Огранка

Глава 1

Мне снова не спалось. Мысли вяло скользили через одни и те же лабиринты в привычных поисках тупиков.

Я знал, как это происходит. Сейчас, вглядываясь в пустоту над собой, высвечивал памятью кадры прошлого. Как вспышки стробоскопа. Только так пережеванное сознание сможет окунуться в гладь сна.

Я умел выкидывать мысли из головы. Мог сосредоточиться на дыхании и уснуть. Но сейчас выбрал страдать.

Казалось, что-то упускаю, что-то о себе не знаю. И только касаясь заноз совести и стыда, мог это прояснить.

Как всегда, напрасно.

Как и все, уже будучи подростком, я примерно знал, кем хочу стать, когда повзрослею. Объем общих и частных знаний любого современного специалиста требует осознанности уже с детства. Агрономы, к примеру, знают историю ботаники, хитросплетения генетических рекомбинаций и базу геологического анализа. Шофёры имеют навыки полевой хирургии. Даже дети разбираются в социологии. А я сейчас в себе разобраться не могу. Сознательность — это дар и проклятие моей эпохи.

Надежды прошлых поколений, что появится великий чудо-компьютер, решающий все человеческие проблемы, в итоге рухнули. И мечты о тихом и уютном месте для каждого оказались несбыточными.

Люди должны учиться, уметь и преодолевать. Только это куёт дееспособное общество. Лишённое уродств и противоречий.

Предсказуемо: осознанность, отвага и трудолюбие решили большинство проблем современности. Добиться успеха помогло прогнозирование в экономике. Человечество знало, что делать ближайшие пятьдесят лет.

Теперь фронт борьбы был в будущем.

Сейчас, ресурсов для жизни на Земле хватало. Проблемы появлялись по расчётам через семьдесят лет.

Нужна была дополнительная энергия. Много. Чтобы двигать материки, менять морские течения размораживать или конденсировать полярные льды.

Сферу Дайсона, приручающую энергию Солнца человечество построить не могло. Пока.

Был менее амбициозный проект. Два крупных астероида, болтающихся на периферии Солнечной системы в зоне гелиопаузы, состоящие из углерода и выкристаллизованные в алмаз, должны быть отбуксированы на орбиту Земли. Тут из них вырежут огромную линзу, собирающую энергию звезды в тугой пучок. В общих чертах. Сеть наземных станций должна окончательно приручить эту силу.

И если трансформаторы на Земле и буксир на орбите уже были собраны, то техник оперативно-ремонтной бригады, Дмитрий Вяткин, то есть я, собраться никак не мог.

Я десять лет работал, готовясь к этому проекту. Я вникал в нюансы технологий и оттачивал навыки. Без проблем прошел отбор. Я хотел совершить подвиг на благо человечества. Но страх...

Липкие пальцы ужаса сжимали мое горло, стоило мне остаться одному без дела. Я не боялся полета или смерти. Я боялся подвести человечество.

Плотно покопавшись, удалось найти корни этого ужаса.

В детстве, двадцать лет назад, я отвернулся от одного парня. Тем летом я был в лагере. Физическая подготовка никак не давалась Пашке. Он постоянно отставал, заваливал нормативы, не справлялся с задачами.

Мы бежали марш-бросок и Пашка упал. Я был замыкающим. И видел его взгляд. Не мольба о помощи, а скорее её тень была в его глазах. И что-то ещё... Но вместо того, чтобы дотащить его до финиша или пригнать пинками и криками - отвернулся, просто пробежал мимо. Казалось его взгляд прожжет мне спину, но шрамы остались ещё глубже. На душе.

Вот так просто я плюнул на среднее время отряда в пользу индивидуального.

Ни общественного порицания, ни претензий я не получил. Этого проступка никто, даже, не заметил.

Да и проступок ли это? Кража, насилие, оскорбление, насмешки. Все это порицается и вырезается воспитанием из нас на корню. Мое действие было незаметным. Я один чувствовал появившуюся внутри червоточину.

Во всех дальнейших своих поступках и решениях, ощущал запах этого малодушия. Я преодолевал себя, наказывая за подростковую слабость или ошибался, боясь повторить подобную гнусность. Любое действие сводилось не к бинарной логике – верно или нет. Скорее к бегу от потоков гнусности, стремящийся меня захлестнуть.

Пашка вырос классным, волевым парнем. Тоже техник. Стабилизирует исследовательский купол на Венере. Его проект поможет нам всем уже в ближайшее пять лет.

Когда же меня называют классным, чувствую стыд. Классные парни думают об обществе, а не о индивидуальном времени прохождения дистанции.

Лучшие умы, организованные в специальные исследовательские институты, создали

подробную партитуру действий. Чтобы Дима Вяткин, аккорд, за аккордом, смог исполнить свою партию. Но Дима Вяткин боится сфальшивить. Потому, что может сфальшивить.

Тревожную дрёму, накрывшую наконец меня под утро, развеял будильник. Блики света, намекали, что солнце ещё не приручено, а значит нужно что-то решать.

Решение было несложным, но и неподъёмным одновременно.

В медцентрах есть услуга удаления воспоминаний или исправления реакций на воспоминания.

А у меня есть запись в медицинский центр на вечер.

Волшебство нейрологии позволяло подростковую травму запихать в клетку невинных детских оплошностей.

С точки зрения медицины, для разума «Я» вчерашний и «Я» сегодняшний, не вполне одно и то же. Разные отделы мозга, иные фильтры эмпатии обрабатывают этих «Я». Но иногда происходит сбой. Как у меня. Не двенадцатилетний оболтус пробежал мимо товарища, а техник-оперативник, там на тропе, в сосновом лесу нарушил целостность отряда.

Я вспомнил, как несколько лет назад, Саня, новый напарник, по неопытности потратил лишнее время. Он должен был под моим руководством самостоятельно найти неисправность в шкафу управления автоматикой. Сектор нашей зоны встал, нужно было решать проблему. Я видел, простой дребезг контактов блока управления. Опыт говорил проверить момент затяжки винтов питания в первую очередь. Но Саня должен был сам разобраться.

В итоге, мой подопечный, потерял время в поисках очевидного, затем снял модуль контактеров и принял решение диагностировать его на стенде.

Ничего драматичного в этой оплошности не было. Ну потеряли мы на двадцать минут больше. Зато Сашка запомнил это. Впрочем, если бы я сказал, что нужно просто протянуть винты результат был бы тот же. Но быстрее. Я боялся обидеть молодого, унизить его как профессионала и согласился, что модуль выглядит подозрительно. Но в первую очередь, я боялся увеличить свою червоточину. Этот страх не раз смещал фокус с объективности. Глупость и мягкотелость. А идиотам, не место в космосе.

Возможно, вырезав из себя сентиментальность, я стану жёстче для окружающих, но лучше для человечества. Полезнее. А значит, значимее. Доброта и обходительность, несомненно, важны. Но собранность и решимость – важнее.

А сейчас пора на работу. Лоботомию отложим до вечера.

Спускаясь к транспортной остановке, увидел отвалившуюся от одной из ступеней декоративную плитку. Нарушение технологического процесса, но скорее отсутствие выбраковки – сделал заключение я. Влага начнет сочиться через это незащищённое место, разрушая целостность конструкции. Понемногу. Незаметно. Выбраковка должна быть тщательнее.

Центр Проектирования Макросооружений, он же ЦПМ-4, или просто «завод», как его называют в основном техники и слесари, встретил меня подозрительным гулом. Сверкая касками, бегали все: механики бранили слесарей, те ругали энергетиков, инженеры с красными лицами материли всех. Что-то произошло. Я выпрямил спину, собрался. Обрывки фраз и инструменты в руках рабочих каплями краски брызгали на белый ватман незнания. Картинку нужно дорисовать.

Обычно тут тихо. Мы собираем оборудование, учимся обслуживать его и с ним же летим в космос. Помимо моего проекта тут есть ещё куда приложить человеческие руки.

Изюминка в том, что наше оборудование должно быть предельно простое. Чтобы техник на орбите Марса не искал источник акустомагнитного излучения, из-за которого искривляется биметаллическая мембрана какого-нибудь клапана, мы эти клапана делаем электромагнитными. А то и механическими. Порванная манжета сальника или лопнувшая пружина выглядит одинаково и на орбите Плутона и на арктической станции. Это не значит, что в космос нужно лететь с паровым двигателем, бочкой керосина и ключом на тридцать шесть. Везде должна быть мера и скромность. Это значит, что вариативность применения наших железок несколько шире, чем у специализированного оборудования с нанометровыми допусками. Если тут, на Земле, суперкомпьютер с кубитовым процессором успешно рулил подачей воды, электроэнергией и паутиной подземных технологических лабиринтов со снующими по ним грузовыми беспилотниками, то всего-то в трехстах километрах от поверхности превращался в хлам. Сожжённый излучением космоса. А вот блок реле, на дальней орбите чувствовал себя немного лучше.

Тем временем, навстречу шел Владимир Петрович, главный инженер энергосиловой станции.

- Здравствуйте, что у нас плохого? - спросил я.

- Привет, короче, ночная смена отличилась. В седьмую центрифугу поставили баллоны с углекислотой. Противопожарные. Ну и к распределителям подключили. Ботаники же наши, приволокли туда свою чудо-рассаду, которая всем хороша, но дохнет от углекислоты. Она у них на азоте работает.

-И? – еще не понимая протянул я.

- "Пожарку" отключить мы не можем, твои добры молодцы, сняли на ревизию шкаф управления поливом. Целиком. А "лейка" висит, перегородив половину входа и доступ к "пожарке"!

С трудом сдерживая смех, я снова выдавил из себя:

- И?

- И они крутанули центрифугу. Что-то пошло не так. У нас утечка. Растения дохнут, естественно их туда засунули все, сколько было, - саркастично подытожил Петрович.

- Так, - немного успокоившись, включил голову я, - а этот, как его, хал девять тысяч, – вспомнил древний фильм Кубрика, - не сопротивлялся такому интересному алгоритму?

- А Систему Рациональности Работ, они вырубили! - почти восхищённо сообщил Инженер, - симулировали нештатную ситуацию в космосе, железный болван и отключился.

- И теперь, без него, - давясь от смеха начал я, - программисты не могут удаленно перегнать Лейку?

- Ага, СРР теперь, когда его включают, и правда видит утечку, думает, что он еще в космосе и вырубается!

- Значит, мои сейчас собирают шкаф управления, ботаники, наверное, вручную льют азотную смесь на свои эндемики, слесари с газовщиками лазают по потолку с анализаторами и перематывают резиной пожарные форсунки, а вытяжку запустить не могут потому что и она завязана на СРР в этой центрифуге, я правильно понял? – я дорисовал картину произошедшего. Коричневого цвета в ней было много.

- В целом да, в СРР поставили отдельный автомат и плавный пуск на вытяжку. Схему переделать еще не успели, сейчас Система Рациональности, рубит питание на входе, так что плавный пуск обесточен.

- Ну кинули бы кабель от другого шкафа, запитали бы этот ПП, - удивился я

- Решили, что пока нарушений с нас хватит. Тут не велосипедная фабрика. А растения пусть вянут – развел руками старый инженер.

- А через пару лет нам в космос лететь...- задумчиво добавил я.

- В Корею полетите, морскую капусту собирать, давай, поторопи там своих - буркнул Петрович и ушел в сторону своей станции.

Проходя мимо центрифуги я убедился в своей правоте.

Поле площадью шестьсот квадратов, накрыто полукругом прозрачного купола. Внутри была установлена противоестественная по виду конструкция из двутавровых балок, удерживающая ту самую «лейку». Так мы называли сервисный манипулятор - механическую руку, весом три тонны, которая ставила себе новые балки, сыпала дополнительный грунт или распыляла воду. Эта оранжерея, обычно имитировала пустыню, потому и потребности в более практичной системе орошения тут не было. Купол был установлен на круглую платформу, которая могла крутиться вокруг своей оси. Нет, не для имитации космических перегрузок, а для смешивания и распределения газов внутри этой теплицы. Вроде самоопыляемые растения, лучше опылялись, когда пыльца с них летела под действием центробежных сил.

Белесые треугольники растений были огорожены штырями воткнутых в грунт тоководов.

Энергии растениям требовалось много. Вырабатывать углеродные соединения из азота благодаря свету они не могли. Для осуществления такой трансмутации, вокруг эндемиков постоянно пульсировало электромагнитное поле. Благодаря диэлектрическому пробою растения постоянно подпитывались. Их селекционировали для существования на спутниках Юпитера. Источников азота там было больше, чем углекислоты.

В космос такой объект отправлять не собирались, естественно. Но модуль СРР, обучающийся для оказания содействия экипажу, был подключен к этому сектору.

И все это питалось "диким" переменным током, как двести лет назад. «Умное» гражданское электричество с розетками, опрашивающими контроллеры подключаемых устройств о потребностях и исправности этих устройств, осталось за забором. Чистую, неочищенную энергию было проще понять и оседлать.

Я зашёл в свою лабораторию. Работа кипела. Неисправные модули и переключатели лежали в углу. Парни уже монтировали щиты защитного кожуха. Мне быстро, но красочно обрисовали подробности ночного происшествия, ввели в текущий ход дела. Модуль памяти СРР был снят, его подключили к сети. Программисты удаленно лили в него каскад кода, убеждая, что он на земле.

Собственно, наш СРР был в процессе обучения. Многих алгоритмов блокировок у него не было, еще больше было отключено. Позволить принимать компьютеру критические решения можно, только после многократных проверок и отладок. Кодеры оставили для нас лазейку, позволяющую его вырубить. Для этого программно эмулировалось пребывание в зоне повышенной ответственности, например, на Луне. «Железный Болван», осознав отсутствие нужных алгоритмов, да и целостности своего разума, принимал решение не лезть под руку и отключался. Но сегодня коса нашла на камень. Если бы его самописец не получил информацию о превышении CO2 в атмосфере, все было бы проще. И безболезненней.

Один из виновников торжества, Алексей, стоял в углу с видом нашкодившего школьника. Его смена кончилась, но совесть не позволила покинуть рабочее место до окончания устранения.

- Привет, Лёх, ну ты мегапродуктивно провел ночь, – беззлобно улыбнулся я.

- Да дурацкая нейронка, вот зачем на нее было все завязывать? Не могли доучить? Она ж по тревоге, если на земле, блокирует управление, если в космосе – вырубается, – негодовал он.

- Ну рулить оборудованием с ней, даже такой, проще, да и ошибки она показывает,- робко вступился за железного болвана я, – Со шкафом «лейки» ты всё-таки поторопился. Все логично, но не последовательно. Рано мосты сжёг.

- А если б в космосе мы были? А система рациональности не дает мне свободы. Растения гибнут, воздух утекает, система, между прочим, жизнеобеспечения не включатся. Вот что тогда?

- Ну, тогда бы премии нас точно лишили- пошутил я.

Хмуро хмыкнув, Алексей подошел к модулю системы рационализации, её индикаторы дали понять, что программисты с ней закончили.

Вот кто не сомневается в своих решениях, так это Леха, – подумал я. Он не сомневается. Он решает вопросы. Но иногда лишняя самоуверенность выходит боком. Борьба с окружающей действительностью не рациональна. Человечество всегда учится пользоваться имеющимися ресурсами. Огонь, электричество, нейронные сети, энергия звезд. Все это всего лишь инструменты в наших руках.

Переставив серый гроб шкафа управления, высотой в полтора метра, на транспортировочную телегу, мы покатили его к центрифуге. Двое других техников понесли готовый модуль памяти к СРР.

Мы торопились из-за азарта, кто быстрее запустит шкаф или «железного болвана», тот и передвинет «лейку».

Через полчаса мы закончили и запустили блок управления шкафа. Только сейчас я увидел, что СРР уже завершает инициализацию. В этой гонке я проиграл.

Деятельный Лёха оказался шустрее.

Мы вошли под купол. Поздравили коллег с победой и дождались запуска СРР.

Дальше всё произошло мгновенно. Модуль системы рациональности опросил свои замотанные резиной датчики и решил, что пока он спал, случился пожар, повредивший эти сенсоры. Потому как он больше не в космосе, блокировок не было. Внятных инструкций тоже. Вместо включения вытяжки болван приступил сразу к плану «Б». Повинуясь алгоритму, он отключил доступ к блоку управления, поднял тревогу и полностью открыл форсунки распыла углекислого газа.

Льющие на грунт азот лаборанты интеллигентно вздохнули. Синхронно. И так же приступили к эвакуации. Слесаря же, спускаясь с ферм и балок, матерились в разнобой.

Повинуясь рефлексам, я с парнями тоже кинулся к выходу из этой душегубки. На ходу посочувствовав обречённым растениям и их создателям.

Тут я почувствовал на спине взгляд. Остановившись через несколько шагов, увидел Владимира Петровича, лежащего на грядках. Старик подвернул ногу. Он-то тут опять как материализовался?! Не мольба о помощи, а скорее её тень была в его глазах. И что-то ещё...

На долю секунды меня парализовало. Инструкции на этот случай были предельно просты. Бежать. Нам их вдалбливали годами. Но я стоял. Снова стыд из юности взял меня за горло.

— Вот и узнаем, что там ещё, -пробормотал я и кинулся к Петровичу.

За спиной с шипением закрылась гермодверь.

Дурак! Надо же было ее заблокировать! Ой дурак! Лихорадочно пронеслось в голове. Ничего, оттащу старого в угол, нормально всё будет. Ещё бы найти угол в круглой комнате...

Ладно, будем последовательны: работу пневматических приводов, я инвертировать смогу. Там слаботочка. Но сперва – Старый.

По норме нужно девятьсот сорок литров углекислоты на этот купол. При пусконаладки, для проверки ставится втрое меньше нормы. Вереницы бесполезных фактов струились в мозгу. Для тушения нужна концентрация в двадцать семь процентов, тут около восьми будет, с учетом уже вытесненных утечек, когда баллоны опустеют... Но надышаться, пожалуй, хватит.

Я добежал до Петровича.

- Снова приветствую, тут у нас загазованность, предлагаю прогуляться, - бодро протараторил я.

- Дима, не тупи! Врубай вытяжку, сейчас то питание есть. У меня голеностоп, встану секунд через тридцать! - быстро задал мне вектор действий старый инженер.

Точно, точно, точно! Зачем голова если ей не пользоваться! - Проносилось на краю сознания, пока я откручивал листы защиты СРР. Вот оно! Я взвел автомат, устройство плавного пуска щёлкнуло и через несколько секунд загудели вентиляторы приточного и отточного воздуха.

Я даже ничем не рискую – вдруг дошло. Если бы вытяжка не работала, весь институт вряд ли бы смотрел, как мы задыхаемся. Через минуту газовщики в респираторах проломили бы дыру в стене и за уши вытянули меня и Петровича. А так, может, даже урожай какой будет, - довольно подумал я.

Когда тревогу отключили, двери в центрифугу гостеприимно открылись. Петровича пришлось госпитализировать, лёжа он надышался немного больше допустимого. А значит выволочку за невыполнение инструкций получил один я. Но ничего особенного.

Начальство немного пожурит. Коллеги отметят самоотверженность.

Один я понимал, что это не подвиг, а страх из прошлого, снова, вытеснил логику, оставив вопрос. Тот самый, висящий в воздухе двадцать лет.

Вечером, стоя у крыльца медицинского центра, я прислушивался к своим чувствам.

Что-то изменилось во мне? Нет. Я снова совершил ошибку.

Что-то понял, может хотя бы почувствовал? Скорее принял. А вот эта мысль была нова.

Я поднял голову и посмотрел на появляющиеся звезды. Вдохнул прохладу вечера. Смесь газов, для простоты именуемая воздухом, заполнила легкие. И будто сдвинула что-то внутри. Посмотрел на гранитные ступеньки крыльца, опустив взгляд. Выдохнул. Что-то инородное исчезло. Подобно вынутой занозе. Нет. Значимее. Вправленный вывих?

В одной из плит была выбоина. Плиту это не волновало. Слева начиналась аллея, одно из деревьев отличалось. В метре от земли ствол болезненно искривлялся. Нарушение технологического процесса или отсутствие выбраковки – мелькнула мысль. Дереву было плевать. Я сделал неуверенный шаг в сторону транспортной остановки. Потом ещё один. И ещё.

Не получится самостоятельно сплести из воспоминаний идеально выверенный узор поступков и устремлений. Лабораторное стекло памяти так или иначе покроется мутными пятнами чувств и мыслей. Со временем. Материя вселенной всегда стремится разорвать сковывающие её оковы для короткого танца хаоса, чтобы в конце замереть в ледяном балансе. Возможно, и ткань нашей памяти разрывается некой энтропией, со временем смещающей цвета и звуки куда-то в зону серого спокойствия. Всё, что мы можем, вернее, единственное, что должны, - это бесконечно вести этот неравный бой. Сплетать нити вероятности в тугие канаты реальности. Структурировать и усложнять фрактальную стену нашего бытия. В конечном итоге, витальность — это бесконечное усложнение. Умиротворение в простоте — смерть. Груз моих воспоминаний — не уникальная ценность сама по себе. Не дорожная карта. Скорее набор хлама. Бесценно-бесполезного хлама. Он нужен только, чтобы я куда-то его нёс.