило...» — осознание было мимолётным, практически беспочвенным, но правдивым. Евгений одного понять не мог, почему? Почему именно сейчас в непривычной ситуации ему не указывали, что и как делать? Ему это нравилось, безумно, такого чувства свободы он не испытывал ещё никогда. Больше не хотелось быть под надзором кого-то совсем чужого.

— Зачем людям показывать странности другим? — Женя наконец сумел разобраться, что именно он не понимал. Татьяна едва заметно наклонила голову, а после, отведя взор — впервые за всё время их недолгого знакомства, — пробормотала:

— Хороший вопрос. Просто надеются хотя бы раз получить понимание, а не осуждение. Или даже найти человека с похожими тараканами в голове. — Девушка помедлила, а после медленно приподнялась со стула — нога полностью зажила и уже успела окрепнуть, так что никаких проблем это не вызвало, — она подошла к самому крупному из зеркал в доме. — Могу я тебе кое-что показать?

Женя кивнул, подойдя ближе и встав рядом с ней. В зеркале появились два отражения. Особо ничем от реальных Евгения и Татьяны они не отличались: та же одежда, те же манеры, те же позиции. Было лишь одно огромное исключение, которое меняло абсолютно всё.

Глаза у Евгения вновь приобрели серой оттенок, вместе с ним и холодность, а вот Татьяна... взор, напомнивший ему представление леса при самой первой встрече, сильно посветлели — настолько, что лес в пару секунд обернулся небом. Нет, не пасмурным, абсолютно ясным. Вот только эти глаза были так же бездушны.

— Ты думал, что я отпущу тебя просто так, Евгений? Глупыш... — его отражение самодовольно ухмыльнулось, и в тон ему скривилась в хищной улыбке зеркальная Татьяна. — Ты навсегда в моих оковах, лишь я в праве принимать за тебя решения. Я и есть твоя странность.

Руки задрожали. Евгений в панике начал озираться в поисках спасения, но приметил точно такую же дрожь в руках его гостьи: она была напугана ещё больше. Татьяна встретилась со своим отражением.

Перов не слышал, что с таким ехидством и агрессией внушал двойник его новой подруге. Но он прекрасно видел ужас, охвативший её, дрожь, сбитое дыхание и потяжелевший воздух; чувствовал её сердцебиение. Ему было страшно от того, что страшно было ей. Впервые было абсолютно наплевать на собственного двойника, ведь этот чёртов манипулятор жил и в другом человеке тоже. В другом обличии, с другими глазами, но с тем же злосчастным нравом.

Парня охватила самая настоящая паника, и без его ведома в голове мелькнула мысль, как прекратить их страдания. Он не успел подумать, всё произошло на уровне инстинкта. Сжатый в ладонь кулак на бешеной скорости достиг своей цели, и ровная поверхность зеркала рассыпалась серебристыми каплями дождя. Раздался грохот.

Евгений пришёл в себя лишь тогда, когда услышал вопль ужаса студентки, вовремя отпрянувшей в сторону. Постепенно начала доходить и колкая боль, пронзавшая израненную ладонь. Вся кисть оказалась в крови: её реки струями стекали по руке, капли падали на осколки зеркала, которые во многом стали походить на беспорядочно разбросанные рубины.

Чёрт возьми, как ему было больно в тот момент, но какое же он испытал облегчение! Он сумел оборвать злобного двойника. Надолго ли? Неясно. Зеркал в доме ещё десятки, и на все рук не хватит. Он обернулся к Татьяне, улыбнувшись, как последний дурак — истекал кровью, чем ещё больше её пугал, но просто не мог не улыбаться.

— Ничего не говори, так надо.

Таня помолчала какое-то время, а после тяжело вздохнула, кивая на сверкавшие кровью зеркальные осколки:

— К несчастью.

— Да куда уж хуже?