Одинокий Мур-мур

Глава 1

Он умер давно.

Точнее, умерло его тело. Разрушилось в тот самый миг, когда чёрно-красная молния ударила в основание материнского ковчега и мир вокруг превратился в ослепительную вспышку, за которой пришла тьма. Он помнил этот миг — помнил, как рухнул на камни, как песок заскрипел в сочленениях, как связь с телом оборвалась.

Но сознание — не погасло.

Реактор, встроенный глубоко в его грудную клетку, был рассчитан на тысячелетия автономной работы. Вдали от дома, в холодных мирах, куда ещё не ступала нога создателей.

Создатели думали обо всём. Они думали даже о том, что разведчик может потерять подвижность, но должен продолжать передавать данные.

Они не подумали только об одном: что передавать будет некому.

***

Он не видел всей битвы. Только самое начало.

Чёрно-красные корабли вынырнули из ниоткуда — маленькие, юркие, злые. Они не стали размениваться на переговоры. Они атаковали.

Он помнил, как «мать» закричала.

Это был не звук. Это была волна — электромагнитный импульс отчаяния, разошедшийся по всем каналам связи. Все Мур-муры на планете получили его одновременно: «ПРОЩАЙТЕ. ВЫ БЫЛИ ХОРОШИМИ ДЕТЬМИ».

А потом рядом упало что-то тяжёлое. Он не успел понять, что именно — ударная волна подбросила его и швырнула на камни. Он почувствовал, как песок хрустнул под корпусом, как что-то внутри лопнуло и как его собственное лицо уткнулось в красную пыль, а крышка блока предохранителей отскочила и осталась висеть на одном шарнире.

Он попытался поднять голову, но не смог.

А центральный процессор оповестил о критическом сбое и отключился.

Резервное питание включилось сразу. Но система не могла загрузиться — слишком много повреждений. Она запускалась, натыкалась на ошибку, снова падала в темноту. И так тысячи раз. Пока наконец не нашла обходной путь и не собрала себя заново — из того, что осталось. А когда он очнулся — никого уже не было.

***

Первые циклы были самыми страшными.

Он лежал лицом вниз. Всё, что он видел, — это песок. Крупный, красноватый, с вкраплениями чёрных минералов. Он слышал ветер — и как песчинки царапают его корпус. Он пытался звать на помощь. Посылал сигналы на всех частотах, на которых когда-то общался с собратьями — сначала отчаянные, панические. Потом — просто ритмичные, как пульс умирающего. Потом — всё реже и реже, больше для себя, чем для кого-то вовне. Но радиоволны уходили в пустоту.

Он пытался кричать. Но динамики вышли из строя.

Никто не отвечал. Никогда.

Он не знал, жив ли кто-то ещё. Может быть, где-то рядом лежит такой же, как он, слушающий тот же ветер, видящий тот же песок. Но сейчас он был один в своей ячейке реальности, ограниченной углом обзора в тридцать градусов и радиусом слышимости в несколько сотен метров.

Он пытался считать дни. Потом прекратил. Потом снова начал — и снова перестал. Время потеряло смысл, когда единственными событиями стали «светлеет» и «темнеет», «ветер стих» и «ветер дует».

Он думал о создателях.

Он никогда их не видел. Ни один Мур-мур не видел создателей. Они появились из ковчега уже с загруженным знанием: вы — разведка. Ваша цель — найти мир с нужными параметрами. Когда найдёте — ждите. Создатели придут.

Он представлял их по-разному. Иногда — высокими и светящимися, как звёзды. Иногда — похожими на него, только больше и мудрее. Но всегда — уставшими, ищущими дом, как и он сам.

Он мечтал о дне, когда они придут. Когда он увидит их своими глазами, доложит: «Миссия выполнена. Мир найден. Мы ждали».

Вместо этого пришли чёрные...

***

Шли недели… Месяцы… Годы. Он перестал понимать.

А потом в небе что-то изменилось.

Сначала он подумал, что это галлюцинация — дефект сенсора после стольких лет. Но звук... звук был настоящим. Гул двигателей, которого он не слышал с того самого дня. Низкий, мощный, чужой. Не такой, как чёрные. Громче. Медлительнее. Он сел где-то невдалеке, и через какое-то время послышались шаги.

Много шагов.

Живые.

Они пришли?

Создатели?

Он попытался повернуть голову. Но тело не слушалось — моторы были обесточены перегоревшим предохранителем уже давным-давно.

Они заговорили на языке, который его переводчик распознал сразу: «Люди. Земляне. Статус: союзники».

Он слышал их голоса:

— Капитан, на поверхности тихо. Никаких следов активности, — в интонации человека отчётливо угадывались нотки разочарования. — Если это и был когда-то домашний мир Ммр-нм-хрм, то теперь он больше похож на свалку металлолома. Только сломанные запчасти наших Мур-муров, песок, пыль и запустение.

«Мур-муры? Это же он! Это про него!»

«Я Мур-мур! Я здесь! Я тут, перед вами! Я живой!»

— А материнский ковчег? — спросил голос из коммуникатора.

— Нашли, но он сломан. Двери заблокированы. Внутри никаких признаков активности...

«Я всё видел! Я знаю про чёрных! Про МАТЬ! Я всё помню!»

— ...Ладно, Билли. Возвращайтесь. Отбой.

«Они уходят?»

«НЕТ! НЕТ! НЕ УХОДИТЕ! Я ЗДЕСЬ! Я ЖИВ!»

Он рванулся на голос — всем корпусом, всеми мёртвыми моторами. Он пробовал ещё. И ещё. Он кричал внутрь себя, в пустоту, потому что наружу не выходило ни звука. Он кричал так, что резервные цепи дрожали от перегрузки. Он кричал, как не кричал никогда. Но динамик молчал.

Он мог только смотреть и слушать.

Шаги приблизились.

Наконец, он увидел ногу в тяжёлом ботинке в сантиметре от его лица. Если бы он мог пошевелиться, если бы мог протянуть руку — он коснулся бы её. Он был так близко к живому существу, как не был никогда за все эти бесконечные годы.

— Лейтенант Робинсон, смотрите, какие-то запчасти разбросаны. Похоже, их тут много было.

— Да, полный бардак. Ладно, Марк, пошли. Пора возвращаться.

Он слышал, как удаляются шаги. Как стихают голоса. Как гул двигателя набирает мощность, а потом тает в вышине.

И снова наступила тишина.

***

Он остался один.

Снова.

Реактор будет работать ещё тысячи лет. Тысячи лет он будет лежать в пыли, слушать ветер и смотреть в одну точку. Тысячи лет помнить, что совсем рядом были живые, что они говорили, что они дышали, что они могли — могли! — заметить его, если бы он только смог пошевелиться. Если бы у него осталась хоть одна работающая «мышца». Хотя бы одна.

Он попытался не думать об этом. Попытался вернуться в то состояние отрешённости, которое выработал за годы одиночества. Но не получалось. Контакт с живыми существами, пусть и короткий, пусть и односторонний, разбудил что-то, что он считал давно умершим. Надежду.

Надежда — страшная вещь для того, кто не может ничего изменить.

Он думал о небе, куда ушли люди. О голосах. О шагах. О том, что на несколько минут мир перестал быть только ветром и песком.

Челнок, ушедший вверх, взметнул облако пыли. Оно долго висело, неспешно оседая. И в этом облаке медленно кружилось маленькое пёрышко. Серое, с ярким металлическим отливом, почти невесомое. Оно падало, покачиваясь, как осенний лист.

Пёрышко скользнуло в открытую крышку модуля защиты и упало между контактами перегоревшего предохранителя, на мгновение замкнув цепь.

Ток пошёл. Привод камеры дёрнулся, и она успела повернуться на несколько градусов, когда пёрышко вдруг полыхнуло и сгорело, оставив лишь обугленный след. Цепь разомкнулась, и привод снова замер.

Всего несколько градусов. Но этих нескольких градусов хватило, чтобы теперь он видел не только песок перед собой. Он видел кусочек неба.

Того самого неба, куда улетел корабль. Того самого неба, в котором когда-нибудь, может быть, снова появятся огни.

А когда наступала ночь — он видел звёзды.

Впервые за всё это время. Не отражённый свет, не песок и камни — ЗВЁЗДЫ! Настоящие. Холодные, далёкие и вечные. Такие же, как он.

Маленькое пёрышко, поднятое взмывающим челноком. Просто пёрышко. Просто случайность.

Но для него это стало подарком. Лучом света в вечной тьме. Доказательством того, что мир не ограничивается красным песком и чёрными камнями. Что где-то там есть жизнь. Что однажды — через год, через сто лет, через тысячу — они могут вернуться.

Он будет ждать.

У него есть время.

---

Посвящается моим друзьям: Солярису и Василисе Кирилловой.