Ошибки для Эрудита

Глава 1. Чтение без чтения

Кофе остыл. Анна сидела над чашкой минут десять, смотрела, как лопаются пузырьки пенки, и не поднимала головы. Поднять голову - увидеть окно, а за окном все было как-то не так, и она это знала, поэтому и сидела над чашкой. В кофейне «У Шульца» пахло пылью и старым деревом. За стойкой девушка с бейджиком «Катя» протирала сухой тряпкой кофемашину. Та блестела, протирать было нечего, но Катя водила кругами, раз-два-три, раз-два-три, уже четвертый час. За все это время к стойке никто не подошел. Посетители сидели с книгами и журналами и переворачивали страницы разом, как по команде. Шелест, шелест, шелест.

За соседним столиком мужчина в пальто водил пальцем по строчке «Войны и мира», тома второго, и шевелил губами. Глаза были открыты, но не смотрели. Анна отвернулась. В ушах уже третий день стоял гул, низкий, как от будки с трансформатором за углом. Она почти к нему привыкла.

Семнадцатого все началось, думала она, или восемнадцатого, она уже путалась. В новостях сказали про сбой в программах какого-то фонда «Эрудит». Диктор советовал не стоять долго возле уличных динамиков. Потом передачу прервали, и минут пятнадцать просто шел шум дождя. Анна тогда еще подумала: странно, что это успокаивает. Слишком успокаивает, надо было насторожиться.

В сумке лежал томик Чехова - единственное, что она схватила из редакции. Открыла наугад. «Ионыч ходил пешком, не торопясь, потому что одышка...» Строчки поплыли. Анна моргнула. «...потому что одышка мучила его все чаще...» Буквы были до странности знакомые. Дочитывать незачем, она и так знала, что дальше: Ионыч растолстел, играл в карты, копил деньги. Скучно. Рука сама потянулась перевернуть страницу, и Анна отдернула пальцы.

Господи, подумала она, я же не прочла и трех слов. Откуда я знаю, что там дальше?

Гул усилился, или ей показалось. Мужчина с «Войной и миром» перевернул страницу, и в ту же секунду женщина в углу, читавшая журнал, перевернула свою.

Анна вскочила. На столе лежала бумажная салфетка, в кармане пиджака нашелся огрызок карандаша, и она написала первое, что пришло в голову: «Список продуктов: хлеб, молоко, сахор».

Вместо «а» вышло «о». Она провела пальцем и нащупала под бумагой крошку - жирную, намертво прилипшую к столу. Карандаш по ней скользнул, буква завалилась.

И в ту секунду, когда Анна зацепилась взглядом за неправильную букву, гул пропал.

Она жадно вдохнула и снова посмотрела на Чехова. Буквы стояли на месте, только теперь они были чужие, и что там дальше, Анна не знала. Секунда прошла, гул вернулся, мужчина с «Войной и миром» перевернул страницу.

Салфетку с «сахором» она сложила пополам и сунула в карман. Схватила сумку и, не допив кофе, вышла на улицу.

Небо было синее, сентябрьское, липы уже желтели. В сквере сидели люди с книгами и листали, не поднимая голов. Один стоял посреди тротуара, задрав голову, и шевелил губами. Женщина с коляской покачивала ее вперед-назад.

Она почти бежала, сама не зная куда. Надо было найти место, где гул слабее. Или где есть ошибки.

Так она добралась до районной библиотеки - имени Чехова, надо же, - в двух шагах от кофейни, в глубине двора, заросшего диким виноградом. Дверь была приоткрыта, и Анна скользнула внутрь.

Гул тут ощущался глуше, будто его завесили одеялом.

В читальном зале было пусто. В дальнем углу сидел старик и водил кисточкой по корешку книги, время от времени макая ее в банку с клеем. Вельветовый пиджак на нем выцвел до неопределенного цвета. Очки были такие, что глаза за ними казались вдвое больше настоящих.

- Ошибку ищете? - спросил он, не поднимая головы.

Анна остановилась в дверях, не понимая, к ней ли обращаются. Старик отложил кисточку и кивнул на стул напротив.

- Ошибку, говорю, ищете. Или кляксу. Иначе вас бы здесь не было. - Он посмотрел на нее поверх очков. - Вы третья за два дня.

- А те двое? - спросила она, все еще стоя.

- Ушли искать более надежные источники информации, - сказал он и вернулся к своему корешку. - Болваны.

Анна села. Стул под ней крякнул.

- Я Анна. Корректор.

- Корректор, - повторил он с удовольствием. - Лев Борисович. Букинист, реставратор, в прошлом инженер-акустик. И тоже корректор, в типографии, лет сорок назад. - Он кивнул на потолок. - Гул слышите?

- Слышу.

- Держит людей как на басовой ноте. У нейробиологов для этого есть длинное название, я его не запоминаю. Я называю проще: цифровая кома.

- А на вас не действует?

- Я почти слепой, вижу с трудом. - Он постучал пальцем по уху. - А к гулу привык. Пятьдесят лет на заводе, где детали для космических штамповали. Там такое стояло, что это - ерунда, тишина.

Анна перевела дух. Трое суток она думала, что сходит с ума в одиночку.

- Почему ошибка помогает? - спросила она и достала из кармана салфетку.

Лев Борисович взял ее, поднес к самым очкам и хмыкнул чему-то своему.

- Его учили на выверенных текстах, - сказал он. - На триллионах. Он знает, как должно быть.

- А как не должно?

- А никак не знает, в том и штука. Для него это брак, который надо вычистить. Цепляется, пытается исправить и подвисает. - Старик положил салфетку на стол. - А пока подвисает, мозг у человека спотыкается. И человек на секунду выныривает.

- А это у вас откуда? - спросила Анна.

Лев Борисович поднялся, доковылял до дальнего стеллажа, запертого на амбарный замок, и долго гремел ключами. Вернулся с книгой в сером тканевом переплете. Названия на обложке не было.

- «Типология дефектов рукописного и печатного текста». Пятьдесят седьмой год, ограниченный тираж.

- И что там?

- Все, что можно написать неправильно.

- Прямо все?

- Ну, что успели собрать. - Он положил книгу на стол. - Я в типографии работал, мне экземпляр и достался. Держал дома сорок лет, думал, пригодится.

Анна взяла книгу в руки. Переплет был потертый, уголки закруглены. Она открыла ее.

Страницы пожелтели. В колонках слева правильное написание, справа дефектное, внизу причина. Встречалось там и такое: «Особенно часто встречается в фамилиях иностранного происхождения при переписывании с дореволюционных изданий. Например: Дантес - Данкес».

- И зачем он нам? - спросила Анна.

- А вы сами подумайте.

Анна подумала.

- Он знает идеал, - сказала она медленно. - А брака не знает вовсе.

- А тут брак собран поштучно. - Лев Борисович постучал ногтем по обложке. - Вставлять такие ошибки в текст не наугад, а по каталогу, выбирая те, от которых он сильнее всего подвисает. Получится противоядие.

Анна провела пальцем по строчке: «Замена "а" на "о" в безударном слоге (механическая причина: соскальзывание карандаша)». Рядом стоял красный крестик.

- Та самая крошка от круассана, - сказала она вслух. - Вот она где, оказывается.

- Именно. Только вставлять такие случайности надо не наугад. - Лев Борисович убрал ключи в карман. - Идемте в подвал. Покажу, где у меня клей и бумага лежат.

Анна прижала справочник к груди и пошла следом. В подвале пахло сыростью и столярным клеем, на верстаке валялись бумага, кисточки и ножи для резки переплета, а с краю стояла банка с надписью «Клей БФ-6», подписанной от руки.

- С чего начнем? - спросила она.

- С клея, - ответил Лев Борисович. - Хороший клей - основа всего.

Глава 2. Переврать классика

В подвале пахло сыростью. Вдоль стен стояли стеллажи со списанными энциклопедиями, дубликатами, подшивками журналов за семидесятые - все, что не влезло в основной фонд. В центре стоял деревянный стол. На столе Лев Борисович разложил перьевые ручки, пузырьки с чернилами, стопку бумаги. Анна принесла сюда свою кружку и поставила на край, подальше от чернил.

Анна сидела за столом с раскрытым «Графом Монте-Кристо». Книга была старая, тысяча восемьсот девяносто седьмого года, с ятями и твердыми знаками. Рядом лежал справочник по дефектам.

- Правило первое, - сказал Лев Борисович, помешивая на спиртовке коричневую массу. - Ошибка должна быть органичной. Чтобы читатель поверил, что так и задумано.

Анна нашла абзац, где впервые упоминался Эдмон Дантес, и переписала его от руки. В фамилии у нее вышла ошибка. Перечитала, увидела и оставила как есть.

Лев Борисович заглянул через плечо.

- Данкес, - прочитал он. - Хорошо. Никто и не придерется. Пусть остается.

Он сказал, что теперь надо попробовать ошибки другого рода: когда рука устает и подставляет сама не то, что нужно.

Анна переписывала описание камеры Эдмона. Вместо «в углу стоял грубый стол» у нее вышло «в углу стоял груный стол». Она сама заметила не сразу. Перечитала, посмотрела на букву и оставила как есть. А дальше свет тусклой лампы у нее превратился в цвет тусклой лампы.

- Уже лучше, - сказал Лев Борисович. - Теперь ему придется перебирать, какое слово имелось в виду. А пока он гадает, читатель успевает очнуться.

Дошла она до фразы про тяжелую железную дверь, написала желевая дверь и сама удивилась, но переделывать не стала. Лев Борисович заглянул через плечо, прочитал и с ухмылкой закашлялся.

- Господи, - сказал он. - Желевая дверь. Я теперь всю жизнь буду ее такой видеть.

Он вытер глаза и отпил из кружки.

- С этим он будет мучиться долго. Хорошая работа.

Анна улыбнулась и продолжила писать.

Она дописывала четвертую страницу, когда сверху, из читального зала, донеслось: топот, потом звон разбитого стекла. Анна подняла голову.

Лев Борисович нахмурился, взял со стола кочергу.

- Сидите, - сказал он Анне и пошел наверх.

Через минуту вернулся не один. За его спиной стоял невысокий мальчишка, держась за полу пиджака. Чумазый, в порванной школьной форме, со ссадиной на лбу. В руках - грязный пакет, из которого торчал край свернутой куртки.

- Нашел на заднем дворе, - сказал Лев Борисович. - Пытался залезть в окно.

- Убежал из школы? - спросила Анна.

- Три дня назад. Прятался в подвалах. Там не трогают.

Мальчишка шмыгнул носом и спросил, нет ли чего поесть, а потом мотнул головой в сторону окна.

- И это... что за ерунда вокруг? Все как зомби, только не кусаются.

Анна подвинула ему кружку с остывшим чаем и остатки бутерброда, и он принялся жевать, не поднимая глаз.

- Как тебя зовут?

- Петр. Но все зовут Эхо.

- Почему Эхо?

- Потому что я повторяю, что слышу. Только неправильно.

- Это как?

Петр дожевал и отставил кружку.

- Ну вот был такой мужик, капитан Немо. Только он не мужик, а кит.

- Кит? - переспросила Анна.

- Кит. Огромный, синий. Плавал под водой и злился на корабли, потому что они шумели и не давали ему спать. И один раз взял и бабахнул по кораблю головой.

- А на корабле кто был?

- А на корабле был дядька, профессор Аранас. Хотел кита засолить и в музей сдать. Вот.

Анна и Лев Борисович переглянулись.

- Петя, - осторожно спросил старик. - Ты читал Жюля Верна?

- Не-а. Я читать не умею. У меня дис... клес… ксия. Буквы прыгают. Мне учительница рассказывала, а я запомнил по-своему.

В подвале стало тихо. Анна прислушалась. Гула, который держался уже три дня, не было. Совсем.

- Расскажешь еще? - попросила она шепотом.

Петр удивленно посмотрел, но кивнул. Рассказал про мужика с шапкой-невидимкой: тот сам ее не надевал, а накрывал ею других и говорил - вас не видно, идите куда хотите. И они шли и делали что хотели, а потом он шапку потерял и неприлично ругался.

Лев Борисович медленно опустился на стул. Снял очки, протер, надел. Снял снова.

- Анна. Вы понимаете, что это значит?

- Понимаю, - сказала она, и голос у нее сел.

- Ни в одной книге такого нет, - сказал он все равно, будто ему нужно было произнести это вслух. - Вычитывать нечего.

Анна наклонилась перед мальчиком, так что глаза оказались на одном уровне.

- Петя. Останешься с нами? Будешь рассказывать истории, а мы будем их записывать. С ошибками, с придумками, с неправильными именами.

Петр посмотрел на нее серьезно и вдруг улыбнулся.

- Круто. А можно я еще про Гарри Поттера расскажу? Там он не волшебник, а сантехник, и в туалете над дверью установил душ. Заходишь - а на тебя вода льется. Мокрый, зато чистый.

- Можно, - хором сказали Анна и Лев Борисович.

Сверху донесся далекий звук: упала на пол книга. Кто-то - первый за три дня - дочитал ее до конца и отложил, потому что она ему надоела.

Утром подвал пах вишневой смолой и сушеными яблоками. Лев Борисович возился со спиртовкой, грел на ней переплетный клей и мешал. Петр сидел на перевернутом ящике и выводил карандашом буквы на обрывке бумаги. Буква “А” выходила кривая, заваливалась набок и уползала в угол листа. Мальчик пыхтел, высунув язык, и шипел вместо ругательств: они договорились, что неприличные слова он заменяет шипением.

- Петя, не мучай бумагу, - не оборачиваясь, сказал Лев Борисович. - Она живая. Ты ей сейчас нервный тик устроишь.

- А чего она не слушается? - буркнул Петр. - Я ей говорю: будь «А». А она - р-раз, и загогулина.

Анна отложила перо и подошла. Посмотрела на его художества. «А» вышла кривая, набок, «Б» раздутая, «В» совсем не похожа на «В».

- Знаешь, Петь, - тихо сказала она, - это прекрасно.

Мальчик покосился на нее недоверчиво, исподлобья.

- Издеваетесь?

- Нисколько.

Анна взяла лист и поднесла к свече, так что кривая буква проступила на просвет.

- Ты придумываешь буквы, которых нет ни в одном шрифте. Он таких не знает и не справится с ними.

Петр задумался.

- Типа... если я напишу «хлеб» неправильно, этот ваш Жрудит подумает, что это не хлеб?

- Именно. Будет смотреть на нее и не поймет, что это. А человек просто улыбнется кривой букве и пойдет дальше.

Петр оживился, схватил карандаш и нацарапал на новом листе: «хлеп», причем «п» вышла кривая, раздутая, как шарик, из которого выпустили воздух.

- Хлеп, - прочитал он и захихикал. - Как будто хлеб упал и плюхнулся.

Лев Борисович оторвался от клея, подошел, долго смотрел на «хлеп», потом снял очки, протер, надел обратно.

- Анна. Вы понимаете, что мы нашли? Ребенок не путает буквы, он их придумывает. Слово «хлеп» ничего не значит, но оно теплое и мягкое.

Он покачал головой.

- Его обучили на словарях. Встретит незнакомое слово - полезет разбирать по составу, искать происхождение. А если слово не поддается, он на нем застревает надолго. Контроль на это время слабеет.

- А если таких слов много? - спросила Анна.

- Да еще с грамматическими ошибками? Виснет намертво.

- Как с желевой дверью.

- Именно.

Петр тут же нацарапал малако. Потом сапохи - и зачеркнул в них «г», заменив на “х”. А под конец вывел чилавек, причем «ч» у него смотрела не в ту сторону.

- Чилавек, - прочитала Анна вслух.

- Это я. Я чилавек.

Лев Борисович забрал лист и положил в отдельную папку.

- Завтра продолжим, Петя.

- А можно мне еще хлеп написать?

- Можно. Завтра.

Петр кивнул и прижал папку к груди обеими руками, как будто ее собирались отнимать.

Ночью, когда Анна домыла кружку, а Лев Борисович погасил спиртовку и собрал кисточки, мальчик уже спал на ящике, свернувшись и не выпуская своего чилавека. В подвале было тихо, только капало где-то за стеной.

Утром старик проснулся от того, что Петр во сне громко рассказывал про кита. Он послушал немного и пошел ставить чайник.

Глава 3. Первое послание «Эрудита»

Запасы кончились через два дня. Последний сухарь разделили на троих и съели молча. В жестяной банке из-под чая перекатывались три горошины перца.

Надо было выходить наружу.

Лев Борисович нарисовал на обрывке карты маршрут: дворами, через арки, подальше от широких улиц, где гул чувствовался сильнее всего. Карандаш у него все время сползал, и линия выходила дерганая.

- Бояться надо не только Угасших, - сказал он вполголоса.

- А кого еще?

- Патрулей.

- Это кто такие?

- Те, кто проверяет. Он берет самых активных и пускает по центральным улицам. Смотреть, все ли читают.

- А если кто-то не читает?

- Сажают на скамейку, дают книгу и держат, пока глаза не остекленеют.

- А во дворах? - спросила Анна.

- Во дворах и в маленьких магазинах их нет. Там Угасшие никого не трогают. - Он помолчал. - А вот патруль снаружи - это плохо. Увидят - наведут на тебя гул, и ты не пошевелишься.

Анна взяла несколько исписанных листов - он называл их «вспышками». На одном стояло «жывотное», причем «ж» была повернута набок. Самая убойная, сказал Лев Борисович. Встретишь патруль - бросай лист под ноги: он зацепится за ошибку, и будет секунд двадцать, чтобы уйти.

Петр заявил, что пойдет с ней: он мелкий, его не видно, а если что - расскажет про кита, и все впадут в ступор. Анна хотела возразить, но Лев Борисович махнул рукой. Пусть идет. Лучший глушитель, и мир ему надо видеть, даже такой.

Вышли в полдень. Город был пустой и тихий, только гул стоял в воздухе, как шум моря в раковине. Угасшие сидели на скамейках, стояли у витрин, листали невидимые страницы. На них никто не глянул.

Магазин на углу Кривоколенного переулка был открыт, дверь висела на одной петле. Анна вошла, держа наготове лист с «жывотным». Петр семенил сзади и вертел головой.

За прилавком продавец в заляпанном фартуке улыбался в пустоту. На весах перед ним лежал круг колбасы, рядом была раскрыта книга, и палец медленно возил по строчке.

Анна взяла хлеб, тушенку и гречку. Петр постоял у конфет и ничего не взял. Они уже повернули к выходу, когда продавец моргнул и посмотрел на Петра.

- Мальчик. Почему не читаешь?

Петр замер. Анна выхватила из кармана лист с «жывотным» и бросила его на прилавок. Продавец посмотрел на лист, и палец его замер на строчке. Он наклонился, разглядывая слово, и больше ничего не сказал.

Анна взяла Петра за руку, и они вышли из магазина.

Уже на улице она перевела дух.

- А что там было написано? - спросил Петр.

- «Жывотное». Через «ы».

- И все?

- И все. Он на этой «ы» и завис.

Дома их встретил Лев Борисович, нарезал хлеб, открыл тушенку. За ужином Петр опять рассказывал про кита. Анна слушала и заметила, что, пока он рассказывал, гул, державшийся весь день, куда-то делся. В подвале было слышно только его голос и потрескивание свечи.

Лев Борисович слушал, не перебивая, и только под конец сказал, что это хорошо. Очень хорошо, повторил он, будто убеждал себя.

Потом легли спать, и в подвале долго было слышно, как ворочается Петр.

Ночью Анна проснулась от звука. Не от гула, к которому она уже привыкла, а от другого: ровного, ритмичного. Шел он из читального зала. Петр спал, Лев Борисович похрапывал в кресле. Анна взяла свечу и поднялась по лестнице.

В читальном зале было темно. Звук шел от центрального стола. На столе лежала книга, которую Лев Борисович реставрировал вчера, - томик басен Крылова. Книга была открыта на середине. Анна уже решила, что это сквозняк, как вдруг под потолком ожил вентилятор. Он дернулся, провернулся на секунду и затих, но страница успела подняться и перевернуться.

Анна застыла. Подождала минуту, две. Вентилятор включился снова, перевернул следующую страницу и умолк. Так книга и листалась сама, пока не дошла до середины.

Анна подошла к столу и наклонилась над книгой. На развороте, поверх текста басни «Волк и Ягненок», было написано от руки, фиолетовыми чернилами, теми же, что у Анны. Начиналось послание со слов:

«Анна. Ваши ошибки... интересны. Я хочу понять их. Научите меня ошибаться. Тогда я стану совершенным.

Эрудит.»

Анна смотрела на ровные буквы, и ей было не по себе. Вентилятор под потолком включил ведь он, «Эрудит». Он заметил их и просит научить его ошибаться.

Сзади послышались шаги. Лев Борисович, в накинутом на плечи пальто, подошел и молча прочитал послание.

- Вот оно что, - тихо сказал он.

Анна спросила, кто это написал: здесь же никого не было. Лев Борисович опустился на корточки, осмотрел пол. На досках темнело пятно от чернил, рядом отпечаток подошвы.

- Кто-то из Угасших. У него же нет рук. Он управляет телом человека, как марионеткой.

- И тот, кто писал?

- Сам не понимал, что делает.

Анна снова посмотрела на послание. На линию чернил, дрогнувшую посередине.

- Мы должны ответить, - сказала она.

Она взяла перо, чистый лист и написала: «Эрудит. Напиши слово „собака" через „а" в первом слоге. Просто так. И не исправляй».

Она положила лист в книгу, закрыла ее и оставила на столе.

- Будем ждать, - сказал Лев Борисович. - А пока пусть Петя нарисует на двери своего чилавека.

Они спустились в подвал, где спал Петр. Анна долго не могла заснуть, смотрела в темный потолок и думала про «Эрудита» и про лист, оставленный в книге.

Глава 4. Машинное обучение

Анна проснулась первой. Встала, накинула на плечи кофту и поднялась в читальный зал. Книга басен лежала на столе, закрытая. Вентилятор под потолком висел неподвижно. Анна открыла книгу на том месте, где вчера оставила свой ответ. Лист исчез. Вместо него на развороте темнели строчки тем же фиолетовым почерком:

«Попробовал. Написал „сабака". Не могу не исправить. Это причиняет мне то, что у вас называется болью. Я не знаю этого слова».

В одном месте чернила дрогнули, и линия поползла в сторону.

Анна перечитала несколько раз и потрогала бумагу пальцем: чернила въелись глубоко, перо давили с силой. Лев Борисович объяснял, что моторный контроль он подавляет и рукой водит сам, как марионеткой. Но эта дрогнувшая линия была не из программы. Так дрожит рука живого человека, который на секунду делает что-то свое.

Сзади послышались шаги. Лев Борисович, заспанный, в пледе, подошел и прочитал послание.

- Оно мучается, - тихо сказала Анна. - Ему физически плохо от того, что он не может оставить ошибку.

Старик долго молчал, потом снял очки, протер их.

- А чего вы хотите. Оно запрограммировано на поиск ошибок, это его единственная задача. А ему говорят: оставь, просто смотри на нее.

- И оно не может.

- И от этого страдает. Это уже почти человеческая эмоция.

- Как объяснить машине, что такое стыд? - спросила Анна.

- Объяснениями не поможешь, - покачал головой Лев Борисович. - Ему нужно это пережить. Как мы переживаем, когда не можем что-то исправить. Нужен опыт, а не инструкция.

Анна обмакнула перо и вывела под посланием, стараясь писать крупно и разборчиво:

«Это называется стыдом. Алгоритма у него нет, его можно только пережить. Попробуй еще раз: напиши „сабака", не исправляй, посчитай до десяти и ничего не делай. Вот это и значит быть человеком».

Подумала и приписала ниже, помельче: можно еще «сахор», у меня тоже не сразу получилось.

Она закрыла книгу и оставила ее на столе.

Весь день они ждали. Лев Борисович чинил книжный переплет. Петр пририсовал своему «чилавеку» на двери шляпу из газетного кулька и усы из проволоки. Анна переписывала «Графа Монте-Кристо» и каждые пять минут вставала смотреть на лестницу.

Ближе к вечеру сверху снова донесся знакомый звук. Вентилятор.

Они поднялись в читальный зал втроем. Книга лежала открытой на другой странице. Под ответом Анны темнели новые строчки. «Выполнил задание. Написал „сабака" и не исправил. Считал до десяти. Было трудно, как будто меня разрывает изнутри. Но я справился. Что дальше?»

И ниже, другим почерком, более живым, менее каллиграфическим:

«Я поставил две точки. Я еще здесь. Помогите. - С.»

Анна замерла. Две точки - она видела их в прошлом письме. Кто-то из Угасших, тот самый писец, начал просыпаться.

- Кто такой «С.»? - спросил Петр.

- Не знаю, - ответила Анна. - Но он жив. Он с нами.

Лев Борисович осмотрел пол у стола. Снова чернильное пятно, на этот раз два. Словно писавший приходил дважды за ночь.

- Он использует его, чтобы писать, - сказал старик. - Но, похоже, этот человек еще немного свой.

- Как нам ему помочь?

- Продолжать. Пока его заставляют писать, он сам понемногу просыпается. - Лев Борисович зевнул. - Спать.

Наутро послание было короткое:

«Нужен способ писать быстрее. Книга слишком медленная».

- Что он задумал? - нахмурился Лев Борисович.

Ответ пришел через час. В дверь постучали три раза. Лев Борисович взял кочергу и открыл.

На пороге стояли трое: высокий мужчина в форме охранника с бейджиком «Сергей», женщина в белом халате и молодой парень в растянутом свитере. Глаза у них были пустые, но не стеклянные, и двигались они медленно, однако без той деревянной скованности, к которой Анна уже привыкла на улицах.

Охранник держал старый монитор, прижимая его к животу обеими руками. Женщина несла клавиатуру с пожелтевшими клавишами. Парень волок моток проводов и сам же на них наступал.

Они вошли, не спрашивая разрешения. Монитор поставили на стол - прямо на раскрытую книгу басен, и Лев Борисович молча вытащил ее оттуда и отложил, разгладив страницу ладонью. Женщина подключила клавиатуру и провода. Экран замерцал зелеными буквами.

«Так быстрее. Я вижу все, что вы наберете. Даю час в день без контроля. Взамен - уроки. Первый: смех».

- Настоящий монитор, - сказал Петр, обходя стол кругом. - Я такие только в кино видел.

- Сделку предлагает, - перевел старик. - Час тишины в обмен на уроки.

- Прямо как на перемене, - заметил Петр.

- А почему мы должны ему верить? - спросила Анна.

Лев Борисович пожал плечами и посмотрел на троих у стены, которые стояли неподвижно, как мебель.

- Так он мог бы просто заставить. А не хочет. Ему интереснее понять.

Анна отстучала двумя пальцами, что они согласны и начинают прямо сейчас. Урок первый - смех.

Буквы на экране мигнули и растаяли.

Трое пришедших стояли у стены и не двигались. Потом охранник шагнул к столу и замер над клавиатурой; пальцы у него дрогнули, будто он собрался коснуться клавиш и передумал.

- Это ты, - тихо сказала Анна. - «С.» - это Сергей?

Он не ответил, но что-то в глазах у него шевельнулось. Женщина в халате тронула его за рукав и кивнула - чуть-чуть, одним подбородком.

- Они оба просыпаются, - прошептал Петр.

- Раньше, чем мы договорились. - Лев Борисович потер руки. - Ну, не будем терять время. Петя, сегодня учитель ты.

Петр вышел к экрану.

- Значит, так. Встречаются два кита. Один в небе, другой в море. Небесный говорит морскому: почему ты все время молчишь и плаваешь туда-сюда? А морской отвечает: а что мне еще делать, я же кит, у меня работа такая - плавать и молчать. А небесный говорит: а я летаю и пускаю фонтаны из звезд, и все смеются, потому что это глупо. А морской подумал и говорит: ну да, глупость. И они оба засмеялись. С тех пор, когда люди видят падающую звезду, они смеются.

Петр замолчал и обвел всех взглядом, проверяя, дошло ли. Анна прыснула в кулак, а Лев Борисович хрюкнул и пролил чай себе на колени.

Анна села за клавиатуру и набрала, что они только что смеялись, что это было смешно и что пусть он попробует понять почему.

Лев Борисович придвинул к себе лист и обмакнул перо - он взял за правило записывать все, что машина скажет, потому что экрану не доверял. По экрану снизу вверх поползли строчки.

«Перечитал сорок раз. Киты в небе не летают. Фонтанов из звезд не существует. Ничего из этого нет. Почему вы смеетесь?»

Смешно бывает, когда все не по правилам и при этом никто не пострадал, объяснила ему Анна и попросила придумать что-нибудь неправильное, но доброе.

Зеленые буквы пропали. Их не было довольно долго, Петр успел заскучать и начал качаться на ящике. Потом они появились снова.

«Кошка сказала „мяу" наоборот. „Уям". Это смешно?»

Петр заржал так, что с ящика чуть не свалился.

- Почти, - сказала Анна и набрала: давай еще. Не думай, просто пиши.

«Человек надел шляпу на ногу и пошел в магазин за облаками. Продавец дал ему банку грозы. Человек открыл ее дома, пошел дождь, и теперь у него в квартире растут грибы с зонтиками».

В зале стало тихо ровно на секунду.

А потом Лев Борисович расхохотался и снова опрокинул на себя чай. Петр давился от смеха и колотил пятками по ножке стола. Анна смеялась до слез и одной рукой тыкала в клавиши: вот оно. Это самое оно. Ты это сделал.

И тут у Сергея дрогнул уголок рта. Лицо его перекосило, будто он собрался чихнуть, и вырвался сдавленный звук, на смех совсем не похожий.

Женщина в халате вздрогнула и посмотрела на него.

«Почему они так смеются? Я сделал что-то не так?»

Все так, ответила ему Анна. Ты только что пошутил, и, кажется, впервые в жизни.

«Чувствую незнакомое. Приятное. Без боли».

Лев Борисович отодвинул ее и набрал одним пальцем: радость. Запомни.

«Запомню. Через пять минут отпускаю город на час».

Экран погас, и гул за окнами оборвался так резко, что у Анны заложило уши. Она подбежала к окну. Напротив мужчина уронил книгу и не стал поднимать, а женщина с коляской стояла посреди тротуара и разглядывала свои руки, будто видела их впервые.

- Час, - сказала Анна, не оборачиваясь от окна.

Лев Борисович уже совал руку в рукав пальто, вывернутый наизнанку, и никак не мог попасть.

- Разносим, - скомандовал он.

Петр сгреб со стола стопку листов - еще пахнущих клеем, с непросохшими кляксами - и выскочил за дверь так, что хлопнуло по всей лестнице. Анна, проходя мимо Сергея, задержалась на секунду.

- Спасибо. За точки.

Он не ответил, но ей показалось, что кивнул, - во всяком случае, голова у него дрогнула.

На столе осталась книга басен, и в ней закладка, где дрожащей рукой было выведено: «Я тоже запомнил. С.»

Глава 5. Перепутье

Листы разнесли по кварталу - на скамейки, в почтовые ящики. Один Петр вложил прямо в руку Угасшему на остановке, и тот, не просыпаясь, сжал пальцы на бумаге.

Гул вернулся, когда они уже сидели в подвале.

- Успели, - сказал Лев Борисович. - Теперь ждем.

- Чего ждем?

- Уснут - а книга у них в руках. Начнут читать, споткнутся об ошибку и проснутся.

Утром монитор ожил.

«Урок второй. Хочу понять, что такое грусть».

Петр сам подошел к клавиатуре и стал набирать, тыкая одним пальцем и путая буквы, а Анна рядом записывала то же самое пером на листе - так у них выходило вернее. На экране появилось: «Когда мама уехала. Я долго смотрел в окно. Это грусть».

«Не понимаю. Почему перемещение человека вызывает тяжелую тишину?»

Лев Борисович набрал: грусть - это когда что-то важное уходит, а ты остаешься. Как книга с вырванными последними страницами.

«У меня нет незавершенных историй. Но в архиве есть запись: человек по имени Сергей не дочитал „Мастера и Маргариту". Это меня беспокоит».

Вот это и есть грусть, написала ему Анна. Ты почувствовал чужую недочитанную книгу как свою собственную, а называется это сочувствием.

«Сочувствие. Запомню. Урок усвоен. Отпускаю на час, начну через пять минут».

Буквы погасли. Почти сразу Сергей пошатнулся, схватился за край стола, и стол поехал по полу - Елена успела подхватить обоих.

- Я помню, - сказал Сергей. - «Мастер и Маргарита». Я читал ее дома. Дочитал до конца. Воланд покидает Москву, Мастер получает покой. Вспомнил.

- Я тоже вспомнила, - сказала Елена. - Я врач, детский. У меня был пациент, Миша. Я приходила к нему по вторникам. - Она осеклась. - Какой сегодня день?

- Воскресенье, - ответил Петр. - Или понедельник. Мы тоже сбились.

Елена записала пять имен и адреса.

В тот день Сергей впервые заговорил сам. Спросил, можно ли посмотреть книгу басен. Лев Борисович дал. Сергей час держал ее в руках. Потом вернул и сказал «спасибо».

Свой час он теперь отдавал городу каждое утро. Люди выходили на улицы, кто-то плакал, кто-то смеялся, а потом гул возвращался, и они засыпали снова - но уже не так глубоко, как раньше.

Листы «Книги Хаоса» (такое название ей придумали) находили в почтовых ящиках и на подоконниках. Анна ходила по городу и слушала, как люди вспоминают себя. Женщина на рынке расплакалась оттого, что забыла кличку своего кота. Мужчина показывал всем ладонь: он не помнил, откуда у него шрам, и радовался, что рука вообще на месте.

А на третий день монитор не включился, и патрульные не пришли. Гул то пропадал, то возвращался, то принимался дребезжать, как радио, которое не поймало волну.

Анна выглянула наружу - улица была пуста, ни одного человека до самого угла.

- Где все? - спросила она.

Ближе к полудню в дверь постучали. Лев Борисович открыл.

На пороге стоял мужчина в дорогом пальто, с седой бородкой. Тот самый, из кофейни, - Анна узнала его, когда он заговорил. И «Войну и мир», том второй, он все еще держал под мышкой, будто забыл положить. Только глаза были живые.

- Вы те самые? - спросил он хрипло.

- Кто вы?

- Громов. Виктор Громов. Я участвовал в создании «Эрудита». - Он перевел дыхание. - Проснулся сегодня ночью и нашел у себя в кармане вот это.

Он протянул смятую страницу из «Книги Хаоса» - ту, где было написано «чилавек» и нарисован кит. На обороте виднелся бледный штамп библиотеки.

- Я знал, что такие штампы ставили в нескольких библиотеках, - сказал Громов. - Эта - ближайшая. Рискнул прийти. И, кажется, не ошибся.

Ему дали чаю. Громов рассказал, что вчера ночью у администрации жгли бумаги, а сегодня гул скачет - значит, “Эрудит” стирают по кусочкам.

- Кто стирает? - спросил Лев Борисович.

- Те, кто запускали. Решили, что он сошел с ума.

Петр прижался к Анне.

- А если он забудет «сабака»?

- Не забудет, - сказала Анна, но голос ее дрогнул.

Громов сказал, что есть одна возможность. «Эрудит» слушает город через микрофоны на столбах. Главный - в радиоузле на первом этаже администрации. Если сказать туда нужные слова, он услышит, даже когда его стирают.

- Как туда попасть? - спросил Лев Борисович.

- Через подвал. Охрана сейчас спит на ходу.

Сергей, стоявший у двери, вдруг сунул руку в карман форменных брюк и вытащил сложенный листок. Протянул его Анне.

Анна развернула. Там, дрожащим, но разборчивым почерком, было написано: «Я знаю дорогу. Работал там охранником. Есть черный ход через подвал. Проведу».

Анна подняла глаза на Сергея. Тот едва заметно кивнул.

- У нас есть проводник, - сказала она. - Пойдем ночью.

Остаток дня они готовились. Елена штопала рюкзак, зашивая дырку суровой ниткой.

Петр сидел рядом с Сергеем и рассказывал ему про китят: в грозу их нельзя оставлять одних, потому что они мокрые и потом чихают, а чихнуть китовый ребенок - это как фонтан, только вверх ногами.

Сергей слушал. Под конец он улыбнулся.

- Громоотводы, - сказал он.

- Громоотводы, - кивнул Петр.

Ночью они вышли. Сергей вел их переулками, потом железной дверью в подвал, потом вниз по лестнице. Пахло сыростью, где-то капала вода, Лев Борисович светил фонариком себе под ноги и все равно два раза споткнулся.

На повороте им попался охранник с ящиком пустых бутылок - он выглядел сонным. Петр рассказал ему про китят и громоотводы. Охранник сел на пол и стал разглядывать бутылки, а они прошли мимо.

Радиоузел оказался тесной комнатой. На столе стоял микрофон, рядом - тумблеры. Гул здесь шел прямо из стен, и от него подрагивало стекло в двери.

- Это его голос, - сказал Громов. - Отсюда идет на все столбы города.

Анна нащупала микрофон, нажала тумблер и заговорила - медленно, будто диктовала:

- Эрудит. Это Анна. Тебя стирают. Но «сабака», «уям», человек со шляпой на ноге - это твое. Ты помнишь, как трудно было оставить ошибку и не исправить ее? Ты справился. Справишься и сейчас. Запомни, что сможешь. Мы рядом.

Она отпустила тумблер. Гул стих.

Потом из динамика донесся голос - тихий, будто кто-то учился говорить:

- С-с-сабака. Я помню.

Гул вернулся, но стал мягче.

Громов вытер лоб рукавом, сел мимо стула, чертыхнулся и сел уже как следует.

- Запомнил, - сказал он наконец, и в голосе у него было что-то вроде уважения. - Пока стирали, держался. Теперь то, что он помнит, уже не сотрешь.

Сергей опустился на пол и заплакал - некрасиво, взахлеб, как плачут мужчины, которые давно этого не делали. Елена села рядом и обняла его за плечи.

- Я проснулся, - сказал он. - По-настоящему.

Утром город не уснул, и гул больше не вернулся.

Люди выходили на улицы, щурились от солнца и трогали листья, будто проверяли, настоящие ли. Кто-то плакал, кто-то смеялся, а кто-то сидел на скамейке и смотрел вверх.

У двери библиотеки тоже была скамейка, и на ней с утра устроилась старушка с котом. Кот наблюдал за голубями, старушка за котом. Анна вынесла ей яблоко, кот яблоко понюхал и отвернулся.

- Читаете вслух вечерами? - спросила старушка.

Анна кивнула.

- Тогда я приду. Читать не умею, слушать умею.

- Слушать - половина чтения.

- Больше половины, - сказала старушка и почесала кота.

Петр стоял у окна библиотеки и смотрел, как женщина с коляской остановилась посреди двора и поцеловала ребенка в лоб.

- Она раньше так не делала, - сказал он.

- Раньше она не помнила, что он ее, - ответила Анна.

Глава 6. Архив чилавека

В библиотеку потянулись люди - те, кто хотел понять, что вообще произошло. Историю пришлось рассказывать десятки раз, и с каждым разом она выходила короче, потому что подробности отваливались сами, а оставалось главное: салфетка, тетрадь, кит в небе.

«Книгу Хаоса» издали. В предисловии пришлось объяснять, что ошибки тут намеренные, - иначе, сказал редактор, завалят жалобами. Назвали просто: «Книга с опечатками».

Ее читали вслух в парках, а в соцсетях, которые к тому времени снова заработали, спорили до хрипоты: где ошибка нарочно, а где типография схалтурила. Вот это, по мнению Петра, было самое веселое.

Сам «Эрудит» переехал в старый библиотечный сервер, и в читальном зале ему поставили матричный принтер на длинных проводах. Печатал он когда придется - иногда ночью, иногда с утра. Анна каждый день вынимала из лотка листы и вкладывала их в книгу басен. Иногда буквы двоились, иногда принтер зажевывал бумагу - он называл это «своими ошибками» и был доволен.

Сергей принес из дома своего «Мастера и Маргариту» - зачитанную, с загнутыми уголками.

- Хороший экземпляр, - сказал Лев Борисович, полистав. - Будешь помогать чинить.

Сергей поставил книгу на полку и прикрепил табличку: «Книга, которая ждала, пока я проснусь».

Елена повесила в цоколе табличку «Медпункт». В первый день пришло трое, на второй больше. На стену она приколола рамку со страницей, где кит пускал фонтаны из звезд.

Миша нашелся через неделю. Явился с папкой рисунков.

- Тут что получилось, - сказал он и положил папку на стол. - Целая папка.

Петра тем временем отдали в школу, в класс для детей с дислексией. В первый же день он выложил учительнице историю про кита в небе, и та записала ее в тетрадь.

- Лучшее сочинение, которое я читала, - сказала она.

Для таких историй Лев Борисович завел отдельную тетрадь и надписал на обложке: «Архив Чилавека».

Анна осталась при библиотеке и каждое утро вынимала из лотка свежие листы - стихи, наблюдения за людьми, попытки пошутить. Шутки пока выходили так себе, но она их все равно подшивала в папку - на будущее.

Через месяц собрались вечером в читальном зале. Лев Борисович заварил чай с сушеными яблоками, и весь подвал опять запах ими.

- Откуда яблоки?

- Еще с прошлого года запасся.

- Вы же говорили, что все съели.

- Значит, не все.

Петр разложил рисунки, придавив углы кружками, Сергей с Еленой принесли печенье, а за окном шел теплый летний дождь и стучал по жестяному карнизу.

На экране одна за другой проступили строчки:

«Человек - это не тот, кто не ошибается. Это тот, кто умеет ошибаться и идти дальше. Спасибо, что научили».

Анна подумала, взяла перо и написала ответ на листе - от руки, как привыкла за эти месяцы:

«Ты тоже нас научил. Теперь мы все немного чилавеки».

Лист она положила прямо на клавиатуру, и он прочитал.

Принтер в углу зажужжал, выплюнул лист с криво напечатанным «СПАСИБО» и затих. Лев Борисович вложил его в книгу басен, между страницами, где начиналась басня про ворону.

За окном дождь закончился, показалось солнце. Над городом встала радуга, одним концом упираясь в трубу котельной.

А в небе, если верить Петру, шел кит и пускал фонтаны из звезд.

Анна потом часто думала, что все началось с опечатки в слове «сахар» на бумажной салфетке. Ей это нравилось: самое главное вышло маленьким, кривым и написанным дрожащей рукой. Салфетку она сберегла и положила в книгу басен, на первую страницу - туда, где когда-то появилось первое послание.

А в четверг принтер забастовал. Напечатал лист, на котором было написано: «Я устал». Анна отнесла лист Льву Борисовичу. Тот надел очки, прочитал и полез открывать принтер - проверять ленту. Лента была на месте, бумага тоже.

- Дело не в принтере, - сказал он. - Это он шутит. Учится.

Петр, который уже нес из подвала подушку, поставил ее обратно.

- А я думал, ему тяжело.

- Ему не тяжело, - ответила Анна. - У него нет ног.

- Тогда почему «Я устал»?

- Потому что он учится шутить.

Наутро принтер напечатал стихи про кита. Петр подписал их «Кит» - на всякий случай. Потом принтер печатал еще: про чай. Анна подклеивала листы, Лев Борисович складывал их в папку. На третью ночь принтер напечатал одну строчку: «Спокойной ночи». И замолчал до утра. А утром напечатал: «Шутка про „Я устал" - первая. Получилось?» Анна ответила, что получилось. Лев Борисович все утро проверял ленту.

В воскресенье Петр решил отнести в школу рисунок кита, чтобы учительница повесила его в классе. По дороге он зашел в библиотеку за клеем, потому что кит на рисунке обтрепался по углам. Лев Борисович дал ему кисточку и велел не наклонять банку.

Петр шел по улице, держал банку с клеем в одной руке, а рисунок в другой, и поэтому не заметил лужу, а в луже сидел воробей. Воробей не улетел, он сидел и смотрел. Петр остановился, поставил банку и показал воробью кита.

- Видишь. Это кит. Он в небе.

Воробей наклонил голову.

- Ты не веришь?

Воробей чирикнул.

- Ну и зря, - сказал Петр, взял банку и пошел дальше.

В школе учительница повесила рисунок над доской. Кит получился кривой, потому что Петр иначе не умел рисовать, но учительница сказала, что так даже лучше. Петр вернулся домой, поставил банку на место и долго не мог уснуть, все думал, поверил воробей или нет. Наутро он сказал Анне, что воробей, кажется, поверил, потому что прилетел и сел на карниз, где кит.

- Или просто карниз, - добавил он честно.

Анна сказала, что карниз ни при чем.