Одиночка

Глава 1

Комната, большая, светлая... Распахнутое окно прикрыто занавесками. Это хорошо, что в окне ничего не видно, только солнечный свет просачивается сквозь белый тюль. Вряд ли оттуда следует ожидать нападения. В комнате порядок, совсем как при ознакомительном визите. Только на столе стоит тарелка с недоеденным супом.

Во время ознакомительного визита Игнат представлялся санитаром, что, в принципе недалеко от истины. Стоял с чемоданчиком в руках, рассеянно оглядывал комнату. Подал пальто старенькой докторше Рине Иосифовне, попытался поухаживать и за хозяйкой, но та шарахнулась как от зачумлённого. Игнат тогда решил, что прокололся, но нет, в больнице, освоившись в палате и беседуя с Риной Иосифовной, пациентка не вспомнила подозрительного санитара. Значит, она шарахается этаким манером от каждого встречного. Случай запущенный, но не безнадёжный.

Неприятно, что Игнат попал именно сюда; значит – бытовуха. Такие дела распутываются либо всего проще, либо, не распутываются вовсе. И до последней минуты не знаешь – пустышка тебе выпала или глухарь.

Игнат осторожно понюхал тарелку. Нормально пахнет, картофельный суп с фрикадельками. На поверхности пятнышки жира, на дне морковные кругляшки, аккуратно нарезанная картошечка, пара фрикаделек, явно самодельных – в фарш добавлен мелко порезанный укроп. По всему видать, хозяйка повариха превосходная. У таких суп безопасен.

А вот это уже серьёзно! – у самой двери на полу валяется неумело выстроганная деревянная сабля. Такие вещи случайными не бывают, особенно у немолодых, одиноких, бездетных женщин. Честное слово, лучше бы там лежал настоящий клинок, отбалансированый и убийственно острый.

Игнат вскинул самострел и шагнул в коридор. Обои в жёлтый цветочек, под ногами половая доска, выкрашенная багрово-коричневой масляной краской. Ох, как давно не приходилось видеть таких примет! Собственно говоря, подобный интерьер ушёл в прошлое лет пятьдесят назад и сохраняется разве что в провинции, где люди до сих пор прозябают в барачных общежитиях коридорного типа.

Как и полагается, в коридоре царил смутный полумрак, лишь отдельные предметы бросались в глаза ярко и отчётливо. Обшарпанный велосипед, висящий на вбитых под самым потолком штырях – весной его снимут, а место под потолком займут лыжи, которые сейчас, небось, стоят возле входной двери. Интерьерчик конца пятидесятых, начала шестидесятых годов, а, возможно, и более ранний. Сегодня такое только в кино встретишь... И, конечно, Игнату частенько приходилось бывать в подобных коммуналках. Ему ещё и не в таких местах бывать приходилось.

Куда теперь? Пройтись по соседям или сразу во двор? А там? – подвалы, чердаки, тёмные закоулки между гаражей, воняющие кислятиной помойки... Всё это не столь опасно, сколь противно. Хотя и опасно тоже.

Игнат резко обернулся, вскинул самострел... – никого. А на какое-то мгновение почудилось, будто по коридору несётся серый комок – не то хищный обитатель подозрительно пустой квартиры, а быть может этим комком кто-то пульнул из-за угла. И неважно, что минуту назад никакого угла не было, коридор кончался, словно обрезанный ножом. Минуту назад не было, а сейчас вполне может быть.

Коридор был пуст, только в торце, где прежде не удалось ничего рассмотреть, обозначилась дверь и латунный выключатель на стене. В самых первых электрифицированных домах висели на стенах подобные механизмы. Гетинакс ещё не был изобретён, и корпуса выключателей делали из латуни. Как ни странно, это был очень надёжный механизм, хотя, казалось бы, всякого, желающего включить свет, он должен бить током. Интересно, ловушка или нет?

Подошёл, концом самострела повернул выключатель. Разряда не было, механизм работал как новенький.

За дверью, как и следовало ожидать, оказался туалет, такой же древний, как и вся квартира, с бачком, вознесённым под самый потолок.

Игнат покачал головой. Ему не нравилась тщательная проработка деталей, фактура стен и дверей, велосипедный руль, обмотанный бечёвкой, чётко означенный колер пола. Куда как проще было бы, если бы вокруг была серая невнятица, обрывки сцен и разговоров вперемешку с чудовищами и гадами, лезущими неизвестно откуда. А тут видны потёки старой краски на стене, и пятно в виде тигриной головы, и даже слышен чуть заметный запах хлорки (не было в продаже во времена подобных квартир ни дезодорантов с цветочным запахом, ни даже хлорамина!). Ай да хозяюшка, этакий заповедник хранить!.. Киношники бы за такое двумя руками ухватились, если бы здесь можно было безопасно снимать.

А сортир всего подробнее проработан – дедушка Фрейд был бы доволен. Фиксация на анальной стадии... Эх, если бы всё было так просто, как полагал дедушка Фрейд!

Вокруг что-то ощутимо изменилось. Не было ни шороха, ни подозрительного сквознячка, вообще ничего, но Игнат ясно понял, что события начались, и оно, скорей всего, уже здесь. Теперь главное – не вспугнуть и не спровоцировать нападение. Хороший боец не тот, кто первым стреляет, а кто побеждает без пальбы.

Медленно, словно нехотя Игнат повернулся. Сзади стоял мальчик. Белобрысый парнишка, стриженный под чёлочку. Сейчас такой причёски никто и не помнит: вся башка оболванена под машинку, лишь надо лбом оставлен короткий чубчик. И одет мальчишка по моде пятидесятых: рубашка в полоску, широкие штаны чуть ниже колена, держатся на помочах... на ногах – сандалики и гольфы. А ведь верно, носили гольфы в ту далёкую эпоху! И загадка была: "У мальчиков и у девочек наблюдается, на "г" начинается". Ответ: "гольфы". Дедушка Фрейд был бы доволен.

– Здравствуй, – сказал Игнат.

– Здравствуйте, – отозвался мальчишка.

– Тебя как зовут?

Обычно с такого рода явлениями можно разговаривать до бесконечности, задавая стандартные, ничего не значащие вопросы и получая столь же содержательные ответы, из которых, тем не менее, можно вычленить полезную информацию. Впрочем, расслабляться во время разговора не стоит: нечаянно заденешь болевую точку, и реакция окажется столь неадекватной, что только голову пригибай. Но на этот раз ответа не последовало, мальчишка бочком протиснулся мимо Игната и притворил за собой дверь уборной.

Тоже стандартный ход – дети очень быстро выясняют, что в туалет за ними никто не пойдёт, и значит, там они в безопасности. Инстинкт этот сохраняется даже у взрослых; следователи знают, что когда вооружённый маньяк врывается в квартиру, жертва ищёт спасения, как правило, в туалете, хотя и понимает, что хлипкая защёлка не задержит убийцу ни на секунду. Интересно, что сказал бы по этому поводу дедушка Фрейд?

Мальчишка, значит, не монстр, а фантом. Или это сама хозяйка? Тогда он влип основательно – если старушка идентифицирует себя с семилетним пацаном, то все реакции будут нестандартными, и дело, скорей всего, окажется безнадёжно глухим.

Впрочем, сабля на полу была деревянной. Если бы хозяйка была мальчишкой, саблю бы она сделала стальной.

А хорош бы он был, если бы, не разобравшись, пальнул в ребёнка! После такого можно сразу уходить с работы и оформлять инвалидность. Или вешаться, что не сильно отличается от пенсии по инвалидности.

Стоять возле запертой двери можно было до бесконечности. Игнат пожал плечами и двинулся назад по коридору. Пройдя несколько шагов остановился.

А вот тут прокол... мальчишка одет по-летнему: сандалии, короткие штаны, а велосипед висит на стене, хотя, что ему там делать летом? Игнат оглядел стену: велосипеда не было, на вбитых штырях умещались две пары лыж. Вот так, теперь всё правильно... А хозяюшка где-то поблизости, – мелькнула придушенная мысль, – корректирует окружающее по мере выявления несостыковок. Очень плохо... лучше бы она была полностью беспомощна и воспринимала меня как спасителя. А то ведь, незваный гость хуже родного монстра.

Двери городской квартиры выходили не на лестницу, а сразу во двор: наполовину городской, наполовину деревенский, нечто вроде того, что изображён на картине Поленова. Это хорошо, а то лестничные площадки всегда самое скверное место, именно там тебя могут взять в оборот. Но, с другой стороны, лучше бы уже начались какие ни на есть события, а то хожу почти десять минут, а про окружающее так ничего и не выяснил, кроме самоочевидной вещи, что детство хозяйки приходилось на середину пятидесятых. И ещё... солнце, яркие краски, ни намёка на угрозу. Может быть – ошибка? Ну как это благолепие может держать в страхе несколько тысяч человек? Злые миры тоже бывают солнечными, но опытный взгляд не обманешь, свет там всегда внешний, сквозь разливы золотистых лучей непременно проступает изнаночная чернильная тьма. Если уж взялся за живописные сравнения, то можно вспомнить картину Куинджи "Берёзовая роща". Белые стволы, солнце, воздух напоённый светом – и чернота, проступающая сквозь этот свет. Говорят, прежде картина такой не была, просто художник пользовался битумными красками, которые темнеют со временем. Вот и этому миру, законсервированному на полвека, пора бы темнеть, наливаясь незримой угрозой, а он сияет себе, как ни в чём не бывало.

Посреди двора – песочница, сколоченная из крашеных досок. На краешке сидит мальчишка, тот самый, которого Игнат оставил в туалете. Не по возрасту парню куличи лепить, впрочем, он и не играет, просто сидит на краю песочницы. В руках деревянная сабля. А куличиков – полная песочница, кто только налепил... не иначе – дедушка Фрейд.

– Здравствуй, – сказал Игнат.

– Здравствуйте, – отозвался мальчишка в точности как в первый раз.

– Тебя как зовут?

Игнат ждал, что ответа не будет, однако, мальчик, не подняв взгляда ответил:

– Шурка.

Любопытно... Шурка – имя равно мужское и женское. Как же зовут хозяйку?.. Но не Шурка, это точно. Лидой её зовут! Лидия Андреевна...

– А Лидия где?

Мальчишка посмотрел пристально и ничего не ответил.

Игнат осторожно, стараясь не поломать аккуратный кучки куличиков присел на край песочницы.

– Ты почему, не пообедав, гулять убежал? Суп остынет.

Молчание.

Игнат покосил глазом. Мальчишки не было. Только деревянная сабля, торчит посреди песочной кучи. Самый большой кулич развален надвое.

Чёрт, и где же здесь опасность? Похоже, что самая большая беда на этом дворе – появление Игната Шомняка с его самострелом. Но ведь не может быть, чтобы он ошибся; тёмная жуть гнездится именно здесь, посреди солнечного полудня.

Игнат придирчиво осмотрел двор. Где тут может скрыться опасность? Дом, из которого он вышел – городской, до второго этажа облицован серыми осколками гранита, а выше – обычная старая штукатурка. Единственная парадная – там он только что был и не видел ничего нехорошего. Может быть – проблема возвращения? Выбежала Лида из светлой безопасной комнаты на солнечную улицу, в поленовский дворик, а назад – хода нет, объявилась тёмная лестница со всеми прелестями, что водятся в таких местах... Но тогда что-то должно гнать домой, а вокруг ни малейшего признака беды. Впрочем, от поленовского дворика осталась только трава и дорожка, ведущая к двухэтажным дровяным сараям.

Как там в анекдоте?.. "Явный псих! – Но какая память!" Тем, кому меньше пятидесяти подобные штучки не представить, а в первой половине двадцатого века дровяные сараи в центре большого города были самым обычным делом. Многоэтажный дом, полсотни коммунальных квартир, в каждой живёт от четырёх до шести семей. Отопление печное, газ – то ли проведён, то ли ещё нет. Скорей всего – нет. А это значит, на кухне кроме огромной дровяной плиты ещё и несколько керогазов, керосинок или шумящих медных примусов.

Портит людям аппетит

Гарь от керосина.

Если примус твой коптит,

Значит, ты скотина!

Поэт хорошо знал, о чём пишет. А вот Игнат, пожалуй, зря не заглянул на кухню, прежде чем выходить на улицу. Не исключено, что улица олицетворяет свободу, место, где тебя никто не догонит, а ужас как раз обитает на кухне.

Хорошо, когда квартира дружная. Тогда перед праздниками топится плита, на которой варится студень, а в огромной духовке пекутся пироги разом на всех соседей. А если это не квартира, а недоброй памяти Воронья Слободка? Тогда каждый ковыряется на своей керосинке, а с печами положение и вовсе безвыходное. Три круглых голландки на шесть комнат и коридор. Печь топится со стороны одной из комнат, а обогревает ещё и соседнюю комнату и кусочек коридора. Кто её должен топить и как часто? Проблема... Но главное, где хранить дрова и керосин? На чердаке сушится бельё, в сыром подвале дрова хранить не станешь, да и места там не хватит. Значит, нужен сарай, а вернее, полсотни сараев, которые надо разместить во дворе.

Сараи в два яруса лепятся вдоль глухой стены и вдоль дощатого забора, отгораживающего дом от переулка. В каждом сарае шесть полениц колотых дров, шесть бидонов с керосином, ещё какой-то скарб. Ох и раздолье для склок и выяснения отношений! Кто у кого керосина отлил, кто спёр у соседа полено?.. А уж с точки зрения пожарной безопасности... удивительно, что город так редко горел. Хотя, люди понимали, где живут, и даже местные гопники собирались тайком покурить где угодно, но не в закоулках возле сараев.

Сидеть на краю песочницы можно было долго и при этом не дождаться ничего. Ясно, что его высчитали, видят, опасаются и просто так, нахрапом не полезут. Самый неприятный вариант, если беда разумна. С нерассуждающим монстром, который бросается при первой же возможности, гораздо проще. Или он тебя схарчит, или ты выпустишь ему кишки. А тут – нечто разумное, значит, стрелять, не взглянув ему в лицо, никоим образом нельзя. Может быть, оно гробит людей просто оттого, что ему никто не догадался помочь... не людей гробить, конечно, а просто помочь, по человечески.

Игнат поднялся, и направился туда, где сараи, выстроенные вдоль забора, почти смыкались с сараями вдоль брандмауэра. Проехать в эту щель могла разве что инвалидская машинка, на какой в фильме Гайдая раскатывали Вицин, Никулин и Моргунов. Грузовик, на котором привозили дрова, втиснуться туда не мог, так что дрова выгружали посреди двора, а потом перетаскивали в сараи на руках.

На дворе – трава, на траве – дрова...

В дальнем закоулке стоял Шурка и, приспустив штаны, писал на стенку сарая.

– Другого места не нашёл? – спросил Игнат.

Понимал, что не стоит этого говорить, но патовую ситуацию нужно было обострять, и Игнат рискнул.

Мальчишка странно изогнулся, оборотился, открыв рот, тихонько взвизгнул и бросился под ноги Игнату, собираясь проскочить низом. Из спущенных штанов мечтой Буратино упруго торчала деревянная, дурно выстроганная сабля.

Можно было не загадывать, что случится, когда самодельный клинок ткнётся Игнату в живот или ноги. Деревянные сабли ранят страшнее стальных, и уж, во всяком случае, занозистей. Рука сама нажала на спуск самострела.

Недаром говорится: "Мастерство за плечами не носят, а оно всегда при себе", – он и сейчас выстрелил не в мальчишку, а в деревяху, что угрожала его жизни. Тонкая серебряная стрелка расщепила сосновую древесину, что-то хрустнуло, мальчик слабо замычал, опрокинулся на бок.

Пошатнувшись, Игнат схватился рукой за стену сарая, наклонился, уже понимая, что убил ребёнка. Мальчик лежал, выбросив одну руку вперёд, он как бы незаметно подползал к Игнату, и вытянутая рука его была неестественно, страшно длинна. Хотя, возможно, так просто казалось оттого, что ног у Шурки не было. Короткие, обычно не достающие колен штанины пусто обвисали, пластаясь по земле. Рядом валялись какие-то щепки, стружки... их становилось всё больше, казалось сейчас стружечная пена полностью поглотит лежащее тело.

В далёкие пятидесятые, когда ещё не были изобретены ячеистые клетки из макулатурного картона, яйца в магазины привозили в ящиках, наполненных сосновой стружкой. Эту стружку потом жгли на задних дворах продуктовых магазинов, местные мальчишки разгребали прутиками золу, выискивая печёные яйца, которые были гораздо вкуснее сваренных матерью. Порой ненужную стружку отдавали людям на растопку или для набивки матрацев. Так что здесь всё в русле времени, ничего удивительного, что возле сарая лежат покуда не прибранные стружки... и когда они скроют мёртвое тело, оно обратится там в случайно забытое яйцо, из которого вылупится безногий ужас.

Игнат ухватил Шурку под мышки, потащил в сторону от множащихся стружек, прочь из узкого грязного прохода, на солнечный двор. На дворе трава, там всё должно быть кенно...

– ...правильно... – одёрнул себя Игнат.

– Кенно, – возразило помрачённое подсознание, – или нарно.

"Как же это она меня так уела? Откуда знает?"

Мальчишка открыл мёртвые глаза и внятно произнёс:

– Катись колбаской по Малой Спасской!

Игнат покачнулся, упал, больно ударившись головой, и впрямь откатился немного, причём не кубарем, а именно колбасой, как и приказал безногий мертвец. Провода натянулись, электроды соскользнули с висков, так что программа аварийного возвращения немедленно вышвырнула Игната в затенённую комнату лаборатории.

С полминуты Игнат царапал ногтями пол, будучи не в силах не только подняться, но и вообще сделать хоть что-нибудь. По счастью, на контроле ничего не заметили, никто не прибежал помогать. Трудно сказать, что Игнат ненавидел больше: состояние полной беспомощности в первые минуты по возвращении или услужливую готовность дежурной смены помочь. Ведь того и гляди, на руках понесут. А некоторым нравится, когда с ними вот так возятся. Зиновий, говорят, по возвращении долго лежит в прострации, а дежурная смена бегает, только что горшок ночной не приносят... Хотя на то он и есть Зиновий, наша гордость и маяк.

Удивительно другое – Игнат, Зиновий – имена редкие, и такие в их профессии почти у всех. Нет, встречаются, конечно, и Александры с Николаями, но тогда фамилия у коллеги окажется такая, что не сразу выговоришь: Зацепиани или Соловей-Залётный. Шомняк, впрочем, тоже звучит как надо. Один Алёшка Иванов простец, но это исключение, которое подтверждает правило.

Игнат размышлял, лёжа на полу, прижавшись щекой к холодному линолеуму. Потом собрался, подтянулся на руках и втащил себя на топчан. Надо бы встать, выйти к дежурной смене, но сегодня, похоже, это не получится, так что пусть укол глюкозы делают здесь.

Нажал кнопку вызова, закрыл глаза. Чувствовал, как ему закатывают рукав, колют глюкозу. Доктор – по прикосновениям ясно, что на смене Рина Иосифовна – быстро нащупала пульс, коснулась лба тыльной стороной ладони, проверяя, нет ли жара. Хотя, откуда взяться жару? А пульс в таких случаях всегда за сотню.

– Всё в порядке?

– Думаю, – ответил Игнат, не открывая глаз.

Думать это тоже часть работы. Он туда не за приключениями ходил, и если сейчас не проанализировать увиденное, то весь поход пойдёт прахом.

Что в конечном счёте произошло? Фиаско он потерпел полнейшее, сама Лидия Андреевна так и не появилась, но инициатива всё время была в её руках. Причём, ударила она лишь однажды, но чуть не насмерть. Вероятно также она действует и с остальными людьми, неподготовленными. Он искал надвигающуюся угрозу, копящийся страх, а их попросту не было. Был свет, радость, ностальгия далёкого детства... а потом – один внезапный удар, способный убить или свести с ума. Хороша старушка, ничего не скажешь. И всё-таки, как она это делает? Ясно, что делает неосознанно, характер у бабушки параноидальный, но сознательно мучить незнакомых людей она не станет.

Отправной точкой была комната, очень похожая на ту, в которой он побывал во время ознакомительного визита. Теперь ищем разницу... Понятно, что в настоящей комнате не было сабли. Впрочем, саблю даже расшифровывать не надо, обычный фаллический символ. А уж в последней сцене, когда она у Шурки из штанов торчала... кстати, именно тогда мальчишка стал агрессивен. Какую роль сыграл этот Шурка в юные годы Лидии Андреевны? Может быть, затащил малолетку в проход между сараями и надругался над ней. А мы теперь разгребаем последствия.

Нет, это было бы слишком просто и, главное, сюжет развивался бы не так. В поддержку гипотезы о давнем изнасиловании говорит только разрубленный саблей песчаный кулич. Мальчишка не стал бы запираться в туалете, не избегал бы разговоров, а хитро зазывал бы Игната туда, где можно пустить в ход саблю. Но главное, откуда хозяйка знает, как именно можно расправиться с пришельцем, причём самым жестоким и эффективным способом? Можно подумать, что это не её кошмар, а мой.

Игнат сосредоточился и вызвал в памяти виденную лишь однажды комнату. Подобной техникой владели немногие, называлась она ментальной галлюцинацией. Игнат снова ссутулившись стоял посреди комнаты и мог внимательнейшим образом разглядывать вещи, на которые в реальности не обращал внимания. И всё-таки, они были замечены, отложились в памяти, и теперь их можно перевести в разряд осознанного.

Картинка на стене, не новомодный постер, а раскрашенная фотолитография. "Маленькая кошечка охотно играет с мальчиком", – апофеоз пошлости, современные коллекционеры за такое бешеные деньги платят. Литографированный мальчик лет трёх даже отдалённо не напоминает Шурку. Котов во дворе и вовсе не замечалось, так что картинка безвредна, если не считать вопиющего дурновкусия.

Тарелки с супом на столе нет, да и какой может быть суп, когда хозяйка собирается ложиться в больницу? Ох как неохота было Лидии Андреевне ложиться в стационар, пусть даже для рядового обследования! Рина Иосифовна еле уболтала подозрительную старуху. Обещала после обследования вторую степень инвалидности, а это льготы и прибавка к пенсии. Вот и думай: в больницу неохота, а на инвалидность – так очень даже.

И всё-таки, супом в комнате пахнет, тем самым, фрикадельковым. Пообедала хозяйка ещё до приезда врачей, посуду помыла и поставила в буфет. Но запах остался и, значит, появление тарелки с супом объясняется по Фрейду как небывалая комбинация привычных впечатлений. В кошмаре непременно должно быть что-то из впечатлений минувшего дня. К сожалению, впечатления старушкины, а кошмар – родной, Игнатов. И у каждого из пострадавших кошмар тоже родной, а Лидия Андреевна как бы и вовсе не при чём.

На столе лежит книга, вместо закладки торчит кончик рекламного объявления. Игнат прищурился, прочёл название на коленкоровой обложке. Всё-таки хорошо, что одинокие старушки предпочитают перечитывать классику. Оказалось бы на столе что-то глянцевое – и гадай, имеет ли оно отношение к последним событиям. А так, вызвал в памяти давно прочитанный текст и всё понял. Ай да бабка! Значит, это не герой романа мальчика убил, а злобный Игнат Шомняк... ловко придумано, дедушка Фрейд был бы доволен. Неужто на совести Лидии Андреевны – кровь неведомого Шурки? Нет, вряд ли... маленькие девочки редко убивают мальчишек. И потом... как там в подлиннике: "Мальчик лежал, выбросив одну руку вперёд, другую придавив коленом, одна нога его казалась немного короче другой..." – тут явно творческая переработка, чтобы побольнее ущучить незваного гостя.

– Дело ясное, что дело тёмное, – произнёс вслух Игнат и, стряхнув остатки сосредоточенности, встал. Его ещё покачивало слегка, но в целом состояние было нормальным.

Теперь предстояло наводить справки, в первую очередь, кто такой Шурка, и какую роль он сыграл больше полувека назад в жизни нынешней старушки Лидии Андреевны.

Легко сказать – наводить справки, а закон о неприкосновенности личной жизни – куда девать? И без того вся контора работает полулегально. Это ж подумать страшно – соваться не просто в личную жизнь, а в подсознательное, куда и сам человек не осмеливается заглянуть. По закону подобные эксперименты можно осуществлять только с согласия пациента. А Лидия Андреевна никаких разрешений не давала и давать не собирается. Она со своими кошмарами сжилась, а что полгорода из-за неё пребывает в глубокой депрессии – вещь практически недоказуемая особенно для самой виновницы. И чуть выползет история за пределы лаборатории, как немедленно объявится какой-нибудь правозащитник и громогласно заявит:

– По какому праву вы лезете во внутренний мир пожилой женщины? Нарушение закона налицо, а оснований для вмешательства – никаких. Статистика самоубийств по району?.. частота обращений к психиатрам?.. количество несчастных случаев? Но причём здесь Лидия Андреевна? Вот и засуньте свою статистику сами знаете куда. За подходящую цену мы вам ещё и не такую статистику сварганим.

В результате получается, что работающие в центре не то благодетели рода человеческого, не то – убийцы в белых халатах. Во всяком случае, со времени последнего прокола всякая деятельность центра была прекращена прокуратурой, и то, чем занимался только что Игнат Шомняк, иначе как преступлением против личности назвать нельзя. Причём преступление совершается с особым цинизмом, под самым носом у работающих следователей.

За день своим людям не удалось выяснить ничего. В таких случаях обычно клиента оставляли на несколько дней в покое, но Игнат понимал, что ещё раз заполучить Лидию Андреевну в больницу вряд ли удастся, да и неизвестно, что с ними будет завтра – может быть, всех арестуют. Поэтому он решил ближайшей ночью повторить вылазку, а там – хоть трава на дворе не расти.

Глава 2

Комната, большая, светлая... – это понятно, теперь так всегда будет. Люди незнающие, слыхавшие что-то, но не понявшие ничего, полагают, что такие как Игнат шастают по чужим снам. Оно конечно, случается, что разные сны начинаются с одного зачина, а потом расходятся словно тропинки от камня с надписью: "Направо пойдёшь..." – но очень немногие видят такие сны и даже помнят, что уже бывали в этой ситуации, знают, какого коня потеряют, если пойдут направо. А при путешествии в подсознание, отправная, базисная точка встречается непременно. Конечно, меняться будет и эта комната, символ устойчивости переменчивого мира, но меняется она медленно, за годы. У дедушки Фрейда о таком слова нет, то ли не знал, то ли ему неинтересно было.

А вот мелочи в комнате меняются непременно. Тарелки с супом нет, книги тоже... хотя книга была в реальности, а здесь засветилась жутковатой инсценировкой. На столе лежит неровно отрезанная скибка хлеба и большой, пыльный огурец. Дедушка Фрейд немедля сделал бы вывод, и на этот раз ошибся бы; как там, в анекдоте... бывает ведь и просто сон. Хлеб и огурец имеют двоякий, но совершенно не сексуальный смысл: прежде всего, они означают, что Лидия Андреевна дочитала-таки книгу, а во-вторых, ей, искусной поварихе, решительно не понравился больничный обед. И это правильно, нравиться больничный обед не может по определению.

А вот и фаллический символ: на том месте, где валялась увиденная в первый раз сабля, лежит игрушечная жестяная дудка. Ох как давно отечественная промышленность выпускала подобные игрушки, теперь такое только на картинках Пахомова увидеть можно!

Левой-правой! Левой-правой!

На парад идёт отряд!

Значит, не удалось взять чужака саблей, и Лидия Андреевна перевооружается. Очень мило, посмотрим, чего можно ждать от дудки. Поднять что ли трубу и задудеть? Нет, в комнате нельзя, в базисной точке вообще не следует совершать необдуманных действий. Ты нашумишь не подумавши, а старушка умом повернётся. Страшное дело, если в центре мира, где всё должно быть неизменно и безопасно, прозвучит жестяной сигнал тревоги. Реакция в таких случаях непредсказуема. Чужая душа – потёмки, даже если в ней царит солнечный день.

Игнат вышел в коридор... нет, прямо во двор. И это был сразу городской двор, безо всякой зеленеющей травки. Хотя, солнышко блестит, без этого Лидия Андреевна, видимо, не умеет. И тесный проход между сараями – на месте, приглашает зайти. Просто и навязчиво: в коридоре тебе делать нечего, на лестницу, где, несомненно, обитают мелкие страхи, даже в прошлый раз не пустили, а сюда – милости просим.

На земле, перед самым проходом свалена куча дров, причём не поленьев, а старых шпал. Их ещё пилить предстоит и колоть. Не позавидуешь тому, кто, позарившись на дешевизну, купил списанные шпалы. Намучается он с ними и пилу заездит вусмерть. Зато горит пропитанная креозотом древесина жарко и дымно.

На одной из шпал, не глядя в сторону Игната, сидит Шурка. Ноги на месте, нормальные мальчишеские ноги, на правой коленке – царапина. В руках у Шурки, конечно же, жестяная дудка. Что и требовалось доказать.

Сейчас от Игната ждут, что он заговорит с парнем, например, сделает замечание, что сидеть на плахе не следует, штаны будут испорчены, смоляное пятно никакая стирка не возьмёт. Не исключён и другой вариант, что Игнат сразу зайдёт в промежуток между сараями и окажется в ловушке. Вряд ли удастся выйти назад через шпалы, как бы деревянные плахи не стали плахой в ином смысле слова.

На дворе – дрова, на дровах – братва, у братвы – трава... Нет, у братвы – труба. Ему, Игнату, труба.

А вот мы сейчас сделаем иначе и подыгрывать бабушке не станем. Не я за тобой буду бегать, а ты за мной побегай!

Игнат развернулся и, пройдя через подворотню, вышел на улицу.

Обычная улочка старого Петербурга, они и сейчас почти не изменились. Даже район угадывается: Петроградская сторона. Если напечатать это название на компьютере, то глупый "Ворд" не поймёт написанного и предложит замену: "Ретроградская сторона". И, между прочим, будет прав.

У стены сидит нищий – безногий калека. Игнат внутренне напрягся: "Начинаются дни золотые..."

Обычный, неприметный дядька... серое давно не бритое лицо, в которое навеки впечаталось покорное безразличие. Обрубок тела усажен на тележке, махонькой, только поместиться. Вместо колёсиков – четыре подшипника, вынесенных с завода. Рядом ручками вверх стоят подбитые резиной калабахи, с их помощью инвалид передвигается: отталкивается от мостовой и едет, покуда сила в руках есть. Но сейчас он просто ждёт, когда мимо пройдёт сердобольный прохожий. Перед нищим на тротуаре мятая алюминиевая миска, должно быть, в неё прохожие кидают копейки. А ведь, судя по эпохе, ноги он потерял на войне. Это в наше недоброе время любой пропойца, по пьянке ставший инвалидом, облачается в камуфло и корчит из себя раненого афганца, в пятидесятых, попробуй искалеченный солдат выползти за милостыней не то что при медалях, но просто в старой гимнастёрке – мигом заметут в участок, а следом – в специнтернат, ничем, по сути от тюрьмы не отличающийся. И не посмотрят, что был ты героем, а стал калекой. Изувеченный воин не должен смущать граждан победившей страны.

Игнат шёл, стараясь не глядеть. Руку в карман не сунул, и без того ясно, что там пусто, и подать милостыню давно умершему, живущему лишь в памяти Лидии Андреевны инвалиду не удастся.

Проходя мимо, покосил глазом. В миске у нищего вместо копеек лежали варёные макароны. В последнее время такие снова появились в продаже: толстые, серые... Но прежние макароны ещё и разваривались, а остынув, слипались в неопрятный клейстерный комок. Клейстерный или клистирный?.. тьфу, пропасть, опять всё не просто так, всё с подтекстом самого неаппетитного свойства.

Нищий ел, отлавливая толстыми немытыми пальцами по одной макаронине.

Мимо Игната протиснулся невесть откуда объявившийся Шурка, приспустил штаны и принялся писать прямо в миску, на макароны.

Нищий ел.

Подавив рвотный позыв, Игнат быстро пошёл прочь. Шагов через пять оглянулся. Шурка продолжал своё занятие. Жестяная дудка была зажата под мышкой.

– Ничего личного, – пробормотал Игнат.

В самом деле, происходящее скорей всего, не направлено против пришельца. Скажем, Лидочка в детстве страдала ноктоэнурезом. Не опасная, но стыдная для пятилетнего ребёнка болезнь. Не было среди маленьких детей большего оскорбления, чем сказать, другому, что он ночами рыбу в постели ловит. А дальше абсолютно по Фрейду происходит перенос: вовсе и не я писаю где попало, а Шурка. Знать бы ещё, кто таков этот Шурка, совсем хорошо было бы.

Хуже всего, если никакого Шурки в природе не существовало, а просто Лидия Андреевна компенсированная трансвеститка. В таком случае, Шурка это она и есть... Впрочем, трансвестит бы непременно обустроил свой быт по-мужски, а комнаты, что реальная, что отправная точка подсознания, явно носят следы женской руки. Занавесочки, шкатулочки, картиночки... маленькая кошечка охотно играет с мальчиком. Так что этот вариант можно отбросить.

Оставив позади безногого нищего, Игнат свернул за угол и очутился на шумной улице.

Удивительная вещь – шумная улица! Подобное образование можно встретить в сознании почти любого человека, хотя иногда это не улица, а, скажем, шумная комната. Её глубинный смысл – одиночество в толпе и взаимное непонимание. Идёшь по дороге или сидишь на диване, кругом куча народу, но никого не видно, сфокусировать взгляд на окружающих не удаётся. Звучат голоса, крики, смех, плач, но ничто не касается сознания, всё проходит мимо, всё на уровне белого шума. Лишь иногда какой-либо образ впечатывается в память, и потом человек сам не может понять, откуда вылезли, неопознаваемые, но отчаянно знакомые запахи, незнакомое, но родное лицо, безумные, но непременно многозначительные слова:

Ходил монах, стремясь от мира непоседицы,

Скрывался он в глуши на дальних берегах,

Хранил монах, хранил червонные медведицы,

Златых медведей где-то там хранил монах.

Зачем тебе это, если ты не поэт, и откуда эта бредятина выползла? А она именно оттуда, с шумной улицы.

Никто из коллег Игната в таких местах бывать не любил. Беспокойства много, а толку – чуть. Но иногда и там можно подслушать или подглядеть нечто важное. В практике Игната один подобный случай был.

Молодой человек, с которым работал Игнат, не был индуктором, не проецировал свои страхи на окружающих. В таких случаях помощь осуществляется только по личной просьбе, но молодой человек и помощи не просил. Он с некоторой гордостью позволил заглянуть в свой внутренний мир, заранее ожидая посрамления психокорректировщика. Игнат не стал его разочаровывать, молодой человек и сейчас верит, что всех посрамил. Вообще-то пациент представлял собой редкий тип – глубоко верующего человека. Как и полагается христианину, был он дуалистом, ставящим дьявола если не на одну ступеньку с богом, то лишь немногим ниже. Везде и всюду видел он происки дьявола, а в подсознании страдальца нечистый царил бесконтрольно, прямо хоть экзорцистов вызывай. В борьбе с внутренним бесом юный подвижник проводил едва ли не всё своё время и видел в том смысл жизни. Игнату он дозволил вмешаться лишь для того, чтобы лишний раз убедиться, что молитва ему помогает, а психокоррекция – нет.

Дьявол, царивший в душе христианина, вид имел почти канонический: двухметровое монстрило, состоящее из смоляных потёков чёрного вара. Монстр оказался напрочь неуязвимым, он срастался даже будучи разорванным на куски или сожжённым в пламени пожара. Игнат проклял создателей "Терминатора-2", с которого явно было срисовано смолистое чудовище. Оно неторопливо гоняло Игната по всем закоулкам бессознательного, никакие ухищрения не могли сбить его со следа.

Тем более не действовал против дьявола самострел с серебряными иглами; любой поп подтвердит, что подобные вещи проходят по части бесовщины, и толку от них ноль. Истиной в данном случае является то, что если имеешь дело с верующим человеком, нужно действовать верой.

В отчаянии Игнат попытался закрестить нечистую силу, но и тут не преуспел. Зато впервые овеществлённый комплекс вступил с ним в контакт. Прямо под черепом, неслышно для окружающих зазвучал насмешливый голос: "Не старайся, всё равно не поможет. Я же знаю, что ты безбожник".

Игнат бежал по шумной улице, дьявол шагал следом. Если свернуть за угол, противник немедленно выходил из-за этого же угла, сокращая весь отрыв, так что Игнат предпочитал уходить по прямой, наблюдая за черной фигурой, рассекавшей толпу. Будь это собственный бред Игната, можно было бы пойти навстречу опасности и погибнуть в борьбе. Именно таким образом удаётся избавиться от застарелого комплекса. Увы, дьявол был порождением чужих страхов, поэтому прямое столкновение не могло дать ничего. Сработает система аварийного возвращения, и Игната попросту выкинет из чужого подсознания.

Улица была полна пешеходов. Они проходили мимо дьявола, ничего не замечая, не делая даже попытки посторониться. Дьявол тоже не обращал внимания на людей; удивительно, как при таком скоплении народа они умудрялись избегать столкновений.

И тут произошло нечто, заставившее Игната замереть. В безликой толпе образовалась пара, обладающая индивидуальностью. Мама и дочка, девочка лет трёх. Вернее, в глаза бросалась только девчушка, мама шла подобно прочим сомнамбулическим фигурам, не видя посланца ада. А вот девочка... Игнат отчётливо почувствовал, как напряглась малышка, разглядывая идущего навстречу монстра. А когда они поравнялись, девочка протянула руку и пальчиком коснулась чёрной смолы.

Ух, как исказились смоляные потёки, заменявшие дьяволу лицо! Но он не выдал себя ни единым движением, лишь проводил уходящих долгим запоминающим взглядом. Бес не посмел тронуть ребёнка, который держится за руку матери, и отложил свою месть на потом.

Этого было довольно, чтобы Игнат нашёл выход из ситуации, казавшейся неразрешимой. Он сходил в церковь, которую посещал пациент, заплатил священнику и попросил подарить усердному прихожанину образ Богородицы, чтобы тот мог молиться пресвятой деве о ниспослании душевного покоя. Игнат уже не помнил всего, что наплёл доброму пастырю, но тот просьбу выполнил, и в душе молодого человека установился мир. Когда Игнат в последний раз заглянул в подсознание пациенту, он обнаружил, что тот ни на секунду не выпускает ладонь женщины, в которой воедино слились Богородица и воспоминание о родной матери. А в особо критических ситуациях он попросту лежал на руках, приникнув к кормящей груди.

Кому-то подобная картина может показаться нелепой и даже похабной, но честное слово, она куда менее кощунственна, нежели одобренное церковью выражение: "Возлежать на лоне Христовом".

– Вот видишь, – сказал на прощание молодой человек. – Ты не помог, а молитва помогла.

– Неважно, что именно помогло, главное, что помогло, – ответил Игнат.

Ничего больше говорить он не стал, зачем огорчать великовозрастного младенца?

Теперь, оказавшись на шумной улице, рождённой полузабытыми воспоминаниями Лидии Андреевны, Игнат шёл, высматривая среди теней нечто живое. И конечно же, упустил, не заметил вовремя.

В какую-то минуту он сошёл с тротуара или тот сам выскользнул из-под ног, так что Игнат очутился на мостовой. И тут же грянул сигнал дурацкой жестяной дудки. Прямо на Игната мчал дребезжащий трамвай. За стеклом смутным пятном белело лицо вагоновожатого.

Игнат попятился, но, споткнувшись о поребрик, упал, отчётливо понимая, что ноги остались на мостовой, как раз там, куда накатывал сошедший с ума и рельсов трамвай. Старые трамваи не умели гудеть, они дребезжали пронзительным электрическим звонком, так похожим на школьный, но этот гудел по-автомобильному, словно кто-то нажимал на грушу, прикрученную к жестяной трубе: "Би-бип!.. Би-бип!.."

"Труба архангела..." – успел подумать Игнат.

Он не помнил, сам включил срочное возвращение, или его вышвырнуло, как в прошлый раз. Очнулся уже в лаборатории. Линолеум холодил щёку, тело не желало слушаться. Игнат лежал, чувствуя как неохотно отпускает его леденящий ужас. В памяти раз за разом возникала наезжающая громада трамвая, пятно лица за лобовым стеклом, цифра шесть в обрамлении сапфировых огней.

Каждый маршрут ленинградского трамвая отмечался своей комбинацией разноцветных сигналов. Двадцать шестой – красный и оранжевый, сороковой – два зелёных огня, а шестёрка – два синих. Даже в этой малости чужая память не соврала.

Крутая бабушка, однако. Ещё раз его так шандарахнет, и он, пожалуй больше не осмелиться заглянуть в чужую душу. Но откуда она знает, чем надо бить незваного гостя? Неужто тоже смотрит вглубь подсознания, выискивая погребённые страхи? А потом бьёт точно и безжалостно. Этак и помереть можно... не старушке, конечно, а Игнату Шомняку.

Шёл трамвай четвёртый номер,

На площадке кто-то помер,

Не доехал до конца.

Ламца-дрица гоп ца-ца!

В Петрограде в годы нэпа, когда ещё и Лидии Андреевны на свете не было, существовало всего четыре трамвайных маршрута. Самый длинный был четвёртый. Четвёрка ходила от острова Голодай до речки Волковки, или как утверждали остряки, "...по Голодаю, поголодаю и на Волково кладбище!" Об этом маршруте и сложена песенка, пережившая четыре поколения пассажиров.

Интересно, какие огни были у четвёртого номера?

Добрейшей Рины Иосифовны, проводившей ночь на сестринском посту, сегодня нет, на отделении дежурит Леночка, а значит, и она, и сёстры, спят, каждая в своём закутке. На помощь можно и не звать.

Отлежавшись, Игнат с трудом поднялся, отключил приборы и, держась за стенку, поплёлся на пост за глюкозой. Сами себе в вену колют только наркоманы, так что сестёр всё равно придётся будить. Никто не ждёт, что его вторую ночь кряду вышибет из чужого подсознания в три часа ночи.

За дверью его встретил неожиданно яркий свет и милиционер, сидящий рядом с дежурной сестрой. Совершенно нелепая пара: менту явно хотелось полюбезничать с миленькой сестричкой, тем более, что среди мужиков ходят слюноточивые рассказы о сексуальной доступности ночных сиделок. Бедняга не знал, что Людочка относится к той разновидности сексапильных девочек, которые смысл жизни видят в том, чтобы поломать кайф распалённому самцу. Они с большой охотой занимаются рискованным флиртом, но умудряются ускользнуть от жадных объятий в ту секунду, когда, казалось бы, постели не миновать. Так что и Людочка была не прочь поиграть в турусы на колёсах, но оба сейчас находились при исполнении, причём по разные стороны баррикады.

– Людочка, – сказал Игнат. – Мне бы глюкозы. Инъекцию делать пора.

Последнее он добавил специально для бдительного стража, мол, никакого ЧП не произошло, во всех делах привычная рутина. Однако, обдурить милицейского сержанта не удалось.

– Нуте-ка, что у вас там?.. – потребовал он, увидав, что на свет появились ампулы и одноразовый шприц.

– Глюкоза, – простодушно объяснила Людочка, демонстрируя коробку.

– Ага, можно подумать, я не знаю, какую именно наркоту глюкозой зовут! Давайте-ка к начальству. И вы тоже, – повернулся он к Игнату.

В кабинете дежурного врача сидело ещё двое милиционеров и непременный в таких случаях человек в штатском. Милиция расположилась на диване, штатский за письменным столом, а Леночка... – Елена Михайловна – на стуле посреди комнаты.

– Вот, – доложил конвоир, – задержал. Что-то она ему колоть собиралась.

– Елена Михайловна, – взмолился Игнат, нарочито не обращая внимания на посторонних. – Глюкоза нужна, ноги не держат...

Леночка резко поднялась, усадила Игната на своё место, закатала рукав, не глядя, словно с полки, забрала лекарство из рук милиционера, сама сделала инъекцию.

– Люда, идите на пост.

– А вы – останьтесь, – сказал штатский, глядя на Шомняка. Коробочку с ампулами он внимательно осмотрел и оставил лежать на столе.

– Тогда эти пусть встанут, – потребовал Игнат. – Мне прилечь надо.

Подчиняясь кивку штатского, милиционеры встали и заняли позицию у дверей.

– И кто вы тут, пациент или сотрудник? – поинтересовался следователь.

– Санитар, – ответил Игнат, прикрыв глаза и откинувшись на кожаный валик.

– Любопытные у вас санитары, которым среди ночи требуются инъекции глюкозы, – очевидно, это было сказано дежурному врачу.

– А вы к нам пойдёте работать? – задала контрвопрос Леночка. – Давайте, мы с удовольствием примем санитарами вас и всех ваших сотрудников. А пока вы ещё не согласились, у нас будет работать Игнат Кузьмич, даже если по ночам ему придётся колоть глюкозу.

– И где же вы, Игнат Кузьмич, прятались?

– Я не прятался, я спал. В лаборатории возле сестринского поста топчан есть, ну, я и прикемарил малость, пока тихо.

– Так прикемарил, что глюкоза понадобилась... Замечательно. Давайте посмотрим, что в вашей лаборатории творится.

– Туда без сотрудников нельзя, – быстро сказала Леночка. – Туда даже врачи не заходят.

– А он там спит. Замечательно!

– Я там лаборант на полставки, – пояснил Игнат, – поэтому у меня ключ есть. И потом, я ничего не трогаю, просто сплю.

– Мы тоже ничего трогать не будем. А опечатать вашу лабораторию нужно, чтобы там, не дай бог, ещё кто-нибудь спать не улёгся. Вы, как, идти сможете, или без вас опечатывать?

– Смогу.

Все пятеро прошли через отделенье и остановились у дверей лаборатории. Дверь была не заперта и открылась едва следователь потянул за ручку. Игнат включил свет.

Милиционеры в помещение не вошли, остановились в дверях, уважительно оглядывая забитое приборами помещение.

– Впечатляет, – признал следователь. – И чем вы тут занимаетесь?

– Будто сами не знаете, – буркнул Игнат. – Психокоррекцией.

– А вам известно, что несанкционированное проникновение в чужую психику запрещено?

– Так то несанкционированное. У нас всё по закону.

– И как вы эту психокоррекцию осуществляете?

– Я откуда знаю? Моё дело – электроды налеплять.

– Красиво врёшь, – заметил один из милиционеров. – Одного не учёл, пострадавшие твой фоторобот нарисовали и на очной ставке тебя признают, можешь не сомневаться.

– Где это они меня могли видеть? – возмутился Игнат. – Во сне, что ли? Так ментальные образы со снами практически не корелируют.

– Во, как заговорил, лаборант, – заметил следователь. – Профессору так говорить впору. А пострадавшие тебя именно во сне видели.

Игнат добавил в голос злоумышленно-уголовных интонаций и хрипло произнёс:

– На пушку берёшь, начальник. Каждый лох знает, что, проникнув в подсознание, врач может принять там любой облик, хоть родной мамы, хоть огнедышащего дракона. И вообще, во сне меня видели, во сне и ловите.

– Поймаем, не беспокойтесь.

– А как же несанкционированное проникновение?

– А мы с санкции прокурора.

– Боюсь, прокурор не может дать такого разрешения. А то вы влезете в чужую душу в милицейских сапогах и такого там наворотите, что после вас только под тяжёлую психиатрию.

– А после тебя?

– Я в чужую душу не лезу. Моё дело – электроды налеплять.

– Это я уже слышал. И про изменение облика я знаю, хотя и не лох. А ещё я знаю, что ваш брат старается пользоваться собственным обликом, но малость подкорректированным, покрасивше да посупременистей. Опять же физические недостатки исчезают. Поэтому на психокоррекцию идут в основном люди убогие, которым не чужие недостатки исправлять, а со своими бы разобраться. В чужом сознании этот специалист прыгает как кузнечик, а наяву без глюкозы ног не волочит. Я понятно излагаю?

– Ничего удивительного, – заметил Игнат, – подобное было всегда, и, думаю, впредь будет также. Классический пример – Сабина Шпильрейн, из пациенток доктора Юнга она прямиком попала в светила психоанализа.

– Понятно. Кто сам ничего не может, тот идёт учить и лечить других. Возможно так было всегда, но впредь так не будет. Закон как раз и охраняет нормальных людей от лечения такими как вы.

– Послушайте, – сказал Игнат. – Вы меня, кажется, ещё не арестовали и даже не предъявили никакого обвинения. Поэтому, давайте всю вашу ругань отложим на потом. А пока объясните, на каком основании вы сюда вторглись.

– Объясняться я буду с вашим начальством, а вам, как вы верно заметили, буду предъявлять обвинения.

– Прямо сейчас, в четвёртом часу утра?

– Почему бы и нет? Вы не дома, а на работе. Простите за каламбур, у вас сейчас рабочая ночь. Опять же, взяты с поличным, в лаборатории...

– Я здесь спал. Так что инкриминировать мне можно только нарушение правил внутреннего распорядка.

– Это вы на суде объяснять будете.

– Тогда отметьте в протоколе, – зло сказал Шомняк, – что в лаборатории меня никто не видал, поскольку ваш сотрудник не за коридором следил, а, пользуясь служебным положением, вёл фривольные разговоры с дежурной медсестрой. И не забудьте отметить, что вся аппаратура в лаборатории выключена.

– Не вся, – следователь вытащил приборчик, более всего похожий на обычный наладонник, и указал на светящийся зелёный огонёк. – Видите, индикатор говорит, что здесь и сейчас что-то включено. И я, кажется, знаю, что именно.

– Можете выбросить ваш индикатор на помойку. Я лично всё здесь обесточил ещё с вечера.

– С вашего позволения, я пока обожду это делать. А вы, в свою очередь подумайте, не желаете ли вы в чём-либо признаться? Чистосердечное признание... в общем, не мне вам объяснять.

– Чистосердечно признаюсь, – с невинной улыбочкой, ответил Игнат, – что проснувшись я не успел сходить в туалет, и если я не сделаю этого сейчас, то могу описаться.

В памяти невольно возникла алюминиевая миска с макаронами и струйка мочи... Путешествие в чужое подсознание долго не отпускает исследователя, так что неподготовленный человек порой не может отличить, где его собственные мысли, а где наведённые образы. Не только врач действует на пациента, но и пациент действует на врача; в психологии и психиатрии это особенно заметно.

– Сейчас схОдите. И всё же, повторяю, не хотите ли в чем-либо признаться?

– Кто повторяет, – произнёс Игнат поговорку времён детства Лидии Андреевны, – тот в уборную ныряет.

Опять фиксация на анальной стадии. Психологи, особенно молодые и энергичные, любят твердить, как далеко продвинулся психоанализ со времён Фрейда, но всё же истины, открытые патриархом, то и дело напоминают о себе. Недаром любимая прибаутка Игната Шомняка: "Дедушка Фрейд был бы доволен".

– Замечательно... – дребезжащим голосом произнёс следователь. – Сейчас сдадите вашу технику, подпишите протокол и можете отправляться нырять, куда захотите.

– Техника не моя, а казённая. Угодно – опечатывайте помещение, а утром беседуйте с руководством больницы. А меня оставьте в покое.

– Нет, господин лаборант, технику вы, всё-таки сдадите, – следователь шагнул вперёд и резко дёрнул Игната за борт пиджака. – Это у вас что за портупея? Ну-ка быстро, снимайте пиджачок... Я-то вздыхаю, ах бедняжка, ходит горбатый, потому, наверное, и в психокорректировщики подался, а у него на спине целый арсенал...

– Какой арсенал? Это усилитель биотоков...

– Вот его-то нам и надо. А говорил, всё обесточено. Смирнов, сними молодого человека крупным планом. Потом оформим изъятие и, боюсь, что в туалет вам придётся нырять уже под конвоем.

Только теперь Игнат обратил внимание, что один из милиционеров держит в руках кинокамеру.

– Это мой личный прибор, к психокоррекции он не имеет никакого отношения.

– Вы это суду говорить будете. А пока, попрошу сдать всю электронику.

– От, жук, – проговорил любвеобильный страж порядка, прежде карауливший медсестру. – Знаем мы, как он тут спал.

Спорить, ругаться, доказывать не имело смысла. Игнат присел на край топчана, распустил ремни портупеи, потом начал расстёгивать штаны. Следователь с усмешкой следил за представлением. Милиционер продолжал киносъёмку до той самой секунды, когда Игнат окончательно избавился от ремней и обе ноги, больше ничем не закреплённые, с грохотом упали на пол.

– А... это чего?.. – растерянно пробормотал следователь, глядя на огрызок человека, сидящий на топчане.

– Это протезы, – любезно объяснил Игнат. – Как видите, у меня нет ног. Вы потребовали, чтобы я сдал всю технику. Вот, пожалуйста, можете вносить в опись.

– Протезы я не требовал... – следователь чувствовал себя крайне неудобно, – только прибор.

– Без усилителя протезы работать не будут, так что, забирайте всё. Я теперь могу идти, или вы, всё же, собираетесь взять меня под стражу?

Не дожидаясь ответа, Игнат скатился на пол, подтянулся на руках и, ухватившись за край двери, выволок себя в коридор. Сейчас ему очень не хватало тележки на подшипниках и обшитых кожей чурбачков, что заменяли ноги нищему, сохранившемуся в воспоминаниях Лидии Андреевны. Крайне удачно добрая старушка продемонстрировала незваному гостю, что его ждёт.

– Игнат Кузьмич! – всполошилась медсестра. – Я сейчас коляску...

– Спасибо, Людочка, – сказал Игнат.

Игната устроили на койке в коридоре. Елена Михайловна хотела поместить его в одну из палат, но Игнат воспротивился. В конце концов он не больной, а лёжа в коридоре он мог хоть как-то быть в курсе событий.

Милиция опечатала помещение лаборатории и отбыла. К Игнату следователь не подошёл, никаких документов не предъявил, ничего подписывать не заставил, так что у Игната пропала прекрасная заготовка: "подписка о невыползе". Оно, впрочем, и лучше, – нечего дразнить красным словцом власть имущих.

Зато днём Игнат несколько раз видел Лидию Андреевну. Рина Иосифовна, выполняя обещание, таскала старушку ко всем специалистам подряд. Окулист и иридодиагност, хирург и травматолог, психолог и психиатр, геронтолог и... разве что педиатру Лидию Андреевну не показывали. Были сделаны кардиограмма и энцефалограмма, томограмма и... один главврач знает, что ещё. На массаж Лидия Андреевна согласилась, только узнав, что массажист женщина, зато на физиотерапию (ей назначили электрофорез коленных суставов) пошла с готовностью.

Сейчас в любой из поликлиник

Лучи лечебные Франклина,

Озокерит и Д'Арсонваль –

Опять загадочный словарь...

Как и подавляющее большинство пожилых женщин Лидия Андреевна страсть любила лечиться, а пуще того – обследоваться, так что сейчас она была более чем довольна и на время оставила свою подозрительность. Однако, долго держать её в больнице было нельзя, ещё одну ночь, максимум – две. А лаборатория опечатана, и начальство, вместо того, чтобы заниматься делом, бегает по служебным кабинетам, выбивая справки о непринадлежности к семейству верблюжьих.

Значит, оставалось действовать на свой страх и риск, причём, безо всякого технического обеспечения. А это значит, что, проникнув в чужое подсознание Игнат будет не вооружён, да и покрасивше ему не быть, и посуперменистей. Хотя, если вдуматься, то ни арбалет с серебряными иглами, ни сверхреакция в прошлые разы ему не помогли. Зато будет полезно посмотреть, что попытается сделать с ним Лидия Андреевна, увидав, что незваный гость уже без ног. Все беды и опасности, таящиеся в подсознании, заключены в комплексах. Безногого не напугаешь видом нищего калеки. Значит, Лидии Андреевне придётся демонстрировать ещё что-то из своего арсенала.

Смешно, он рассуждает так, словно старушка – исчадье ада и нарочно мучает жителей окрестных домов, проецируя на них свои ночные страхи, а с явившимся психологом сражается не на жизнь, а на смерть. На самом деле она даже не понимает, что происходит, чувствует лишь, что кто-то оказывает на неё давление, и готова обвинять в этом весь мир. Прежде такие бабушки верили в сглаз и порчу, потом в козни инопланетян, сегодня, благодаря болтливости журналистов, модным стало обвинять психотехников. Послушаешь разговоры в городском транспорте, непременно услышишь расхожую фразу: "Он меня зомбифицирует". Или напротив: "Он комплексы на меня проецирует". Проецируют такие, как Лидия Андреевна. Зомбифицурует Игнат. А закон, как всегда, коряв. Запрещается вторгаться в чужое подсознание – и всё тут. Так Лидия Андреевна и не вторгается, она его издали грязью забрасывает, причём не только без злого умысла, но и вовсе неосознанно. А Игнат – с умыслом. Значит, его надо хватать, не пущать, а если упорствовать станет, то и в кутузку волочить.

Живо представилось, как двое ментов, ухватив Игната под руки, волочат его по асфальту в направлении пресловутой кутузки.

Разнузданная фантазия – общая беда всех психокорректировщиков. Ничего не поделаешь: сапожник без сапог, или, говоря по умному, профдеформация.

Проторенной дорожкой в чужую голову лазать не сложно. Лидия Андреевна, размякшая от массажа и электрофореза, уснула сладко и быстро, так что вскоре Игнат уже находился в отправной точке подсознания.

А ведь хороший человек Лидия Андреевна. Очень немногие могут похвалиться, что в душе у них уютно и солнечно. Ей бы не страхи проецировать на окружающих, а эту доброту. Наверняка есть и такие люди. Любая мама даже во сне защищает своего ребёнка, так что никакой дьявол не смеет тронуть того, кто держится за мамину руку. Значит обязаны быть и те, кто дарит мир и спокойствие не только родным, но и всем окружающим, иначе род людской очень быстро изведёт сам себя. Проще всего было бы сказать, что у таких людей нет комплексов или они сумели их изжить. Саентологи именно на этом и паразитируют. Врут, конечно, не бывает живого человека без шрамов на душе. А люди, дарящие добро – бывают. И очень жаль, что Лидия Андреевна не из таких.

На этот раз комната показалась очень высокой, потолок с лепным штукатурным бордюрчиком царил на непредставимой высоте, и лишь через пару секунд Игнат сообразил, что это кажется ему оттого, что он смотрит почти от самого пола. Игнат сидел на квадратной тележке, а рядом стояли два подшитые кожей чурбачка с деревянными ручками, точь-в-точь такие, что видел он у безногого нищего, и о каких вспомнилось, когда он под растерянными взглядами милиции выползал в больничный коридор. Что ж, ты этого хотел, Жорж Данден, вот и получи замену ног, соответствующую времени и месту.

Ухватил калабахи, взвесил на руке. Вроде и не оружие, а всё поспокойней, не с пустыми руками. Такой по лбу огреешь – глаза в разные стороны выскочат. Жаль, что серьёзному противнику он сейчас до лба не дотянется.

Ну, поехали... к деду по репу...

А милиция, небось, следит, не встал ли Игнат Шомняк со своего одра, не прокрался ли в лабораторию. Эх, пиккертоны, вам меня ещё ловить и ловить. Игнат Шомняк лежит на койке и не шелохнётся. Будить и не пытайтесь, всё равно не добудитесь. Всё тело, даже отсутствующие ноги, свело как при каталепсии. Утром опять глюкоза понадобится. Любопытно, какой наркотик на жаргоне называется глюкозой? – надо было у сержанта спросить, жаль не догадался...

В коридоре темновато, доски пола крашены коричневой краской, у стен совсем новенькой, а в центре уже подвытоптанной. Надо же, какие вещи замечаются, когда едешь в инвалидской тележке, отталкиваясь кожаными подбойками калабах от крашеного пола.

Дверь наружу. Поторкал... – заперто. А как же он в прошлые-то разы выходил? Хотя, в прошлые разы попробовали бы его не выпустить – он бы эту дверь с полтолчка высадил. Замочная скважина под большой ключ с одной бородкой. Массивная вещь, спасает от честного человека и пьяного дебошира. Домушник такой замок в полминуты откроет с помощью куска гнутой проволоки. А вон и ключ, висит на гвоздике. Был такой обычай в коммунальных квартирах: вешать общий ключ около двери. А то позвонит кто в дверь, так что, рыться в карманах пальто, выискивая связку ключей? За это время гость всю квартиру звонками взбудоражит.

Ключ висит метрах в двух от пола, чтобы шаловливые детские ручонки не достали. К сожалению, сейчас его ручонки тоже на такую высоту не дотягиваются.

Прикатил обратно в комнату. Так и есть, сабля валяется на старом месте. По-пиратски зажал деревянный клинок в зубах, вернулся ко входной двери. Приподнялся на культяпках, зацепил кончиком сабли ключ. С третьей попытки ключ упал на пол. То-то, знай наших!

А Лидочка с ним играет... препятствия всякие готовит, а потом подглядывает, как он с трудностями справляться будет. То есть, не сама Лидочка, а её подсознание, та пятилетняя девчонка, что сидит в непомерно подозрительной пенсионерке. Эх, Лида, что же с тобой приключилось в пять лет, во времена солнечного детства, что до сих пор из светлой комнаты растекается окрест непроглядный ужас, которого с лихвой хватает на несколько тысяч человек?

Проще всего было бы собрать воедино все фаллические символы, которых тут предостаточно, вспомнить, что замуж Лидия Андреевна так и не вышла, отбывши жизнь в одиночестве, и сделать вывод, что в пять лет Лида, как теперь принято говорить, стала жертвой сексуальной агрессии. Проще говоря, кто-то её изнасиловал среди дворовых сараев. Скорей всего, тот самый Шурка... жаль, не удалось узнать, кто это такой. В этом случае, надо вызывать детского психолога, который выводит из шока изнасилованных девчонок. И что этот специалист будет делать со старухой?

К тому же, в гладких стандартных построениях видна некая неправда. Сейчас у Игната в руках тот самый фаллический символ, что торчал промеж ног у Шурки, а Лида на это никак не реагирует, демонстрируя обычное перекладывание вины. Мама не велела ключ трогать и дверь открывать, так это и не я вовсе, а страшный безногий дядька на тележке приехал, ключ взял и дверь открывает. Нет, милая, тут все двери твои, не позволишь, чёрта-с-два я эту дверь открою без применения агрессивных методик.

Вставил ключ в замочную скважину, повернул... Тьфу, чёрт, дедушка Фрейд, отвернись хоть на минуту! Должны же быть на свете обычные действия безо всякого сексуального подтекста... Хотя, когда бродишь по подсознанию старой девы, будь готов к тому, что там всё с подтекстом.

Отворил дверь.

Лестница. Тёмная. Один пролёт уводит вниз, второй – наверх. Ступени из серого пудожского известняка. Таких уже семьдесят лет не делают, с тех пор, как пудожские каменоломни были полностью выработаны во время строительства Волховской ГЭС. А в старых домах такие лестницы и сейчас стоят, стоптанные тысячами ног.

Ловушка. Наверх не подняться, вниз спускаться – тоже невелико удовольствие, задницу о каменные ступени отбивать. Значит, сегодня бродим по квартире. И ищем хоть что-нибудь способное пролить свет на причины происходящего. Должно же среди этой идиллии быть нечто, доводящее окружающих до сумасшествия и петли. Как было бы хорошо встретиться с овеществлённым комплексом, принявшим облик отвратительного чудовища, этакой ехидны. Вступить с ним в бой и победить, принеся освобождение в первую очередь тому человеку, чьё подсознание породило монстра. Дёшево и сердито, не надо даже быть психологом, нужно просто уметь отличить монстра от сформированных в подсознании концептов, которые тоже порой принимают причудливые и угрожающие формы. Чужая душа не полигон, стрелять во всё, что движется нельзя.

Впрочем, те люди, чей сонный разум порождает чудовищ, обычно соглашаются на сотрудничество. Им невыносимо жить, таская в душе ад, созданный собственными фантазиями. У Лидии Андреевны ничего подобного нет, неудивительно, что она столь решительно отказалась от психокоррекции. И милицию, наверняка вызвала она сама.

Моя милиция бережёт мой душевный покой от посягательств безногого Шомняка.

Игнат запер входную дверь и даже умудрился повесить на место ключ. Поехал по коридору, внимательно вглядываясь в двери. Было в дверях нечто неуловимо ненастоящее, они словно ускользали от взгляда. Если пол и противоположная стена с обшарпанными обоями были грубо вещественны, то на дверях взгляд сфокусировать не удавалось. Дело знакомое: квартира коммунальная, и потому наличествует ряд дверей. Но соседи и тем более их жилплощадь не оставили в памяти неизгладимого следа и потому дверей как бы и нет. Значит, и ждать оттуда нечего и некого.

Подъехал к туалету. Уже издали было заметно, что там горит свет. Узкая полоска под дверью и крошечная искра у края филёнки. Очень удобно проковыряно, сидя на горшке можно рассматривать коридор, а можно и наоборот, подкравшись к двери, кинуть нескромный взгляд на то, что происходит в туалете. И главное, взрослые дырочку не заметят, разве что встанут на четвереньки.

Иногда всё-таки полезно переменить точку зрения и глянуть на мир снизу вверх.

Игнат подъехал, осторожно потянул дверь.

Заперто.

– Шурка! – раздался из-за тонкой двери детский голосок, – не смей подглядывать без разрешения!

Вот и нашлась добрая старушка Лидия Андреевна. Чудовище, правда, покуда не объявилось, но это уже полдела. Но до чего хорошо Лидочка сформулировала фразу: "Не смей подглядывать без разрешения!" А с разрешения, значит, подглядывать можно. Тут уже был бы доволен не только дедушка Фрейд, но и все школы, занимающиеся детской сексуальностью.

И ещё, можно сразу отбрасывать гипотезу об изнасиловании Лиды. Случись такое в её детстве, реакция была бы совершенно иная. А что касается Шуркиной сабли и его же привычки мочиться в самых неподходящих местах, то тут всё понятно. Шурке лет семь, Лиде – чуть меньше. В этом возрасте в детях бушует неизбывное любопытство к собственным половым органам, но того более к противоположному полу. В детских садах среди воспитанников старших групп непременно существует особый ритуал взаимной демонстрации своих тел. Возмущённые воспитательницы, застав детишек за этим интересным занятием, гневно восклицали: "Что ещё за глупости?" – но преуспели только в одном, ритуал, да и сами половые органы стали называться "глупостями". Мамы и бабушки такие вещи называют письками, но дети знают, что на самом деле это – глупости. И, бывало, детсадовский ябеда кричал: "Вера Степановна, а Серёжка глупости показывает!"

Так что, ничего страшного он не обнаружил, удивительно только, как Лидия Андреевна умудрилась застрять в наивном пятилетнем возрасте. И что делать дальше? Без разрешения в туалет не сунешься, а если и сунешься, то скорей всего, там никого не окажется. Дело самоочевидное, можно и к Юнгу не ходить. Значит, будем обследовать кухню. Хорошо бы найти варенье или сгущеное молоко, тогда Лида точно вылезет. Наверняка варенье брать не разрешается, но если кто-то другой первым начал, то Лидиной вины тут нет.

Сам Игнат рос в те времена, когда варенье уже не считалось чем-то удивительным. Початая банка всегда стояла в буфете. Однажды мама услышала подозрительную возню на кухне и, не отрываясь от телевизора, крикнула:

– Игнат, не трогай варенья!

– Я его не трогаю, – ответил четырёхлетний Игнат басом. – Я его ем.

Вот и сейчас бы, найти перевязанную бечёвкой баночку клубничного варенья и подманить на клубничку пятилетнюю Лиду. Тьфу, чёрт, причём тут клубничка? Вишнёвое варенье или черничное!

Варенья на кухне не нашлось. То ли вовсе не было, то ли спрятали его слишком высоко. Вот недотёпы, спички надо прятать в недоступных для детей местах, спички, а не варенье!

А так, кухня как кухня. Шесть маленьких столиков, по числу семей. На каждом примус и бутылка с голубоватым денатуратом. Канистрочки с керосином стоят в дальнем углу, там же, где лежит десяток поленьев и стоит общее мусорное ведро. Дровяная плита, которую топят только перед календарными праздниками, в остальное время она застелена старой клеёнкой и используется как стол равно всеми жильцами. Напротив плиты – раковина с медным краном. Никаких смесителей нет, горячую воду покуда не провели. Посреди кухни – ещё один общий стол, за которым в праздничные дни собираются гости. В комнате гостей не примешь, туда, если семья большая, и хозяева с трудом втискиваются, поэтому все дни рождения празднуются на кухне, и соседи первые среди приглашённых. И уж, конечно, нет никаких холодильников или, тем паче, микроволновок. Фанерный ящик, приделанный к стене за окном, и авоська с продуктами, вывешенная в форточку, вот и вся бытовая техника.

Игнат окинул взглядом отдельные столики, потом подъехал к общему большому столу и заглянул под свисающую клеёнку.

– Это нечестно, – сказала Лида. – Я тут в домике.

– Ну и сиди в своём домике, раз ты такая трусиха. ТрУсы-трУсы-трусики – продаём задаром по штукам и парам!

– Ничего я не трусиха! – Лида показалась на свет и замерла, уставившись на Игната.

Игнат ждал, боясь всё испортить одним неправильным словом.

– Это что с тобой?.. – произнесла Лида чуть слышным шёпотом.

Игнат пожал плечами, словно признаваясь в застарелой вине.

– Это тебя трамваем так?

Игнат кивнул.

– А мама сказала, что тебя трамваем совсем задавило! – вдруг закричала Лида пронзительным, дрожащим голоском, – ...насмерть задавило! А я знала, что не насмерть! Ну, может, ноги отрезало. Так подумаешь – ноги! У дяди Феди, который на улице сидит, тоже ног нету, немцы ему ноги оторвали – и ничего! Ты не бойся, я тебя всё равно не брошу... – Лида замерла, пытаясь сообразить, откуда выплыли эти слова, но ничего не вспомнив, быстро, взахлёб договорила: – Ты только больше никуда не пропадай, а то я тебя ищу-ищу, а тебя нету.

– Не буду пропадать, – сказал Игнат.

– Я тебя возить везде буду на тележке. Вот и получится, будто ноги у тебя немножечко есть. А если мальчишки начнут дразниться, я буду им мстить. Ты знаешь, какая я вредная!

– Да уж знаю.

– Шура, а ты взаправду на меня не сердишься?

– Нет, конечно. Чего мне сердиться?

– Честное слово?

– Честное-пречестное!

– Тогда повторяй за мной: "Честное слово, красная звезда, Сталина и Ленина обманывать нельзя!"

– Кто повторяет, – отчеканил Игнат, – тот в уборную ныряет!

– Нырнула бы я, – радостно отпарировала Лида, – да очередь твоя!

Это было как пароль, кодовая фраза, по которой осуществляется взаимное узнавание: "Ты свой?" – "Да, я свой!"

Они переглянулись и расхохотались так, что будь квартира и впрямь коммунальной, все соседи сбежались бы, желая выяснить, что случилось.