Один автор хорошо, но два — лучше!

Предисловие

В середине января 2019 года мне пришло письмо от незнакомого автора, который, как и я, часто бывал на одной площадке для литературных конкурсов. Этому автору показалось, что в наших последних на тот момент рассказах наблюдается некое созвучие мыслей и жизненных установок, и он предложил попробовать написать что-нибудь в соавторстве.

Я ранее не писал в соавторстве, если не считать участия в командном КолФане, поэтому было интересно попробовать. И за три года нами было написано для разных конкурсов несколько рассказов, которые я ещё никуда не выкладывал, кроме конкурсных площадок.

Мы с соавтором ещё ни разу не встречались, однако это не мешает писать вместе. Могу сказать, что опыт совместного творчества оказался очень интересным и, наверное, полезным для нас обоих. Теперь же хочется, чтобы плоды наших трудов оценили и читатели.

1. Даёшь невесомость!

— У наших предков была… машина времени! — произнес, улыбаясь, представительный мужчина в парадном мундире гранд-мастера исторических наук. — Да-да! Самый настоящий аппарат, который позволяет, если не перенестись, то заглянуть в будущее. И именно наши предки более пятисот лет назад предсказали славу Империи.

Словно ураган пронёсся по просторному конференц-залу. Люди загалдели, кто-то спорил, кто-то радостно кричал, кто-то пытался их всех запечатлеть для новостей. Только Николай Степанович Лысенко, регент университета Панерии и действительный советник по науке Имперского Собрания, оставался невозмутимым. Он смотрел с высоты своей гравиплатформы, парившей над сценой, на ошеломлённых зрителей и улыбался. Этих мгновений он ждал долгие годы, наполненные неустанным трудами и заботами и редкими проблесками озарений, когда сокрытое во тьме веков вдруг удавалось понять и объяснить...

Когда шум немного стих, гранд-мастер продолжил:

— Кто-то может счесть моё утверждение слишком смелой гипотезой, но это не так. Несколько лет назад группа под моим руководством обнаружила древние рукописи. Если кто не знает, в те времена люди использовали очень хрупкий и недолговечный материал под названием «бумага». Это просто чудо, что рукописи сохранились! Окислительные процессы, вызванные составом этого материала, неминуемо вызывают его разрушение. А адсорбция бумагой активных химических компонентов лишь усиливает эти процессы…

Тут Лысенко заметил, как поскучнели люди в зале, и оборвал фразу. Надо говорить простым языком!

— Впрочем, не буду утомлять вас этими скучными техническими подробностями. Как выяснилось после расшифровки, эти рукописи были адресованы… — он сделал эффектную паузу, насмешливо глянул на своего главного оппонента Столетова, выпучившего близорукие глаза, и продолжил, — Адресованы людям будущего!

Зал зашумел ещё громче. Корреспондент «Имперской хроники» поднялся с кресла и заговорил перед н-камерой. Очевидно, передавал репортаж в прямой эфир. Его примеру последовали и другие журналисты. А сотрудники Четвёртого отдела спешно начали проверять искренность помыслов с помощью прибора, изобретённого старым приятелем Лысенко, гранд-мастером Чудовым.

Насладившись этой суматохой и приняв как можно более представительный вид, Николай продолжил:

— И скажите мне, как иначе, кроме как с помощью машины времени, наши предки могли общаться с людьми будущего? А как они могли узнать в деталях наш быт и реалии жизни? Но, хватит голословных утверждении! Перейдем к фактам!

Николай щёлкнул пальцами и за его спиной включился голографический экран, показав жёлтый листик в линейку с ровными рядами слов.

— Итак, документ номер один! Читаем: «вы превосходно оборудовали нашу прекрасную голубую планету Земля, освоили Луну и высадились на Марсе, вы продолжаете штурм космоса, и ваши корабли давно уже бороздят Галактику».

Лысенко остановился, поднял взгляд на замерших, немного ошарашенных слушателей, и торжественно произнес:

— Они смогли увидеть триумф нашей Империи! Континенты Земли, ставшей промышленной площадкой и покрытой вечным голубоватым дымом фабрик, трудящихся во славу Империи! Штурм космоса и борьбу с врагами Империи по всей Галактике. И это только одно из писем.

— Смотрите, как точно описаны наши отряды генетически усовершенствованных имперских гвардейцев: «Наверное, у вас ракета на спине... Быть может, вы принимаете одну таблетку в день и ничего больше не едите, потому что эта таблетка даёт вам всю нужную энергию», — прочитал и снова взял паузу гранд-мастер. Он поправил очки, до ужаса неудобный, но такой эффектный символ его звания и научного статуса, и продолжил, — Что же это? А? Скажете, что случайность? Догадка? Одно, два, три совпадения можно не принимать во внимание, но когда их десятки, сотни, то всё выстраивается в закономерности, в чёткие и стройные логические ряды.

Он искоса посмотрел на своего хмурого оппонента, скрестившего руки. Похоже, процесс идёт, и до нужного эффекта осталось немного.

— А что господа сомневающиеся скажут на это? — спросил он и снова зачитал, — «Мальчик ты или девочка, я прошу тебя, исполни мою просьбу, полети на Марс, узнай, есть на Марсе люди?» А? Как вам это? Я уже не говорю о том, что они узнали о возможности свободного выбора пола, немыслимой для того времени. Но совершенно ясно, что нам не просто показывали наше будущее, но и пытались предупредить. Вы понимаете?

Сперва зал наполнил легкий шёпот, но тут же он исчез, уступив место почти абсолютной тишине. Кажется, все стали что-то понимать, но ещё боялись это признать. Самое удачное время для того, чтобы нанести решающий удар.

Лысенко сделал глубокий вдох и на выдохе отчеканил:

— Они пытались предупредить нас об атаке квазийцев на Марс, об этом варварском преступлении, недостойном цивилизованных существ! И мне теперь совершенно ясно, что люди прошлого побуждали нас отправиться на Марс и разыскать выживших. Как же долго вот такие вот деятели мешали истинной науке, — медленно и грустно проговорил он и небрежно махнул рукой в сторону Столетова. — Если бы не псевдонаучная чёрствость некоторых лиц, если бы не их желание всегда угодить начальству, а не обществу, служить себе, а не Империи, мы бы получили эти данные вовремя!

Тут Лысенко сделал паузу, оглядывая слушателей, замерших в волнении. Их внимание удалось сфокусировать до предела.

— Мы смогли бы понять сигналы с Марса, и Лорду-командующему не пришлось бы ждать больше года, прежде чем посылать туда корабли, — продолжил Лысенко и заговорил громко и настойчиво. — Мы спасли бы не пару сотен граждан Империи, а десятки и сотни тысяч! И всего-то нужно было прислушаться ко мне, то есть к письмам наших предков! А теперь я попрошу всех подняться, чтобы почтить память героев Марса, павших за Империю!

С этим словами он отложил записи и вытянулся в струнку, краем глаза наблюдая, как первыми подскочили сотрудники Четвёртого отдела, а затем и все собравшиеся. Каждый старательно пытался не только придать лицу соответствующее выражение, но и думать максимально патриотично, чтобы прибор Чудова не зафиксировал неискренность.

Мысленно досчитав до ста, Николай продолжил:

— Наши предки на машине времени сумели заглянуть в далёкое будущее и дали нам мудрые советы. Конечно же, предки не могли написать всё открытым текстом, ведь работа с будущим — штука тонкая. Вот, послушайте ещё: «Бойтесь самоуспокоения! Служите людям! Служите людям лучше, чем служили мы до сих пор. К борьбе за дело… Империи, — произнес Лысенко, с лёгкостью заменив непонятную большинству «революцию», — будьте готовы!» Вот и я призываю вас…

Вдруг рядом с Лысенко заискрил и замерцал воздух, а одна искорка раздулась в солидную вращающуюся радужную сферу. Гранд-мастер замер на полуслове, пытаясь понять, кто посмел прервать его на такой патриотической ноте, кому хватило дерзости публично пойти против морали и этики Империи. Все в зале впали в оцепенение, безопасники потянулись за оружием, а Лысенко приготовился громко сказать что-нибудь приличествующее случаю, но тут сфера пропала, а на сцене появилась левитирующая конструкция с голографическим экраном, двумя креслами и небольшим столиком между ними.

Человек, сидящий в ней, повёл рукой, и Николай поднялся и полетел прямиком к странному аппарату. Ошарашенный гранд-мастер, покрасневший от возмущения, очутился в свободном кресле и ощутил, как его живот, уже с трудом помещавшийся в парадном мундире, прижало что-то упругое. Тут же привычный мир исчез, и всё вокруг аппарата стало тёмно-серым, почти чёрным.

Николай сурово посмотрел на своего похитителя и вдруг понял, что тот ему кого-то напоминает. Но кого?

— Как вы смеете!.. — Лысенко даже задохнулся от гнева.

Человек отвлёкся от голографического экрана перед собой и чуть округлил глаза:

— Николай Степанович! Не сердитесь, пожалуйста! Я вовсе не хотел испортить ваш триумф, но этот хроноцикл ещё не до конца отрегулирован и пока не попадает точно куда надо. Ну, ничего, это не важно. Главное, что я успел до того, как Столетов на вас накинулся…

— Столетов? Да у него никаких шансов против моей керамопластовой аргументации! А вы… Вы, часом, не родственник Саши Ахмедова?

— Вы очень наблюдательны, Николай Степанович! Но давайте сначала сделаем то, что поможет вам раз и навсегда справиться со Столетовым. Вам какой год больше нравится, 1970 или 1980?

Лысенко выпятил нижнюю губу и по привычке начал постукивать пальцами по подлокотнику кресла. Вся эта история попахивала каким-то безумием, но очень уж реалистичным, как ни крути.

— Мне всегда больше нравился шестьдесят первый. Год триумфа нашей Империи, её космических успехов и побед. Первый боевой вылет крейсера «Восход» и уничтожение авангарда квазийского флота на орбите Земли. Капитан Гагарин показал удивительное мужество и отвагу. Он стал идеалом, образцом для подражания. Ещё сто лет ни один квазийский корабль не смел залетать в нашу систему…

Вдруг темнота вокруг кресел растаяла, и мир снова стал настоящим. Но только здесь не обнаружилось ни зрителей, ни сотрудников Четвёртого отдела, ни журналистов с н-камерами. А вот сцена в пыльном и безлюдном зале человек на триста была. Именно посреди неё аппарат и приземлился.

— Где моя конференция? — возмутился гранд-мастер, ухватившись правой рукой за куртку похитителя и попытавшись встряхнуть его как следует. — У меня, между прочим, связи в верхах. Куда ты меня увёз?

— Так как в-вы и хотели, — еле выдавил из себя похититель. — В тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Если я всё правильно рассчитал, то мы в актовом зале ГИАПа.

— Какого ещё ГИАПа? Какой, к квазианской слизи, актовый зал?! — прокричал в сердцах Лысенко.

— Г-г-государственный Институт Азотной Промышленности, а а-а-а-актовый зал тут самый обыкновенный. Как у всех… Сегодня воскресенье, поэтому здесь никого нет. Если в расчётах не ошибся... Если честно, то это первый такой дальний полёт.

Гранд-мастер хотел было ударить обидчика как следует, но передумал. Его заинтересовал интерьер зала. На стене за сценой виднелись фанерные буквы, складывающиеся в лозунг «Вперёд к коммунизму!» На противоположной стороне красовалась большая бумажная полоса с перфорацией по краям и не очень ровной красной надписью «Слава первому советскому космонавту». Рядом висели листы бумаги поплотнее с лозунгами «Ура Гагарину!» и «Даёшь невесомость!», которые тоже, судя по всему, выполнялись вручную. Деревянные кресла, крашеные стены и странные занавески на окнах выглядели так, будто тут собираются снимать иллюзион с очень большим бюджетом. Нечто подобное он видел в голографической проекции закрытого музея Академии исторических наук. Демонстрировать всё это ему ради розыгрыша было бы настолько глупо и дорого, что вряд ли кому-то могло прийти в голову, а значит…

— Так это что же, и в самом деле машина времени? — спросил Лысенко и отпустил тяжело дышащего похитителя. — А ты значит…

— Александр Степанович Ахмедов-Вольский — произнёс, улыбаясь, водитель конструкции, но, заметив сдвинутые брови собеседника, тут же поспешно добавил, — Сашка Ахмедов, ваш ученик и последователь.

— Дата? — строго спросил гранд-мастер.

Чуть замешкавшись, Ахмедов ответил:

— 16 апреля 1961 года.

— Почему именно этот самый ГИАП?

— Отсюда нам отправили одно из самых больших посланий. Поэтому…

Не успел Сашка договорить, как дверь зала распахнулась, и вошли пятеро. Лысенко сразу сориентировался, кто из них главный. Безусловно, им был полный мужчина с бородой, облачённый в свитер ручной вязки (наверняка, очень дорогой!) и тёмные брюки. Но самым важным маркером Николай посчитал очки, символ принадлежности к научной элите. Судя по размеру оправы и величине линз, перед ними появился как минимум гранд-мастер общественных наук.

— Это что такое? — спросил худой высокий человек в бежевом плаще. К удивлению Лысенко, учёный в очках развёл руками и даже пробормотал какие-то извинения. Вот так новость! Похоже, что длинный из Четвёртого отдела, или как он там назывался в то время.

Один из вошедших, широкоплечий низенький мужчина в спортивных штанах и кожаной куртке, через расстёгнутый замок которой выглядывала массивная цепь жёлтого металла, с какой-то хищной улыбкой наблюдал за происходящим. Позади него высились двое здоровяков в костюмах свободного кроя. Эти ребята буквально пожирали глазами Лысенко и Сашку, замерших на сцене.

— Кто вы такие, я вас спрашиваю!? — сорвался на визг Длинный.

Николай хотел было возмутиться, но его ученик отреагировал первым:

— Слава Октябрю! Миру мир! — выкрикнул Сашка и, посмотрев на стену с плакатами, добавил, — Даёшь невесомость!

Лысенко улыбнулся. Его ученик не подкачал.

— А-а-а, — протянул Длинный и повернулся к местному профессору. — Дядя Гриша, ну я же просил не пускать массовку на площадку.

— Так, ну… ты ж понимаешь, — сказал тот и снова развёл руками.

— А вы переигрываете, молодой человек, впрочем, подойдите-ка сюда.

К удивлению Лысенко, Сашка спрыгнул со сцены и пошёл прямиком к Длинному. Эх, молодость! Если этот тип и в самом деле из Четвёртого отдела, то жди беды.

— Нет, ну кто вас так одел? Этот костюм совсем не из шестидесятых! Впрочем…

Длинный, уловив какое-то движение низенького в кожаной куртке, обошёл Сашку, рассматривая его голову со всех сторон. Лысенко даже задержал дыхание: неужели сканирует? Тогда таких технологий вроде бы не существовало, но, с другой стороны, про машину времени упоминаний тоже нет, а она ведь была. Засекреченные данные, скорее всего…

— Впрочем, — повторил Длинный, — у вас очень фактурное лицо… Знаете, я вас, пожалуй, возьму на роль друга Гагарина…

— Кхм! — многозначительно кашлянул широкоплечий, всматриваясь в Сашку.

Длинный вздрогнул и быстро проговорил:

— Но об этом потом. Прошу всех статистов выйти, нам нужно обсудить детали проекта с инвестором.

Пока Сашка и Николай переваривали услышанное, здоровяки в костюмах сделали два шага вперёд и один из них сказал неприятным каркающим басом:

— Ну ты чё, не понял-на? Вали отсюда-на!

Сашка съёжился и быстро зашагал к выходу из зала. От двери он очень выразительно посмотрел на Лысенко, который тщетно пытался понять, как управлять машиной времени. В ней что-то затрещало, заискрило и из недр круглого столика пошёл темный вонючий дымок.

Тут же здоровяк обратился к гранд-мастеру:

— А ты, очкарик, к сиденью прилип? Так щас-на, отлепим-на!

И Лысенко пришлось поспешно ретироваться.

В давно не ремонтированном пыльном коридоре ему показалось слишком душно, и он открыл окно. С удивлением гранд-мастер почуял запах влажной тёплой земли, молодой травы, а также лёгкий аромат техногенного характера. Ещё откуда-то запахло настоящей не сублимированной едой и у Лысенко вдруг засосало под ложечкой. Он отыскал глазами Сашку и предложил тому попробовать чего-нибудь местного. Ученик согласился.

Едва они вышли из здания института, как до ушей донёсся неумолкающий шум. Пройдя на этот звук с полсотни метров, гости из будущего оказались на очень широком проспекте, по которому мчались одновременно десятки или даже сотни старинных автомобилей. Натренированный глаз гранд-мастера выделил в них характерные признаки и Николай взволнованно произнёс:

— Да, мы точно в прошлом. Но это не шестьдесят первый! Похоже, что твой хроноцикл прыгнул в другое время.

Тут к ним подбежал молодой человек в костюме и начал радостно тараторить:

— Уважаемые господа! Предлагаю вам принять участие в бесплатной лотерее «Супер-Мега-Экстра»! Победителей ждут призы от наших спонсоров, американской компании «Гига-Профит». Тяните билеты!

И он сунул под нос Лысенко прозрачную коробочку с пронумерованными шариками.

Поддавшись напору юноши, гранд-мастер вытащил шарик. То же самое сделал и Сашка. Откуда-то сбоку появились ещё двое мужчин, выглядевших не слишком презентабельно. Они тоже потянули руки к коробочке.

А молодой человек в костюме не унимался:

— Какой у вас номер? Двенадцать? Поздравляю! Вы стали победителем! У нас такие призы, что я вам уже завидую!

Потом он обратился к Сашке:

— А у вас? Сорок три? Браво! Вам тоже достался выигрышный номер!

Тут же выяснилось, что и два других игрока вытащили выигрышные номера. Молодой человек в костюме принял чуть озадаченный вид:

— Но что же мы будем делать? Ведь главный приз только один, но он такой, такой… — юноша даже причмокнул от воодушевления.

— А давайте, мы устроим аукцион? Тот, кто больше всех заплатит, получит главный приз от нашего спонсора! Вот сколько вы можете заплатить? — он повернулся к тому, кто вытаскивал шарик последним.

Неопрятного вида мужчина достал из кармана потёртый кошелёк и выудил оттуда несколько зелёно-коричневых бумажек. Молодой человек в костюме глянул на Лысенко:

— А вы?

Гранд-мастер автоматически протянул запястье, в которое был встроен универсальный имплантат, бывший в Империи идентификатором личности, а также электронным кошельком, коммуникатором и персональным ассистентом. Лицо молодого человека сразу вытянулось:

— Что это?

— УИ.

— Какой ещё УИ? Деньги нужны, вот такие, — он показал на зелёно-коричневые бумажки в руке неопрятного мужчины, затем добавил, — Кэш онли! Ю кэн олсо гив ми долларс.

Увидев непонимание в глазах Лысенко, юноша сплюнул на тротуар и обречённо произнёс:

— Облом, парни. Это порожняк. Какой-то Тагил.

И все трое резво ушли, чтобы метров через пятнадцать пристать к другим прохожим.

Лысенко посмотрел на Сашку:

— Ты понял, что это было?

Ученик помотал головой.

— М-м-может, какой-то древний имперский обычай?

Гранд-мастер перебрал в памяти известные ему церемонии времён основания Империи, но ничего похожего не смог вспомнить. Но ведь не все ритуалы фиксировались в документах. Вдруг им удалось увидеть какой-то забытый церемониал?

— Похоже, что мы их расстроили незнанием традиций. Нужно всё как следует изучить. А знаете, Александр, мне здесь нравится…

Когда гости из будущего прошли ещё с полсотни метров, гранд-мастер увидел в тени большого дерева столик с ножками-дужками, за которым стоял невысокий смуглый парень. Тот, перехватив взгляд Николая, подмигнул и заговорил:

— Кручу, верчу, обмануть хочу. За хороший зрения полагается дэнежный премия.

До гранд-мастера дошло, что тут тоже хотят получить с них «кэш онли». Он предложил Сашке идти дальше, но это оказалось не так просто сделать. Позади них появились люди, странно похожие на детину в кожаной куртке. Вскоре Лысенко почувствовал чужие руки, обшаривавшие его одежду. Он попытался вырваться и тут же получил удар кулаком прямиком в солнечное сплетение. В глазах потемнело, и гранд-мастер задохнулся не только от возмущения. Когда же он, наконец, смог вдохнуть, то уже хотел закричать, что это варварство и есть гораздо более цивилизованные способы перераспределения средств, успешно практикующиеся в Империи, но промолчал, увидев, что к столику подошли ещё двое.

— Ты чё, берега попутал?! — послышался знакомый каркающий голос, и Лысенко узнал одного из громил, что были в актовом зале. Сейчас его удалось разглядеть чуть лучше. Аккуратно выбритое лицо, шрам над левой бровью и короткий ёжик темных волос. Но главное — это особенный взгляд. Такому взгляду в Империи обучали сотрудников Четвёртого отдела и имперских генетически модифицированных гвардейцев. Он деморализовывал обычных людей с расстояния в десять метров и, говорят, даже позволял остановить одиночных квазийцев.

Громила подошел к здоровяку, что держал Сашку:

— Артиста поставь-на. И верни ему всё, быстро-на!

— Да не вопрос, у него ж ни хрена и не было.

— Ты чё, меня развести хочешь-на? Чтобы у артиста в Москве и ни хрена не было?

— Зуб да…, — не успел договорить здоровяк, как ему уже заломили руки двое громил в костюмах. Под аккомпанемент его криков и ругани две пачки аккуратно сложенных купюр, перетянутых разноцветными резинками, перекочевали из его карманов к обалдевшему Сашке, не знавшему, куда их деть.

— Эй, пацаны, чё встали?! — выкрикнул здоровяк, освободившись от захвата и принимая боевую стойку. Но его товарищи в кожаных куртках только попятились.

— Ты рехнулся, Лёха? Это ж рынды Карпенко. Хочешь, чтобы нас урыли? — испуганно произнес толстый, а потом повернулся к громиле и сказал самым доброжелательным тоном, — Вы это, извиняйте, парни, мы думали, что это лохи, не знали, что ваши артисты. Нам лишний кипеш не упёрся ни разу.

— Старику тоже бабло верни-на.

— Так какое…, — начал было возмущаться тот, кто держал Лысенко, но, заметив хмурые взгляды всех остальных, отпустил гранд-мастера и обречённо произнес. — Пять сек…

— Все карманы выгребай-на.

По итогам обратного перераспределения карманы парадного мундира у Лысенко потяжелели. В один отправилась пачка местных купюр, в другой — свёрнутые в бочонок иностранные.

— Григорий Саныч ждёт, идём-на.

Так началась их странная жизнь в этом беспокойном времени. Длинного звали Фёдором. Он снимал иллюзион про Юрия Гагарина. Но, поскольку денег на съёмки ему постоянно не хватало, приходилось обращаться к инвестору, Григорию Александровичу Карпенко. Кем был этот самый Карпенко — гранд-мастер так и не понял. С одной стороны, этот инвестор напоминал пирата и очень нелестно отзывался о стражах порядка. Его бойцы постоянно занимались перераспределением денежных средств, большая часть которых доставалась Григорию Александровичу. Но при этом к Карпенко часто приходили представители местной власти, в форме, или без, и о чём-то просили.

Однажды Сашка стал свидетелем того, как Григорий Александрович решал одновременно с полдюжины вопросов, и очень восторгался увиденным. Николай, чтобы блеснуть эрудицией, припомнил древних императоров Цезаря и Наполеона, которые могли диктовать секретарям одномоментно по семь писем, да ещё и выслушивать доклады ординарцев. Сашку восхитило, что Бонапарт происходил из семьи не слишком богатой и не очень знатной, но королевская стипендия позволила ему получить образование, достаточное для развития блестящих природных способностей.

Сашка задумчиво произнёс:

— А ведь я тоже смог учиться в университете Панерии благодаря императорской стипендии, — и остаток вечера провёл в размышлениях, не отвлекая Лысенко, как обычно, по пустякам.

Чтобы задобрить инвестора, долговязый Фёдор взял на главную женскую роль подругу Карпенко, красивую, но очень своенравную Маргариту, чей характер позволил бы этой даме работать в Четвёртом отделе. Новоиспеченная актриса просыпалась очень поздно и, приехав на съёмки, чаще всего закатывала скандал из-за своего макияжа или из-за текста, который ей приходилось произносить по роли. Кстати, и Сашку туда взяли только потому, что он оказался похож на старого приятеля Карпенко. Если бы не это счастливое обстоятельство, их первый же день путешествия в прошлое мог бы стать и последним.

Лысенко ожидал, что в иллюзионе про крейсер «Восход» будет много сцен в космосе, и очень удивлялся, когда Сашку в очередной раз снимали полуголого, в объятиях с какой-нибудь девицей. Как-то Николай даже задал Фёдору вопрос об этом, на что постановщик иллюзиона глубокомысленно произнёс, что народу наскучил космос, а вот эротика — это золотая жила. Видимо из-за этого фильм пестрил необычными образами и решениями, позволяющими рассчитывать на выгодное перераспределение средств от населения к создателям шедевра.

Одним из главных Фёдор считал эпизод, где актёра, исполнявшего главную роль, вместе с Маргаритой подвесили в студии на тоненьких тросиках и заставили изображать воссоединение человека и космического эфира. Роль последнего как раз и исполняла обнаженная пассия Карпенко, громко и нецензурно сообщавшая всё, что она думает о происходящем.

Впрочем, в этом мире хватало экзотики. Вместо нормального перераспределения материальных благ по имперским законам тут практиковались порой довольно странные формы обмена. Перед входами в большие магазины Лысенко с удивлением наблюдал нестройные толпы людей, предлагавших купить у них ту или иную вещь гораздо дешевле. Николай, как добросовестный исследователь, установил, что данные вещи достались продавцам от работодателей в качестве заработной платы вместо денег, тех самых разноцветных бумажек, игравших столь важную роль в этом времени. Но почему работодатели не могли продавать свою продукцию сами, гранд-мастер так и не смог понять.

В то же время те, кто делал что-то реально полезное для общества и государства, едва сводили концы с концами. Тот же самый ГИАП, в актовом зале которого они материализовались, влачил странное существование между жизнью и смертью, хотя без его специалистов и технологий остановились бы многие заводы и фабрики, обеспечивающие сельское хозяйство удобрениями, а тех же военных — важнейшими композитами.

К чему не смог привыкнуть Лысенко за три месяца, так это к метро. Каждый раз, когда он, гранд-мастер, который почти не покидал верхние уровни Калемуса, был вынужден не просто уподобиться ничтожнейшим подданным Империи, а пасть ещё ниже (метров на двадцать по самым скромным прикидкам), его охватывал стыд. Хорошо, что его не видят коллеги! Николай ощущал себя каждый раз древнеримским рабом, которого везут на строительство пирамиды.

Единственное, что успокаивало ученого — все эти неудобства давали бесценный материал для очередной монографии. Такой материал, о котором другие историки не могли даже мечтать. Впрочем, Лысенко с удовольствием ездил бы на такси по одному из многих широких местных проспектов, но деньги приходилось экономить. То перераспределение трехмесячной давности было единственным существенным поступлением денежных средств. Сашка, конечно, пропадал на съемках, но за работу ему почти не платили, обещая отдать заработанное после выхода иллюзиона в прокат.

К машине времени они смогли попасть на следующий после прибытия день. Тот самый дядя Гриша, завхоз ГИАПа, в обмен на пару иностранных бумажек выделил им ключи от актового зала, ныне почти не используемого, а заодно и пару раскладушек. Там они и жили всё это время. А аппарат припрятали в углу сцены, прикрыв пыльным занавесом, который бесплатно выделил дядя Гриша.

К ужасу Лысенко, хроноцикл требовал серьёзной починки. Ремонт шёл очень медленно, а в последний месяц и вовсе застопорился. У Ахмедова всё время находились какие-то неотложные встречи, на которые он отправлялся сразу после съёмок. Время от времени Николай замечал, что его ученик задумчиво рассматривает своё отражение в зеркале.

Но самое страшное, что ученик начал очень неосторожно отзываться об Империи. Как-то поздним вечером в актовом зале состоялся разговор, который не на шутку испугал Лысенко.

— Николай Степанович, вот я всё время думаю, чего не хватает нашей Империи, — задумчиво сказал Сашка.

— Хм, — нахмурился Лысенко и даже привстал на локте, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. — И чего же?

— Свободы! Радости, светящейся в глазах. Вот, посмотрите на это время, — мечтательно улыбаясь, произнес Сашка. — Столько разнообразия! Столько возможностей. Горы можно свернуть. А ведь империя здесь, оказывается, распалась, а нам про это даже не рассказывали!

И тут ученик выдал такую крамольную фразу, что гранд-мастера пробил холодный пот.

— Мне кажется, что от нас специально скрывали правду, — резко произнес Сашка и сел на раскладушке. — Вы понимаете? Оказывается, без Империи-то лучше!

— Не зарывайтесь, молодой человек, — вскричал Лысенко, переходя на «вы». Такое с ним случалось лишь в минуты сильного волнения или гнева. — Что это вы тут себе возомнили? Империя — это вершина исторического развития! Что, между прочим, строго математически доказано, а все эти незначительные флуктуации с временным перераспределением ролей и властных полномочий только подтверждают истину. Какая же здесь свобода? Нищета и чрезмерная роскошь, а культура — примитив, пффф... Клянусь троном Императора! Вот повзрослеете, тогда поймете!

Сашка не стал спорить, а только растянулся на раскладушке, отвернувшись в сторону, и едва слышно прошептал:

— Свобода… Невесомость…

Убедившись, что ученик саботирует ремонт хроноцикла, гранд-мастер не выдержал, и в один из дней устроил настоящий скандал. Он орал на опешившего Сашку и требовал вернуть его обратно в Калемус. Тут очень кстати пришлись характерные черты поведения, которые Лысенко отметил, наблюдая за разбушевавшейся Маргаритой. Ахмедов без энтузиазма поковырялся в механизме и попросил купить некоторые детали, а потом похвастался, что специально использовал такие компоненты, которые можно было бы заменить их древними аналогами, начиная с середины двадцатого века.

Сказав это, Сашка очень внимательно осмотрел себя в зеркале и убежал на съёмки. Лысенко вздохнул и отправился к ближайшей станции метро, чтобы поехать на радиорынок.

Рынок оказался скопищем палаток и столиков за серым бетонным забором, вдоль которого были беспорядочно припаркованы разномастные автомобили. Заплатив за вход, Лысенко долго пытался найти детали по списку. Народ барышничал тут чем угодно, от фонарика до сварочного аппарата. Немногие могли похвастаться настоящими торговыми павильонами. Большинство довольствовалось складными палатками, а кто-то расставлял свой нехитрый товар на картонной коробке или ходил вдоль рядов с бумажкой на груди, с перечислением ассортимента.

Лысенко провёл среди развалов почти час. Сначала он пытался сам углядеть нужные компоненты, потом показывал продавцам список и даже доставал из кармана сгоревшие элементы хроноцикла. Но обитатели радиорынка лишь вздыхали в ответ или мотали головами. В конце концов, ему улыбнулась удача. Задав привычный вопрос молодому мужчине, стоявшему за складным столом внутри разборной палатки, он услышал:

— Знаю такие, отец. Сюда не брал, но дома у меня есть. Редкие штуковины, оборонка их для космоса делала. Дёшево не отдам.

— Тогда поехали к тебе домой.

Продавец засмеялся и подмигнул Лысенко. Только тут Николай разглядел редкую седину в волосах продавца и богатый жизненный опыт в его серых глазах.

— Ну ты даешь, отец. Сейчас же самое время, самая торговля! Вот-вот народ после работы попрёт.

Гранд-мастер вздохнул и начал нащупывать остатки наличности в кармане. Достав последние доллары, он протянул их продавцу.

— Столько хватит, чтобы поехать прямо сейчас?

Продавец изменился в лице и, оглянувшись по сторонам, прошипел:

— Отец, убирай баксы! Не свети бабло!

Едва Лысенко спрятал купюры в карман, как его тут-же кто-то очень невежливо оттолкнул. Подняв голову, Николай увидел двух небритых горбоносых мужчин в тёмных футболках и лоснящихся штанах с полосками, которые когда-то были белыми.

— Слюшай, давай плати. Пят баксов за мэсто и ещё дэсят за крышу. Ми от Хасана, — произнес тот, который был посмуглее.

— Вэй, дарагой, — в тон ему ответил продавец, — Что шумишь? Пакупатэль пугаишь! Меня Амин крышует.

Люди Хасана переглянулись и обменялись парой фраз на незнакомом языке.

— Кунак, мне Амина из-за вас беспокоить? — спросил продавец, очень выразительно приподняв бровь.

— Зачэм бэспокоит, дарагой. Хасан правил уважаэт! — выпалил небритый и, толкнув локтем молчаливого товарища, пошел к следующему прилавку.

Когда они отошли, Лысенко решил поинтересоваться:

— А кто такой Амин?

— Да кто ж его знает! Но с такими борзыми ребятами это всегда работает. — усмехнулся продавец. — Слушай, а поехали прямо сейчас, пока кунаки не вернулись. Только заплатишь мне за бензин. По рукам?

Лысенко уже хорошо знал странную традицию прошлого и пожал протянутую руку.

— Гранд-мастер, хм, профессор, по-вашему, Николай Степанович Лысенко.

— Данила, — представился продавец и начал спешно складывать палатку и рассовывать товар по объёмистым клетчатым сумкам. Потом Николай помог ему донести баулы до машины.

По пути гранд-мастеру пришло в голову, что Сашка может сейчас быть на съёмочной площадке.

— А можете на Кутузовский заскочить? Я бы там товарища захватил, который мне эти детали заказывал. Может, он ещё вспомнит, что надо для ремонта…

Данила хохотнул:

— Ну отец, ты борзеешь на глазах! Хотя, крюк небольшой получится…

Они остановились возле большого восьмиэтажного дома с главным фасадом, отделанным блоками песчаника внизу и полуколоннами и пилястрами сверху. Николай вспомнил, что входить нужно в подъезд слева от мебельного магазина. Поднявшись на пятый этаж, Лысенко толкнул дверь справа. Там было не заперто.

В просторной квартире происходило что-то безумное. В самой большой комнате полуголый актёр, игравший Гагарина, сидел за столом в обнимку с бровастым широколицым мужчиной, закутанным в простыню. Вокруг них располагались другие артисты, среди которых Никола сразу приметил Сашку с абсолютно голой красоткой на коленях. У всех сидящих на шее были повязаны кусочки красной материи с двумя хвостиками впереди. С трёх сторон это застолье снимали операторы, которыми руководил Фёдор.

Судя по раскрасневшимся лицам съёмочной группы, пили они отнюдь не воду.

Сашка выделялся тем, что на голове у него была бумажная шляпа, сделанная из газеты. Когда раскрасневшаяся дамочка тянула к ней изящную ручку, приговаривая: «Сними же ты эту дурацкую треуголку!», Ахмедов гордо отвечал: «Это бикорн и он вовсе не дурацкий! Такую двууголку носил сам Наполеон!»

Оглядев этот сумасшедший дом, Лысенко обратился к Фёдору:

— Вы позволите? Мне нужно поговорить с Алекса…

Тот сразу скривился и выпалил, не дав Николаю договорить:

— Вот снимем, тогда и поговорите! У нас тут важнейший дубль! Пролёт на ракете через времена и эпохи, мимо созвездий, звёзд прошлого и… настоящего.

Последние слова он произнёс, не отрывая взгляда от одной из частей, по-видимому, созвездия юной и очень аппетитной Девы. Лысенко попытался возразить, но заметил хмурые взгляды охранников Карпенко и благоразумно отошёл. К счастью, Данила согласился подождать

Когда эту сцену, наконец, сняли, Николаю удалось поймать ученика.

— Всё нормально, запчасти нам найдут. Поехали! Чем скорее мы вырвемся из этого дурдома, тем лучше!

Сашка окинул его грустным взглядом, покосился на съёмочную площадку, где ещё не одевшиеся созвездия пританцовывали вокруг стола под вспышки астрономов с фотоаппаратами. Лысенко даже прокашлялся и покраснел от такого необычного посещения планетария.

— Николай Степанович! Может, ну его, это наше время? Здесь же вон как весело, я хоть себя человеком почувствовал. Меня пригласили сниматься в фильм про войну на роль Наполеона.

Сашка встал в горделивую позу, приподняв голову и заложив руку за невидимый борт мундира. Полотенце, обвивавшее его бедра, упало, и он остался в одной бумажной двууголке.

— Пойдём, император голозадый, — сказал Лысенко, чуть резче, чем планировал, и тут же начал оглядываться, ведь такую фразу сотрудники Четвёртого отдела могли расценить как явную и недвусмысленную крамолу. Вот и на него повлияло это сумасшедшее время — он совершенно потерял бдительность. Но никто на гранд-мастера не смотрел.

— Ну уж нет. Кто я там? Аспирант, никому не нужный изобретатель. А здесь могу быть кем угодно. Эти люди показали мне, что значит быть смелым! Они научили меня бороться за жизнь! Слава героям! Даёшь невесомость! — выкрикнул раскрасневшийся Сашка и, подхватив с пола полотенце и на ходу прилаживая его на бёдра, направился к режиссеру.

— Не хочет сынишка делом заняться, — усмехнулся Данила, показавшийся в дверях.

— Не сын он мне, — вздохнул гранд-мастер, припомнив сценку из театральной постановки, — но без него — никак.

Лысенко пожевал губу, что вообще-то редко себе позволял, но не мог контролировать, когда очень глубоко задумывался. Благо, что обычно для решения проблем так интенсивно размышлять не приходилось. Оставлять Сашку в этом дурдоме никак нельзя, ведь тогда он не починит хроноцикл и не вернёт их в нормальное время.

— Совсем парня погубят, — пожаловался гранд-мастер. — Поможете, Даниил?

Через полчаса Николаю всё-таки удалось уговорить Сашку посмотреть детали, которые были в машине. Когда ученик открыл заднюю дверь, то прямо за ним оказался Данила.

— Прекрасное жестоко не будь ко мне далеко, — пропел он едва слышно и вырубил Сашку ударом по шее, затем подхватил его и положил на заднее сиденье.

— Вы не сильно его? — с тревогой в голосе осведомился Лысенко.

— Жить будет, — коротко ответил Данила, садясь за руль. — И не таких брали…

Подпрыгнув на очередной колдобине, автомобиль вильнул вправо. Водитель выругался и махнул рукой назад. Лысенко обернулся и увидел, что на пустынной прежде дороге за ними появилась небольшая красная машина с обрубленным угловатым передом.

— Вынырнули с грунтовки, твари.

Данила прибавил скорости, но преследователи не отставали. Минут через десять они приблизились так, что Лысенко смог разглядеть пассажиров, четверых крепких парней с дубинками. Один из них открыл окно и что-то выкрикнул, замахав рукой.

— Вот же, гады! Спокойно не отстанут!

— Что случилось? Где я? — раздался сзади слабый Сашкин голос.

— О, Сашок очнулся! Все объяснения потом, сперва с пацанами поговорю, а то совсем уж оборзели.

Он затормозил, преследователи остановились рядом на встречке, но из машины выходить не стали. Открыв окно, Данила широко улыбнулся и сказал:

— Здорово парни! Чего надо?

— Ты чё это, мужик, жухать от нас решил? — сказал лысый с переднего сиденья, высунув в окно руку и поигрывая дубинкой.

— Да какое жухать? Я выше второй не переключал!

— Ты это, за умного не коси, а то мы быстро тебя отпифагорим-на. Это платная дорога! Ты, типа, не знал?

— Столько лет езжу…

— Халява кончилась! Теперь это наша дорога-на. Гони двадцать баксов, а то мы тебя и твою тачку так отрихтуем-на, что не узнает никто.

Лысенко заметил, что на мгновение улыбка у Данилы стала больше похожа на волчий оскал. Но водитель быстро изменил выражение лица и беззаботно глянул на хозяев дороги:

— Всего-то делов, пацаны? Дольше трепались!

Он отвернулся, поднял крышку ящика со странным названием «бардачок», и пошуршал там бумажками. Затем снова выглянул в окно:

— С сотки сдача будет?

Преследователи переглянулись, затем лысый нагло ответил:

— Какая ещё сдача? Считать не умеешь? По двадцатке с рыла, двадцатка с тачки, а ещё по пятерке каждому из нас за защиту на дороге.

— Так бы сразу и сказали, — сказал Данила и снова полез в бардачок.

Он достал какой-то округлый предмет, примерился к окну, потом резко выдернул тонкое кольцо и зашвырнул предмет прямиком в открытое окно преследователей.

— Получай сотку, тварь!

После секундного замешательства один из парней тоненько крикнул:

— Граната!

Тут же заорали остальные и, вышибая плечами дверцы, вывалились на дорогу. Послышался деревянный стук падающих дубинок, а парни, спотыкаясь и не переставая кричать, помчались через обочину к ближайшему перелеску. Данила выскочил из машины, быстро осмотрел их автомобиль и вернулся. В руке у него Лысенко заметил ту самую гранату и ключи.

— А вот теперь пора рвать когти! — сказал Данила, вдавив газ. Он посмотрел на побледневшего Лысенко и усмехнулся, — Да не боись, профессура! Граната учебная, но против таких упырей лучше чеснока работает!

Набрав скорость, он выбросил в окно ключи дорожных налётчиков и протянул гранату профессору.

— Будь добр, вставь кольцо на место и положи в бардачок. Мало ли, когда ещё может пригодиться.

Профессор услышал какое-то шевеление сзади и оглянулся на Сашку. Тот молчал и как-то странно смотрел на Данилу. Профессор узнал этот взгляд: именно так смотрел на него ученик, когда прилетел на машине времени спасать Лысенко от Столетова…

У Данилы дома нашлись все нужные компоненты. Вдобавок Ахмедов подобрал ещё несколько запчастей, которые не упоминал в своём списке. В результате, пришлось потратить почти все оставшиеся деньги.

Но этим Сашка не ограничился. Он сбегал в магазин и предложил Даниле выпить за знакомство, а после первой же стопочки начал выспрашивать гостеприимного хозяина о жизни и о политике. Причём задавал такие вопросы, которые Николай от молодого человека не ожидал услышать. А Данила обнаружил немалый житейский опыт, который освещал обсуждаемые проблемы с неожиданной стороны…

Вернувшись в ГИАП, Ахмедов демонстративно повздыхал, но всё же приступил к починке хроноцикла. Та не заняла много времени.

— Ты только верни меня в тот момент, из которого забрал. Кстати, а сам-то ты куда собираешься возвращаться?

Сашка задумчиво покрутил в руке сгоревшую деталь, которую только что заменил комбинацией из симистора и компактрона, впрочем, для Лысенко они все были на одно лицо, и ответил:

— Домой, наверное… Только сначала мне нужно Наполеона сыграть — я Фёдору обещал…

Гранд-мастер пожал плечами и вдруг вспомнил про то, из-за чего они оказались в прошлом.

— Но, клянусь троном Императора, я так и не понял, почему нам не удалось увидеть, как отправляют письма в будущее.

Тут от дверей донеслось покашливание. Подняв голову, Николай увидел дядю Гришу. Тот ехидно улыбался:

— Так нынче их никто и не отправляет. А вот раньше, бывало, соберутся здесь, позаседают часа два, а потом мне несут. Дескать, отправляйте, Григорий Иванович! А мне ж на это никто средства не выделяет! Я сначала у жены банки стеклянные выпрашивал и письма эти туда запихивал, а она банки закатывала. Потом их закапывал под окнами, — и завхоз показал рукой в окно. — Но мне же никто за это денег не возвращал! И тогда я их в подсобке стал собирать…

— Дядя Гриша! — выкрикнул в сердцах Лысенко и даже обнял старого завхоза. Потом вытащил почти все оставшиеся деньги и отдал удивлённому старику. — Несите мне эти банки, все до одной! Это же самый настоящий клад!..

Когда Лысенко забрался на хроноцикл с двумя сетчатыми сумками, полными банок, а Сашка начал регулировку, дядя Гриша зашёл к ним ещё раз. Он повертел в руках красный треугольник ткани, вздохнул и протянул его Ахмедову.

— На вот, на память, — замялся завхоз. — У нас в-о-о-он какую страну угробили! Кому это теперь нужно? А у вас, может, в музей сгодится…

— Как это называется? — спросил Сашка, который уже видел такую вещицу на съёмках.

— Наклонись-ка чуток, — сказал дядя Гриша и повязал треугольник Ахмедову так, что спереди оказались два хвостика и узелок. — Пионерский галстук. Ты, конечно, староват для него, но… эх…

Сашка переводил взгляд с красных завязок на вытирающего слезу завхоза, и тут, к удовольствию Лысенко, наконец-то, спросил:

— Так вы догадались, что мы… хм…

— Нашёл кого удивить! Это вот эти Фёдоры и Карпенки, у кого голова в дерьме и деньгах, они не допрут. А я, может, в прогресс всю жизнь верил и трудился для него, как мог и даже больше. Эх, кх-м…, — закашлялся дядя Гриша, то ли от волнения, то ли пытаясь подавить накатившие слезы. — Летите уже, а то не ровён час придут опять эти хозяева жизни. На ваш драндулет один уже посматривал, хотел к себе забрать, да я не дал. Второй раз не отвоюю.

Сашка обнял дядю Гришу и рванул к аппарату. Проведя все проверки, перед самым пуском он махнул рукой завхозу, переминавшемуся у двери. Тот вдруг с надеждой в голосе спроси:

— Сашок, одно только скажи. Как у вас там, прогонят этих кровососов?

— Конечно, дядя Гриша. И знаете, что… Я ещё вернусь, — подмигнул ему Ахмедов, поправляя новенькую кожаную куртку и тёмные очки.

Сашка запустил механизм и крикнул:

— Даёшь невесомость!

Ахмедов не обманул. В этот раз он рассчитал время с точностью до секунды. Лысенко вновь оказался на сцене конференц-зала перед сотнями слушателей. Но место на гравиплатформе было занято Столетовым. Лысенко даже побагровел от возмущения и вылез из хроноцикла, кивнув на прощание исчезающему Сашке. Решив взять себя в руки, Николай оставил без внимания поступок оппонента и обратился к собравшимся.

Публика слушала, как зачарованная. Особое внимание привлекали две увесистые сетчатые сумки с банками в руках у гранд-мастера. Лысенко с лёгким юмором рассказал историю своего путешествия, подтвердив её артефактами из прошлого. Он поочерёдно доставал из карманов несколько зелёно-коричневых купюр, сзваченных красной резинкой, учебную гранату и пачку сигарет с красной верхушкой.

Но тут Столетов выкрикнул с платформы:

— Коллеги! Это же полный абсурд!

Затем он развернулся к журналистам, которые, не теряя времени, навели на него н-камеры.

— Лысенко, этот фантазёр от науки, неизвестно как получивший своё высокое звание, решил нас всех провести. Я не буду говорить о научности его так называемых исследований. Пусть этим займутся компетентные органы, — при этих словах Столетов выразительно посмотрел на сотрудников Четвёртого отдела. — Но показывать нам, солидным важным людям, какой-то примитивный фокус якобы с машиной времени? За кого он нас принимает? Шар-ла-тан-ство! — выпалил Столетов и вытер платком вспотевший лоб.

Полностью обескураженный Лысенко хотел было возразить и высмеять самонадеянного оппонента, но тот уже продолжал:

— Во времена, когда Империя стремится к небывалым высотам, вот такие вот деятели заявляют о машине времени. Но ведь всем известно, что любые проекты и разработки подобной техники были строжайше запрещены указом Императора ещё тридцать лет назад, дабы не тратить понапрасну государственные средства.

Ошарашенный Лысенко, собиравшийся предложить экспертизу предметов из прошлого, вдруг понял, что всё кончено. Столетов зашёл с козырей. Выдвинуть что-либо против такого аргумента невозможно. Императорский запрет! Сперва он ещё наивно полагал, что оппонент что-то выдумал, но зрители одобрительно кивали Столетову. И как же он, Николай, такой расчётливый и предусмотрительный, умудрился пропустить этот закон? Позорище!

Зал шумел и бесновался. Речь Столетова закончилась такими овациями, что на секунду Лысенко даже заткнул уши. Всюду раздавались крики «Браво!» Журналисты едва не подрались за право вести съёмку из самых удачных позиций. Но тут произошло событие куда более страшное: кто-то вспомнил про гранд-мастера и начал свистеть. Его тут же поддержали остальные. Свист, улюлюканье, выкрики разной степени пристойности окончательно смутили Лысенко. Но нет, он не побежит! Даже поверженный, он не доставит радости врагам и не покажет, что сдался.

— С сотки сдача будет? — выкрикнул он, обратившись к Столетову.

— Что-что? — нахмурил брови оппонент, жестом прося собравшихся не шуметь.

— Лови!

С этими словами Лысенко выдернул кольцо из гранаты и кинул её Столетову. Несмотря на свой почтенный возраст, тот умудрился её поймать.

— Граната! — закричал Николай, наблюдая, как меняется в лице его оппонент. А того охватил такой ужас, что он не мог даже пошевелиться или выпустить из рук опасный предмет.

Закричала публика в зале, а перед сценой появился мерцающий силовой барьер. Столетов, наконец, пришел в себя, попятился и свалился с гравиплатформы, выронив гранату.

Николай медленно собрал артефакты, и, расправив плечи, медленно вышел. Ноги предательски дрожали и, не доходя до дверей несколько шагов, он чуть-чуть запнулся. У выхода его уже поджидали суровые представители Четвёртого отдела.

— Меня Амин крышует, — уверенно произнес Лысенко.

Безопасники в недоумении переглянулись, но, поскольку никто из них не знал Амина, расступились, пропустив гранд-мастера.

Совершенно потерянный и расстроенный Николай направлялся домой. Аэрован вёз его, уставшего, по любимым воздушным трассам, где не было этих странных запахов, присущих городам прошлого, не было подземных ужасов метро, где невозможно протолкнуться. Родное, любимое время. Время триумфа, но только в мечтах. В реальности оно оказалось временем величайшего позора.

«А ведь и впрямь от упырей помогает», — подумал Лысенко, вращая на пальце кольцо от гранаты и вспоминая единственный приятный момент вечера. — «Во всяком случае, финал моей карьеры получился ярким». С таким солидным багажом материалов из прошлого он мог бы стать самым влиятельным историком во всей империи. Но теперь, после величайшего позора, его могут вышвырнуть из университета, а то и хуже…

Додумать о перспективах Николай не успел, поскольку вдруг понял, что виды за окном совсем непривычные. Стройные ряды стоэтажек сменились похожими на скалы остроконечными башнями императорского дворца, который занимал несколько кварталов.

— Куда мы едем? — почти выкрикнул гранд-мастер, пытаясь не поддаваться панике. С каждой секундой худшие опасения становились всё реальней.

— Изменение маршрута согласно пункту 4.4.2, — равнодушно ответил робот-водитель. — Конечная точка маршрута — Дворец Земного спокойствия.

Лысенко оцепенел. В этот дворец просто так не приглашали, а тех счастливцев, которые удостаивались чести присутствовать на официальных церемониях, Четвёртый отдел проверял заранее и делал это так рьяно, что некоторые даже попадали после этого в больницу. Почему же его везут туда без малейшей подготовки?

В голове поползли тревожные мысли, гранд-мастеру вспомнились эпизоды из истории, когда властители хватали своих врагов, а потом принародно казнили ради устрашения. Но ведь он ничем не провинился перед Императором! Он трудился, не покладая рук, ради процветания Империи. Но трансляция… Неужели это всё из-за машины времени? Из-за дурацкой выходки с гранатой? И теперь его хотят публично казнить? Из-за такой ерунды? Но тут Лысенко вспомнил, за что порой казнили императоры прошлого, и обмяк. Он уставился в одну точку, видя перед собой тёмный растущий шпиль дворца, вокруг которого патрулировали боевые дроны.

К удивлению Николая, аэрован приземлился возле главного портала. Шагнув на изумрудную лужайку, Лысенко приметил дворецкого в расшитом золотой нитью мундире и двух гвардейцев чуть позади. Считав УИ, Николая повели по парадной лестнице, ошеломляющей размерами и пышностью отделки. Очень яркий и реалистичный плафон на потолке изображал победу над квазийцами в битве при Плутоне. Сдвоенные колонны из чёрного камня с едва заметными зеленоватыми прожилками окаймляли проход в главный дворцовый коридор с батальными картинами на стенах.

Пару минут спустя перед Лысенко распахнули громадные двери, украшенные барельефами с золотыми и серебряными вставками.

«Да не может быть! Это абсурд!» — подумал гранд-мастер, вспоминая, где видел эти впечатляющие створки. Все трансляции из Дворца Земного спокойствия обычно начинались кадрами, на которых эти двери медленно и величаво расходились по сторонам, открывая вид на Тронный зал.

У Лысенко перехватило дух. До этого он видел Императора только на экране во время трансляций или на картинах в университете Панерии. Порой казалось, что взгляд с холстов в богатых рамах может прожигать бумагу и даже тонкий картон. Вот только в памяти Николая запечатлелся дряхлый седой старик с большой залысиной на лбу и темени, и с пышными усами, переходящими в бакенбарды. А на троне сидел гладко выбритый черноволосый мужчина, выглядевший пусть и старше самого Лысенко лет на двадцать, но вовсе не казавшийся немощным. Гранд-мастер попытался вспомнить, когда Император завоевал власть, и у него получилось, что никак не меньше пятидесяти лет назад.

— Гранд-мастер исторических наук Николай Лысенко, — сказал дворецкий и хорошо отработанным движением повернулся к вспотевшему гостю. — Прошу пройти в Тронный зал Императорского дворца в Александрии.

«Где-где?» — хотел переспросить Лысенко, но дворецкий едва слышно кашлянул, и указал на место где-то в глубине помещения. Собравшись с духом, Николай переступил порог Тронного зала и увидел, что Император смотрит на него сверху вниз, не мигая. Ничего не понимающий Лысенко, едва унимая дрожь в ногах, поплелся к одинокому стулу, стоявшему метрах в десяти от гравиплатформы с троном. Когда гранд-мастер дошел, Император поднял вверх руку и, вдруг, так знакомо подмигнул.

Стоящие вдоль стен гвардейцы в бронекостюмах с чем-то красным, повязанным на могучих шеях, вскинули к голове правые руки, согнутые в локте. По залу разнёсся единый хор голосов:

— Слава Императору-на! Миру мир-на! Даёшь невесомость-на!

___________________________________________________

P. S. В рассказе использованы фрагменты из реальных "писем в будущее", которые писались в XX веке и в СССР, и в США.

2. Побочный эффект

– I –

(20 июня 2020 года) Талса, штат Оклахома, США

В крытом манеже центра Банка Оклахомы в Талсе собралось более шести тысяч человек. Народ радостно шумел, предвкушая яркое и незабываемое шоу. Многие были в красных футболках или красных кепках с главным лозунгом избирательной кампании. Несколько федеральных агентов в штатском прогуливались вдоль зрительных рядов этого спортивного центра, оценивая обстановку.

На возвышении возле ораторской трибуны показался высокий седой мужчина с флагом США на значке, прикрепленном к лацкану пиджака. Мужчина поаплодировал собравшимся, потом указал на кого-то правой рукой и поднял вверх сжатый кулак. Чувствовалось, что лидер полон сил и энергии, а его боевой настрой тут же передался сторонникам. Шесть тысяч глоток прокричали многократное «Ура!» Потом мужчина подошёл к микрофону и продемонстрировал свою фирменную улыбку, знакомую каждому гражданину страны.

— И ведь сейчас речь толкнёт часа на два, — сказал напарнику дородный федеральный агент. — И как у него сил хватает на всё это? Я бы после семидесяти в гробу бы видал весь этот долбанный цирк. А столько трепать языком на людях — тьфу, лучше вертушку разгружать где-нибудь в Афганистане…

— Скажешь тоже, Тедди! Ты никак в Афган собрался? — ухмыльнулся второй агент, чуть пониже и постройнее. — Лучше смотри по сторонам. Как бы его кто не попытался взять на мушку. А то у старика сил — хоть отбавляй! Будто ему аккумуляторы зарядили на полную катушку.

Тедди хмыкнул и окинул трибуны ключим бдительным взглядом.

– II –

(8 января 1943 года) Парикутин, штат Мичоакан, Мексика

Упряжка, запряжённая двумя рослыми пятнистыми волами, медленно тащилась по просёлочной дороге. Поднятая ветром пыль летела в лицо вознице. В воздухе стоял приятный аромат трав. Смуглый темноволосый крестьянин, сидевший за вожжами, почесал небольшую всклокоченную бородку, в которой виднелись уже седые волоски, и глянул в небо. Облаков много, но чутьё крестьянина подсказывало, что дождя сегодня не будет.

Мужчина подумал, что надо бы заехать на кукурузное поле, посмотреть, что с землёй и прикинуть, когда расчищать участок от прошлогодней ботвы. А заодно срубить в соседней рощице несколько молодых деревьев, чтобы сделать запасные черенки для мотыг и лопат. Участок бугристый, земля тяжёлая, поэтому рукоятки будут ломаться только так.

На днях односельчанин предлагал купить своё поле, по соседству. Но крестьянин сомневался, что они вдвоём с Паулой смогут управляться с дополнительным участком. Да и просил Мигель Хименес слишком много. Но на его поле зглянуть стоило, хотя бы ради того, чтобы было что сказать другим жителям Парикутина при случае.

Когда Дионисио спросил, почему Мигель продаёт своё имущество, тот сказал, что хочет записаться добровольцем в армию, чтобы воевать с проклятыми бошами. Мигель давно хотел повидать мир, а деревня Парикутин уже ему надоела до смерти. Такого Дионисио Пулидо не понимал. Он знал, что для того, чтобы прокормить семью, ему нужно постоянно работать, возделывать кукурузу, сою, фасоль, пасти домашний скот и разводить индеек. А если это не сделает он, то Паула одна не справится и всё пойдёт под откос. Вспомнив своё безрадостное детство, Дионисио помолился Богородице и святому Хуану Баутисте, чтобы его дети, Рамона и Хуан, никогда не голодали и были здоровы.

– III –

(8 января 1943) Нью-Йорк, США

Снег ворвался в открытую дверь гостиницы лёгким искрящимся облачком. Через секунду из него показался невысокий мужчина в длинном шерстяном пальто. Фыркнув, он снял шляпу и стряхнул с неё белые крупинки. Оглядевшись, мужчина направился к стойке регистрации. Рядом у приставного столика один из постояльцев разговаривал с консьержем. Лампы в просторном холле потускнели и несколько раз мигнули.

— Я тебе говорю, Джонни, это всё вояки, — проворчал всклокоченный толстяк, от которого несло дешёвым бурбоном. Хоть глаза любителя виски и покраснели, уходить он не торопился. Консьерж украдкой вздохнул и обменялся взглядом с администратором.

Толстяк же продолжал:

— Они воруют наше электричество, чтобы делать свои бомбы. И это в Нью-Йорке! Это ведь кошмар, а?

— Да, сэр, — с радушной улыбкой ответил консьерж и повесил на крючок с номером 3328 деревянный брелок с ключом. Администратор скрылся в конторе.

— Эх, Джонни, — махнул рукой толстяк и сделал глоток из фляги, которую достал из нагрудного кармана. — Бардак везде. Вот сегодня, не успел я протре… проснуться, как в соседнем номере кто-то закричал. Нет, ну ты понимаешь? Десять часов утра, а там женщина вопит. И не спится же кому-то!

При этих слова мужчина в пальто подвинулся поближе. Консьерж бросил на него умоляющий взгляд, всем своим видом пытаясь показать, что с радостью готов обслужить нового клиента, лишь бы отвязаться от докучливого посетителя.

— Ладно бы ещё один раз прокричали, так всего минут через двадцать, когда я снова заснул, опять принялись шуметь. Мебель двигали. Так грохотали, что я испугался! Думал, что фрицы на нас напали, — толстяк снова глотнул из фляжки и тут заметил, что сзади ждёт своей очереди мужчина в пальто. — О, сэр, извините. Что-то я заговорился.

Он ещё раз глянул на мужчину и протянул тому флягу.

— Не соблаговолите попробовать, молодой человек? Нектар! Настоящий нектар.

— Благодарю покорно, но я в это время суток ещё не употребляю.

— Зря, — выдохнул толстяк и снова отпил. — Знаете, что, не рекомендую вам здесь останавливаться. Когда-то был приличный отель, а теперь тут бардак. Когда меня разбудили, я вышел в коридор, чтобы навалять этим типам за стенкой, так представьте себе, меня сразу остановили двое копов. Разве в приличные отели вызывают полицию? Вы представляете, молодой человек, эти копы как истуканы встали у двери соседнего номера. Нет, чтобы разобраться с теми кретинами, так наоборот, только меня отогнали. Бардак!

Посмотрев ещё раз на собеседника, толстяк покачал головой и махнул рукой. Не прощаясь, он допил содержимое фляжки и пошел к выходу.

— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил консьерж мужчину в пальто. — Вам нужен номер?

— Нет, я здесь по делу, — произнес мужчина и, чуть склонившись к стойке, положил под звонок купюру так, чтобы был виден краешек с цифрой двадцать. — Что вы можете сказать о пожилом господине, проживавшем в номере тридцать три двадцать семь?

Оглядевшись по сторонам, консьерж аккуратно подвинул звонок, полностью накрыв двадцатку — половину своей официальной зарплаты, и нагнулся ближе к мужчине.

— Склочный был старикашка. Вечно всем был недоволен. К нему и при жизни странные люди заглядывали. А как горничная труп нашла, так здесь проходу нет от копов и этих джиманов[1].

Последние слова консьерж произнёс едва слышно. Его собеседник же, совершенно не смутившись, продолжил расспросы:

— Отчего же он умер?

— Так совсем старый, говорю же вам. Хозяин вчера ругался, что джиманы номер заняли и освобождать явно не собираются, а платить-то кто за это будет? Старика, говорят, на кремацию увезли, пытаются родственников найти. Но поверьте мне, он явно шпион.

Пропустив мимо ушей последнюю фразу, мужчина в пальто прищурил глаза и наклонился чуть ближе к консьержу:

— Кремировать? Вы уверены?

— Мистер, — консьерж огляделся по сторонам и зашептал, — Я ведь всё вижу и слышу. Если говорю, что мистера Теслу увезли на кремацию, то так и есть. Говорят, что он сам так решил.

— Спасибо, Джонни. Я за пять минут узнал больше, чем эти пиджаки за сутки, — мужчина подмигнул консьержку и бросил на стойку серебряную монету со Свободой, держащей в руках ветви оливы и дуба[2]. Крутанувшись дюжину раз, монета легла орлом кверху.

Консьерж огляделся по сторонам и, убрав ладонь со звонка, потянулся к серебряному кругляшу. В этот момент мужчина в пальто быстро поднял звонок и выдернул оттуда двадцатку.

— Но сэр…

— Извини, Джонни. Хватит с тебя и полдоллара. Неудачникам не нужны большие деньги. Пусть они лучше послужат тому, кто быстр, умён и всегда может напасть на след.

Мужчина ухмыльнулся и, приподняв на прощание шляпу, быстро пошёл к выходу.

________________________

[1] В разговорном американском английском «g-man» — достаточно часто употребляемое сокращение от government man — буквально «человек правительства» — так называют, например, агентов ФБР.

[2] На серебряной монете в 50 центов, которая выпускалась в США с 1916 по 1947 годы, изображена женщина, символизирующая Свободу. Она укутана в один из главных государственных символов — флаг США. На голове Свободы фригийский колпак — символ свободы и революции. В руках она держит ветви оливы и дуба, как обозначение гражданской и военной славы США.

– IV –

(9 января 1943 года) Нью-Йорк, США

Окна просторного углового кабинета скрывали плотные шторы. Широкий стол освещали две лампы с зелёными плафонами.

— Грег, ты уверен? — спросил грузный лысый мужчина, отложив в сторону бумаги и затянувшись сигарой.

Серое табачное облачко окружило его собеседника, скрыв на мгновение и расстёгнутое шерстяное пальто, и тёмный костюм.

— Да, мистер Бушер, — произнес Грег, отмахнувшись от дыма. — Это кто угодно, только не Тесла. Его вера не одобряет кремацию. Кто-то явно хочет нас надуть!

Мистер Бушер вновь затянулся и откинулся в кресле, закрыв глаза. Одно за другим он выпустил колечки дыма и, улыбаясь, промурлыкал какую-то мелодию. Затем посмотрел на Грега.

— Я так и знал, что этот прохвост что-то скрывает! Я всегда говорил это мистеру Меррику, но он считал, что компания многим обязана мистеру Тесле и просил не обращать внимание на его чудачества. Чудачества! Мы дали ему пенсию, оплачивали отель, а он не только скрыл от нас свои последние разработки, но и скрылся сам! А ведь это уже не его идеи, а наши! Мы его купили! Грег, найди настоящего Теслу и все его бумаги!

— Но что именно?

— Не знаю, Грег, не знаю, — мужчина посмотрел куда-то вдаль, за пределы кабинета, и произнёс, барабаня пальцами по столу. — Мы вложились в измельчитель атомов[3], а Никола всегда был против. Он всё твердил о каких-то революционных источниках энергии. И вот теперь, после того, как на нашем измельчителе были получены такие интересные результаты, мне бы хотелось, чтобы никто нам не мог помешать. Я очень хотел бы, чтобы правительство продолжало нас поддерживать, а сказки Теслы могут отвлечь федералов от этого. Понимаешь, Грег?

— Да, мистер Бушер.

— Нашей компании, да и нашей стране будет лучше, если Тесла и в самом деле попадёт в иной мир. Мы даже учтём его желание и не будем кремировать тело. А вот его новые разработки ему не принадлежат. Это наши разработки! Мы их купили, дав Тесле пенсию. Если не получится привезти Николу сюда — решай вопрос на месте. Но с его бумагами я хотел бы ознакомиться, прежде чем отправить их в камин.

— Но ведь они сейчас скорее всего у джиманов.

— Грег, — вздохнул толстяк, нахмурив брови, — если в отеле жил не настоящий Тесла, то и бумаги оттуда ничего не стоят. Мне нужны подлинные чертежи и разработки этого ушлого серба.

— Понял, мистер Бушер. Только я не отличу подделку от оригинала.

— Эх! С кем приходится работать! — толстяк выпустил еще пару табачных колец в воздух. — Одевайся.

Когда Грег, застегнув пальто, вытянулся в струнку у стола, толстяк оторвался от сигары и смерил своего человека пристальным взглядом.

— Директор ФБР нам кое-чем обязан. Обратись к нему, как в прошлый раз — номер телефона ты записывал. Пусть шустрый Джо[4] сам придумает, как помочь нам в экспертизе.

________________________

[3] Измельчитель атомов (Westinghouse Atom Smasher) — электростатический ядерный ускоритель, созданный Westinghouse Electric Corporation в исследовательских лабораториях в Форест-Хиллз штат Пенсильвания в 1937 году.

[4] Шустрый Джо — прозвище Джона Эдгара Гувера, первого директора ФБР.

– V –

(9 января 1943 года) Кембридж, штат Массачусетс, США

Джон Джордж Трамп недовольно буркнул сидящему перед ним человеку в чёрном костюме:

— Но ведь сегодня суббота! Мы с Элорой собирались вести Джона на прогулку.

На широком лице собеседника не дрогнула ни одна мышца. Сотрудник ФБР меланхолично произнёс:

— Приказ директора!

Трамп представил себе лягушачье лицо Джона Эдгара Гувера и содрогнулся. Спорить с этим человеком, который, ни секунды не смущаясь, называл чёрное — белым, а белое — чёрным, и готов был в любую минуту поменять своё мнение, не хотелось. Вздохнув Трамп произнёс:

— Хорошо. Я только переоденусь.

Надевая свой лучший костюм, Трамп размышлял, зачем Гуверу понадобилось, чтобы он, профессор Массачусетского технологического института, изучал бумаги умершего Теслы. Тот не вызывал доверия, а его заявления, которые он делал журналистам каждый год на вечеринках в честь дня своего рождения, и вовсе вызывали смех у физиков и электротехников.

Неприметный чёрный «Форд» помчался на восток от Кембриджа. Трамп задумался, вспоминая, как восемь лет назад на праздновании своего семьдесят девятого дня рождения Никола Тесла заявил, что последняя версия его электромеханического осциллятора способна обнаруживать подземные залежи полезных ископаемых на больших глубинах. Неужели в этих выдумках престарелого изобретателя есть что-то разумное? Или ему удалось заморочить голову даже ФБР?

Трамп припомнил, что пару лет спустя Тесла громогласно вещал про «лучи смерти». До большой войны ещё оставалось два года, но её предчувствие уже пронизывало общественное мнение. Наверное, и Тесла не остался глух к подобным настроениям. Конечно, так старик поддерживал интерес к своей персоне у падких на сенсации журналистов. Сам же профессор Трамп ни в какие «лучи смерти» не верил, как и в вечный двигатель или в философский камень…

Отвлёкшись от своих мыслей, он с удивлением заметил, что автомобиль подъезжает к Полю Джеффри[5]. ФБР решило отвезли его в Нью-Йорк на самолёте? Припарковав машину, человек в чёрном костюме уверенно повёл Трампа к воротам, возле которых дежурили двое, показал охранникам свой жетон и зашагал к блестящему серебристому Дуглас ДиСи-3 с красной полосой вдоль всего фюзеляжа и эмблемой компании American Airlines возле хвоста.

Возле трапа агент ФБР показал стюарду два билета и жестом поторопил Трампа. Когда они уселись на соседних сиденьях, профессор спросил:

— В Нью-Йорк?

Агент кивнул и ослабил галстук.

________________________

[5] Поле Джеффри — неформальное название аэропорта Бостона в первой половине XX века.

– VI –

(9 января 1943 года) Окленд, штат Калифорния, США

Из поезда вышел высокий худой и очень старый человек с узким измождённым лицом. Впалые щёки и большие оттопыренные уши делали это лицо похожим на воздушный шар, готовый к отлёту. Но глаза человека смотрели остро и проницательно. Он пристроился к концу очереди на паром через залив Сан-Франциско.

— Свежие газеты! Покупайте свежие газеты!

Увидев мальчугана, продавца газет, старик достал из кармана горсть мелочи, выудил из неё серебряный дайм с головой Меркурия и спросил:

— Что порекомендуешь?

— Берите San Francisco Examiner и The San Francisco News.

Ловко подхватив брошенную в воздух монетку, мальчик протянул две газеты. Глянув заголовки статей, набранных самым жирным шрифтом сразу под названием, старик увидел фразу «Самый скандальный учёный мира будет кремирован». Нахмурившись, он развернул газету и пробежал глазами заметку. Сразу подумалось, что, если Сава Косанович, племянник и его единственный наследник, увидит такое, ему будет неприятно.

Старику вспомнился актёр, которого он нанял в 1934 году на роль двойника. Тот считал себя внуком Джона Уилкса Бута и обвинял во всех неудачах своей жизни лишь деда, убийцу Линкольна. Идея обзавестись двойником возникла сразу после того, как руководство Westinghouse Electric Corporation начало требовать новые разработки в обмен на пенсию в сто двадцать пять долларов в месяц и оплату гостиницы. Раньше Вестингауз казался надёжной фирмой, но совет директоров постоянно снижал оговоренное вознаграждение и несколько раз заставлял пересмотреть контракт. Именно тогда Тесла понял, что свои следующие идеи он никому так просто не сообщит, а инженерам Вестингауза будет показывать поддельные чертежи и схемы, сделанные наспех за пару часов.

Больше всего его раздражала мысль, что эти прощелыги пытались купить его за гроши! Но уж нет! Его замыслы теперь их не касаются! Номер в отеле «Нью-Йоркер» занял двойник, а для Вестингауза начал копиться ворох пустопорожней макулатуры.

И вот сейчас, на пороге между бытием и забвением, постаревший и одряхлевший Никола прекрасно понимал, что него больше нет права на ошибку. Устройство должно заработать любой ценой.

Уже в пароме он вывел перед мысленным взором всё, что предстояло сделать. Детали нового, самого мощного электромеханического осциллятора нужно было закупить у разных поставщиков в Сан-Франциско. Затем предстояло смонтировать прибор где-нибудь возле Бернал-Хайтс в южной части города. С помощью этого устройства Никола собирался воспользоваться энергией недр Земли. По расчётам этой энергии должно было хватить.

На секунду Тесла замер, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. По лицу потёк липкий противный пот, сердце бешено колотилось. И всё из-за того, что впервые за десятки лет его подвела память. Он пытался вспомнить один из элементов чертежа — и не мог.

— Не иначе усталость, долгая поездка, — прошептал он и достал дрожащей рукой платок из кармана.

Вытерев пот, он несколько раз вдохнул и выдохнул. Расслабившись, вновь представил чертеж и с облегчением улыбнулся. Все элементы были на месте. Его самый важный эксперимент обязан оказаться успешным! Но нельзя терять время, когда решил бежать наперегонки с собственной смертью.

– VII –

(9 января 1943 года) Нью-Йорк, США

Из аэропорта Ла-Гуардия агент ФБР доставил Трампа в массивное безликое здание на Чемберс-стрит и провёл в кабинет, вдоль стены которого выстроились картонные коробки с бумагами.

— Вот то, что мы нашли в номере Теслы. Директор просил вас просмотреть эти документы и сразу же сообщить ему, как закончите.

Трамп с ненавистью поглядел на коробки и спросил:

— Неужели это не могло подождать до понедельника?

Агент ФБР безразлично ответил:

— Приказ директора.

Профессор вздохнул, повесил пиджак на спинку кресла и принялся за работу.

Неяркое зимнее солнце то пряталось за тучи, то заглядывало в окно. Распотрошённых коробок у стены становилось всё больше. За день охрану сменили трижды. Один раз профессору принесли едва тёплый обед.

В первый день Трамп разбирался с документами тщательно, внимательно изучая каждую из бумаг. Он делал пометки в блокноте, проводил вычисления. К концу дня удалось разобрать меньше пятой части.

— Мистер, — обратился профессор к охраннику, — На сегодня я всё. Больше не могу копаться в этом мусоре. Профанация, а не наука.

Охранник кивнул и вышел. Через десять минут он вернулся c раскладушкой.

— Сейчас подадут ужин.

— Что? Вы предлагаете мне ещё и спать здесь?!

— Это секретные данные, без приказа директора вас не выпустят.

— Да как вы смеете? Я профессор, а не какой-то там…

Агент пожал плечами и, не обращая никакого внимания на ругательства Трампа, установил раскладушку у стены. Затем расправил простынь и положил подушку с одеялом.

— Приятных снов.

— Да я на вас буду жаловаться самому президенту! — выкрикнул ему в спину Трамп, когда агент выходил из кабинета, а затем несколько раз пнул раскладушку.

Спал Трамп плохо, пружины всё время впивались под рёбра из-под жиденькой тканевой накладки. Джон Джордж мысленно проклял Уильяма Мёрфи, его неудобное изобретение, а также всех его потомков вместе взятых. Встав ещё до рассвета, профессор наспех ополоснул лицо холодной водой под бдительным взглядом агента ФБР, потом вернулся к бумагам. С ненавистью посмотрев на оставшиеся коробки, Трамп стал вываливать из них документы на стол пачками. Сейчас он уже не церемонился: по паре секунд на каждую сторону листа — и обратно в коробку.

Но даже при таком графике профессор устал так, как никогда не уставал на работе. Ближе к вечеру третьего дня вместе с четвёртой сменой охраны в кабинет вошел невысокий коренастый коротко стриженый мужчина в дорогом элегантном костюме. Всем своим видом он излучал властность. Приметив бульдожью челюсть и рыбьи глаза вошедшего, Трамп признал Джона Эдгара Гувера.

Директор ФБР даже не соизволил поздороваться. Бегло осмотрев комнату и поймав взгляд Трампа, он мотнул головой в сторону коробок.

Трамп подавил в себе закипающий гнев, сделав глубокий вдох, но раздражение в голосе скрыть не смог:

— Бессмыслица! Вместо выходных с семьёй я целых три дня копался в этом мусоре!

Профессор хотел было добавить, что Гувер теперь его должник, но, глянув на злое собачье… лицо, осёкся.

— Совсем ничего, мистер Трамп? — прищурил глаза Гувер. Теперь сходство директора с английским бульдогом просто резало глаза.

— Абсолютно! Это не научные бумаги. Это даже не наброски инженера. Это оксюморон. Симуляция, — раскраснелся Трамп, едва сдерживая себя. — Зачем вам был нужен профессор? С этим разобрался бы любой школьник!

Казалось, что Гувер совсем его не слышит или не воспринимает его раздражение на свой счёт. Директор обошёл стол, взял оттуда пару бумаг, посмотрел на них, а затем кивнул охраннику. Тот поправил пиджак и вышел за дверь.

— Мы собрали все наработки Теслы, — произнес Гувер спокойным усталым голосом. — Компания Вестингауз пошла нам навстречу и предоставила свои архивы. И теперь у меня есть все основания полагать, что этот странный серб что-то нашёл.

— Вас надули, обвели вокруг пальца, — всплеснул руками Трамп. — Судя по бумагам, Тесла обычный обманщик. Я удивлён, что он не выжал из Вестингауза и его конкурентов миллионы долларов и не скрылся после этого. Это какой-то алхимик, а не ученый. Я, профессор Массачусетского технологического, вместо своих законных выходных…

— Джон, успокойтесь! Вы помните международную обстановку? Немцы пока увязли на Восточном фронте, но у них достаточно первоклассных учёных, чтобы сделать обещанное Wunderwaffe. Советы пока наши союзники, но я никогда не доверял красным: они готовы вцепиться нам в горло, как только разберутся с Гитлером. А у нас в Нью-Йорке сидит человек, который хвастает тем, что изобрёл «лучи смерти». Поставьте себя на моё место: разве я не обязан такое проверить? Нам нельзя проигнорировать даже гипотетическую возможность того, что Тесла смог создать уникальное оружие.

Трамп хмыкнул. Само предложение поставить себя на место директора ФБР показалось ему нелепицей. Он упрямо помотал головой и произнёс:

— Можете не беспокоиться. Всё, что он создал — это десятки коробок с макулатурой. Никакого научного интереса они не представляют. Так что даже если комми или наци до них доберутся — никакого ущерба нам это не причинит. Может, даже лучше было бы продать эту нелепицу немецким шпионам, чтобы сбить Гитлера с толку! Пусть ломает голову! А Тесла, если и создал что-то уникальное, то забрал все знания с собой в могилу, мистер Гувер.

Директор ФБР отложил бумаги и подошёл к окну. Отодвинув штору, он посмотрел на улицу, затем оглядел помещение, как будто увидел его впервые. Трамп усмехнулся про себя, когда увидел, что Гувер приподнял в задумчивости нижнюю губу. Вылитый бульдог в костюме!

Наконец, Гувер взял стул и поставил его рядом с Трампом. Присев, он потер подбородок и заговорил, глядя куда-то в сторону.

— В этом-то и заключается проблема, мистер Трамп. Сегодня мы получили доклад от Фрэнсис Глесснер Ли из Гарварда. Ведущий криминалист в нашей стране утверждает, что умерший не был Теслой.

— Что?! Но это ведь совсем бред.

— Не забывайте, что кроме внешней, существует ещё и внутренняя угроза. У вас прекрасная лаборатория в Массачусетсе с хорошим финансированием, а есть и другие проекты, ещё более важные для страны, чем ваш. Тесла же был противником некоторых из них. Понимаете?

— Пока что абсолютно ничего не понимаю и…

— Он угроза, — перебил Трампа Гувер, — Угроза вашему благополучию, нашему и благополучию страны в целом. Нам не нужны его, так называемые, изобретения. Вы сами только что сказали, что это симуляция. Но я не исключаю, что в Вашингтоне у Теслы есть поклонники, а, может быть, и покровители. И я бы не хотел, чтобы они решили финансировать его безумства. У нас в работе очень важный проект, который необходим для национальной безопасности. И кретины в правительстве должны давать ему «зелёную улицу» вот что бы то ни стало!

— И причем здесь я? — приподнял бровь Трамп, — Всё что можно, я уже сделал.

— Не совсем. Нам потребуется ваша помощь на неофициальном уровне. Крайне важно понять, что затевает Тесла. И тут пригодятся ваш опыт и знания, чтобы оценить угрозу.

— Ну, знаете ли, это уже какие-то политические игры, в которых я полный профан! Вы уверены, что вам нужен именно я?

— Вы будете не один, — спокойно ответил Гувер, — Дело деликатное, ФБР не должно светиться. Вместе с вами этим вопросом займётся представитель Вестингауза. Компания имеет претензии к Николе и тоже очень хочет найти мистера Теслу. Вместе вы мне поможете неофициально разрешить эту проблему, а я, в свою очередь, обещаю, что у ваших итальянских сотрудников не будет затруднений с продлением вида на жительство в США.

Трамп открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Гувер зашёл с козырей, и крыть их профессору было нечем. У него в лаборатории действительно работали беженцы из воюющей Европы, и потерять их в разгар важных исследований — это откатиться назад минимум на год. А Трамп знал, какой беспощадной может быть государственная машина, тем более, когда её шестерёнками являются такие циничные и безжалостные типы, как Гувер.

– VIII –

(февраль 1943 года) Сан Франциско, США

Домик ему удалось снять возле южного склона холма. К небольшому бунгало примыкал объёмистый сарай, который прежний владелец использовал как мастерскую для разборки краденых автомобилей. Понятно, что арендодатель об этом не сказал, но Тесла достаточно пожил на свете, чтобы уметь подмечать малейшие детали и складывать из них полную картину. Это очень помогало в работе.

Место он выбрал не случайно. В глубине Бернал-Хайтс залегали пласты радиоляриевого кремня. Продолжение одного из них проходило точно под сараем-мастерской. За пару дней рабочие сняли слой земли и сделали ровное бетонное основание для прибора. Бригадир пытался выяснить, зачем старику в мастерской такой пол, но Никола добавил ему еще пятьдесят долларов и работяга вопросов больше не задавал.

На окончательную сборку ушло ещё четыре дня. Осциллятор прочно расположился на бетонной станине, теперь его колебания передадутся в глубинные слои земной коры.

Никола ещё раз проверил свои расчёты. Времени осталось мало и любые ошибки недопустимы. Он снова и снова делал карандашные пометки и тихо разговаривал сам с собой.

— Если правильно подобрать частоту, то можно добиться резонанса с породами, лежащими на самом дне разлома Сан-Андреас и добиться переноса такого количества энергии от разрыва Мохоровича до приёмника, что типы в Вестингаузе язык прикусят со своими атомными разработками, — усмехнулся Тесла. — А дальше — дальше будет самое главное.

Вечером, когда аппарат был полностью проверен и готов к работе, Тесла ходил по мастерской взад-вперед и вертел в руках блокнот с расчётами. Никола хмурился, снова осматривал осциллятор, ворчал под нос и стучал каблуком по станине. Когда заболело колено, он махнул рукой и убрал записи в карман. Затем накинул пальто и вышел на улицу.

Вечер в Сан-Франциско выдался безоблачным и даже чуточку морозным. Редкие местные жители ёжились, пытаясь поплотнее закутаться в пальто, но Никола, привыкший к холоду ещё в детстве, даже не застегнул пуговиц. Он шёл вниз по улице к светящимся огнями, туда, где жизнь бурлила даже ночью.

Через полчаса он добрался до небольшой забегаловки, где присел у барной стойки на высоком стуле. Завсегдатаи обсуждали местных политиков, цены на электричество и спортивные успехи местной команды. На старика никто не обращал внимания.

Никола медленно пил виски и слушал, а потом и сам ввязался в диалог. Это помогало отвлечься от мыслей, не думать о последствиях, расслабиться хоть на мгновение. А мысль о том, что он на грани величайшего открытия в истории и может вот так запросто отложить его запуск на завтра, распорядиться с легкостью тем, какую дату учёные впишут потом в учебники, тешила его самолюбие.

Ближе к полуночи в баре почти никого не осталось. Только Тесла и рабочий местного завода продолжали вялую беседу.

— Джеймс, позвольте вопрос, — выдохнул Никола и кивнул бармену, чтобы тот налил собеседнику ещё виски.

— Спасибо! Спрашивайте, мистер Смит.

— А как бы вы поступили, если бы у вас появилась возможность получить самое ценное в жизни, — произнёс Тесла, — но при этом последствия для людей могли бы стать катастрофическими?

— Ну-у-у… Как это из-за моего самого ценного может быть катастрофа? Вот вы загнули!

— Как побочный эффект природного характера.

— Ха, мистер. Если природного, то причём тут я? Да и кто узнает-то? А даже если и узнают, то может это всё случилось не из-за меня? Это ведь природа! Ей же не укажешь. Оно ведь как, главное — самому вреда никому не сделать, по совести чтобы. А то, что природа сотворит, — так тому и быть.

— Хм, интересная мысль, Джеймс.

— Так мне это… жена всегда говорила, что я смышлёный малый, — ухмыльнулся рабочий, — Но вот ума не приложу, о какой природе вы толкуете.

Никола посмотрел по сторонам. Посетителей не было, бармен отошел со шваброй мыть пол в подсобке. Только Джеймс с осоловевшими от виски глазами смотрел на Теслу и не мигал.

— Думаю, что могу с вами поделиться, — произнес, наконец, Никола. — Мохорович, Инге Леманн и другие видные геофизики предполагают, что глубоко под землёй все породы пребывают в состоянии расплава. А согласно закону Паскаля, давление, производимое на жидкость или газ, передается в любую точку без изменений во всех направлениях.

Тесла сделал паузу, взглянул на собеседника, который кивал ему в ответ, и с энтузиазмом продолжил:

— Так вот, есть вероятность, что поперечная волна в этом расплаве вызовет ответные явления на поверхности Земли, масштаб которых почти невозможно рассчитать. Конечно, разлом Сан-Андреас, скорее всего, послужит этаким гигантским демпфером, а в случае чего избыточное давление подземных расплавов стравиться через Транс-мексиканский вулканический пояс. Но если нет, то могут быть такие последствия, что…

Тесла резко замолчал, услышав храп. Джеймс лежал на стойке, облокотившись на руки, и тихо храпел.

– IX –

(20 февраля 1943 года) Парикутин, штат Мичоакан, Мексика

Дионисио Пулидо отёр пот со лба. Вот уже несколько часов они с Паулой расчищали поле от прошлогодней кукурузной ботвы. Дети сначала помогали, но потом нашли ящериц на плоских камнях и устроили охоту на этих юрких созданий. Дионисио не возражал: Рамона и Хуан ещё слишком малы, чтобы трудиться наравне со взрослыми.

Когда из ботвы получилась изрядная куча, Паула позвала детей и пошла к волам, а мужчина занялся костром. Зола потом пойдёт на удобрение, чтобы раскислить почву. Дионисио полез в карман, чтобы достать зажигалку, но тут раздался гром. Деревья на краю поля задрожали.

Подняв голову, крестьянин глянул на небо. Облака там были. Они висели лёгкой сероватой рябью, похожей на перья и пух, которыми Паула набивала подушки. Но вот дождя или грозы такие облака принести не могли. Это Дионисио мог предсказать лучше любого метеоролога, со стопроцентной гарантией.

Тогда что же гремело?

Опустив голову и обернувшись, чтобы озвучить свои соображения жене, Дионисио вдруг заметил, что из рытвины в дюжине шагов от него повалила мелкая серая пыль. А сама рытвина на глазах сделалась шире, глубже и как будто приподнялась.

Крестьянин перекрестился и помолился святому Хуану Баутисте. Но запах серы никуда не делся и даже усилился. Земля снова задрожала.

Сердце заколотилось, как раненый бойцовый петух. Вдруг сквозь серную пелену крестьянин разглядел дерево, к которому привязывал свою кобылу-семилетку. К счастью, та не сумела освободиться, хотя и рвалась изо всех сил.

Дионисио крикнул:

— Паула! Рамона! Хуан!

Но никто ему не ответил. Тогда крестьянин со всех ног бросился к лошади, резанул ножом верёвку, взобрался Мели на спину, склонился к уху кобылы и жалобно прошептал:

— Ну, милая, скачи скорее домой!

Мели заржала и пустилась галопом в сторону деревни Парикутин. Дионисио не ожидал такой прыти от обычно медлительной лошади, но натягивать повод не стал, моля Богородицу, чтобы кобыла не попала ногой в яму.

Когда взмыленная Мели домчала до Парикутина, Дионисио заметил в толпе односельчан жену и детей. Обернувшись в сторону своего поля, крестьянин не поверил собственным глазам: там чернел изрядный холм, из которого валил тёмно-серый дым.

– X –

(15:15, 23 февраля 1943 года) Сан Франциско, США

Грег вбежал в номер Трампа без стука и бесцеремонно растолкал спящего профессора.

— Вставайте, Джон Джордж, я нашёл его. Если нагрянем прямо сейчас, то застанем врасплох.

Трамп присел на кровати и с трудом разлепил глаза. Ему так и не удалось перестроиться на тихоокеанское время.

Вот уже почти полтора месяца они с Грегом колесили по стране в поисках сбежавшего Теслы. Представитель Вестингауза, как выяснилось, начинал свою трудовую деятельность в агентстве Пинкертона, но шпионить за профсоюзными боссами ему быстро надоело. На новом месте Грег сумел понравиться Джорджу Бушеру. Тот поручал ему самые сомнительные задания, с которыми Грегу каким-то образом удавалось справляться.

Из Нью-Йорка они переехали на поезде в Чикаго, где ищейка Вестингауза целую неделю пропадал с утра до ночи, собирая информацию. После этого срочно направились в Миннеаполис, откуда быстро перебрались в Денвер. Время от времени Грег приносил Трампу объёмистые кассовые книги и сшитые подборки платёжных чеков и просил посмотреть, что из проданных товаров мог покупать инженер, конструирующий сложное устройство. Профессор не задавал лишних вопросов. Его изматывала разлука с семьёй, но он прекрасно понимал, что надо потерпеть.

А ещё, с удивлением для самого себя, Джон Джордж начал ощущать нечто вроде охотничьего азарта. Ему стало даже интересно, получится ли найти одного человека в огромной стране, население которой уже превысило сто тридцать пять миллионов. А Грег, похоже, даже не испытывал никаких сомнений. Он точно знал, что найдёт Теслу, и никогда в этом не сомневался. И вот в Сан-Франциско это случилось.

Наспех одевшись и собравшись, Трамп мчался за своим спутником по лестнице отеля, потом влез в салон серого «Олдсмобиля» и уцепился за поручень на дверце. Грег водил так, будто к этому миру его больше ничто не привязывало. Профессор, не отличавшийся религиозностью, про себя взмолился Деве Марии, и сжал челюсти покрепче, чтобы не вышибить зубы на очередном пригорке. К счастью, у автомобиля оказались неплохие рессоры.

– XI –

(16:28, 23 февраля 1943 года) Сан Франциско, США

Тесла раздражённо отбросил газету на стол. Как он и думал, последствия его эксперимента оказались весьма чувствительными. Принципы гидравлики, так хорошо известные инженерам, были применимы и в геофизике. К несчастью, поведение недр Земли очень трудно предсказать. Если в этот раз его сверхмощный осциллятор вызвал зарождение вулкана где-то в мексиканском захолустье, то к чему приведёт новый запуск устройства? Не получится так, что он станет убийцей тысяч ни в чём не повинных людей?

Тесла вздохнул и начал вышагивать по сараю-лаборатории. Столько лет напряжённых исследований, и теперь выясняется, что эксперимент, который он так хотел провести, нельзя осуществлять по моральным соображениям. Для того, чтобы добиться ожидаемого эффекта, требовалось повторить его как минимум дважды. Но теперь Никола категорически не хотел этого делать.

Устройство стояло в яме возле северной стены сарая. Великое благо и великое искушение. Сколько ещё нужно прожить, чтобы в очередной раз убедиться, что все изобретения сильные мира сего хотели бы превратить в оружие? Неужели он был так прельщён, что не увидел сразу весь тот вред, который его устройство может принести другим людям?

Никола подошёл к осциллятору и прикинул, какие инструменты понадобятся для демонтажа.

— Потом нужно будет закопать яму, — проворчал он под нос. Отойдя к стеллажу у противоположной стены, он взял любимую отвёртку, вытащил ключи на одну вторую и на три четверти и потянулся к пассатижам.

Тут сзади донёсся какой-то шорох. Обернувшись, Тесла почувствовал удар по голове и потерял сознание.

– XII –

(17:03, 23 февраля 1943 года) Сан Франциско, США

— Возьмите со стола газету, — сказал старик, привязанный к стулу.

— Тут лежит San Francisco Examiner. Её? — уточнил Трамп.

— Да. Предпоследний разворот. Там обведена карандашом заметка.

Профессор нашёл нужную полосу и прочитал коротенькую заметку от мексиканского корреспондента, который, ссылаясь на доктора Уильяма Фошага из Беркли, сообщал, что в штате Мичоакан прямо на глазах у местных крестьян появился вулкан, который за пару дней вырос на пятьдесят метров и начал извергаться.

— Вы хотите сказать, что это ваших рук дело? — приподнял бровь Трамп.

— К сожалению, — ответил Тесла. — Я в этом уверен.

Профессор нахмурился и снова осмотрел сарай, где среди рядов коробок и бочек стоял небольшой конторский стол со стулом. Именно туда Грег и посадил схваченного им Николу Тесла. Трампа он оставил сторожить, а сам побежал докладывать Бушеру по телефону и покупать билеты до Нью-Йорка.

Больше всего взгляд профессора приковывала яма у стены. С опаской покосившись на странный аппарат, похожий на металлическое чудовище, он повернулся к пленнику.

— И что, такой же вулкан может завтра появится под Белым домом, Рейхстагом, а может и Кремлём?

— Ну что вы, профессор, — улыбнулся Тесла. — Мне лестно слышать такие предположения, но, право, не стоит приписывать мне всемогущество. Это только побочный эффект. Неконтролируемый и практически непредсказуемый. Могло случиться и землетрясение, и цунами.

— Но ведь при таких катаклизмах всегда гибнут люди!

— Мне кажется, что в этот раз никто не пострадал. Но ещё раз повторюсь, я не знал, что такова цена. Если бы знал — никогда не запустил бы это устройство, как бы мне этого не хотелось. Знаете, я был искушаем не меньше, чем доктор Фауст.

— Всё, что вы рассказали — это чудовищно! — воскликнул профессор. Он никак не мог успокоиться и ходил по сараю от стены к стене. Бешеная езда на «Олдсмобиле», захват Теслы, а потом рассказ старика о том, что он изобрёл способ обрести молодость, ввергли профессора в очень странное состояние. Ему казалось, что он смотрит приключенческое кино, в котором видит себя со стороны, не отождествляя с персонажем. Как будто всё, что случилось в этот день, происходит не ним, а с кем-то другим.

Ударившись, в конце концов, о какую-то бочку, Трамп сел на соседний стул и уставился на Теслу:

— Прибор с неконтролируемым побочным эффектом. Устройство, способное стать оружием, причём против простых мирных граждан. Это бесчеловечно.

— Увы, профессор! Марс с копьём всегда идет позади любого учёного, пытаясь превратить самые гуманные разработки в оружие, — вздохнул Тесла. — И это одна из причин, почему я скрылся от Вестингауза и правительства. Мои разработки не должны достаться психопатам, которым интересны только власть и деньги.

— Но здесь вы промахнулись. Грег вот-вот вернётся, ваше устройство и все архивы вывезут и…

— Тогда вы станете виновником величайшей трагедии в мире, — с волнением в голосе перебил его Тесла. — Как только всё попадёт в лапы Вестингауза или ФБР, они попытаются соорудить из этого оружие. Вы слышали, что они уже делают что-то, что будет убивать десятки тысяч людей за раз?

Трамп приподнял бровь, но не ответил.

— До меня доходили слухи, что федералы ищут по всей стране людей, которые знают, что такое уран и цепная реакция. — произнес Тесла. — Руководят проектом вояки, которым выписали неограниченный кредит. Я отказывался помогать с чем-то подобным Вестингаузу, но у федералов возможностей гораздо больше…

Трамп нахмурился и похлопал себя по карманам. Через секунду он вытащил леденец и закинул его в рот. Голова соображала плохо, и порция глюкозы должна была помочь мозгу освежиться. На него свалилось слишком много информации, но что ещё хуже, вместе с этой информацией на плечи Трампу лёг невыносимый груз ответственности. Что ему предпринять? Что из этого правильно? К тому же, выходит, что старый серб всё-таки не шарлатан, а гений?

Профессор помотал головой, а Тесла окинул его слишком проницательным взглядом и сообщил:

— Я очень рад, что среди охотников за моей головой оказались вы, мистер Трамп. Только настоящий учёный сможет разобраться в этой проблеме и понять меня.

— Лучше бы я сослался на болезнь и остался дома, — вздохнул Трамп и забарабанил пальцами по столешнице.

— Вспомните, что говорил Иов: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Смиритесь со своей судьбой. Эту чашу придётся испить вам. Знаете что? Я предлагаю вам сделку. Вы отпускаете меня, я ведь не преступник, и держать меня здесь противозаконно. Я уйду, и больше никто обо мне не узнает, клянусь могилами матери и отца. Вам же достанутся все мои записи и устройство. И только вы будете решать, что со всем этим делать. Я устал и хотел бы лишь покоя, а вы ещё молоды и полны сил. Я верю, что вы сможете сделать правильный выбор. К тому же, задумайтесь, лет через двадцать-тридцать, может быть, и вам захочется воспользоваться моим изобретением.

— Никогда! Слышите?! Никогда! — ударил по столу Трамп. — Рисковать тысячами жизни ради себя?! Да за кого вы меня принимаете?

– XIII –

(23 февраля 1943 года) Парикутин, штат Мичоакан, Мексика

Дионисио Пулидо стоял на окраине деревни Парикутин и, не отрываясь, глядел на юг, туда, где ещё три дня назад располагалось его кукурузное поле. Ныне же на его месте понимался тёмный, сильно дымящийся холм. За эти дни он вырос больше, чем колокольня церкви в ближайшем городке Сан-Хуан-Парангарикутиро. Дионисио уже даже не молился ни Богородице, ни святому Хуану Баутисте, потому что понял, что они не помогут.

Но что? Что заставило землю вспучиться и обуглиться? Неужели грехи людские? Или его личные? Но когда и где мог бы Дионисио так нагрешить? А может это кара людскому роду в целом? За ту безумную войну, которая идёт на далёком континенте, за те жестокости, которые при этом происходят?

Но что же делать? Всё, что они имели с женой, он вложил в это поле. И теперь остался без денег и без земли. На этом дымящемся холме не вырастить кукурузу, не посадить даже просо. Надо что-то делать, но Дионисио не представлял что. Он прекрасно разбирался в том, когда сеять, как пахать и как уничтожать вредителей, но не имел никакого понятия, что предпринимать в таких ужасных обстоятельствах.

Краем уха он слышал, как советник муниципалитет обсуждал с сельским гвардейцем возможность эвакуации деревни. Получается, что очень скоро он может остаться ещё и без собственного дома. Где справедливость?

Одно Дионисио понимал наверняка. Он разорён. Никому не захочется купить землю, на которой ничто не будет расти. А не продав её, он не мог никуда переехать.

– XIV –

(21:25, 23 февраля 1943 года) Сан Франциско, США

— Ты дал старику сбежать! — выкрикнул Грег и посмотрел на Трампа так, что тому стало страшно. В правой руке агента Вестингауза чернел пистолет, и профессор всерьёз забеспокоился за свою жизнь. Но Грег лишь только пнул бочку у стены и пробормотал проклятия. Чуть переведя дух, он произнёс почти спокойным тоном:

— Надо было просто дождаться моего возвращения! Неужели это непонятно? Почему ты его отпустил?

Профессор заранее поразмышлял над ответом, поэтому почти сразу произнес проникновенным тоном:

— Он мне слишком напомнил моего деда в последний день. Он уже такой старый, что больше месяца не протянет. И когда он попросился в уборную, я не смог отказать. Кто же знал, что у него там припрятан пистолет? Но мне Тесла показался безумным. Гарантирую тебе, мы о нём больше никогда не услышим. Я уже насмотрелся на полоумных стариков и знаю, что в таком состоянии люди долго не живут.

Грег покачал головой и нервно засмеялся:

— Ха! Да этот старик даст фору кому угодно! Думаешь, только мы его искали? Мне тут одна птичка напела, что три десятка пиджаков рыскали за ним по всей стране. Понимаешь?

— То есть Гувер меня обманул, рассказывая, что этим занимаемся только мы?

— Да хрен с ним, с этим бульдогом. Ты понимаешь, что я обошел три десятка пиджаков, сидящих на правительственных окладах?! Я! — выкрикнул Грег и пнул стул, отчего тот отлетел к стене. — Столько трудов и всё насмарку. А ведь я уже сообщил мистеру Бушеру, что Теслу поймали. Понимаешь?

Трамп ободряюще произнёс, снова перейдя на «вы» и надеясь, что официальный тон немного успокоит агента Вестингауза:

— Не волнуйтесь. Этот сбежавший старикан не стоит вашего беспокойства. Его устройство — здесь, бумаги — тоже. Сейчас я осмотрю всю документацию, которая найдётся, а потом мы упакуем её и отправим мистеру Бушеру. Я беседовал с Теслой, он явно выжил из ума, представляет себя чуть ли не апостолом Петром. Если и осталось от него что-то ценное, так здесь, а не в его голове.

Грег выругался так грязно, что Трампу захотелось было его осадить, но, взглянув на Кольт 1911, что ищейка Вестингауза спрятал в кобуру, профессор выдохнул и попробовал успокоиться. Грег подошел к грузовику и с силой ударил в его борт кулаком несколько раз. Глухой гул разнесся по ангару.

— Джон, я оказался лучше этих ублюдков. Найти его было почти невозможно, но я справился. И вот теперь из-за вашей жалости он сбежал. Лучше бы я его пристрелил.

— Я понимаю вас, Грег. Простите меня! Давайте, я покажу сам устройство Теслы.

Трамп повёл агента Вестингауза к стеллажам с запчастями, которые сербский изобретатель не стал применять в своём приборе. Он надеялся, что Грег не заметил, что ямы в сарае больше нет, а на её месте стоят бочки, которые они с Теслой спешно нагромоздили на кое-как расстеленном куске брезента.

– XV –

(25 апреля 1981) Претория, ЮАР

Дверной колокольчик весело зазвенел, когда в магазинчик влетел мальчишка лет восьми. Парнишка прикрыл за собой деревянную дверь и остановился отдышаться.

К прилавку с хлебом, сырами и колбасами вышел из подсобки пожилой загорелый человек с длинными усами.

— О, привет, мой мальчик. Не запыхался, пока бежал? Сегодня в Претории пекло.

— Всё в порядке, — прерывающимся голосом произнёс гость, — Я ненадолго, пока отец не вернулся с работы.

— Ох и рискуете, молодой человек. У Эррола Маска нрав крутой, но да ладно, садись, — улыбнулся старик и показал рукой на стул у небольшого столика. — Ведь ты явно не за сыром пришел.

— Нет, мистер Пулидо, точнее, да… Но вернее…

Старческий смех разлетелся по магазинчику. Хозяин отрезал куски сыра, хлеба, достал из холодильника масло и кувшин с молоком. Он поставил это всё на стол и сделал пару бутербродов, один из которых протянул мальчишке. Тот сперва замялся, но вскоре жадно впился зубами в воздушную мякоть душистого хлеба.

— Самые лучшие продукты, мой мальчик. Потому что все свои, — подмигнул он гостю. — Ну, так что же тебя привело ко мне?

— Спасибо, мистер Пулидо, — едва прожевав, поблагодарил мальчишка. — Очень вкусно. А расскажите мне какую-нибудь из своих историй. Пожалуйста.

— Ах вот ты зачем, — вновь улыбнулся старик и присел рядом. — Да ты ешь, ешь спокойно, не торопись. И какую же историю хочешь послушать?

— А можно снова про этого… изобретателя… как его?

— О, такие имена стоит запоминать. Прошу тебя, выучи его хорошенько. Никола Тесла достоин того, чтобы о нём помнили. Это великий человек! Он выручил меня и Паулу в трудную минуту. Если бы не он, то не видать бы мне фермы в Претории.

— Но почему он вам помог?

Старик пожал плечами и намазал маслом ещё один кусок хлеба.

— Я часто думал об этом. Но не нашёл ответа. Он сказал, что прочёл о событиях на моем поле в газетах и захотел выручить, взять всю мою семью с собой в ЮАР и купить нам ферму.

— Расскажите ещё про его изобретения! — попросил мальчишка. — Мистер Пулидо, раз вы разбираетесь в них, то вы тоже, значит, изобретатель?

— Хах, я совсем не силён в этом, — улыбнулся старик. — Моё дело — земля, ферма. А вот про изобретения и чудесные творения мне только рассказывал сам мистер Тесла, пока ещё жил здесь…

Когда очередная история подошла к концу, а солнце на улице спряталось за облака, мальчишка с горящими глазами твердил, что обязательно надо поставить памятник Тесле.

— Вот вырасту и точно заставлю всех вспомнить о нём. Придумаю что-нибудь, — сказал мальчишка, стоя в дверях и сжимая в руках сверток с сыром. — Вот увидите, мистер Пулидо. Про Теслу ещё многие услышат.

— А ещё запомни, мальчик, его слова. Мистер Тесла всегда говорил мне, что никакая слава, прогресс или деньги не стоят тех побочных эффектов, которые они вызывают. Лучше отказаться от всего, чем стать причиной катастрофы. Понимаешь?

— Наверное, да… Я понял, мистер Пулидо, — кивнул мальчик и помахал рукой на прощанье. — До свидания.

— Передавай привет отцу, Илон, — махнул ему на прощание Дионисио. Он ещё постоял у окна, наблюдая, как мальчишка бежит в сторону своего дома. Губы прошептали молитву святому Хуану Баутисте.

— Может и выйдет из парня толк.

Эпилог

(5 августа 2020 года) Вашингтон, США.

В Овальном кабинете зазвонил телефон. Седой высокий мужчина, сидящий за полированным столом «Резолют», глянул на табло и присвистнул. Не может быть! Его главный соперник решился играть в открытую.

Сняв трубку громоздкого многофункционального аппарата, седой мужчина услышал хорошо знакомый глуховатый старческий голос:

— Это закрытая линия?

— Конечно, Джо.

— Не буду темнить, Донни. Ты знаешь, что мне нужно. Что скажешь?

— То же, что и раньше. Нет!

В трубке послышался тяжёлый вздох, затем обладатель старческого голоса прошипел:

— Ты пожалеешь об этом, Донни!

— Ха, да ты раньше сыграешь в ящик, старая развалина.

— Я тебя всего на три года старше, сукин ты сын! — возмутился собеседник, но тут же затих и лишь через десяток секунд продолжил. — Если ты не пойдешь навстречу, то я расскажу всем, что случилось на Суматре в две тысячи четвертом, а потом в Чили в две тысячи десятом. А ведь ещё была Фукусима, Донни!

— Ты решил на старости лет заняться географией, Джо? Похвально, но кому какое дело до этих землетрясений? Про них уже все забыли. Прессу интересует только свежатинка.

— Больше трехсот тысяч жертв, колоссальные разрушения и ужасные удары по экономике. А всё из-за ненасытности одного…

— Хватит нести чушь. Кому какое дело до этих япошек или кто там ещё обитает? Слушай, наши граждане не отличат твою Суматру от сумака или суриката, а Чили для них — это просто острый перец.

— Может и так, но многие сильно недовольны тобой. Подумай, что скажут твои партнёры.

Высокий мужчина выругался. Его пальцы с такой силой вцепились в трубку, что побелели от напряжения, а лицо, напротив, стало багровым.

— Это мы ещё посмотрим, старикашка.

— Донни, только из уважения к твоему дядюшке…

— Послушай-ка меня, Джо. Только из уважения к памяти моего старика я ещё не послал тебя, сукин ты сын, — выкрикнул мужчина и швырнул трубку на стол, на лакированной поверхности которого появилась очередная вмятина.

Он ругался, проклиная демократов, коммунистов и всех, кто против великой американской империи. Через минуту он резко вдохнул и медленно выдохнул, затем вновь взял гладкую телефонную трубку.

— Закончил шуметь, Донни?

— Так ты ещё здесь? Слушай и не перебивай. Это моё единственное предложение. Или принимай или катись на все четыре стороны. Ты передашь мне всё, что накопал, перестанешь мне угрожать, а я уступлю место в Овальном кабинете. Но только на один срок, иначе про возможность воспользоваться аппаратом даже и не думай. Сделка?

— Сделка, Донни.

Бросив трубку на аппарат, высокий седой мужчина подошёл к окну, полюбовался женой, гулявшей по парку, и подумал, что дядя Джон поступил очень правильно, когда оставил бумаги гениального серба в семье. Вот только сглупил, что ни разу не воспользовался прибором Теслы. Он всегда охранял его, не допускал никого и только перед смертью рассказал всё ему, наказав также скрывать прибор ото всех. Дядя боялся за остальных людей, а сам умер в семьдесят семь, хотя мог бы прожить гораздо дольше. Но больше такой ошибки в его семье не будет.

А Джо… Пусть Джо выиграет эти выборы — он всё равно выглядит старой развалиной, которая вот-вот рассыплется. Один срок можно и пропустить.

Мужчина потянулся, с десяток раз присел и с неудовольствием отметил, что суставы слегка заныли. Это означает, что скоро снова придётся воспользоваться прибором Теслы. Что касается побочных эффектов, то без них не обходится ни одно важное дело. Тем более, что они, в общем-то, только на пользу Америке, которую ему предстоит сделать великой снова.

3. Пророк 2.1

Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, И шестикрылый серафим На перепутье мне явился.

А.С. Пушкин

Дома закончилось пиво, причём обнаружилось это в субботу, сразу после обеда. С подозрением изучив содержимое холодильника — а вдруг в его таинственных глубинах скрывается что-то ценное? — я натянул джинсы, футболку почище, влез в кроссовки и отправился в магазин. Погоды, так сказать, стояли приятственные: небо голубело, солнышко сияло, как и полагается летом, но жары совсем не наблюдалось. Лёгкий прохладный ветерок ласкал лицо и руки.

Вот зачем меня только дёрнуло тогда выходить на улицу? Минутная слабость, которая стоила мне месяцев спокойствия и нормальной жизни. Вы получали когда-нибудь среди бела дня дубинкой по голове, гуляли под постоянными насмешками прохожих, спасали свою жизнь от бандитов, прислуживающих политикам? Может быть, были голодны? Нет, не так, что вдруг захотелось есть после долгого дня без обеда, а по-настоящему голодны, когда почти неделю есть нечего совсем. Только вода и какие-то крохи, собранные повсюду. А сталкивались с настойчивым желанием власть имущих упрятать вас в психушку? Просыпались ли на берегу канализационного канала, избитые ногами, только потому, что кому-то не понравилась правда? Вот и у меня не было такого жуткого опыта, пока не случился тот день, самый ужасный в моей жизни…

Шагая среди субботнего разнообразия прохожих самых разных возрастов, я решил, что мне хочется хорошего пива, а не ширпотреба. Всё-таки выходной! Какой-нибудь экзотики или экспортного продукта от всемирно известных пивоваров. Значит, надо идти в особый магазинчик. Цены там, конечно, задраны раза в полтора, зато выбор пива всегда радует. Тысяча сортов — это вам не шутка! Стауты, лагеры, портеры, ламбики, эли со всей Европы и даже из Штатов и Азии. Туда мужикам можно приходить как в музей, чтобы полюбоваться необычными бутылками и красочными этикетками. Главные правила, которые я вывел для себя — бывать там редко, не брать больше одной бутылки и не смотреть на ценник. Как только начинаешь замечать трех, а то и четырехзначные числа, ноги автоматически несут тебя в ближайший универсам к привычной «Балтике».

Людей на улицах становилось всё больше, а до заветного магазинчика ещё топать и топать. Можно, конечно, сократить путь и направиться через заброшенную стройку. Правда, вчера прошел ливень и на стройплощадке, скорее всего, всё раскисло. С другой стороны, танки грязи не боятся! Чтобы сэкономить десять минут, мы готовы пройти через реки и болота, а потом два часа чистить одежду и обувь.

Впереди уже маячила финишная лента старенького шлагбаума, когда внезапно я заметил ярко-оранжевое пятно на куче битого бело-серого кирпича. Это пятно странным образом отличалось от разнообразного мусора вокруг. Оглядевшись по сторонам, я понял, что на стройплощадке никого нет и вполне можно отвлечься, прежде, чем покинуть огороженную территорию.

На силикатном крошеве лежало загадочное насекомое. Я, конечно, не насекомовед, ну, или как их там по науке обзывают, но существо и впрямь было очень странным. Тельце размером с большой палец взрослого мужчины переливалось всеми цветами радуги. Крупные фасеточные глаза, как у стрекозы, и, самое главное, целых шесть ярких и пёстрых, как у бабочек, крылышек, но только симметричных и овальных. Правда, переднее левое и заднее правое крылышки оказались сломанными.

Сначала я дёрнул себя за ухо: мало ли, вдруг это насекомое мне почудилось? Но оранжевое тельце на сероватых обломках никуда не исчезло. Более того, оно пошевелилось и протянуло в мою сторону переднюю пару тоненьких лапок, на которых можно было разглядеть какое-то подобие пальцев, ну или что там у них... Бабочек я никогда не боялся, подержать на раскрытой ладошке капустницу или павлиньего глаза и почувствовать, как они щекочут ножками кожу, было даже приятно. Вспомнив детство, машинально протянул правую руку к оранжевому существу, и оно тут же перебралось ко мне на ладонь.

Я поднёс насекомое поближе к лицу и вдруг услышал тихий шелест. Хотя нет, точнее будет сказать, что у меня в голове возникло ощущение едва различимого голоса. И этот голос произнёс:

— Помоги!

Конечно же, я завертел головой, чтобы разглядеть, кто со мною разговаривает, но на стройплощадке было пусто. Ветер играл пластиковым пакетом, то швыряя его на кучку заржавевшей арматуры, то поднимая выше молоденьких деревьев, что росли за зелёным строительным забором. Чуть слышно дребезжал жестяной знак «СТОП» возле шлагбаума.

Убедившись, что никто меня не разыгрывает, я снова посмотрел на оранжевое существо. И тот же самый голос в голове повторил:

— Прошу, помоги! Это я с тобой разговариваю.

Понятное дело, рот у меня открылся сам по себе. Я сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул. Среди моих родственников никто не страдал галлюцинациями, но, говорят, что двоюродный дед со стороны мамы отличался странностями…

— Ты поможешь?

Голос звучал так жалобно, что я всё же решил не поддаваться сильному желанию бросить этого мухожука подальше, вышел из ступора и ответил:

— А чем помочь-то? — а сам мысленно покрутил пальцем у виска. Дожил! С кем я разговариваю?! Хорошо ещё, что зелёных чертей не вижу! И ведь не пью ничего, кроме пива в выходные. Может, это мне от двоюродного деда передалась нездоровая наследственность?

— Меня нужно доставить в Укрытие. Сам я не смогу.

Тут моё богатое воображение нарисовало громадный термитник, похожий на мексиканский древовидный кактус, возле которого кривлялся в мультике хамелеон Ранго. И рядом, почему-то, плясали у большого костра дикари, подобные Чудаку из комедии «Человек ниоткуда». Их лица в отблесках костра казались совсем не дружелюбными, да и магазина с пивом рядом с таким местечком, пожалуй, не найдешь.

Но голос в моей голове очень тяжело вздохнул, и перед внутренним взором возникла карта, как в навигаторе. Зелёной точкой отметилось моё текущее расположение, а красной — место, где находилось это неведомое Укрытие. Я прикинул, что оно на северном берегу залива, где-то за Зеленогорском.

— А чего, поближе укрытия не нашлось? Под кустиком каким-нибудь. Ну, или хочешь, я тебя к себе возьму. В баночке будешь жить. Или нет, в обувной коробке тебе укрытие сделаем. Точно! Вырежем окошки, разрисуем, как тебе захочется и…

— Укрытие, — прошелестело в голове, и снова на мгновение возникла карта. Теперь существо постаралось приблизить её максимально к нужной точке. На желтой дороге черными буквами проходила надпись: Приморское шоссе 678, пионерлагерь «Ласточка». У него там чего, доступ к спутникам что ли? Или яндекс с гуглом свои технологии уже поставляют куда-то за пределы Земли? Сомнений в том, что козявка — пришелец, почти не осталось.

— Тебе точно нужно в такую даль? Может, поешь сперва чего-нибудь? Или я тебя ветеринару покажу, — сказал я и понял, что сморозил глупость. Какой ещё ветеринар для жука, к тому же — явного пришельца?

— Помоги, — раздалось в голове на пределе понимания. Ручки, а может ножки, существа замерли и как-то подозрительно перестали шевелиться.

— Ну, ё-моё.

Мечты о прохладном пенном удовольствии, да ещё и о новой бутылке для коллекции, начинали таять, как весенний снег под яркими солнечными лучами. Я до магазина решил через стройку идти, чтобы десять минут сэкономить и не напрягаться лишний раз в выходной. А тут, понимаешь, предлагают тащиться из Купчино фиг знает куда! Это ж, если на машине по кольцу, то не меньше часа. Может ну его, этого чудика с Альфы Центавра или откуда он там ещё. Ну, не пошел бы я через стройку, не увидел бы его. Другой кто-нибудь подберет, он и поможет. А я пока за пивком сгоняю. Выходные-то всего ничего. Да и машина чего-то барахлит последнее время.

Поддавшись приятной картине субботнего умиротворения, я положил мухожука на зелёную травку. Всяко приятнее, чем на кирпичах валяться. А если его не найдут здесь или раздавят случайно? Во избежание неловкой межгалактической ситуации, я обложил периметр вокруг насекомого кирпичами, а рядом с ним воткнул небольшую палку, к которой привязал свой платок в красно-зелёную клеточку. Получился самый настоящий форпост, да ещё и с гордо реющим знаменем. Удовлетворенный своей работой, я хмыкнул и попрощался с новым знакомым.

— Бывай, букашка. Не боись, тебя найдут и доставят в убежище или пионерлагерь, куда там тебе надо.

Но не успел я сделать и пару шагов, как в голове раздались странные звуки. Шелест вперемешку с журчанием. Слов не было, но я ощутил, что существу очень больно и оно вроде как плачет. Вот как-то совсем по-человечески. Мне даже стало не по себе, а вдобавок я вспомнил, как однажды в детстве оторвал крылья у бабочки и поджег лупой муравья. А они ведь тоже могли вот так вот плакать, совсем по-нашему. Что за наваждение, блин?!

— Ты это, не дури тут. Не пытайся своими штуками меня разжалобить. Я тебе не этот, — произнес я и задумался, кем же должен быть этот, которого так легко можно уговорить. — Всё! Не реви там. В общем, я возьму тебя в машину, но если она не заведется, то никуда я не поеду.

Подобрав из форпоста его единственного обитателя, я быстро и совсем не торжественно спустил флаг: платок-то хороший, ещё пригодится. Именно в него я и завернул существо. Почему-то вспомнился Владимир Семёнович Высоцкий со своей песней про Тау Кита и какая-то новостная лента, где в окрестностях именно этой звезды предрекали весьма вероятное существование жизни.

— Учти, без машины никуда не поеду, таукитянец.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

А.С. Пушкин

Одно за другим мелькали за окном деревья. В основном сосны, но встречались и берёзы. Умиротворяющий пейзаж, особенно когда светит столь редкое в наших краях солнышко. Недаром район назывался Курортным, а местные красоты полюбились дачникам ещё до революции. Вспомнить того же художника Репина...

— Паслюшай, нэмогу бистрее. Мэне ещё круг йехат, — громко огрызнулся в телефон водитель маршрутки, лихо объезжая медленный «Солярис» в своем ряду…

Машина, конечно же, не завелась. Уже вторую неделю думал добраться до знакомых автослесарей, но всё как-то не получалось. Я сначала даже обрадовался, что она ехать не хочет, сразу гора с плеч. А потом посмотрел на таукитянца — и жалко стало бедолагу. А вдруг его найдет кто-то нервный или мнительный и растопчет к ядрене фене? Или мальчишки лапки пообрывают? Про ученых, которые начнут тыкать в мухожука иголками и разбирать по частям, и вспоминать не хотелось. Ну чего мне, собственно, стоит туда поехать? Погулять по свежему воздуху, ведь за город я давненько не выбирался.

Сбегал домой за спортивной сумкой и пластиковым контейнером. В крышке проделал несколько дырок, чтобы таукитянец не задохнулся по дороге, положил существо внутрь и убрал в сумку. Предстояла долгая дорога, сперва до метро, потом на другой конец города под землей и ещё неизвестно сколько на автобусе или маршрутке.

Ворота «Ласточки» оказались заперты на большой ржавый замок, но между металлическими створками и асфальтом оставалось достаточно места, чтобы человек моей комплекции пробрался снизу. Очутившись возле двухэтажного корпуса, выкрашенного в жёлтый цвет, я спросил негромко:

— А теперь куда?

И в голове тут же раздался шелест:

— К подсобке. Она там, за домом.

Небольшое жёлтое двухэтажное здание я нашёл не сразу. Пришлось немного поплутать среди сосен. Дверь в сооружение тоже была заперта, но таукитянец уверено предложил замок сломать. Это оказалось просто: стоило только подобрать с растрескавшейся дорожки обломок асфальта и ударить им по амбарному замку, как тот недовольно клацнул и отстрелил стальную дужку.

Внутри здание встретило темнотой и пылью. Чуть не ударившись лбом о какой-то металлический шкаф, я спросил:

— И что теперь?

— Поднеси меня к тому чану.

Приглядевшись, я заметил у стены некий агрегат, пристыкованный к трубе большого диаметра. Этот агрегат венчала ржавая металлическая бочка с завинчивающейся крышкой.

— Положи меня сверху.

Стоило мне вытащить мухожука из коробки и водрузить на чан, как крышка испустила лёгкое сияние. Голубоватый свет коконом окутал пришельца. Раздалось негромкое гудение, и вокруг этого кокона стали мелькать искорки, как от невидимого костра. Вдруг таукитянец взлетел и начал выписывать сложнейшие фигуры высшего пилотажа. Потом сел ко мне на плечо.

— Спасибо, — раздалось в моей голове. Вот готов поклясться, что голос стал не только громче, но и бодрее. — Теперь мне просто необходимо тебя отблагодарить.

— Да ладно, чего уж там, — махнул я рукой, а сам тем временем представил, как таукитянец телепортирует меня обратно в Купчино, да заодно и ящик отменного пива отправляет прямо в холодильник.

— Мы давно искали подходящего человека, чтобы вручить наш дар, улучшения на биологическом уровне с применением особых технологий.

— Это что, я типа супермена буду? А лазер из глаз можно?

— Нет, такого не предусмотрено.

— Эх, ну и ладно, а то ведь ненароком спалю кабинет у шефа. Лучше чего-то такого, посоциальнее, и чтобы без жертв. Рентгеновское зрение или через стенки проходить. Возможность летать, читать мысли, пить и не пьянеть?

Таукитянец, наверное, закатил бы глаза, если бы мог. В голове у меня послышался тяжкий вздох, и появилось ощущение, что я веду себя, как ребенок, фантазирующий о строении Вселенной в гостях у пожилого физика, члена Академии наук и, возможно, даже Нобелевского лауреата.

— Нет, нет, нет. Как насчет того, чтобы всегда уметь определять истину?

— Ну… Ничего так, в принципе. Приду на следующей неделе к Кольке, чтобы долг отдал: не отмажется теперь, что денег нет.

— А ещё этическое самоусовершенствование.

Это звучало как-то слишком расплывчато, поэтому я ограничился неопределённым хмыканьем. Мухожук взлетел и поманил меня лапками в другую комнату. Она не сильно отличалась от первой. Такая же маленькая, с облупившейся краской и выбитыми окнами. Но в дальнем от входа углу стояла здоровенная машина с кучей проводов. Спасенный космический гость деловито начал летать вокруг меня и присоединять разноцветные проводки то к голове, то к шее.

Когда я оказался облеплен ими, как подопытная крыса в лаборатории, таукитянец что-то сделал — и из аппарата выдвинулось полукруглое кресло, отдалённо похожее на пластиковые сиденья Газпром Арены.

— Я подстроил его под твои размеры, располагайся. Кстати, меня зовут Ргхсс.

— Женя.

Действительно, жёсткий ложемент оказался очень удобным. Сидеть в нём было приятнее, чем в моем мягком домашнем кресле, и меня сразу потянуло в сон. И в тот момент, когда я почти задремал, раздался голос пришельца:

— Всё готово. Если будет больно — не бойся. Это ненадолго. Я настроился на твой порог чувствительности.

От этих слов мне стало жутковато. Я попытался подняться с кресла, но ничего не получилось: руки и ноги держали невидимые ремни, сгустки энергии или чего там ещё.

— Что за нафиг?

— Не волнуйся, техника безопасности.

— Какая, ёшкин кот, безопасность?! Ты что, совсем…

Закончить мне не удалось. Ргхсс подлетел и коснулся своими тоненькими лапками моих век, потому что глаза я сразу закрыл. От этого прикосновения началось что-то такое в моей голове, что глаза распахнулись сами собой. Я заорал, а этот поганец тронул лапой сначала моё правое ухо, потом левое. В ушах зазвенело и показалось, что кто-то крутанул невидимый регулятор громкости в голове: все звуки усилились и обрели какой-то невероятный тембр. Голос пришельца теперь не шелестел, а звучал сочно, как у актёра Чонишвили.

— Так, а теперь ещё поработаем с совестью, альтруизмом, чувством прекрасного и вышиванием крестиком.

Наверное, про вышивание он всё же не говорил, но именно так мне хотелось закончить его фразу, если бы я мог хоть что-нибудь сказать в тот момент. На языке легонько покалывало, как от выдохшейся плоской электрической батарейки «Крона» в девять вольт. Ргхсс ещё что-то пророкотал про сердце, и тогда грудь онемела, а мой «пламенный мотор» забился как-то по-особенному медленно и спокойно…

Конец процедуры плохо запечатлелся в памяти, так же, как и то, куда делся таукитянец, которого мне уже хотелось поймать и оторвать все крылья.

Покинув подсобку в состоянии полного упадка сил, я решил не экономить и вызвать такси. Проклятый пришелец так меня доконал, что я отключился почти сразу, как упал на заднее сиденье. Пришел в себя лишь когда такси припарковалось рядом с моей парадной.

— Спасибо, — сказал я, расплатившись, и на автомате добавил: — Вы давно меняли передние тормозные колодки, масло и топливный фильтр?

— А? — выразил одним звуком целую гамму разноречивых чувств узбекский таксист. В его голосе явно слышались удивление, непонимание и смущение: — Всё прошёл, ТО прошёл, ГИБДД прошёл, страховка прошёл.

Но ведь соврал! А я откуда это знаю? Что за наваждение?

Едва справившись с нахлынувшими чувствами, в которых ещё предстояло разобраться, я вышел из машины. Как-то сразу проснулся аппетит. Я вспомнил, что дома даже пива нет. В таких ситуациях всегда спасало небольшое кафе-ларёк, где хорошо готовили шаверму. Что же, значит, сегодня будет вечер восточной кухни.

Сочная, нежная обжаренная курятина с овощами и превосходным соусом, завернутая в ароматный, только испечённый лаваш, одним своим видом вызвала у меня повышенное слюноотделение. Судорожно сглотнув, я впился зубами в первый хрустящий слой пшеничной лепёшки. Желудок заурчал, настраиваясь на ужин. Я приготовился к кулинарному блаженству, эйфории гурмана, который не ел целый день. Но вместо этого меня вывернуло прямо у ларька на асфальт.

— Какого лешего?! Вы что, совсем рехнулись? Из чего вы это готовили? Из крыс?

Лицо смуглого парня за прилавком внезапно стало белее, чем его фартук в лучшие времена. Потом оно резко побагровело. От возмущения продавец не мог подобрать слова:

— Сам ти крыс! Да я… да я тры год всех кармлу и ныкто не ругат, а ти… Крыс! Да я тиба сичас как шаверму…

Он быстро рванул к двери, и в заляпанном поварском фартуке выскочил на улицу. Потрясая длинным ножом для срезки мяса, продавец продолжал кричать:

— А ну иды атсюда! Давай-давай, шитоб больш здес не был!

Конечно, с крысами я погорячился, от них остались только небольшие следы на просроченной курятине, которую Самит купил по дешёвке на Кузнечном рынке. А куры, ещё когда кудахтали и бегали по тесным загонам птицефабрики, получали дешевый комбикорм, состав которого был так же далёк от положенного, как Земля от MACS J1149, он же Икар. Впрочем, на самом деле самой дальней наблюдаемой звездой является…

— А-а-а! Хватит! Заткнись! Не хочу! — закричал я, затыкая руками уши.

Согнувшись, я попытался выкинуть мысли из головы в прямом смысле этого слова. Глаза зажмурены, голова трясется из стороны в сторону, не давая никакой новой информации залезть туда. Добавить напряжение мышц, очень полезно, для переведения фокуса внимания. Я начал прыгать, колотить себя руками по ногам и животу. Откуда эта мысль про фокус внимания? Это снова оно?

— А-а-а, — в изнеможении прохрипел я, сорвав голос. И тут же осел на асфальт без сил. Голова болела, места ударов начали давать о себе знать, но лишних мыслей вроде бы не осталось. Поднявшись с асфальта, я отряхнул джинсы и заметил, что глаза восточного кулинара округлились, он отшатнулся и выставил руки вперед.

— Э, нэ падхады! Ну, пагарэчились и хватит.

С каждым словом он отступал всё дальше. На нас уже начали смотреть прохожие, не понимающие, что здесь происходит. Тут Самит не выдержал и побежал, крича на всю Малую Балканскую:

— Па-ма-гити! Сюмачедший! Бешыный псих! Па-ма-гити!

Чем меня всегда радовали жители Петербурга, к которым уже лет тридцать с небольшим причислял себя и я, так это своим спокойствием и безразличием ко всем странностям и необычным проявлениям индивидуальности. Так уж повелось, что к подобным девиациям здесь привыкли, да и каждый местный житель не только имел и опекал свою странность, но даже внутренне ей гордился.

Вздохнув от облегчения, что всё это произошло в моем городе, я решил, что лучше эвакуироваться домой, пока не произошло что-нибудь похуже. Главное — молчать и стараться ни о чём не думать. Бегом. Вот уже и моя парадная. Открыть дверь и вверх по ступенькам.

По закону Мерфи, подлости или чего там ещё, по лестнице спускалась Маргарита Алексеевна, милая пенсионерка, которой я пару раз помогал поднимать сумки с продуктами на пятый этаж, да однажды чинил вешалку в прихожей. Отношения у нас были хорошими, но вот в моем новом состоянии я сомневался, что смогу вести себя нормально.

— Ой, здравствуйте, Женечка, — улыбнулась мне старушка, — Можно я вас немного поэксплуатирую? Вы только не переживайте, это не срочно, как будет возможность. Кран у меня капать стал, может быть получится его починить? Я как раз завтра пироги печь собралась.

Я улыбнулся: конечно же, она могла вызвать знакомого сантехника или обратиться сперва в наше ТСЖ, но Маргариту Алексеевну волновал совсем не кран. Соседка с легкостью пользовалась разводным ключом, когда ослабила подводящий шланг, чтобы вода начала потихоньку капать. Как и многим пожилым людям, этой милой пенсионерке не хватало общения. Дети разъехались, внуки навещали редко, а тут такой приятный молодой человек. Обходительный, с хорошими манерами, ну и не страшно, что гей, ей ведь… Что?!

— Обязательно зайду завтра, Маргарита Алексеевна. У меня есть вкусный чай, душистый и ароматный, он должен отлично подойти к вашим замечательным пирогам. — сказал я и уже собирался идти дальше, но не сдержался: — Знаете, а насчет жены у меня пока не сложилось. Ну, чтобы кому-то пироги дома готовить. Всё ищу, но так и не отыскал. Зато знаю, кто может иногда побаловать чудесной выпечкой.

— Ой, ну что вы, Женечка. Не такие они и чудесные, да ещё могут и не получиться. — кокетливо махнула рукой соседка, и, улыбаясь, отвела взгляд. — А с женой не переживайте. Такому кавалеру должна достаться самая лучшая. Не буду вас задерживать. До свидания, Женечка.

— До свидания, Маргарита Алексеевна. — попрощался я и побежал к себе, перепрыгивая через несколько ступенек на каждом шагу. Уф, с соседкой проблем не возникло, но хватит на сегодня приключений! Скорее, в милый добрый дом! Укрыться от всего этого субботнего кошмара! Впрочем, польза от дара всё же нашлась. Маргарита Алексеевна перестала думать, что я предпочитаю мужиков.

Вроде и не хотелось тратить половину воскресенья на посиделки с соседкой. Но, с другой стороны, на разговоры с ней времени раньше никогда не хватало. А у неё такая насыщенная и интересная жизнь настоящего человека, что можно просто заслушаться. Чего стоит только случай, когда ей было… Стоп! Хватит! Надо перестать думать об этом. Уж лучше узнать эти истории из уст самой Маргариты Алексеевны, которой сейчас действительно не хватает внимания.

После того, как открыл квартиру, сил хватило, только чтобы скинуть с себя лишнюю одежду и упасть на диван. Хороший такой, московский, с добротным каркасом из сосны, которая успела застать ещё наполеоновского нашествие и… Опять!

— Ёлочки пушистые! — произнес я в сердцах, затем осмыслил то, что сказал, и попытался проговорить ещё раз. Но вновь выскочило ругательство волка из детского мультфильма.

Как петербуржец и даже чуть-чуть ленинградец, я матерился не очень часто, стараясь употреблять подобные слова по делу, либо заменять их эвфемизмами. Конечно, в студенческие годы не обходилось без крепких выражений, но делалось это больше в компаниях, чтобы не отличаться от сверстников. Сейчас же, выбитый из колеи всеми этими событиями, я попытался выматериться, чтобы снять нервное напряжение, но ничего не вышло.

— Что ж ты со мной, японский городовой, сделал? Ёлы-палы!

Получалось как-то странно и даже немного смешно. Но при этом до ужаса обидно. Вроде бы сам не матерюсь, но, чтобы вот так взяли и насильно отобрали у меня целый пласт языка?.. Эх, надо выспаться! Может оно само пройдет? Ну, как простуда, какая-нибудь. Отдых, обильное питьё, повышенное потребление витамина С, которое косвенным образом влияет на… Опять!

— Твою ж гвардейскую дивизию йоперный театр, — выдал я залпом и закрыл глаза.

Разбудил меня яркий солнечный луч, нахально проникший через задёрнутую штору. Он ласково прошёлся по лицу, от чего я заулыбался и попробовал открыть глаза. От нежно-оранжевого утреннего света комната выглядела почти уютной.

Но тут нахлынули воспоминания о вчерашнем. Интересно, прошла ли та вчерашняя напасть? А, может, ничего и не было? Ну, право, какие ещё говорящие насекомые? Может, мы слишком хорошо посидели с Колькой в пятницу вечером, вот и приснилась ерунда? Но, на всякий случай, я решил проверить:

— Едрён батон, жёванный картон.

Э-э-э-х! Всё-таки не приснилось! А ещё меня не покидало чувство какого-то неожиданного дискомфорта. Вокруг — моя привычная и любимая двушка, в которой прожил столько лет, но как будто за ночь в ней всё успело поменяться. Эта груда ненужных вещей, которые валяются по всему дому и которыми набиты шкафы. Зачем мне всё это? Разве не лучше жить в чистоте и свободе, когда тебя притягивают к прошлому не вещи, а эмоции и чувства?

Вот, к примеру, эта дорогая кофемашина. Я и кофе-то пью от силы раз в месяц. Зачем она мне? На эти деньги можно было бы полмесяца кормить ужином обитателей ночлежки на Боровой. Вот оно что.

Многие вещи, ранее столь близкие и приятные, внезапно мне разонравились. Я, как Кай, которому попал в глаз осколок дьявольского зеркала, увидел всё в ином свете. И мне стало обидно. Ладно мат, так у меня ещё украли всё то, что мне нравилось. Да, нравились какое-то глупости, но эти глупости составляли существенную часть моей жизни. И не хочу я снимать розовые очки, если без них мир становится таким неуютным. Не хочу!

Я подошёл к окну и громко повторил эту фразу, попытавшись в конце её выругаться. Но — не получилось. Знакомые слова внезапно стали архисложными для моих уст. Да и мухожук не появился, чтобы забрать обратно свои дары.

Приведя себя в порядок, я оделся и отправился гулять. У самого выхода под почтовыми ящиками мне на глаза попалась бесплатная газета, валяющаяся на полу. Под заголовком «За комфортное Купчино» на четверти полосы красовалась фотография лощёного господина в солидном костюме, пожимающего руку такому же солидному главе партии. Снизу крупными буквами краснел девиз: «Россия поднимается с колен!» Судя по довольным лицам и их объемам, свой тяжёлый подъем Россия начала именно с них.

На автомате потянувшись к многотиражке, я прочитал, что Борис Степанович Наперсников баллотируется на пост главы местной администрации. Встреча с избирателями состоится в воскресенье в 10 часов по адресу улица Бухарестская, дом 43, литера А.

Наперсников… Лет десять назад, когда этот Борис Степанович только закончил Северо-Западную академию государственной службы, он попал под влияние Николая Маслова, хозяина Рыбьего порта. А теперь эта пешка готовится стать главой района, чтобы помочь хозяину расширить свою бизнес-империю.

Почему-то мне захотелось помешать Маслову. Выбросив газетенку в урну, я отправился по указанному в ней адресу.

Встреча с избирателями проходила в двухэтажном кирпичном здании школы олимпийского резерва, притаившемся между длинной панельной пятиэтажкой с одной стороны, и отделением «Сбербанка», «Магнитом» и продуктовым рынком с другой.

Когда в спортивном зале собралось три десятка человек разного возраста, появился виновник торжества в сопровождении помощника и двух дам из муниципального совета. Выглядел Борис Степанович таким же холёным, как и на фотографии в газете. Правда, чёрная импортная защитная маска с двумя клапанами на выдох делала его похожим на карикатурного злодея из голливудского кинокомикса.

— Здравствуйте, — елейным голосом произнес кандидат и осмотрел полупустой зальчик. Голос сквозь маску звучал слабовато, а отсутствие видимой мимики создавало лёгкий комический эффект.

Когда человек Маслова вскользь упомянул проект реконструкции железнодорожной станции, я уже не мог сдерживаться и поднялся со стула. В голове появились слишком подробные планы акулы бизнеса и его подельников.

— К чему тратить ваше время на пустые разговоры!? Борис Степанович не может претендовать на этот пост. Всё, что он умеет — это выполнять команды своего хозяина, да запускать по локоть руку в государственные средства. Спросите его, что хорошего он сделал на предыдущем месте в соседнем районе? А что его хозяин собирается строить вокруг станции?

Про экологические последствия, снос гаражей и застройку сквера договорить я не успел. Меня подхватили под руки два амбала и без лишних слов выволокли на улицу.

— Остынь тут, и больше не лезь, — процедил старший, с короткими седыми волосами и едва заметным шрамом на левой щеке.

— Сердце проверьте.

— Чего?

— У вас гипертрофия левого желудочка. Аритмию замечали? А лёгкие боли в груди? При вашей работе, если ничего не делать, то…

— Да пшёл ты! — завершил беседу охранник, в сердцах хлопнув дверью.

Я огляделся по сторонам, решая, куда пойти дальше. Но тут дверь спортзала открылась, и на улицу вышел молодой опрятный человек. Он как раз агитировал старушку голосовать за другого кандидата. Двадцать пять лет, окончил экономический факультет СПбГУ…

— Здрасьте! Вы так хорошо говорили про Наперсникова. Вы, случайно, не журналист?

— Нет.

— А вы не хотите помочь нам с агитацией?

— Нет.

Молодой человек широко раскрыл глаза и похлопал ресницами, длинными, как у манекенщицы.

— Почему?

— У меня нет желания помогать братьям Быковым сводить счёты с Масловым. У них давняя борьба за Рыбный порт и участвовать в ней я не желаю. И вам, кстати, тоже не рекомендую! Вы ведь были знакомы с Денисом Шацким?

— Да, но откуда вы…

— Шацкого убили год назад, когда он попытался опубликовать в «Фонтанке» документы, которые он выкрал у Быковых. Перед тем, как его ещё живым… хм, в общем, Дениса пытали.

Молодой человек побелел, потом позеленел, а я безжалостно сообщил ему ещё несколько фактов из прошлого его нанимателей. Это совсем доконало молодого агитатора — его обильно стошнило. Когда он, извинившись, скрылся снова в спортзале, вывернуло и меня, настолько ярко проплыла в голове картинка с Шацким. Нет! Хватит об этом думать!

Дошагав до ближайшей станции метро, я увидел двух полицейских, которые обходили уличных торговцев. Ранее такая привычная сценка не вызвала бы у меня никаких эмоций. Ну, работают люди, а если чего и нарушают порой, так ведь зарплата у них не самая большая. Нужно же как-то подкормиться.

Но в этот раз в моём разуме как будто что-то переключилось. Старший сержант Иванов недавно завёл молоденькую любовницу, а той захотелось красивый автомобиль. Теперь полицейский пытался содрать с несчастных бабулек вдвое больше, чем обычно. Своему напарнику он доверительно сообщил, что это начальство оборзело, требует «на карантин», поэтому нужно обтрясать торгашей по второму кругу.

Когда парочка в тёмно-синем подошла к старушке с газетами, и старший сержант, гоготнув, сморозил что-то вроде «Матка, млеко! Матка, яйки!», я вскипел от злости:

— Ёкарный бабай! Как тебе не стыдно? Хорошо, что твоя покойная бабушка Люда этого не видит! Что бы она, блокадница, сказала на это?

Иванов застыл с раскрытым ртом. Он просто не ожидал, что кто-то осмелится критиковать полицейского, а я продолжил:

— А перед женой тебе не стыдно? Она вся измучилась, чтобы и на работе полторы ставки вытянуть, и Павлика с Леной одеть и накормить. На ту мелочь, что ты приносишь, прожить семье совсем трудно! А ты, каргас любвеобильный, к девке ходишь и всё на неё спускаешь!

Иванов покраснел от злости и трясущимися руками вытащил из кожаного чехла на поясе металлические наручники. Он кивнул коллеге:

— П-пакуем этого!

Пока полицейские выворачивали мне руки за спину, я обратился ко второму, сержанту Симонову.

— А ты, Данила, разве о таком мечтал, когда уезжал из своей деревни? Ты же хотел быть моряком. Почему не пошёл в Сенявина?

— Там питерская прописка нужна и общаги нет! — отозвался сержант. — А в полиции дают жильё.

— Смотри, если ты здесь останешься, то рано или поздно тобой займётся СБ, и такие, как твой напарник, сделают тебя козлом отпуще…

Хорошо нацеленный удар дубинкой заставил меня замолчать, а пара ударов ногами после того, как я упал и вовсе отключили сознание. Приятное небытие.

Очнулся уже в отделении. Иванов с Симоновым усадили меня на стул перед дежурным и гордо встали по сторонам. Подняв голову, я увидел лысоватого полицейского в звании старшего прапорщика. По мешкам под глазами и нездоровому цвету чуть опухшего лица можно было даже без дара понять, что мой визави злоупотребляет спиртным. Вероятно, этим и объяснялось его столь низкое звание.

Старший прапорщик вопросительно глянул на Иванова. Тот бодро отрапортовал:

— Вот, триста семнадцатая.

Сидоров с сомнением поглядел на коллегу:

— Слав, а может, хватит мелкого?

Но старший сержант был непреклонен:

— Я сказал триста семнадцатая — значит, триста семнадцатая! Он нам мешал бабулек у метро... Ну, ты понял...

Лысоватый безразлично произнёс:

— Разберёмся…

Взяв в руки мой паспорт, старший прапорщик, наконец, удостоил меня вниманием. Живёт в соседнем доме, но раньше его вроде бы не встречал. В глазах дежурного, впалых и помутневших, читались апатия и богатый жизненный опыт. Странная смесь. И тут я понял, в чём было дело…

— И что же мы нарушаем, Евгений Павлович?

— Так не могу я видеть несправедливость, Игорь Владимирович! Вас вроде так зовут, правильно? Когда при мне людей обижают, почём зря, у меня тут же адреналин в надпочечниках вырабатывается, и после этого я себя начинаю чувствовать машиной без тормозов. А если ещё над женщиной пожилой глумятся, да ещё и как фашисты разговаривают…

Старший прапорщик вбил что-то в компьютере, какое-то время внимательно смотрел на экран, а после отложил мой паспорт и уставился на Иванова:

— Ты кого привёл-на, Ромео хренов? У тебя от твоей Джульетты совсем мозги работать перестали-на? Извинись перед гражданином и возвращайся на смену, ещё раз услышу, что мимо кассы работаешь, вылетишь у меня!

— Ты чо, Владимирыч? Ты мне не веришь? Так Даня ж подтвердит!

Но Симонов отошёл в сторону и демонстративно повернулся к коллеге спиной. Старший сержант Иванов насупился и вдруг внезапно стал похож на школьника, которого вызвали к директору.

— Вы, это, гражданин… Вы, того… Извините, в-общем… Перепутал с преступником из ориентировки.

На лице дежурного промелькнуло отвращение, впрочем, довольно быстро сменившееся привычной каменной маской.

— Свободен, Иванов. Ещё раз услышу про твои художества — подам рапорт в СБ.

Вручив мне паспорт, старший прапорщик чётко, по-военному, извинился и попросил Симонова проводить меня к выходу. Перед тем, как уйти, я сказал:

— Игорь Владимирович! Могу я вам сказать пару слов?

Глаза дежурного чуть расширились:

— Да?

— Я очень сочувствую вашей утрате! Соседка мне рассказала. Лишиться близких и самых любимых — это ужасно! Но помните, что ваша жизнь ещё не окончена. Если вы махнули рукой на себя, вспомните о жене и сыне! Если бы они были живы, хотелось бы им видеть, как вы каждый день убиваете себя? Как топите горе в коньяке? Пока вы живы — вы ещё можете помочь тем, кому ещё хуже вас. Но сердце и печень не вечны, ещё полгодика и пойдет цирроз и... всё.

Рука дежурного непроизвольно дёрнулась к кобуре, как если бы повторяла не раз уже отработанный в мыслях маршрут, но в глазах мелькнуло что-то ожившее.

— Вот любят же эти бабки кости перемывать, — сказал он сквозь зубы, а после уже спокойнее добавил. — Не хулиганьте больше, гражданин.

Но я знал, что про себя он поблагодарил меня — правда, сперва обругав.

День выдался долгий, насыщенный и далеко не самый приятный. Для того, чтобы развеяться, я решил прогуляться до дома пешком. Каково же было моё удивление, когда в Фёдоровском сквере я наткнулся на двух молодых людей, ищущих жертву.

Передо мной оказались два рослых самца в спортивной одежде с полосками, классический пример исчезающего редкого вида. Даже характерная для «чётких пацанов» раскачивающаяся походка в наличии.

— Эй, ребята, закурить есть? — рванул я с места в карьер.

Мои собеседники опешили. Один даже начал хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.

— На вот, чтоб была, — сказал я и протянул свою.

Тот, что повыше, неловко взял протянутую зажигалку и на секунду задумался. Затем попробовал что-то спросить, но я его опередил.

— Позвонить тоже есть, и на мороженое, — сказал я и вручил им свой телефон и жидкую стопку тысячных бумажек.

Получив нежданное богатство, «чёткие пацаны» даже благодарно кивнули и застыли, не понимая, что им делать дальше.

— Отдыхайте, ребята, завтра же понедельник, в первую смену работать.

Они ещё раз кивнули и молча пошли по аллее. Хорошо! Сбитые с толку, ошарашенные и накормленные, они уже не будут приставать сегодня к прохожим. А завтра рабочая неделя, парням на завод, не будет времени на глупости. Хотя бы до следующих выходных, но я защитил свой район от этих гопников. А телефон и деньги, разве это серьезная цена?

Хотя, конечно, весьма серьезная. Мобильник свой я любил и всегда старался следить за тем, чтобы он не поцарапался. Но теперь я не ощущал даже малой части тех чувств. Телефон казался простой безделушкой, способной спасти здоровье других людей. Хотелось одновременно плакать и смеяться. Кажется, именно так сходят с ума.

К счастью, весь оставшийся вечер я провел в гостях у Маргариты Алексеевны. Кран получилось починить минут за пять, но не отказываться же от общения и пирогов. Моя соседка оказалась удивительной души человеком, общение с которым позволило забыть о последних двух днях, даре и мухожуке. Мне даже стало стыдно, что я так редко беседовал с ней раньше.

Под конец, она предложила выпить чаю в третий раз и заодно посмотреть новости. Возможно, я зря согласился. Мир полнился проблемами, за большей частью которых стояли те люди, что с ними и боролись. Но была и доброта, и чистые сердца. Мало, совсем мало, но это уже дарило надежду. Интересно, надежду на что?

Я задумался уже в который раз о своем даре и мухожуке. Как ни странно, но здесь моё загадочное умение не работало. Никакой информации о том, кто это такой, в голове не всплывало. Понимания того, как работает мой дар — тоже не было. Зато стоило отвлечься на новости, так голову сразу разрывало от потока сознания.

— Грустно, Женечка, — произнесла Маргарита Алексеевна и вздохнула. Кажется, даже морщинки на её лице стали глубже. — Раньше так не было. И не из-за советской власти. Просто люди были ближе друг к другу, жили и делали всё для общей большой цели. А теперь каждый сам за себя и цели как-то измельчали.

— Как и души…, — прошептал я, ошарашенный простотой и масштабом проблемы и тем, с какой легкостью и глубиной рассуждала об этом моя соседка, простая петербуржская пенсионерка.

Что было потом — и не перечислить. Как только я не пытался бороться с этой заразой. Пил несколько дней подряд через силу, заставляя себя принимать стакан за стаканом. Голова кружилась, но ясность мышления не пропадала, а только усиливался стыд за своё поведение. И тогда становилось совсем невыносимо. Хотелось выброситься из окна, но совесть останавливала меня. Меня рвало, выворачивало день за днем. На улицах меня начали сторониться люди, но не все. Часто за сказанную правду меня били, четырежды после этого побывал в больнице.

Но страшнее всего становилось от результатов моих увещеваний. Даже те, кто слушал меня, делали всё по-своему. Молодой агитатор ещё активней стал работать с Быковыми, да ещё и рассказал о нашем разговоре. Быковские охранники искупали меня в Волковке, а потом привязали к ограде кладбища, где я просидел всю ночь. Хорошо, что сторож в то утро не пил!

Старший прапорщик пропал из отделения, так же, как и Данилка, а сержанта повысили и теперь он лютовал, не давая мне жизни. Сил не осталось ни на что, вся надежда была только на чудо. В лохмотьях и синяках я снова, в очередной раз отправился пешком к месту, где всё началось.

Осень в этом году выдалась мягкая. Заморозки начались только в конце октября. Листья уже опали и шуршали, потрескивали под ногами, покрытые слоем инея. Без яркого зелёного убранства в утренней серости заброшенный пионерлагерь выглядел унылым памятником прошлому. Все эти постройки медленно доедал лес.

Зайдя в знакомые двери со сбитым замком, я замер. За углом в коридоре что-то светилось. Сердце забилось медленнее, внутри всё сжалось в сладком предвкушении удачи.

Главное — не торопиться. Глупо, конечно, предполагать, что из-за резкого движения или излишней поспешности источник света исчезнет. Но такова природа человека: поверить в успех, когда много раз обжигался — всё сложнее. Хочется лишний раз перепроверить, уточнить, прежде чем пускать надежду в сердце. Я закрыл на несколько секунд глаза. Когда же их открыл, то мерцающий голубовато-зелёный свет не исчез. Он здесь! А вот теперь надо действовать быстро.

Рванув по осыпавшейся штукатурке, я быстро очутился перед входом в знакомую комнату. Там возвышался тот самый аппарат, а над ним летал мухожук. Пришелец был таким же, как и прежде, только его тело покрывало нечто вроде блестящей одежды.

— Здравствуй, — пронеслось в моей голове. — Холодает, пора собирать оборудование.

— Ты где был?

Ргхсс повернулся ко мне и замер. Кажется, от него исходила волна то ли грусти, то ли недовольства.

— Здесь. Думаешь, что всё обязательно должно быть видимым? Я прятался от тебя, когда ты приходил раньше. Но теперь другое дело. Пора улетать, хочу попрощаться.

Подавляемые столько времени злость и ярость ударили мне голову. Правая нога задрожала, как всегда после ударной дозы адреналина.

— Едрить мадридь, бляха-муха. Попрощаться, значит, решил?! — заорал я, — Таукитянец хренов, что ты со мной сделал?!

— Подарил тебе возможность помочь человечеству…

— Накуси выкуси, помочь человечеству. Я не хочу! — выкрикнул я.

Вдруг стало так обидно, так грустно, что лицо скривилось, и слёзы полились сами. Ноги подкосились, и я упал на пол. Под рёв, сменяющийся всхлипами, колотил кулаком по холодному бетонному полу. Боль в ладони потихоньку возвращала меня в сознание. Глубоко вдохнув, я вытер рукавом слёзы и сел.

— Я так больше не могу, таукитянец. Знаешь, сколько натерпелся за эти месяцы? Сколько меня били, унижали, обзывали? Люди не готовы к правде, им гораздо приятнее жить в иллюзиях. И я их понимаю! Мне надоело видеть всю эту серость и ложь. Из-за тебя у меня ничего не осталось. Я научился обходиться почти без всего, постоянно жертвуя деньги и помогая людям. Но я не хочу так. Они чаще всего этого не замечают и даже не хотят меня слушать. Хочу обратно! Верни мне себя. А ну живо! Ну, пожалуйста…

Последние слова я уже говорил на одном дыхании. Меня кидало из стороны в сторону и уже сложно сказать, какие чувства были внутри. Мне хотелось только одного: забыть это время, как кошмар, как случайно увиденную сцену из фильма ужасов, которая потом преследуют тебя в ночном сумраке. Предательские слёзы снова наполнили глаза, и я опять заревел, как ребёнок. Лежал на полу в позе эмбриона, плакал и вытирал рукавом мокрое лицо. Но мне и вправду становилось легче.

— Я не делал тебя другим, — сквозь мои всхлипы донёсся голос Ргхсса,— Невозможно полностью изменить человека. Я лишь вывел на новый уровень некоторые твои качества, сделав их хранителями моральных ориентиров.

— Вот именно, хранителями. Надзирателями. Цепными псами, которые только и делают, что смотрят, когда я ошибусь. Стоит чуть дать слабины, захотеть чего-то себе, полениться или подумать о ком-то плохое, так они сразу клацают зубами у моей шеи. О да, у этих псов отличный нюх. И я уже не знаю, кто хозяин, я или они. Кажется, что всё в моей жизни теперь подчиняется их воле.

— Да, возможно, в этот раз я немного перестарался. Пойми, мы усовершенствуем аппаратуру, да и саму процедуру, но нужно найти ещё подходящий для этого времени баланс.

— Баланс… Твою маковку не хай! Вот скажи, на хрена это всё?!

Мухожук сразу не ответил. Он отлетел в сторону, ближе к окну, и долго что-то высматривал там, среди осенней мокропогодицы. Интересно, откуда мне такое слово в голову пришло? Затем Ргхсс вернулся, уселся на свой аппарат и сложил радужные крылышки. Не понимаю как, но пришелец принял самый грустный вид, который только можно придумать для подобного существа. Вздохнув, он начал медленно, как будто подбирая слова, вещать в моей голове:

— Люди снова пошли по опасному пути. Ваша система ценностей исказилась, в таком виде вы становитесь слишком опасными. Прежде всего — для себя, потом и для всего остального. В такие времена и появляются провидцы, оракулы, пророки, те, кто пытается восстановить баланс, сохранить человечество.

— Только я не пророк! Я не хочу никого сохранять. Пусть я загнусь в своей конуре, но это будет мой дом, в котором я живу так, как хочу!

— Ты и сейчас жил, как хотел. Был волен делать всё по собственному желанию.

— Да, только эти псы не дают мне даже шаг в сторону сделать. Особенно совесть: свирепствует больше всех, кусается, как собака! Забери, пожалуйста, свои дары! Дай пожить спокойно!

— Ты уверен? После отмены обратной дороги не будет: слишком большая нагрузка на организм.

— Да, — сказал я уверенно, несмотря на легкую жалость. Всё же дары были особенными. Но тут же я вспомнил, как меня избивали, унижали, и жалость мгновенно испарилась: — Меняй, Ргхсс. Поскорее!

Легкий вздох раздался где-то внутри моего сознания, и мухожук полетел к аппарату. Обратная процедура оказалась не менее болезненной. Я мычал и жмурился от невероятной головной боли, надеясь, что мой череп не разлетится на осколки. Ноги колотились в каком-то диком ритме, как у шамана, наевшегося для ритуала ядовитых грибов. И вдруг всё закончилось.

Я лежал, слабый, как только что родившийся котёнок, и наслаждался отсутствием боли. Невидимая привязь отпустила руки, но я сначала даже не смог ими пошевелить.

— Прощай! — прошелестело у меня в сознании.

Я медленно открыл глаза и не увидел ни Ргхсса, ни его оборудования. Похоже, что пришелец снова стал невидимым. Ну и ладно. Не очень-то хотелось. Отвернувшись в сторону, я попытался выматериться. И даже, кажется, слегка покраснел от результата. Значит, не обманул таукитянец, я — снова я.

Пусть у меня теперь нет почти ничего кроме пустой квартиры, но это невообразимое счастье быть самим собой! Да! Я подпрыгнул и закричал от переполнявшей меня радости. Свобода! Привычный и любимый мир, без всех этих псов и лишней информации. Простое человеческое счастье.

От метро шёл домой пешком, с бутылкой пива в бумажном пакете. Мне всё казалось, что внутри теперь серая пустота, которую необходимо чем-то наполнить. В ход пошли сначала шоколадки, затем шаверма, теперь настала очередь пива. Стоило бы раздобыть чего покрепче и развалиться дома у телевизора. Впрочем, его сперва надо ещё купить, а то свой-то старый я отдал. Ладно, какой-нибудь бар тоже устроит, только для начала надо переодеться.

Проходя мимо кафе-ларька Самита, я помахал парню рукой. Тот сразу заулыбался мне в ответ. Пару месяцев назад я познакомил молодого шавермастера с фермерами из Ленобласти, которые стали два раза в неделю привозить ему курятину по очень выгодной цене. Да, и фартук на Самите теперь новый, ослепительно белый — мой подарок на день рожденья.

Возле самой парадной меня окликнули басом:

— Евгений Палыч! Вы завтра к нам придёте?

Эх, как же я забыл! Ведь субботник собирались устроить, от мусора сквер очистить. Хорошо, что Сашка напомнил. Он, вообще, молодец, самый настоящий активист. Никогда бы не подумал, что у него такое доброе сердце.

— Да, Саша. Скорее всего, буду, — произнес я, обернувшись, — Как телефон, не барахлит?

— Огонь, Евгений Палыч! Вы это, смотрите, как только будет нужен — я верну.

— Тебе нужнее. Бывай!

Поднимаясь по лестнице, я подумал, что хорошо бы заскочить к Маргарите Алексеевне, настроить ей новую стиральную машину. Потом одернул себя: этим ведь может заняться сантехник. Пиво разлилось внутри горьковатой прохладой. Надо бы расслабиться и забыть обо всех этих добровольных обязанностях, бескорыстной помощи и прочем. Сами разберутся! Я теперь снова нормальный человек.

Когда я принял душ, то понял, что идти в бар неохота. Радостно ухватившись за сладкое забытое чувство лени, с наслаждением растянулся на матрасе у стены и закрыл глаза. В голове закрутились воспоминания, образы возникали и исчезали. Сладкая дрёма поглощала меня. В полусне я пялился разом в три дюжины телевизоров, наливая себе пиво из огромной двухсотлитровой бочки. Надо мною назойливой мухой кружил мухожук, пытаясь что-то сказать, но я отмахивался от него оловянной кружкой с резными оленями на боку. Уснуть сразу не удалось, иногда я возвращался в явь, ошалело оглядывался, а потом снова проваливался в видения.

Последнее, о чём успел подумать прежде, чем окончательно отключиться, была стиральная машинка Маргариты Алексеевны. Всё же, надо самому заняться установкой, да и с ребятами завтра обязательно пойти сквер чистить. Они — парни хорошие, но немного несобранные. Их направлять нужно. И в ночлежку на Боровой обязательно заглянуть! Неделю там уже не был, а как они без моей помощи? Заодно и Игоря Владимировича туда свожу — он просил…

А потом я очутился на крылечке странно знакомого светлого дощатого домика, чей треугольный фронтон поддерживали четыре узких колонны. Вниз, к реке и озеру, вели деревянные ступеньки. Перед ними стоял ко мне спиной невысокий кучерявый человек в сюртуке.

Когда мужчина повернулся, я разглядел некрасивое лицо с большим открытым лбом, длинным носом и толстыми губами. Знакомый с детства образ выглядел чуть странно: живописцы того времени не смогли показать искупающие всю неправильность черт большие и ясные тёмно-серые глаза с синеватым отливом. Но как можно было бы изобразить этот живой пытливый взгляд, блестящий в беспрерывном движении?

На плече мужчины сидело странное насекомое с тельцем, размером с большой палец взрослого мужчины, и шестью крылышками, переливавшимися всеми цветами радуги. Крупные фасеточные глаза, как у стрекозы, выглядели естественно, но крошечные пальчики на конце тоненьких лапок смотрелись поразительно. Насекомое глянуло на меня, потом на мужчину. Казалось, что между ними завязался неслышный разговор.

А потом человек улыбнулся мне; выражение его глаз сделалось каким-то жгучим, и одновременно ласкающим, приятным; и произнёс певучим и мелодическим голосом:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

4. Когда оборвалась связь...

База, углублённая в местные магматические породы, похожие на земные базальты, располагалась на крепком скальном основании. Твёрдость пород и отсутствие сейсмической активности позволили создать систему пещер, в которых с комфортом разместились семеро исследователей и две дюжины роботов, мобильных и стационарных. Глизе XXX С, получившая за доминирующий цвет поверхности неофициальное название Смуглянка, была феноменально богата изотопами сверхтяжёлых элементов из «континента стабильности». Физики объясняли это тем, что система Глизе XXX С сформировалась из останков сколлапсировавшей сверхновой.

Юрий Гарин, руководитель экспедиции, шёл по тоннелю, пробитому в тёмно-сером камне с зеленовато-чёрными вкраплениями, и думал о предстоящем сеансе гиперсвязи. Поскольку аппаратура была основана на квантовых резонансных эффектах, никто не мог с уверенностью сказать, что информацию действительно передадут и получат. Всегда оставалась неопределённость. И чем больший массив данных шёл в работу, тем больше была вероятность неудачи.

Инженер Джайн Джармананд, который следил за исправностью всей техники на базе, использовал даже какие-то ритуалы, понятные лишь ему одному. Так, перед тем как запустить Хиггс-модулятор, он всегда ставил справа от себя грубое чёрное изваяние обезьяны, вырезанное им самолично из местного базальта, а слева — красную деревянную фигурку Ганеши. Отправке и получению сообщений предшествовало невнятное бормотание, начинавшееся словами «Шри Ганеша-сахасранама-стотра».

Гарин не удивлялся: очутившись так далеко от родной планеты, люди цеплялись за любые предрассудки, лишь бы не чувствовать себя ничтожными пылинками, затерянными в космосе. Он и сам порой замечал за собою смешные суеверия: никогда не передавал вещи через открытую дверь вездехода; скрещивал пальцы, когда говорил о ещё не произошедших важных событиях. Ну а самым иррациональным, наверное, был приказ закрасить номер «13» на спине и груди универсального андроида и написать там имя «Феликс».

А тут ещё новое предложение руководства Дальнего Поиска, от которого, в лучших традициях начальства, невозможно было отказаться. Времени на размышления у Юрия почти не осталось: в случае отказа ему обещали оставить всю их группу после Смуглянки без отпуска. Да ещё и на базовом окладе, без надбавок. Впрочем, в Дальний Поиск, несмотря на уверения злых языков, идут всё же не из-за денег. Точнее, не все идут туда из-за денег.

Джармананд уже был в командном отсеке и выставил фигурки по обе стороны от себя. Поприветствовав Гарина кивком, инженер спросил:

— Начинаем?

Юрий кивнул в ответ и Джармананд забормотал свою любимую литанию.

В этот раз с Земли пришло особенно много файлов. Оказалось, что из главного центра связи Дальнего Поиска переслали новую версию прошивки для роботов и компьютерной системы базы. Гарин тяжело вздохнул, поскольку очень не любил все эти обновления, придерживаясь простого и понятного «принципа пещерного человека». Зато Джармананд расцвёл, как цветок чампа: Джайн обожал всю эту муравьиную возню, когда привычное заменялось новым, спорным и не всегда удобным. Он говорил, что такая деятельность напоминает ему о колесе сансары и о законах диалектики. А также о том, что он не зря получает свою зарплату.

Договорились, что Джармананд проверит целостность файлов, а ночью запустит обновление системы. Теперь можно было отправляться отдыхать.

Бри в этот вечер снова дежурила на биостанции, поэтому Юрий отыскал в компьютерной системе базы древнюю постановку об освоении Гренландии и устроился в кают-компании в одиночестве. Гарин никогда не подозревал, что заселение этого гигантского острова было таким драматичным, потому голографический сериал вызывал у него вполне понятные аналогии с их экспедицией на Глизе XXX C.

В этой серии Сванхильду похитил вождь инуитов, и отважному Торстейну, сыну Ульфа Одноглазого, пришлось отправиться в погоню. Гонка на собачьих упряжках по ледникам с коварными трещинами, сменившаяся импровизированной регатой во фьорде, изобилующем ледяными обломками, смотрелась очень эффектно. Юрий даже пожалел, что на базе нет возможности для занятия каким-нибудь активным видом спорта. Это бы помогало снимать напряжение от монотонной работы.

Самое удивительное, что за прошедшие полторы тысячи лет покорители новых земель не особенно изменились. Доспехи трансформировались в скафандры, драккары — в космические корабли, а место бочонков с солониной заняли вакуумные упаковки сублимированного протеина. Но эмоции, дух первооткрывателей и даже такая мелочь, как суеверия, — всё это осталось прежним. Конечно, режиссёр сериала мог преувеличить или приврать, но шестое чувство подсказывало Гарину, что общий настрой показан верно.

— Гой еси, конунг. Смотри, что притащили твои верные ярлы, — послышался сзади задорный и насмешливый голос Лукашека.

Гарин вздохнул и жестом поставил сериал на паузу. Затем повернулся в кресле в сторону геолога. Тот уже развалился в таком же кресле напротив, прямо в исследовательском скафандре, но без шлема. Непослушный рыжий вихор, как всегда, выбивался из причёски маленькой изогнутой антенной, а на лице Лукашека светилась фирменная добродушная улыбка до ушей. Рядом стояла Ю Чжан, второй геолог и самый юный член экспедиции. Её невысокую, но очень ладную фигуру тоже облегала защитная оболочка из многослойных композитов, защищавших почти от всего на свете.

— Любош, ты опять за своё? — нахмурился Гарин. — Ещё и последователей себе вербуешь. Сколько тебе раз говорить…

— Виноват! Всё понял! Больше не буду! Да здравствует прогресс! — выпалил Лукашек, вытянувшись, как по струнке. Но тут же снова улыбнулся и вернулся в кресло, — Не сердись, Юр Палыч, не мог я ждать. А Юшка не виновата, я ей сам сказал бежать со мной прямиком к тебе. Кто ж знал, что ты тут и отдыхая… покоряешь ледяные просторы.

— Любош…, — Гарин хотел было высказать всё, что думает о поведении Лукашека, но выдохнул и решил не обращать внимания. Юрий всегда ценил профессиональные качества геолога, а также оптимизм и лёгкость характера, дающие возможность разрядить атмосферу, но считал, что у этого талантливейшего человека есть два недостатка: неумение держать язык за зубами и очень легкомысленное отношение к правилам.

— Чтобы в следующий раз в нерабочее время с базы не выходили! И в жилую часть скафандры не таскали. Ты понял? Ладно, показывай, что принёс.

Довольный геолог выскочил из кресла и вывалил туда из походной сумки несколько кусков неказистой горной породы. Если бы Гарин наткнулся на них сам, то принял бы за обычные инопланетные базальты. Но по сиянию на лице Любоша Юрий догадался, что это очередной супер-минерал, включающий в себя сверхтяжёлые элементы.

— А до утра это не могло подождать?

— Ты будешь смеяться, Юр Палыч, но у нас с Юшкой лучше получается их находить по ночам. Может, поляризация помогает, — повертел рукой Лукашек, повернулся к Ю и заулыбался.

Гарин бросил взгляд на Чжан, которая снова потупилась и к тому же слегка покраснела. Что ж, всё логично. По расчетам земных психологов их сближение должно было начаться ещё раньше. А, может, и началось и лишь он, Гарин, этого не заметил. Теряет хватку, а ведь здесь, как у викингов. Потерял бдительность — считай, что пропал.

— Ещё раз выйдешь не по графику — ограничу доступ. Точка. — медленно и негромко произнёс командир экспедиции. Ему удалось, наконец-то, выключить улыбку геолога и казалось, что даже непослушный вихор Любоша виновато поник и собирается следовать порядку.

— Но, — добавил Гарин уже чуть мягче, — Если хочешь в ночную — поговори с Бри. Я не против, если вы будете меняться сменами.

— Спасибо, Юр Палыч! Пожалуй, я действительно махнусь с леди Роз, — воодушевился Любош.

— Но только не шути с ней! Пару циклов назад Бри начала изучать ночную флору Смуглянки, так что смотри, не уколись о шипы.

— Я буду предельно аккуратен, — подмигнул Лукашек, собрал свою добычу и выбежал из кают-компании, увлекая за собой Чжан.

В этот момент Гарин даже почувствовал, что не зря согласился взять в команду Любоша. Пожалуй, он был единственным, у кого получилось бы убедить Брианну уменьшить количество ночных смен, причем без обид и проклятий в свою сторону. Увлеченный биолог, она могла изучать флору и ставить эксперименты, не обращая внимания на усталость и мнение остальных. Гарин всегда уважал её работоспособность и профессиональную одержимость, но всё же хотелось чаще бывать рядом с женой. Он представил себе, что они вместе наблюдают закат на Смуглянке, и вздохнул.

Гарин снова запустил сериал, но после монолога Торстейна о доме выключил. В голову лезли мысли о Любоше и Ю. Молодые, энергичные. Ему двадцать пять, ей девятнадцать. Будут ли они вместе спустя годы? Смогут ли переносить все сложности Дальнего Поиска? Взять, к примеру, их с Бри. Они женаты уже шестнадцать лет, но даже у древних скандинавов был свой дом, куда они возвращались после длительных походов. А что есть у них, исследователей чужих планет?

Утром Джайн Джармананд был каким-то особенно задумчивым. Он то вертел в руках обе своих фигурки, красную и чёрную, то пил чашку за чашкой кофе из машины. Кончилось всё тем, что к инженеру подошёл универсальный андроид Феликс и осторожно похлопал человека по плечу.

— Джайн! Твоё поведение нерационально. Предлагаю сменить паттерн.

От неожиданности Джармананд поперхнулся кофе и долго не мог откашляться. Потом всё же выдавил из себя:

— Что тебе ещё не нравится, Феликс?

Биопластиковое лицо андроида приняло строгое выражение, после чего робот отчеканил:

— Ресурсы базы ограничены. Если злоупотреблять кофе, то ты уменьшишь запасы и испортишь себе пищеварение.

— Харами! — выругался Джайн, — До чего докатились! Кусок железа указывает мне, пить кофе или нет. Скоро ты ещё будешь распоряжаться, когда мне идти спать и что делать в свободное время?

— Отличная идея, приступим с завтрашнего дня, — ответил Феликс.

Джайн от неожиданности дёрнулся, пролив немного тёмной жидкости на рабочий комбинезон. Андроид смотрел на него, не меняясь в лице, но, заметив, как техник нервно поставил чашку на стол, улыбнулся.

— Любош говорит, что чувство юмора — это главное в любой жизненной ситуации, — сказал Феликс, не переставая улыбаться. — Вчера он два часа тренировал моё остроумие.

— Вот пусть тогда Лукашек и твоё остроумие в следующий раз сами чинят вездеход! Может, он тогда будет ездить лучше!

Юрий, наблюдавший эту сцену с самого начала, подошёл к инженеру:

— Ты сегодня какой-то расстроенный. Что-то случилось?

— Ночью занимался обновлениями. Вроде всё корректно встало, но они зачем-то поменяли статус-коды. Я понятия не имею, что означают новые. А справочник не передали. Так что остаётся молить Ганеши, чтобы всё было хорошо.

— Когда следующий сеанс?

— Завтра.

Юрий окинул взглядом пищеблок, потом активировал перед собой информационный экран руководителя. Цветовая гамма многочисленных индикаторов свидетельствовала о том, что на базе всё хорошо. Гарин повернулся к Джармананду:

— Вроде нет поводов для тревоги. Все системы в порядке. А справочник ты завтра запросишь.

Джайн кивнул и направился к выходу. А Феликс зачем-то пропел что-то непонятное:

— А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо!

Но от этого у Гарина вдруг испортилось настроение.

День прошёл в трудах и заботах. Длился он на Смуглянке двадцать шесть часов, но даже этих двух дополнительных часов не хватило, чтобы Юрий увидел жену. Когда он вместе с Петрой работал в энергетическом модуле, Брианна спала, а когда после обеда забежал в каюту — Бри уже ушла на биостанцию. Новый супер-минерал, добытый вчера Любошем и Ю, оказался в полтора раза эффективнее, чем всё то, что геологи находили раньше во всём Дальнем Поиске. Теперь следовало оценить его запасы на планете и возможность добычи. Так что геологи автоматически получали приоритет в использовании андроидов и вездеходов.

Гарин подумал, что Бри, наверное, не согласится с такой постановкой вопроса. Жена не хотела, чтобы Смуглянка превратилась в индустриальный мир. Она часто восхищалась красотой относительно молодых флоры и фауны, радовалась, как ребенок, найдя очередные одноклеточные организмы или разобравшись в сложном репродуктивном процессе чаевика, местного мха, чем-то похожего на использованную чайную заварку, брошенную на камни.

— Юра, мы должны защитить этот мир. Он ведь только начинает своё развитие. Если сравнивать с землёй, то Смуглянка — младенец в биологическом смысле. А заводы и рудники здесь всё изменят, ты понимаешь, Юр? — сказала она как-то вечером, когда им наконец-то удалось побыть вдвоём.

Гарин, с наслаждением обнимавший жену и упивавшийся её особенным запахом, поморщился. Говорить о работе, об этой планете и обо всём, что не касалось их двоих, ему совсем не хотелось. Идиоты те, кто считает, что если едешь в такие экспедиции семьей, то будет возможность отдохнуть от работы, снять психологическую усталость. Как бы не так! Псевдоблизость только раздражает своей безысходностью.

— У нас экологически чистое производство! Заводы не повредят твоей траве! — как можно беззаботнее произнёс Гарин.

— Это для земной биоты! А для местной они будут убийственными. И ради чего?

— Ради прогресса, Бри. Ты же знаешь, что…, — вздохнул Гарин и зарылся в волосы жены.

Но Брианна оттолкнула его и резко встала.

— Знаешь, если ради прогресса одной единственной формы жизни надо уничтожить целую планету, уникальную и неповторимую, то ну его в … этот ваш прогресс! — выкрикнула Бри и вышла. Наверное, если бы дверь в каюту не отъезжала бы автоматически, то Брианна бы ей хлопнула так, что грохот услышали бы по всей базе.

Когда Гарин вошёл в командный отсек, Джайн уже проделал все свои обычные действия и включил Хиггс-модулятор. Они отправили телеметрию за двое суток, информационное сообщение о только что открытом супер-минерале и запрос на обновлённый справочник статус-кодов. Вот только с Земли ничего не поступало. Юрий просидел рядом с инженером до конца сеанса, но никаких файлов из главного центра связи Дальнего Поиска так и не пришло.

— Запросим резервные? — спросил Джайн.

Гарин кивнул. Такое иногда случалось, и в случае, когда законы квантовой механики играли против людей, рекомендовалось запрашивать резервные центры связи. Конечно, время ожидания существенно увеличивалось, но лучше так, чем остаться совсем без связи.

В углу командного отсека стояла самодельная пластиковая доска, которую Джармананд использовал для размышлений. Красным цветом на ней было написано слово «Обновления». Джайн подошёл, взял маркер, вывел ниже большими буквами «СВЯЗЬ!» и подчеркнул двумя линиями.

— Большой брат больше не смотрит на нас? — спросил Лукашек, ворвавшись в отсек, как огненный вихрь.

— Можно подумать, что за тобой кто-то в состоянии усмотреть! — проворчал Джайн.

— А то! — подмигнул Любош и тут же стал серьезным, — Надолго мы без связи?

В каюте повисла пауза. Гарин с удивлением посмотрел на Джайна, ожидая, что тот начнёт ругаться и расписывать в красках самые худшие варианты. Но инженер молчал. Это пугало сильнее любых его прогнозов.

— Джайн?

— Да, Юра, — вышел из задумчивости инженер. — Всё очень странно. Отклик от нас нормальный, на нашей стороне всё работает. Я протестировал модулятор — он настроен оптимально. Проблема, скорее всего, на Земле. Но что могло случиться такого, чтобы главный центр связи вышел из строя более чем на пару часов? Я не могу понять. Разве что туда упал метеорит или землетрясение случилось. У нас есть прогнозы по метеоритным дождям на Земле?

Громов и Лукашек пожали плечами.

— Вот и я не представляю, что там случилось. Мне бы стоило попросить надбавку за работу в таких условиях…

— Значит так, у нас пропала связь с Землёй. Резервные тоже не отвечают.

Гарин собрал в кают-компании всех членов экспедиции, чтобы сделать важное сообщение. Произнеся первые две фразы, он окинул взглядом своих людей. Джайн вертел в правой руке две фигурки, красную и чёрную, и смотрел куда-то вдаль. Губы его были неподвижными: это означало, что никаких мантр он не произносит и ум свой от ненужных мыслей не освобождает. Скорее всего, обдумывает ситуацию. Это хорошо.

Лукашек и Ю сидели в соседних креслах в дальнем углу кают-компании и внимательно смотрели на него. Изящная аккуратная ручка девушки касалась длинной ладони Любоша.

Брианна, напротив, расположилась как можно ближе к мужу. На лице её читалась некоторая досада: похоже, что общий сбор прервал интересный эксперимент на биостанции. Короткие тёмно-каштановые волосы жены были уложены каскадом. Она иногда в шутку называла эту причёску «проснулась и побежала», но Юрий знал, что такая укладка требовала особой сноровки и умения. Бри не тратила на свой внешний вид много времени, но всегда выглядела очень элегантно.

Виланд и Петра сидели порознь. Гарин отметил, что они старались не смотреть друг на друга. Поругались что ли? Ещё недавно, когда они вместе анализировали в энергетическом модуле новый супер-минерал, всё было нормально. Петра работала с приборами, а Виланд сидел в углу и старался не мешать. Высокая стройная платиновая блондинка беззлобно высмеивала своего низенького полноватого мужа, а тот делал вид, что воспринимает слова Петры буквально, от чего Юрию иногда приходилось хвататься за живот от смеха.

— Мы не знаем, что произошло на Земле, и не имеем никакой информации о прибытии оттуда транспортников в обозримом будущем. Даже по стандартному протоколу эвакуации за нами прилетят не раньше, чем запас продовольствия подойдет к опасному пределу. Элементарная осторожность требует, чтобы мы предусмотрели самое худшее. Так что предлагаю рассмотреть возможность полной автономности нашей базы. Бри, что скажешь?

Брианна поднялась со своего кресла, прошлась взад-вперёд по кают-компании и задумчиво произнесла:

— Местная биосфера ещё слишком плохо изучена. Возможно, какие-то растительные формы и сгодятся нам в пищу, но то, что я исследовала и описала, слишком токсично. К тому же участие экстратеррестриальных белков и генетического материала в обмене веществ земных организмов — это такой спорный для биологов вопрос, что за него даже браться боятся.

— Что, совсем никаких публикаций на эту тему? — удивился Юрий.

— Совершенно! — фыркнула Бри. — Научные журналы объявили временный мораторий, пока в обществе не договорятся о моральных критериях.

Гарин вздохнул и резюмировал:

— Тогда с тебя расчёт по площади теплиц, грибного хозяйства и тому подобных помещений. Сможешь скооперироваться с Джайном по поводу синтезатора белков?

Брианна кивнула. Это предложение не вызвало у неё никакого протеста, поскольку не могло повредить местным организмам.

Юрий повернулся к Виланду.

— Нужно оптимизировать рационы и чаще проверять жизненно важные показатели.

Низенький брюнет с большими тёмными глазами, которые чаще всего выглядели удивлёнными, почесал плохо выбритый подбородок.

— Уже всё рассчитал. Если снизить потребление на пятнадцать процентов, то у нас останется ещё двухмесячный запас к моменту запуска белкового синтезатора.

Собравшиеся заохали и завздыхали: снижение рационов никого не обрадовало. Гарин кивнул и повернулся к Петре.

— Всё это увеличит энергопотребление, причём значительно. У нас есть резервы мощности?

— Без особых проблем смогу увеличить в два раза. Если Любош и Ю обеспечат нас новым топливом — это даст ещё коэффициент полтора. Хватит?

— Не уверен. Ты готовила планы по расширению энергомодуля?

— Да, но на такие работы мне потребуется забрать всех роботов, даже Феликса. Ты мне их выделишь?

— Конечно же, нет. Джайн, сколько у нас неактивированных андроидов?

Джармананд раскрыл ладонь и внимательно посмотрел на деревянного Ганеши. Потом поднял взгляд на Юрия:

— Пять.

— Есть ли у нас возможность собрать ещё из ремкомплектов?

Инженер задумался и ответил не сразу:

— Может, пару штук и сделаем. Но тогда не сможем чинить остальных. А если они окажутся такими же болтливыми, как Феликс, то ремонт им потребуется очень скоро.

Феликс, который до этого неподвижно стоял у стены и внимательно слушал, вдруг подал голос:

— Ура! У меня появятся новые братья и сёстры! Мне не терпится с ними познакомиться! Надеюсь, Джайн, ты не забудешь об эстетической компоненте? Я давно мечтаю о симпатичной подружке.

Увидев, что никого не развеселила его эскапада, андроид предпринял ещё одну попытку пошутить:

— Кстати, коллеги, вам ведь тоже стоит подумать о новых членах экспедиции. Вам ведь проще — ремкомплекты не требуются.

Он повернулся к Бри:

— Брианна! Это возмутительно, что вы с Юрием до сих пор не активировали ещё одного человека! Ваша генетическая совместимость гарантирует, что у нового члена экспедиции будет высокий интеллектуальный потенциал. По-хорошему, вам бы стоило сделать пару штук, не меньше!

Гарин от возмущения покраснел, а его жена побелела. Но это не смутило шутника. Он быстро подошёл к геологам:

— По результатам анализа ДНК ваша близость предполагает удачный исход только в 70% случаев. Ваша пара не идеальна, — отчеканил Феликс, — Поскольку ситуация критическая, я бы рекомендовал подумать об альтернативе…

— Да хрена с два! — крикнул Лукашек и схватил Ю за руку. — Плевал я на ситуацию и на твои расчёты! Я никому не отдам Юшку!

Чжан убрала руку и посмотрела на соседа.

— Любош! А что, если он прав? Нам необходимо выжить тут на Смуглянке и сохранить нашу колонию. Это ведь очень важно! Может, нам стоит прислушаться к Феликсу?

— Да пошёл он … со своими анализами! — закричал Любош, выскакивая из кресла, и потянул Ю за руку. Та совсем сникла и не сопротивлялась. Никто не стал их останавливать, когда они покинули кают-компанию.

— Мда, дела, — сказал Гарин, который чувствовал себя последним идиотом. Вопросы выживания экспедиции, озвученные андроидом, показались ему жуткой карикатурой на моральные дилеммы. Из-за этой дурацкой клоунады обсуждать их теперь с людьми, оставшимися в кают-компании, было бы просто глупо. Но держать это в голове придётся: такова участь командира. И заботиться нужно было сразу о всех, а не о самом близком человеке. Юрий надеялся, что сделал правильный выбор, так как пути отступления больше не существовало.

— Феликс! Если ты ещё хоть раз заведешь разговор о репродукции, я разрешу Джайну разобрать тебя на ремкомплекты!

Андроид печально опустил глаза:

— Прошу у всех прощения! Похоже, что Любош не смог научить меня шутить.

А инженер пробормотал:

— Это невозможно! За мою зарплату терпеть этот флудогенератор? Я требую очень хорошую надбавку!

Сериал про Гренландию очень живописно показал истощённые пастбища вокруг скандинавских поселений. Покорителям новых земель пришлось сокращать стада овец и коз. Сванхильда родила Торстейну близнецов, но младенцы не пережили долгую полярную зиму. Глядеть на такое было грустно, и Юрий быстро отправился спать. Когда он уже почти отключился, под одеяло запрыгнула обнажённая Брианна, от которой очень приятно пахло, и зашептала ему на ухо:

— А давай и в самом деле заведём ребёнка!

— Бри, ты серьезно? — свозь дремоту спросил Гарин, и тут же почувствовал, что действительно всё серьезно. — Слушай, я… я сегодня устал и…

Мягкий тонкий палец Бри прикоснулся к его высохшим тёплым губам. Дыхание у обоих участилось, Гарин повернулся и прижал к себе жену. Аромат земных цветов пьянил, как молодое вино. Юрий улыбнулся: именно эти духи он подарил своей возлюбленной на первый юбилей, он даже не подумал, что она пожертвовала частью личных вещей, чтобы взять с собой именно их. Но тут все мысли и рассуждения испарились от нежного и медленного поцелуя.

Гарин забыл обо всём, и всё вдруг стало несущественным. Он обнимал Бри и уже даже не думал, насколько соскучился по ней. Весь мир сжался и уместился в ритмичных движениях её гибкого горячего тела.

Личный коммуникатор подал сигнал. Гарин, едва разлепивший спросонья глаза, удивлённо приподнял бровь, увидев, что его вызывает Джайн. Обычно тот пользовался общей связью, не стесняясь высказывать через неё всё, что думает.

— Приходи срочно, — только и сказал инженер.

Юрий влетел в командный отсек через три минуты и сходу спросил у Джайна:

— Что случилось?

Джармананд нажал кнопку, закрывавшую герметичные двери, огляделся по сторонам, а потом активировал свой информационный экран и глянул на нём какие-то данные. Лишь после этого он повернулся к Гарину и заговорщицким тоном произнёс:

— Кто-то правил логи!

— Какие?

— Системные, чтобы скрыть исправления в журнале экспедиции. Понимаешь, вот тут, — ткнул он пальцем в одну из строчек, — были данные нашего запроса на связь с Землёй, а их нет. Обычно я отправляю их строго в положенное время, но в тот день…

Джайн вдруг слегка покраснел и сделал неопределенный жест рукой. Потом попытался прокашляться и сердито глянул на удивлённого Гарина.

— Ну, стихи я писал, понимаешь? Сонет в стиле Рабиндраната Тагора. Последняя строчка всё не складывалась, и я немножко разозлился... В результате, отправил запрос на полчаса позже. Всё равно связи нет…

Сегодня явно был день удивительных открытий. Гарин, ранее совершенно уверенный, что прекрасно знает свою команду, задумался о том, какие личные тайны были от него скрыты и как это может повлиять на экспедицию. В голове даже не укладывалось, что Джайн сочиняет стихи, и что до ужаса пунктуальный инженер может из-за этого задержать сеанс связи.

— И вот здесь, — продолжал что-то показывать инженер. — Ты понимаешь?

— Пока не очень, — произнес Гарин, поняв, что всё прослушал.

— Кто-то правил журнал и потом поставил запись об отправке сообщения в то время, когда я это делаю обычно. Но он не знал, что в тот день я задержусь с сеансом. А логов об этом исправлении нет.

— А разве у нас нет бэкапа? — удивился Юрий.

Джармананд вздохнул:

— Бэкап у нас был, но после того последнего обновления он отключился. Или же его кто-то отключил. В-общем, не иначе как ракшасы постарались. Я принял меры, — Джайн поправил фигурку Ганеши, — но хотел тебе показать. Мало ли…

Вечером они снова все собрались в кают-компании. Обычно на таких мероприятиях присутствовал и Феликс, который пытался подметить характерные особенности человеческого общения, а потом применить свои знания на практике. Но в этот раз его отправили на особо важное задание — поручили готовить к активации резервных андроидов. Особой необходимости в этом не было, но по просьбе Юрия Джайн снабдил Феликса всеми необходимыми инструкциями и услал с глаз подальше.

Возможно, из-за переживаний и непонимания того, что будет дальше, сегодня в кают-компании было шумно. Конечно, каждый в Дальнем Поиске понимал, что есть риск не вернутся домой. Но одно дело осознавать потенциальную опасность в ноль целых одну десятую процента, другое — очутится по ту сторону баррикады, прямиком среди этих ноль целых…

Любош без устали шутил и играл на гитаре, развлекая Ю и Виланда с Петрой. Джайн сидел в позе лотоса подальше от всех и медитировал. Бри полулежала на диване, разбираясь с данными на личном информационном экране.

Гарин был в отличном настроении. Вся команда в сборе, никто ни с кем не конфликтует. Да, у них проблемы со связью, но, возможно, эти проблемы в скором времени разрешатся сами собой. В конце концов, квантовые резонансные эффекты — это такая странная штука, от которой можно ожидать всего. Из соображений экономии они ограничили выходы с базы и скоординировали всем режим работы. Благодаря этому за последние несколько дней Гарину удалось провести с Бри больше времени, чем за предыдущие полгода.

Юрий присел рядом с женой и вдруг заметил, что та недовольно хмурится.

— Что-то не так?

Брианна коротким движением увеличила экран так, чтобы он стал хорошо виден двоим.

— Смотри! Андроиды делали новые пещеры для теплиц и второго энергомодуля. Они наткнулись на пустоты, которые мы приняли за лавовые трубки. Но это не лавовые трубки! Там обнаружилась органика с неземными белками и это вовсе не мхи и одноклеточные. Мне только что пришёл результат анализов. Это не автотрофы! Это голозойные гетеротрофы!

Гарин наморщил лоб:

— А можешь перевести для небиологов?

— Это организмы, которые питаются чужой органикой. Теперь наконец-то всё складывается в чёткую картину, согласующуюся с теорией. Здесь просто обязаны быть животные. Ты понимаешь, что это значит?

Юрий принялся соображать, но тут ему пришло оповещение на личный коммуникатор. Активировав экран, Гарин увидел, что два андроида, которые расширяли пещеры для базы, отключились. Он повернулся в сторону инженера — Джайн уже был на ногах.

Пришлось и Юрию подниматься.

— Помощь требуется? — спросил Виланд.

— Думаю, что нет. Оставайтесь все здесь. Если что понадобится — сообщим.

А Джармананд уже скрылся в тоннеле. Пришлось Гарину переходить на лёгкий бег, чтобы догнать инженера. В шлюзовом модуле они надели скафандры, проверили экипировку друг друга и направились к новым галереям, отходившим под тупым углом от сводчатого зала. Там работали две команды по шесть андроидов в каждой. С первой всё было нормально — с мерным рокотом и шорохом осыпающейся породы проходческий щит медленно продвигался в намеченном направлении, оставляя за собой новенький тоннель, и спрессованные в блоки остатки базальтов. А вот второй щит замер, и это настораживало.

Пройдя по галерее, которая пересекала большую естественную пустоту в недрах планеты, Джайн наклонился и поднял остатки какого-то механизма. Поднеся находку к визору, инженер рассмотрел маркировку и сообщил командиру:

— Это семнадцатый. Боюсь, что он теперь не годится даже на запчасти. Как будто его кто-то жевал.

Юрий подошёл поближе и смог убедиться, что Джармананд не преувеличивает. А Джайн тем временем вышел в пещеру, которую они сначала приняли за лавовую трубку, и подсветил её стенки.

— Гляди-ка, тут слизь повсюду!

Гарин первым услышал рокот, который, казалось, доносился из недр Смуглянки. Не задумываясь, он схватил инженера за руку и потянул в галерею. Джайн не понял:

— Что случилось?

Юрий заорал:

— Бегом за мной! — и рванул с места, увлекая за собой Джармананда.

Когда они добежали до сводчатого зала, рокот усилился и напоминал уже рёв звездолета на старте. Поднявшимся ветром в них швырнуло песок и мелкий щебень с пола галереи, а потом по пещере пронеслось что-то тёмное и большое, состоявшее из множества сочленённых кольцевых сегментов. Гарин на мгновение почувствовал слабость, забилось в жутком темпе сердце, а в глазах чуть потемнело.

Вот только этого не хватало! Всё как назло! Не стоило ему… Эта ситуация показалась нелепой и пугающей, но раз так случилось, нужно действовать. Ухватившись за стену зала, чтобы не упасть, он передал по общей связи:

— Объявляю чрезвычайное положение!

Они потеряли троих андроидов, семнадцатого, четвёртого и двадцатого. К счастью, второй щит не пострадал, а остальные роботы из этой команды лишь подвисли: их программное обеспечение не было рассчитано на атаку гигантских кольчатых червей.

Брианна рвалась исследовать вновь открытых обитателей Смуглянки и очень обиделась, когда Гарин запретил. Джайн и Петра нанесли на карту пещеру, по которой передвигались эти исполины, взяли образцы слизи для Бри, установили камеры и сейсмодатчики, а потом Юрий отдал андроидам приказ вернуть обратно проходческий щит и замуровать проход в опасное место.

— Ну а теперь, когда выяснилось, что биосфера Смуглянки гораздо сложнее и разнообразнее, чем мы предполагали, ты по-прежнему считаешь, что здесь нужно строить рудники и заводы?

Юрий надеялся, что они с женой после трудного дня просто лягут вместе спать. Но вместо этого Бри затеяла неприятный разговор.

Пытаясь выиграть время, Гарин затянул:

— Ты же понимаешь, что до заводов тут ещё далеко. Пока мы без связи с Землёй, про это можно и вовсе не думать.

— Вот потому всегда и происходит всё самое плохое! Из-за того, что такие чурбаны, как ты, предпочитают не думать! Тянут время, а потом всё делают наспех или избегают ответственности. Юра! Так нельзя! Пообещай мне, что Смуглянку не превратят в очередной фабричный мир, задыхающийся от копоти и отходов! Мы должны дать местной биосфере шанс выжить!

Юрий вздохнул и попытался перевести разговор на другую тему.

— А что дали анализы слизи?

Бри хмыкнула, всем своим видом показав, что поняла уловку мужа, но всё же ответила:

— Если бы некоторые перестраховщики не запретили мне провести хоть какие-то исследования, мы бы знали больше. Но могу тебе сказать, что биологическое разнообразие под поверхностью Смуглянки превосходит то, что мы видели на поверхности, в разы. Удивительный мир! Я почти уверена что эти гигантские черви, которые так напугали тебя, вовсе не находятся на вершине пищевой цепочки. Тут наверняка есть кто-то покрупнее!

Представив этого кого-то, Гарин поежился.

Вечером Юрия вызвал Джайн. Встревоженным голосом он спросил:

— Ты можешь зайти в командный?

Недоумевая, Гарин зашагал по тоннелю. По пути он размышлял, что могло взволновать Джармананда. Неужели он снова обнаружил какие-то проблемы с логами?

Джайн, как и в прошлый раз, нажал кнопку, закрывавшую герметичные двери, огляделся по сторонам, а потом заговорщицким тоном произнёс:

— Мне кажется, что это была Брианна!

Юрий чуть округлил глаза:

— Ты о чём?

Джармананд развернул свой информационный экран перед Гариным:

— Вот, смотри! Помнишь, я говорил тебе, что кто-то правил логи? Так вот, я проверил, кто был в системе в тот момент: Бри и только она!

Юрий посмотрел на данные и вздохнул:

— Но ей-то, зачем это нужно?

Джайн многозначительно заметил:

— А ты забыл, как она защищает биосферу Смуглянки? Ей не хочется, чтобы мы повредили местной биоте. Так?!

— Допустим.

— Значит, она!

— Чушь, — выпалил Гарин, но быстро взял себя в руки, — Если бы ты копался в логах, разве ты оставил бы такие следы?

— Нет, конечно, — не раздумывая сказал Джайн. — Точно нет. Но ведь это я! Все другие не дотягивают до моего уровня.

— Ладно, я понаблюдаю за Бри, а ты пока придержи свои подозрения при себе, — задумчиво произнес Гарин, отбивая пальцами какую-то мелодию по столу, — не хватало нам еще волны взаимных подозрений.

— Так я потому только тебя и вызвал. Я ж не Лукашек!

Выходя из командного центра, Юрий заметил, что на пластиковой доске красным маркером написано имя «Брианна» и обведено овалом.

Следующие три месяца на базе прошли без связи с Землей. Джайн ежедневно отправлял в космос стандартные отчеты, как того требовал протокол. Возможно, Земля могла их принимать, но ответный сигнал оттуда не доходил ни по одному из каналов.

— Что у нас с запасами, Виланд? — спросил Гарин, совершая второй за сутки обход. Протокол требовал три, но за последние месяцы все так вымотались, что придерживались правил весьма условно.

— Минус два куба с протеином, — ответил Виланд, изучая данные и бормоча что-то под нос, — Эти твари учуяли их в дальнем складе. Думаю, что надо бы переместить и основной резерв. На базе будут целее.

— Исключено!

— Юра, как ты думаешь? Когда за нами прилетят? Я вот не знаю этого, зато прекрасно понимаю, сколько нам требуется еды. Уже четвертый раз за месяц урезаем рационы.

— Белковый синтезатор решит эту проблему. А лишней едой мы только приманим червей. Не хочется в следующий раз очутиться у них на пути, лёжа в кроватях, — взмахнул руками Гарин. Но больше всего он волновался за Брианну, бывшую на втором месяце беременности. — Кто вообще дал приказ перемещать контейнеры?

— Разве не ты? — оторвался от планшета Виланд. Он смотрел на командира с недоумением. Отрастив за последние месяцы бороду и усы, врач и энергетик экспедиции сейчас напоминал древнего скандинава. Не хватало только топора, щита и плаща с фибулой для полного сходства. Глаза Виланда на фоне пышной растительности на лице выглядели особенно удивлёнными.

Гарин провел ладонью по подбородку, получая какое-то странное удовольствие от щетины, покалывающей пальцы. Бриться он не прекратил, но делал это теперь гораздо реже.

— В дальний склад черви не должны были забраться, убирать оттуда контейнеры было бы не разумно.

— Вот и я так подумал! — воскликнул Виланд, — Час назад я орал на Феликса, который сообщил, что во время перемещения мы потеряли два куба по тонне и трех андроидов.

— Тебе об этом сказал Феликс? Не Джайн?

— Вот именно!

Тут двери разъехались, и в проёме появился Любош.

— Привет, Вил. Ну, у тебя и видок! Снова Петра сердилась?

— Любош, — только и произнес здоровяк, у которого перехватило дыхание. Сперва казалось, что он взорвётся ругательствами, затем, что сожжёт геолога взглядом. Но в результате Виланд только покраснел и выдохнул:

— За витаминами?

— Ага, вроде бы уже пора.

— Возможно, их тоже придется сократить, особенно, если нас отсюда никто не заберёт, — произнес Виланд, выдавая маленькую баночку Любошу. — Бри, Ю, Петра. Кто же мог такое ожидать в самой обыкновенной экспедиции?

— Какая-то она у нас уже совсем необычная, — задумчиво сказал Гарин, продолжая потирать свою щетину.

— Пусть принимает не больше одного драже в день, — строго сказал Виланд Любошу и вздохнул, — Хорошо, что других кандидатов на пренатальный скрининг у нас больше нет.

Лукашек посмотрел на живот медика, который нависал над ремнём, и задумчиво произнес:

— Ну, не знаю, не знаю…

И тут же выбежал со смехом, успев уклониться от полетевшей вслед пустой коробки и пары крепких выражений на-немецком.

Убрав с лица улыбку, Юрий обратился к Виланду:

— Как у Петры дела с синтезатором белков?

— Осталось немного, но ты же видишь, что мы скоро совсем без андроидов останемся. Они нужны и Петре, и Брианне, и Любошу. Надо бы нам с ними поосторожнее. А Джайн как-то странно себя ведёт.

— В смысле?

Виланд пригладил бороду и сказал задумчиво:

— Темнит он что-то. Говорил, что у нас было пять неактивированных андроидов. Но если взять тех, что были изначально, добавить к ним пять и вычесть шесть утраченных, то получается минус один. А я сейчас вижу на экране только двадцать. Где ещё три?

Гарин развернул свой информационный экран и глянул значки, изображавшие роботов. Действительно, их было только двадцать.

А Виланд продолжил:

— И с логами он что-то творит постоянно. Видимо считает себя самым сведущим в Computer Science, но мы с Петрой проанализировали его действия и признали их не самыми оптимальными и не самыми эффективными. А вот если предположить некий умысел, отличающийся от задач нашей экспедиции, то его действия приобретают смысл…

Заглянув в командный центр и убедившись, что Джайн действительно отправился к Петре помочь с синтезатором белков, Гарин осмотрел Хиггс-модулятор и аппаратуру связи. Всё оборудование было в том самом состоянии, в котором он их оставил во время предыдущего осмотра.

Слова Виланда немного взволновали Юрия. Он не ожидал, что кто-то ещё контролирует действия Джайна. Это значило, что семена недоверия уже дали обильные всходы. И кто знает какие это принесет плоды?

Тут на глаза Гарину попалась пластиковая доска, которую Джайн использовал для размышлений. Сейчас на ней была изображена схема синтезатора белков. Красным маркером инженер обвёл то, что ещё предстояло сделать. Пожалуй, Виланд чуть приукрасил действительность. Скорее всего, до пуска синтезатора ещё оставалось две или три недели.

А потом по внезапному наитию Юрий заглянул на обратную сторону доски. Там ровным почерком были написаны в столбец имена всех членов экспедиции, включая Феликса. Все слова оказались зачёркнуты, а вот имя андроида — нет.

Заинтересовавшись, Гарин активировал свой информационный экран и посмотрел последние запросы Джайна. Оказалось, что тот отслеживал все перемещения андроида-шутника и все его системные обращения.

Что же так заинтриговало Джармананда?

С удивлением командир обнаружил, что часть перемещений была скрыта. То есть информация о них отсутствовала полностью, а оставшаяся носила какой-то странный характер. Дальние пещеры, ближние тоннели базы, затем вновь отход аж до самого Большого Разлома. Что ему там было нужно? И как объяснить такие странные маршруты?

— Он был полный! Целый контейнер протеиновых брикетов! Двухмесячный запас! А теперь здесь только пустая упаковка.

— Черви?

Предположение Любоша выглядело логичным, если не принимать во внимание тот факт, что эти чудовища явно не могли аккуратно забраться в контейнер. Это всё равно, что представить себе какого-нибудь динозавра разворачивающим фантики леденцов.

Феликс на всякий случай сказал:

— Это не я!

Джайн только зыркнул на него тёмными глазами и андроид моментально умолк. А инженер пробубнил что-то про свою зарплату и про никому ненужный кусок биопластика.

Еда на станции пропадала с жуткой скоростью. Через день ещё один контейнер оказался опустошён, причём тем же самым образом: аккуратно и целиком. Феликс утверждал, что видел чёрную тень, двигающуюся по коридорам. Андроид не отказался от своих слов даже после того, как Джайн показал ему многофункциональный инструмент, которым обычно разбирал роботов.

А на следующий день Брианна попросила всех собраться в кают-компании. Усталые, недоедавшие после очередного урезания пайков и плохо спавшие последние двое суток, участники экспедиции выглядели неблестяще. Даже Любош не шутил и оборачивался на каждый шорох. Только Джайн казался абсолютно спокойным. Он держал в руках обе фигурки и в его тёмных глазах, казалось, появилось знание природы мира.

Двери разъехались, и в комнату вошла Бри с герметичной капсулой в руках. В прозрачном биоконтейнере копошилось существо, напоминающее земную ящерицу с чёрной матовой кожей. Брианна поставила капсулу на стол.

— Дамы и господа! Разрешите вам представить того, кто тревожил нас последние дни. Это не какая-нибудь ящерица, как вы, наверное, подумали. — Бри засветилась от гордости, — Это местный суперхищник, гроза всех существ Смуглянки.

— Вот эта кроха? — В серых глазах Петры было заметно недоверие. — Да любому здешнему червяку она на один зуб!

— А вот и нет! — улыбнулась Брианна. — Мы все привыкли к тому, что сверххищники — это гиганты, и я признаюсь честно, увидев червей, искала здесь что-то невообразимо большое. И не нашла. Но затем в записи с камер я увидела, как стаи таких «ящериц» расправляются с червями на раз. Жуткое зрелище!

Ю Чжан вздрогнула, видимо, попытавшись представить себе эту сцену. Любош тут же вскочил и захлопотал вокруг подруги, бросив искоса на Брианну недобрый взгляд. А биолог усмехнулась и продолжила:

— Как первооткрыватель, я решила назвать эту милашку в честь планеты: Тенебрис Доминиус.

Джайн вдруг утратил свою безмятежность и осторожно спросил:

— То есть эта тварь может сожрать и нас?

— Легко! Думаю, что нас спасает только то обстоятельство, что протеиновые брикеты ей больше понравились.

— И сколько их здесь этих Доминиусов?

Бри невесело усмехнулась и молча развела руки в стороны, от чего её увеличившийся животик стал хорошо различим.

В кают-компании повисла напряжённая тишина. Три беременных женщины испытующе поглядели на своих измотанных бессонницей мужчин.

— У нас осталось только полтора контейнера, — чуть слышно произнёс Виланд.

— Если одна тварь пробралась на базу, то смогут и остальные, — невозмутимо сказал Джайн.

— Так давайте загерметизируем базу или поддожжём этих гостей!

— Любош, гости здесь мы, — сказала Бри, и тут же её лицо стало суровым, как у школьной учительницы на экзамене. — Для них не преграда местные базальты, а то, что они сделали с контейнером, показывает, что и металл их не остановит. Удивительно, что они не добрались до нас раньше.

— Если мы даже запрёмся в вездеходах, то запасов еды все равно хватит на три-четыре недели, а дальше — всё! — пробормотал Виланд и взял за руку Петру.

— Юр Палыч, неужели никаких шансов? Мы ведь не сдадимся, верно?

Любош смотрел на Гарина с какой-то удивительной преданностью и юношеским ожиданием того, что командир сейчас улыбнётся и расскажет, как нужно справляться с этой напастью. Эх! Если бы такое решение и в самом деле существовало! Непослушный рыжий вихор Любоша сник и почти не выделялся на фоне причёски геолога.

— Не суетись, Лукашек, — вновь без каких-либо эмоций произнёс Джайн, — Лучше наслаждайся последними неделями в обществе прекрасной дамы. Кто знает, кем вы станете в следующей жизни.

Геолог переводил взгляд с Джайна на Гарина и всё так же молчал, обнимая Ю. Петра не выдержала первой и тихонечко заплакала, уткнувшись в широкую грудь Виланда. Даже у Бри глаза увлажнились.

Посылая Брианне ободряющий взгляд, Юрий вдруг понял, чем все они отличаются от викингов. Те были привычны к такой суровой жизни, полной взлётов и падений, привычны к постоянной борьбе и голоду, а вот они, лучшие из современных людей, сотрудники Дальнего Поиска, оказались не готовы к таким лишениям. И он решился:

— Через неделю на орбите Смуглянки будет корабль, который заберёт нас.

Бри фыркнула:

— Откуда он там возьмётся? Мы же без связи! А по стандартному протоколу эвакуация начнется не раньше, чем через четыре месяца. В штабе ведь не знают, что нас кто-то сильно обожрал!

Гарин вздохнул и выдавил из себя:

— У нас есть связь. Просто нужно ввести поправки в систему.

Джайн вскочил с дивана и подбежал к Юрию:

— Какие поправки?

Пришлось Гарину рассказывать всё по порядку. Об эксперименте, который запланировало руководство Дальнего Поиска и который подразумевал полнейшую секретность. О том, что знать об этом эксперименте мог только начальник экспедиции. Взглянув на очень сердитого Джайна, Юрий поспешно добавил, что за участие в этих экстремальных исследованиях им всем полагалась хорошая премия. Последнее соображение успокоило инженера, но разозлило Виланда, который вскочил со своего места и попытался напасть на Гарина. И если бы не вмешательство Петры, неизвестно, чем бы закончилось их собрание в уютной кают-компании.

Петра и Любош заставили разъярённого врача успокоиться, а Юрий подумал, что в той же самой Гренландии они бы с Виландом уже рубились на топорах… Впрочем, его волна ярости помогла остальным быстрее прийти в себя. И на Гарина уже никто не пытался наброситься. Но коллеги отстранились от своего командира. Кто-то глядел с раздражением, кто-то — с остатками гнева в глазах, но явной агрессии уже не ощущалось. Юрий осторожно перевёл дух.

Джайн спросил:

— Началось всё с того обновления?

Гарин кивнул:

— Да. Они специально изменили систему, чтобы ответы из центра мог получать только я. Понимаю, что это было рискованно. Впрочем, если бы меня, к примеру, сожрал местный червь, или ещё что-то произошло, то после сообщения от нас они бы разблокировали доступ.

Но Джармананд перебил его:

— А статус-коды поменяли, чтобы я не догадался?

— Верно! Они же знают, что от инженера экспедиции трудно что-то скрыть.

Лесть была совершенно неприкрытой, но Джайну она пришлась по душе. Он сразу заулыбался, как Чеширский Кот, и следующий вопрос задал уже спокойно:

— Но зачем ты отправлял Феликса шататься не пойми куда?

— А вот это одна из тех загадок, на которые у меня нет ответа, — пожал плечами Гарин. — И к отгадке я не имею никакого отношения.

— Чувства, — только и произнес Феликс, попробовав изобразить смех.

Но тут же кашлянул Любош и смущенно улыбнулся, уставившись в потолок.

— Это ты?! — взревел Джайн. — Зачем? Опять твои дурацкие шуточки?

— Ну… — протянул Любош, ласково глядя на Ю, — Я знал, что Юшка будет у тебя практиковаться в контроле андроидов. Я был уверен, что она обратит внимание на маршрут Феликса и заметит то, что должна.

— Но это же ерунда полнейшая! Там нет никакого смысла! Зачем?

— Сердце, — произнес Феликс, — Любош проложил маршрут так, чтобы мой путь очертаниями напоминал сердечко, каким его рисуют влюблённые.

Джайн вздохнул и схватился за голову, а Виланд захохотал суровым воинственным смехом, от которого, наверное, затряслись бы поджилки у любого, кто рискнул бы выйти против невысокого толстяка.

Брианна посмотрела на Тенебрис Доминиус в биоконтейнере, потом на мужа, и заявила:

— Даже не знаю, кто из вас ужаснее! Юра! Нормальные люди так не поступают! Ты это понимаешь?

Гарин подошёл к жене и встал на одно колено.

— Прости, Бри! Простите меня все! Мне это очень тяжело далось. Но поймите, Дальний Поиск — это, конечно, прекрасно. Но, когда я смотрел сериал про покорителей Гренландии, то увидел в его героях нас. Мы такие же авантюристы, преданные своему делу. Бесстрашные, сильные и… самонадеянные. А тем временем жизнь пролетает мимо. Знаете, в сериале Торстейн страдал в конце жизни, замерзая на льдах, не из-за того, что не погиб в битве. Он жалел, что не продолжил свой род. Поэтому мне хотелось не допустить его ошибок.

Бри глянула на него с насмешкой, но смягчилась. А он, закрепляя неустойчивую ситуацию, обнял жену и поцеловал у всех на глазах. Она не была против, но когда Юрий чуть отстранился, спросила:

— Но ты понимаешь, что на ближайшее время мы останемся без Дальнего Поиска?

Оглядев своих подчинённых, Гарин сказал:

— Это так. Но за наш доблестный полугодовой труд я выбил каждому десятилетний оклад и проживание в любой из колоний на выбор, или на Земле, если вдруг кому-то не хочется в космос. Предлагаю чудесное местечко на Ауриле. Тропический климат, водяной океан, натуральные продукты и персональный флайер. Там есть дом на острове на четыре семьи. Так что может быть нам пора покинуть эту Гренландию?

— Перебравшись на таинственный остров? — ухмыльнулся Любош, — А что, это по нам, Юр Палыч! Так ведь, Ю? Всегда мечтал о домике на дереве или о бунгало на берегу океана.

— Что с медициной? — уточнил Виланд.

— В главной колонии — отличный перинатальный центр и полный набор врачей, конечно же. Туда — пять минут лёту.

— Но только пусть будет два, — проворчал Джайн, — два флайера минимум! И эту безмозглую, вечно шутящую болванку с тринадцатым номером я возьму с собой.

Бри вздохнула и поднялась. Она посмотрела на мужа, на свой живот и улыбнулась.

— Надеюсь, собственная биологическая лаборатория входила в твое соглашение, иначе тебе придётся потратить на неё всю свою долю.

Звездолёт Дальнего Поиска уносил всё дальше от Смуглянки семерых её покорителей и андроида, решившего научится шутить. Они летели на межзвездном драккаре к своему новому дому, рассекая безбрежный космический океан. Летели, чтобы сделать паузу в работе, перестать покорять неизведанное и почувствовать себя обычными людьми. Возможно, исследователи осядут там навсегда, хотя, скорее всего, остановка на Ауриле будет лишь небольшой передышкой, после которой они снова начнут смотреть на звезды и мечтать о неизведанных мирах.

В багажном отсеке звёздолёта лежал солидный запас супер-минерала со Смуглянки, добытого геологами перед самым отлётом. Джайн прихватил помятые номерные пластинки погибших андроидов, а Юрий на всякий случай скопировал себе голографический сериал о покорении Гренландии. Бри хотела взять с собой сверххищника для дальнейшего исследования, но остальные были категорически против. Их слишком впечатлило то, что вытворяли эти «ящерицы» на Глизе XXX С. Оставшиеся типовые контейнеры с оборудованием и остатками еды занимали дальнюю часть грузового отсека. И никто даже не подозревал, что внутри одного из контейнеров, сделав себе логово среди протеиновых брикетов, высиживала яйца самка Тенебрис Доминиус, отважная покорительница новых миров…

5. Лапы друга

Ухнуло так, что заболели барабанные перепонки. В лицо пахнуло нестерпимым жаром. Одновременно, с леденящим душу треском, лопнула стена тоннеля, и рядом с Феликсом обрушился дождь из раскалённого каменного крошева. Шальной обломок прожёг край армейского ботинка. Феликс дёрнулся от боли и отполз ближе к Лаки. Тот лежал, не подавая признаков жизни.

Плохо дело! Охранники пустили в ход плазмоган. Это означало, что они больше не пытаются взять непрошеных гостей живыми. Надо было срочно убираться отсюда. Но как?

Феликс присмотрел подходящий обломок без свечения, обхватил его через рукав куртки и зашвырнул в правое ответвление тоннеля. Сам же взял Лаки на руки и заковылял по левой галерее.

Старость давала о себе знать. В таком возрасте нужно смотреть на закаты, попивая чай на веранде своего загородного дома, а не убегать от громил, желающих проплавить твою шкуру. Если бы не генная модификация, проведённая много лет тому назад и сопровождавшаяся установкой пилотского имплантата седьмого уровня, то Феликс не смог бы протянуть и нескольких минут в подобном темпе.

Услышав шорох катящегося камня, охранники ещё раз пальнули из плазмогана, прежде чем броситься в погоню. Это дало Феликсу пару секунд форы. Напрягая последние силы, он перешёл на бег. Ещё немножко! Только бы колено не подвело! Старая травма часто давала о себе знать после резких нагрузок. Но уже слышались шаги у развилки. Неужели конец?!

***

Лаки был последним, кого ещё любил Феликс в этом мире. Неуклюжего лохматого щенка с толстыми лапами подарила ему Рада. Жена уже знала, сколько ей отмерили врачи, но скрывала это от Феликса до последнего. А муж даже не подозревал, что женщина, без которой он не мыслил своей жизни, может внезапно умереть.

После траурного обряда в крематории Феликс, обняв Лаки за шею, рыдал в их уютной гостиной, когда-то любовно спланированной и обставленной женой. Как же ему тогда было больно! Ни одна рана, полученная в межгалактических войнах, не приносила стольких страданий! А годовалый золотистый ретривер вылизывал лицо хозяина мягким влажным языком. Потом они вместе отправились на берег моря, и Феликс развеял прах жены с края высокой белой скалы. Так хотела Рада.

Когда потянулись долгие одинокие дни, Феликс не раз подумывал о том, чтобы подняться на ту же самую скалу, сделать лишь один шаг с обрыва и покончить с леденящей пустотой в груди раз и навсегда. Один шаг — и его тоска умрёт вместе с ним. Но всегда, будто услышав мысли хозяина, рядом оказывался Лаки. И Феликсу становилось стыдно.

О, Рада! Мудрая, милая, любимая, единственная! Ты всё предвидела заранее! Ты позаботилась даже об этом!

И тогда Феликс звал Лаки и шёл с ним гулять по участку и побережью, и тоска, пусть и не пропадала совсем, но забивалась в дальний уголок сознания и не так рвала душу. А прикосновения к рыжей собачьей шерсти успокаивали и даже добавляли ему сил.

***

На большой голографической панели в клубе отставных пилотов показывали новости. Корреспондент вёл репортаж из столицы Федерации, где хоронили канцлера Гавриила Старка, правую руку Пожизненного президента. Смерть этого важного сановника явилась полной неожиданностью для политиков и журналистов. Все они считали Старка самым вероятным преемником.

Феликс, как всегда, сидел в одиночестве и потягивал пиво из большого бокала. Настроение было отвратительным. Сегодня ему сообщили, что омолаживающая терапия для Лаки больше не действует. Последний друг может оставить его в любую минуту.

Краем уха Феликс услышал обрывок беседы за соседним столиком.

— А я говорю, что Старка привезли уже мёртвым. Его Пожизненный отправлял с особой миссией на Сагеней, но что-то наш Гаврила там накуролесил.

— Чего он забыл в этой дыре? Туда лететь, как в соседнюю галактику!

— Говорят, там нашли корабль Древних.

— Ха! Тебе лет сколько? Это полная чушь! Сказки про Древних придумали турагентства, чтобы заставить наивных дурачков тащиться в самую дальнюю глушь и кормить тамошних кровососущих.

Феликс откинулся в кресле. Он точно знал, что Древние существовали, и знал, что наша Галактика полна артефактами, оставшимися после них. Но Пожизненный президент давно засекретил эту информацию. Всё, что удавалось найти немногим счастливчикам, рано или поздно попадало в руки Отдела. А те, кто слишком много говорил, пропадали бесследно.

— Феликс Руднев?

Возле столика стоял мужчина средних лет с незапоминающейся внешностью. Типичный пройдоха или федерал. Впрочем, многие с успехом совмещали эти сущности. Незнакомец был облачён в комплект удобной и практичной одежды, похожей на пилотскую униформу, но без знаков различия. Феликс, слушавший чужой разговор, даже не заметил, когда этот типчик очутился рядом с ним.

— Да это я.

— Могу ли я присесть за ваш столик?

— Я бы не хотел этого.

— А если я скажу, что существует способ омолодить Лаки?..

***

Обходить вместе с Лаки обширный участок земли, которой владела семья Рудневых, они придумали ещё при жизни Рады. Пока ретривер был ещё маленьким щенком, он обследовал каждый камень, каждую травинку их владений и напоминал Феликсу молодого курсанта академии, которого первый раз посадили в пилотское кресло.

Став взрослее, Лаки любил до одури играть в мяч, который бросали ему поочерёдно оба хозяина. Феликсу больше всего нравилось наблюдать, как разогнавшийся щенок пытался резко затормозить передними лапами возле своей игрушки, и вся задняя часть его тела взвивалась в воздух над головой, а потом валилась на изумрудный газон. Пёсик при этом выглядел до крайности удивлённым и сконфуженным.

Когда Рады не стало, ретривер больше ни разу не притронулся к тому самому мячу.

Оставшись вдвоём, Феликс и Лаки трижды в день обходили участок. И во время этих длительных прогулок старику казалось, что собака понимает не только его речь, но и мысли. Он привык разговаривать с ретривером, как с человеком, и всё чаще обнаруживал, что ему хватает этого общения. А запах псины сделался запахом дома…

***

То, что договор был отпечатан на бумаге, уже говорило о серьёзности сделки и солидности тех, кто её предлагал. Феликс не любил юридические тексты, от них всегда веяло скукой и безысходностью. Но, на удивление, этот договор оказался очень коротким и подразумевал безусловное отчуждение земли, которой владел Феликс. Взамен организация со странным названием «Лига О» предоставляла консультационные услуги и обеспечивала перевозку до главного города планеты Сагеней.

— Таки добрались до моей земли!

— Вы же понимаете, что городу надо расти, а вы мешаете его нормальному развитию. Ваш участок позволит связать два соседних района и продлить линии скоростного транспорта.

— А эта… штука, она поможет Лаки? — проговорил Феликс, просматривая в очередной раз строчки на высококачественной бумаге с водяными знаками, пахнущей чем-то давно забытым. Старик чувствовал себя дикарём, продающим свой остров за бусы и зеркальца, но не попытаться спасти собаку он не мог. Сам-то он ещё лет десять-пятнадцать протянет, а вот Лаки... Без собаки его жизнь станет слишком неподъёмной ношей.

— Феликс, я буду с вами предельно откровенным. Мы не можем ничего обещать наверняка. Известно лишь, что Оно как-то реагирует на желания заказчика, причем эти желания должны быть направлены на другого.

— То есть дополнительный курс омолаживающей терапии себе любимому не попросить? — горько ухмыльнулся Феликс.

— Именно так. Я знаю, что вы уже исчерпали лимит медицинских услуг, положенных вам по пилотской страховке, но это желание гарантированно не сработает.

Тут старик встрепенулся:

— А Раду? Смогу ли я оживить Раду?

Незнакомец печально развёл руками:

— Вы не первый, кто хотел бы вернуть любимую. Увы! Оно такое не делает. Люди проверяли…

Феликс прикусил губу и опустил глаза. В голову пришло последнее возражение:

— А не поступит Оно со мною, как с Гавриилом Старком?

Сотрудник «Лиги взаимопомощи» хмыкнул, потом негромко ответил:

— Я слышал, что желания канцлера оказались не столь этичными.

Старик вздохнул и перешёл к конкретике:

— А как Оно работает?

— Достаточно тактильного контакта...

***

— Могут ведь, если захотят, — с грустью отметил Феликс, осматривая каюту номер 111. По документам, если бы кто-то захотел докопаться, он стал победителем ежегодной лотереи профсоюза пилотов. И теперь вполне официально летел на Сагеней. Вот только просторная каюта первого класса действовала ему на нервы. За всё время службы Феликсу не доводилось располагаться в таких бессмысленно роскошных помещениях.

— Да, дружище, если бы не мой пустой счет, подумал бы, что мы с тобой в гостях у какого-нибудь толстосума на Трее, — покачал головой старик и погладил Лаки.

— А может, они просто сошли с ума?

Ретривер сидел перед громадной трёхспальной кроватью, чуть склонив голову набок. Это значило, что он удивлён. Хоть Феликс и рассказывал Лаки о том, что они скоро полетят на другую планету, пёс не воспринимал то, что выходило за рамки его обычного жизненного опыта.

Взглянув на седые волоски над глазами собаки и по бокам от начавшего сереть носа, Феликс тяжело вздохнул.

— Ты только держись, старина, не сдавайся! Всё у нас будет хорошо! Сейчас мы найдем твоё лекарство и в полёте тебе станет полегче.

Старик склонился над чемоданом. Ампула со шприцем завалилась между курткой и старыми армейскими ботинками. Когда Феликс нащупал её, то взгляд непроизвольно упал на старую голографическую наклейку на внутренней крышке. Там они с Радой, сияющие от счастья, бежали по розовым пескам Солерии к голубому океану. Местные голографы любили снимать туристов, а потом продавать им втридорога наклейки с образами незабываемого путешествия. Но тогда молодой капитан не думал ни о чем. Они были счастливы и он, кажется, даже не попросил тогда сдачи…

***

Задыхаясь, Феликс ускорился. Впереди что-то засияло, но пот, застилавший лицо, мешал разглядеть.

— Стоять! Через три секунды стреляю. Три. Два. Один.

Снова раздалось басовитое уханье плазмогана.

Охранник явно не привык стрелять по живым мишеням. Его подсчет помог сориентироваться и вовремя отпрыгнуть в сторону. На месте, где только что стоял Феликс, зияла неровная воронка, проплавленная в скальном основании.

Раз. Два. Прыжок. Времени что-то выдумывать не оставалось, и старик выбежал из тоннеля. Затем — зигзагами к пологому холму. Как учил когда-то сержант в учебном лагере…

Но, начав подниматься, он потеряет скорость и станет прекрасной мишенью. Тот самый стрелок, из охранников, что не попал по Феликсу в тоннеле, наверняка захочет реабилитировать себя в глазах начальства. Шансов уцелеть не останется.

Впрочем, моментально обуглиться в раскалённой плазме всяко лучше, чем медленно угасать на койке, выслушивая, как эскулапы попугаями повторяют за компьютерным диагностом названия болезней. Работа пилота приучила идти вперед до последнего, и, если и не смотреть опасности в лицо, то, во всяком случае, не менять курс от каждого залётного метеорита. Старик плотнее прижимал к себе Лаки и, задыхаясь, побежал быстрее.

Вот и холм. Вблизи он напоминал, скорее, остатки рукотворной пирамиды, сооружённой в огромной пещере. Заныла нога. Оставалось надеяться, что не вывихнул. Но это уже не так важно. Сзади послышался знакомый звук разгоняющейся плазмы.

Старик рванулся из последних сил и вдруг почувствовал, что медленно поднимается. Оглянувшись, он увидел, как вспучился и лопнул каменный пол пещеры в нескольких шагах позади. Но в его сторону не полетело ни камешка.

Феликс завертел головой, пытаясь понять, что происходит. Под ногами его находилось что-то полупрозрачное, светящееся холодным белым огнём, которого ранее он точно не видел. И это нечто размеренно двигалось с ними вверх, как наклонная самодвижущаяся дорожка. Старик оглянулся. Охранник копошился у выхода из тоннеля, но почему-то дальше не проходил. Ещё несколько зарядов плазмы врезались в каменную плоть пещеры, но в холм не попали.

— Не знаю, что ты, но ты спасло нам жизнь, — выдохнул Феликс и тяжело опустился на странный траволатор, уткнувшись лицом в тёплую шерсть Лаки. Пёс зашевелился, попытавшись лизнуть хозяина.

— Лежи, герой! Ты сегодня уже навоевался! — тихо сказал старик и погладил ретривера. Потом взглянул на свою ногу и понял, почему она так болела. Штанину разукрасили разномастные окровавленные дыры. Похоже, что осколки расплавленной породы прожгли не только ботинок.

— Как же я люблю запах плазмогана по утрам!

***

Из космопорта планеты Феликс направился в шахтёрский посёлок, расположенный южнее. «Лига О» снабдила его точными координатами места, где находилось Оно, а также описанием самого безопасного маршрута.

До посёлка добрались на рудовозе. Тот бегал по узкоколейке и вывозил из шахт на космодром брикеты полиметаллического концентрата, основной статьи экспорта планеты Сагеней. Дальше начиналась самая опасная часть путешествия. «Лига О» не могла гарантировать свободный проход до места, но выдала схему разработок. Сеть тоннелей под посёлком оказалась очень разветвлённой и запутанной.

Основную опасность представляла охрана шахт. После дерзкого налёта на склады концентрата, совершённого группой заезжих бандитов, службу безопасности существенно усилили, а всех патрульных вооружили плазмоганами. Теперь шальных охотников за металлами ожидал на редкость горячий приём.

Кто-то из «Лиги» переслал Феликсу наиболее вероятные расписание и маршруты патрулей на текущий день. Через пять минут этот файл самоликвидировался. Но память пока не подводила отставного капитана.

Сойдя с рудовоза, старик и собака отправились в ближайший бар. Заведение не отличалось чистотой и не блистало отделкой. Ну а чего ещё ожидать от кабака в захолустном посёлке?

За стойкой стоял грузный бармен и протирал стеклянную пивную кружку, периодически поплевывая на замызганную тряпку.

— Пива нет, — вместо приветствия пробасил хозяин заведения, внимательно оглядев гостя. Потом он так же придирчиво осмотрел собаку. Лаки чуть смутился и постарался укрыться за спиной хозяина.

— Я никогда не пью пива до завтрака. После завтрака бывало, а вот до — никогда. А вот старый добрый виски меня устроит, — как можно задорнее произнес Феликс, не любивший ничего крепче чая. — Есть кватарианский односолодовый?

— Этого добра завсегда навалом! — произнес бармен оговоренный отзыв и налил два шота. Один залпом выпил сам, второй подвинул Феликсу.

Старик кивнул и вместе со стопкой отошёл к дальнему столу. Там он присел, глянул на экран, по которому показывали что-то музыкальное и незаметно отклеил от стеклянного дна стопки небольшую полоску пластика с восьмизначным числом, ежедневно изменяющимся кодом от потайной двери в шахту.

Лаки сначала улёгся под столом, но быстро оттуда выбрался. Собаке явно не нравилось в баре. Ретривер присел справа от хозяина, потом заглянул тому в лицо. Старик ласково погладил рыжую лохматую голову:

— Потерпи, дружище! Сейчас немножко отдохнём — и в путь!

Ещё в полете Феликс прочёл коротенькое досье, предоставленное «Лигой». Не так давно в шахтах нашли огромную пещеру с искусственным холмом внутри. На его плоской вершине стоял странный чёрный камень. Странный настолько, что всю информацию о пещере немедленно засекретили, а разработки вокруг — заморозили.

По непонятной причине, а может быть для того, чтобы не привлекать лишнего внимания, тоннели, ведущие к пещере с холмом, не завалили и не выставили блокпосты, а лишь добавили несколько дополнительных военных патрулей. Официально — для лучшей защиты полиметаллического концентрата. А на шахтёрских картах эти места пометили красным, как чрезвычайно опасные зоны с нестабильным грунтом. Любые разработки на данном участке категорически запретили.

***

Во время пересменки Феликс и Лаки без проблем пробрались в хозяйственный блок. Но вот отыскать хорошо замаскированную дверь получилось не сразу. Старик дважды прошёл мимо неё, не заметив. Хорошо, что ретривер догадался, что они ищут, и привёл хозяина к нужному месту, осторожно взяв его зубами за ладонь.

Код сработал, дверь открылась и вскоре они уже шагали по гулким каменным галереям. Сверившись с планом, Феликс выбрал нужное направление. Казалось, что им удачно удалось миновать патрули…

Двое подходили спереди, ещё двоих старик заметил, когда оглянулся. Его технично взяли в «коробочку».

— Вы проникли в запретную зону. Доступ запрещён по приказу Пожизненного президента. Оставайтесь на месте…

Ближайший из охранников отодвинул говорившего и подошел к Феликсу. Он окинул его цепким профессиональным взглядом, потом презрительно сплюнул.

— Слушай внимательно, дедуля. Мы сейчас немного проработаем твои болевые точки, массаж, так сказать. Ребята застоялись, им практика нужна.

Остальные охранники поддержали слова командира громким гоготом.

— Не волнуйся, не убьём. Так, слегка разомнёмся… Потом свалишь отсюда, если сможешь... За процедуры заплатишь, конечно. — командир снова оценивающе посмотрел на старика.

— У меня нет денег.

— Да не волнуйся, дед! — глумливо произнес самый высокий и молодой. — Если денег не найдем, то твою псину возьмем в оплату.

— Ага, сперва нафаршируем, потом шкуру спустим и на стенку повесим, — под дружный смех проговорил третий.

Лихорадочно соображая, Феликс сказал:

— Я вполне официально могу находиться в этих тоннелях. У меня допуск седьмого уровня!

Верзила с поджатыми губами на прямоугольном лице вступил в разговор. Сильнейший сагенейский акцент резанул слух старика.

— Какие есть ваши доказательства?

Феликс чуть повёл головой, оценивая ситуацию, но Лаки воспринял это по-своему. Через мгновение золотистый ретривер сшиб с ног переднего охранника, потом метнулся к верзиле.

Те, что стояли сзади, полезли за оружием, но их недолгого замешательства хватило Феликсу, чтобы подбежать и ударить одному из них носком армейского ботинка прямо между ног. Охранник выпучил глаза и сполз на каменный пол. Второй тут же отлетел от резкого удара локтем в челюсть.

Лаки взвизгнул. Обернувшись, старик заметил, как верзила пинает собаку в живот. Лаки рычал, скалил зубы, но ещё ни разу не укусил своего обидчика. Потом блеснул шокер и крик боли ретривера резанул по нервам Феликса. Не помня себя от гнева, старик рванул навстречу противнику и вырубил его резким апперкотом.

Обернувшись, увидел, что Лаки лежит и дергается в конвульсиях. Красная пелена ярости встала перед глазами бывшего пилота. Сквозь неё он заметил, что охранник, сбитый собакой в самом начале, уже вскочил на ноги. Феликс в падении врезал ему головою в живот. Подъём. Хук справа. Противник лежит на полу. Старик прыгнул на него сверху и нанёс несколько быстрых и жестких ударов по печени, потом добавил в голову. Лишь после этого Феликс остановился, с трудом переводя дыхание.

Охранники валялись на каменном основании тоннеля и стонали. Верзила, с которым старик дрался последним, отключился, и лишь едва слышное хриплое дыхание говорило, что он ещё жив. Феликс тяжело поднялся, охнув из-за боли в колене, и поглядел на свои разбитые в кровь руки: давно уже ему не приходилось драться, да ещё при таком неблагоприятном соотношении сил. Сержант-инструктор, наверное, им бы сейчас гордился, если бы был жив…

Потом он подошёл к Лаки. Пёс не шевелился.

— Твари! — прошептал старик, опустился на колени и прижался ухом к лохматому рыжему боку. Ретривер ещё дышал.

Осторожно взяв собаку на руки, Феликс двинулся дальше.

***

Светящаяся дорожка довезла Феликса и Лаки до вершины холма и сразу остановилась. Сделав шаг, старик увидел неровную округлую глыбу чуть выше человеческого роста. Она блестела, как полированный чёрный агат. Судя по всему, глыба являлась лишь верхушкой огромного монолита, скрытого в холме.

Сглотнув, старик приблизился к глыбе и коснулся ладонью камня. Тот оказался на удивление тёплым, а кожу чуть кольнуло, как от лёгкого разряда электрического тока.

— Не балуй! — зачем-то произнёс Феликс, а потом начал вспоминать, каким был Лаки в тот ужасный день, когда они прощались с Радой.

Ладонь закололо сильнее. Нога заныла ещё больше. Голова закружилась. Но ничего не происходило. Неужели большего уже не сделать?

Феликсу захотелось рыдать, но на это уже не оставалось сил. Он сполз вниз и прикрыл глаза. Усталость разливалась по всему телу, опутывая разум ватным коконом. Лаки очутился возле хозяина и лапами почти касался чёрной округлой глыбы.

— Что ж, мы хотя бы попытались, а это многого стоит. Капитан ведь покидает корабль последним. Хорошо, если целым, — произнес Феликс, погладил собаку и потерял сознание…

Он лежал на кровати в уютной белой комнате. Рада сидела на светлом ковре рядом с Лаки, приобняв его за шею, и шептала ретриверу на ухо:

— Смотри! Это Феликс. Он кажется таким большим и сильным. Но на самом деле за ним нужно ухаживать, водить на прогулку, следить, чтобы он не забывал поесть. Он как цветок: если не поливать, то завянет и погибнет. Ты меня понял?

И Лаки коротко гавкнул. А Рада продолжила:

— Оставляю его на тебя. Ты же меня не подведёшь?

И ретривер подал голос во второй раз…

На мгновение очнувшись, Феликс почувствовал, как что-то тёплое и влажное касается его лица. Лаки! Отставной пилот потянулся к собаке и открыл глаза. Такая знакомая рыжая морда неуловимо изменилась. С неё пропала седина, а нос стал чернее и мягче.

Над стариком стоял красивый годовалый золотистый ретривер и нетерпеливо поскуливал. Феликс улыбнулся и снова закрыл глаза.

Вновь придя в себя, он понял, что зрение его подводит. Всё вокруг потеряло резкость и стало туманным. Только жёлтое пятно Лаки выделялось на черном фоне. Пёс встал передними лапами на полированную поверхность глыбы и громко залаял.

— Прощай, дружище! Похоже мне пора на покой, — едва слышно проговорил старик. А потом у Феликса ещё сильнее закружилась голова, и он почувствовал, что проваливается в неведомо откуда появившуюся бездну…

***

В приёмную управления патрульного флота планеты Сагеней вошли двое, хорошо сложенный парень среднего роста и большая рыжая собака. Они уверенно направились к свободному специалисту по кадрам.

— Я слышал, вам требуются сотрудники с большим пилотажным опытом?

Молодой человек в стандартном деловом костюме приподнял бровь и неуверенно улыбнулся.

— Действительно, это так, но…

Не дожидаясь возражений, парень протянул гражданскому чип с документами.

— Гхм, капитан Космофлота, … чемпион Лётной академии по боксу, пилотский стаж — восемьдесят два года, вживлённый имплантат седьмого уровня, ветеран второй, третьей и четвертой межгалактических…

С каждой новой строчкой досье глаза юного офисного служащего становились всё шире. Оторвавшись от экрана, молодой человек откашлялся и уважительно произнёс:

— Господин Руднев, вы нам подходите! Эм, извините что…

— Все в порядке, сынок, — похлопал Феликс его по плечу, а после наклонился и взъерошил шерсть Лаки. Ретривер радостно помахал хвостом.

— Простите, капитан, но…

— Не волнуйтесь, это мой помощник. Вы ведь простите старику его небольшую слабость? — улыбнулся Феликс.

— У каждого свои недостатки, — с почтительными нотками в голосе произнес старший менеджер, внезапно появившийся возле подчинённого. Молодой человек за стойкой покраснел и отвёл взгляд. Потом он заторопился и протянул капитану чип с контрактом.

— Никогда не видел такого эффекта от омолаживающих процедур, — решил сменить тему специалист по кадрам.

В этот раз Феликс позволил себе расхохотаться. Он присел к собаке и обнял её за лохматую шею.

— Это не процедуры, а мой пес. Недаром его зовут Лаки!

***

Кабинет производил странное впечатление невероятным сочетанием роскоши и аскетизма. Здесь не было ничего лишнего. Кресло с резной спинкой и подлокотниками из железного дерева Ронзалии. Бюро с полосатой полированной столешницей из бокоте. Голографический экран во всю стену. Старый аналоговый коммуникатор, неуязвимый для прослушки. И пара флагов: один — Федерации, другой — личный штандарт Пожизненного президента.

Правитель множества планетных систем сидел в кресле, изучая последние донесения. Его изборождённое множеством морщин лицо выглядело хуже своих многочисленных изображений, растиражированных информационными агентствами и службой пропаганды.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл крепкий подтянутый мужчина средних лет.

Пожизненный президент поднял голову и уставился на визитёра. Тот приблизился к бюро и негромко сказал:

— Проверено: Оно в порядке. Подтвердилась гипотеза о факторе стресса: оба объекта были доведены до нужной кондиции, и Оно включилось при тактильном контакте.

Президент откинулся на спинку и раздражённо произнёс:

— Я так надеялся на Старка! А он…

Подтянутый мужчина осторожно спросил:

— Повторим с Джексоном?

— Позже. Посмотрим, как он проявит себя на новой должности.

— А с Сундуковым?

— Отставить.

— А что, если…

— Не стоит!

— Ясно. Тогда, может быть…

— Не нужно.

— Понятно… Разрешите …

— Да, это то что нужно, пробуйте!

Подтянутый мужчина кивнул и направился к двери. Не дойдя до неё нескольких шагов, он остановился и спросил:

— Что делать с объектами? Зачищаем?

Пожизненный президент отвлёкся от планшета с досье на бывшего капитана и его собаку и повернулся к голографической фотографии, лежащей на столешнице. Взяв её в руки, он глянул на мужчину, идущего по дорожке вместе с немецкой овчаркой. Сразу нахлынули воспоминания… Пустынные города Атрии, верная лазерная винтовка и Джек. Начало карьеры, первые шаги к тесному, неудобному, но столь желанному креслу Пожизненного президента.

Джек… Он мог доверять только ему, но вся медицина Федерации не смогла совершить чуда… Уже сотню лет он чувствовал себя бесконечно одинокими…

Пожизненный президент отложил снимок и поднял голову:

— Оставим их. Пусть живут.

6. Недипломатическая миссия в Феодосии

Пуля разнесла в щепки угол дверного косяка, за которым едва успел укрыться Семён Григорьевич Одинцов, надворный советник и кавалер ордена Святого Станислава двух степеней. Кусочку свинца, разогнанному до бешеной скорости, было всё равно, в кого вонзаться. Семён Григорьевич представил себе, как такая крохотная порция металла входит в живую плоть, разнося всё в клочья, и мысленно приказал себе быть осторожнее.

— Хорошо стреляет, каналья, — хрипло отметил его пожилой спутник в черном мундире с красной окантовкой, доставая из ножен укороченную шашку, непременный атрибут должности городового.

Ещё несколько пуль чиркнули о кирпичные стены дома. Семён Григорьевич осторожно выглянул из укрытия и выстрелил в ответ. Крик боли и проклятия в очередной раз подтвердили меткость Одинцова.

Городовой с шашкой наголо скрылся внутри заброшенного дома, а Семён Григорьевич методично дозаряжал свой «Люгер», отличную новинку австро-немецкой оружейной мысли. Первый, второй, третий. Патроны один за другим занимали свои места в обойме.

Семёна Григорьевича смущала наглость грабителей, которые не пытались скрыться, а продолжали стрелять. То ли они не хотели оставлять свидетелей, то ли тянули время. А вот второго им никак нельзя было позволить.

Надворный советник стряхнул с сюртука деревянное крошево и достал из внутреннего кармана странную монету. Казалось бы, пустяковина, но из-за этой пустяковины его сегодня чуть не подстрелили. Он внимательно посмотрел на монету, хотя уже разглядывал её ранее не один десяток раз. На аверсе, как и полагается, был изображён чей-то профиль. Вот только вместо хорошо знакомого портрета государя императора Николая отчеканили что-то странное. Лицо этого человека рассмотреть не получалось — оно было намеренно смазано, как если бы на его голову набросили покрывало.

На реверсе, вместо герба империи, двуглавого орла с коронами и прочими регалиями, изобразили щит с трезубцем Нептуна и жезлом Меркурия. Над ними парил хлебный сноп, а внизу щита висело золотое руно, похожее на молочного поросёнка средней упитанности. И сделали эту монетку не из серебра, как следовало, а из железа.

Семён Григорьевич повидал за свою жизнь достаточно серебряных рублей, чтобы с первого взгляда определить фальшивку. Но он не поленился и раздобыл магнит, чтобы подтвердить свою догадку эмпирически. Но кому понадобилось чеканить столь нелепую подделку?

Одинцов спрятал монету обратно и помолился Георгию Победоносцу. Затем резко выскочил из-за спасительного угла и упал на бок, оказываясь в полной видимости для стрелков. Впрочем, такого они не ожидали, и даже особо не прятались, забираясь в четырёхколёсную повозку.

Раз. Два. Три. Боёк пистолета отбивал такт как метроном. Вот только звучал он оглушительно и смертоносно. Испуганно заржали лошади, вырываясь из упряжи. Кучер отбросил поводья, спрыгнул со своего места и бросился бежать. Двоих грабителей Семён Григорьевич положил насмерть, а третий выронил обрез и с криком схватился за пробитую ногу.

Тут откуда-то появился городовой, и его шашка хищно блеснула под солнечными лучами. Левой рукой полицейский держал за шиворот упирающегося кучера.

— Степан Ильич, револьвер был бы сподручнее, — заметил Семён Григорьевич, поднимаясь на ноги.

— Оно-то, конечно, так, ваше высокоблагородие. Только у нас ентих револьверов отродясь не видели. Кобуры выдали, шнурок туда сунуть велели и всё.

Городовой связал кучера так кстати отыскавшейся в повозке верёвкой. В это время Одинцов, не опуская «Люгер», подошёл к раненому грабителю. Тот глядел исподлобья, поглаживая раненую ногу. Семён Григорьевич достал из кармана монету. Уверенности у него не было, но в тот момент показалось, что именно так он сможет заставить грабителя заговорить.

— Ты знаешь, что это?

Глаза раненого расширились. Он смотрел то на странный рубль, то на Семёна Григорьевича. Вдруг он резко вскочил, не обращая внимания на окровавленную ногу, и попытался сбежать.

— Стой! — только успел выкрикнуть Семён Григорьевич, но догнать беглеца не успел. Откуда-то из здания раздался выстрел, и грабитель упал на булыжную мостовую.

***

Началась эта странная история две недели назад на набережной Мойки, в одном из кабинетов обширного здания, построенного великим архитектором Карлом Ивановичем Росси. Директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел Российской империи, тайный советник Николай Генрихович Гартвиг, вызвал к себе Семёна Григорьевича Одинцова, начальника первого отделения.

Предложив своему подчинённому присесть, директор достал из ящика своего обширного бюро небольшую коробочку, обшитую синим бархатом.

— Вот, извольте полюбопытствовать, Семён Григорьевич.

Одинцов открыл коробочку и в первый раз увидел тот странный железный рубль. А Гартвиг продолжил:

— Намедни представилась оказия увидеть тайник в личном кабинете посла Блистательной Порты в Санкт-Петербурге. Его челядь, как водится, сребролюбива выше всякой меры, и наш человек смог скопировать все документы, которые в оном тайнике имелись. Но эта вещица поставила нашего человека в тупик, и он счёл своим долгом передать монету мне.

Директор отошёл к окну, глянул на реку, по которой деловито сновали лодки и небольшие баржи, потом продолжил:

— Обратите внимание на реверс: оный украшает герб Феодосии. Что может связывать посланника Константинополя с важным портом нашей благословенной империи на Чёрном море?

Семён Григорьевич повертел монету в руках. Больше всего его удивили не изображения на монете, а её материал. Не золото и не серебро, в этом Одинцов был уверен. Но что тогда? Неужели железо? При этом аверс украшала инкрустация красным камнем, похожим на крохотную звезду. Может, медаль? Но на реверсе было по-русски написано «рубль», что исключало любые сомнения. Это монета, а не какая-то заграничная побрякушка.

Николай Генрихович отошел от окна и сел в свое кресло, отдуваясь. Его пристрастие к гастрономическим излишествам ни для кого в министерстве не являлись секретом. Но расплатой за чревоугодие была одышка, преследовавшая тучного Гартвига последние годы.

— Сие дело очень деликатное и не для всякого ума подходящее. Новый век только начался, а ситуация в мире уже крайне щекотливая. Кто знает, может быть, за этим всем стоят важные персоны, хотя не исключаю, что монета сия лишь оксюморон, безделица.

Тайный советник выдержал паузу, изучая реакцию своего подчиненного. Одинцов внимательно слушал и кивал, когда это требовалось. Тогда Николай Генрихович вынул из ящика стола лист обычной писчей бумаги.

— Вот еще что. В тайнике нашлась шифрованная записка. На турецком. Но, сами понимаете, в нашем департаменте есть светлые головы… Взгляните. Н-да, перевод и слог самой записки не блещут изяществом. Не Пушкин, к сожалению, но нам не привыкать…

Текст дешифровки гласил:

«Упавшая в объятия сосуда с совершенством,

что будущего нить позволит уяснить,

прекрасная звезда, горящая блаженством,

обыденный металл позволит оживить.

И, открывая суть ужасных изменений,

про будущий пожар позволит разузнать.

Но помни, что канва событий и явлений —

лишь тоненькая нить, что так легко порвать.

В руках твоих судьба, ключам нужны замки,

но победит волну течение реки».

Семён Григорьевич пробежал глазами текст, потом прочитал еще раз, помедленнее, и откинулся на спинку кресла. Восточная витиеватость в сочетании с сомнительным цветастым слогом записки не позволяли понять, о чём идёт речь. Одинцов вспомнил парк Йылдыз-сарая с прудиками, цветами и прихотливыми павильонами, выстроенными для султана Абдул-Хамида II и попытался мыслить, как османский дипломат. Но на набережной Мойки это не особенно получалось.

Директор тоже испытывал определённые сомнения и больше всего не хотел огласки.

— Знаете что, Семён Григорьевич? — произнес Гартвиг, вытирая кружевным платочком пот на большом лысом лбу, — Сделайте милость, возьмите отпуск, съездите на юг, поправьте здоровье. Очень хорошо сейчас, знаете ли, в Феодосии. А эту вещицу возьмите с собой, от греха подальше.

После этих слов тайный советник потянулся к секретному ящику стола, жестом подзывая подчиненного.

— Отныне этот вопрос всецело в вашем ведении, Семён Григорьевич. — прошептал Гартвиг. — Я знаю, что вы неплохо стреляете. Вот, возьмите.

Директор протянул Семёну Григорьевичу пистолет в кобуре.

— Новейшая модель, револьвер системы Люгера, прямиком из Германии. Надеюсь, что пригодится только для стрельбы по воронам, но лучше носите с собой. В вашем кабинете уже должно лежать рекомендательное письмо, подписанное графом Ламсдорфом.

Гартвиг внимательно осмотрел Семёна Григорьевича и улыбнулся.

— Отдыхайте, любезнейший. Возвращайтесь помолодевшим и полным сил, южный воздух гораздо целебней, чем наша северная сырость.

***

— Степан Ильич, вы приметили, откуда стреляли? — спросил Одинцов, когда убедился, что грабитель, раненый в ногу, больше не подаёт признаков жизни.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — отрапортовал городовой, но потом, окинув цепким взглядом фасады на Галерейной, указал рукой на соседний особняк, — Разве что отседова… Там и окно открыто. Так это ж галерея!

Одинцов, не найдя входа, добежал до Генуэзской улицы и толкнул ближайшую дверь под обширным балконом-террасой, украшенным бронзовыми драконами и опоясывавшим всё здание с южной стороны. Оказалось не заперто.

Семён Григорьевич вошёл в прихожую и направился в первую попавшуюся дверь, которая вела в большой и просторный зал. Тут раздались шаги и чей-то звонкий голос запротестовал:

— Господа! Господа! Вам было назначено?

Обернувшись, Одинцов увидел худощавого мужчину в костюме с жилетом по немецкой моде, но сшитом из не самого лучшего сукна. Бледное лицо этой персоны показалось Семёну Григорьевичу смутно знакомым, но дипломат мог поклясться, что никогда не видел худощавого. А тот, завидев ещё и городового, перешёл на крик:

— Господа! Прошу вас! Имейте уважение — сие городская картинная галерея.

Тут Одинцов мысленно стёр щегольские короткие усики на лице худощавого и понял, что господин в костюме с жилетом очень похож на только что застреленного грабителя. Иногда кавалерийский натиск приносил больший успех, нежели планомерная осада, и Семён Григорьевич решил положиться на интуицию. Он сделал самое зверское лицо и закричал:

— Каин проклятый! Брата родного застрелил? Креста на тебе нет!

Худощавый открыл рот, потом закрыл его, не вымолвив ни слова, и бросился бежать.

— Держите его, Степан Ильич! Вы всё слышали!

Худощавый оказался очень прытким малым и, похоже, слишком хорошо знал все здешние коридоры. Перебегая из одной комнаты в другую, Семён Григорьевич потерял его из вида. Городовой тоже где-то затерялся. Выдохнув, Одинцов огляделся. Картины с морскими баталиями, искрящимися волнами самых разных форм и видов не оставляли сомнений, что они оказались в том доме, куда и шли. А вся эта ситуация с грабителями и стрельбой ещё раз убедила его, что элементарная логика не подвела, и что следующий кусочек тайны скрывается где-то в бывшем доме Ивана Константиновича Айвазовского.

Размышления прервал крик с улицы. Семён Григорьевич выглянул в окно. Городовой навалился всем телом на худощавого и прижал того к земле. Опыт не подвёл Степана Ильича: не полагаясь на скорость своих ног, он совершенно логично предположил, что беглец попробует выбраться наружу, и спокойно поджидал того на улице.

***

В Феодосию Одинцов решил добираться по железной дороге. С тех пор, как в 1892 году сюда протянули ветку из Джанкоя, сообщение с древним крымским городом сделалось значительно удобнее, чем в былые времена.

Выйдя из неказистого деревянного вокзала станции Феодосия-порт, Семён Григорьевич огляделся, сел в свободную коляску и постучал костяшками пальцев по изогнутому крылу экипажа:

— В управу!

Извозчик обернулся, оскалился, показав великолепные белые зубы, и сказал с нотками подобострастия в голосе:

— Ваше высокоблагородие шутить изволят?

Одинцов не понял, и извозчик решил пояснить нагляднее. Он показал рукой:

— Вот же управа, у башни Константина. Прямо напротив цирка — тут рукой подать!

В управе Семёна Григорьевича со всем возможным почтением принял городской голова. После знакомства местный начальник посоветовал столичному гостю поселиться в гостинице «Центральная», а потом осторожно поинтересовался:

— С чем изволите-с? Из столицы и к нам-с?

Семён Григорьевич ободряюще улыбнулся и сказал:

— Отдохнуть приехал, любезнейший Фёдор Сергеевич. Подышать морским воздухом, поправить здоровье. Посмотреть достопримечательности.

Последнюю фразу он произнес после небольшой паузы и сопроводил широким движением руки. Эффект был достигнут. Городской голова поперхнулся, а его лицо покраснело. Теперь он будет видеть в Семёне Григорьевиче тайного ревизора, но не очень чистого на руку.

— Так это прекрасно-с. У нас чудесные места-с. Но как бы вам после блеска столиц не заскучать в нашем захолустье… Не соблаговолите ли взять компаньона, дабы показал вам наши красоты-с и не дал увидеть здешние непотребства-с.

— Вы чрезвычайно любезны, Фёдор Сергеевич. Но позвольте сопровождающего мне выбрать самолично. Думаю, что в обществе городового мне будет покойно и благопристойно.

Федор Сергеевич удивленно поднял брови, но тут же улыбнулся и поклонился.

— Конечно-с, сей же час всё организуем-с.

В полицейском участке городской голова порекомендовал статного городового с бегающими чёрными глазами, небольшими усиками и маленькой бородкой. Тот выглядел так, словно только что сошёл с холста Леонида Соломаткина. Семён Григорьевич любезно отказался от такого компаньона и попросил в провожатые Степана Ильича, городового лет пятидесяти. Этот полицейский приглянулся Одинцову своим прямым и честным, хотя и немного уставшим, взглядом, а также небольшим шрамом на лице.

Семён Григорьевич негромко спросил:

— Шипка?

Городовой ответил, так же тихо:

— Никак нет, ваше высокоблагородие! Елена. Служил в отряде генерал-майора Домбровского. Чуть-чуть басурмане до глаза не дотянулись… Бог миловал!

Когда Семён Григорьевич вышел на улицу вместе с городовым, то первым делом отправился на рынок. Где же ещё можно узнать все местные слухи, как ни здесь? Неспешно обойдя ряды, изобиловавшие плодами щедрой крымской земли, Одинцов повернул в сторону порта…

— Ваше высокоблагородие, позвольте полюбопытствовать! — произнес Степан Ильич после второго часа прогулки. Заметив кивок надворного советника, он продолжил, — Оно, конечно же, не моего ума дела, но ведь вы не ревизор? Верно?

Семён Григорьевич остановился и внимательно посмотрел на немолодого собеседника.

— Верно, Степан Ильич, а почему вы так решили?

— Так оно же сразу видно, не извольте гневаться! Ходите по местам, где ревизорам отродясь не интересно было, от городского головы держитесь подальше. Вот только не уразумею, что ищете. Оно, ведь, не просто так меня с собой взяли. Верно? — прищурился городовой, едва заметно улыбаясь.

— Верно! Вас не проведешь. Нужен мне человек, который знает здесь всё и поможет одну загадку разгадать. Есть у нас в столице развлечение одно. Про города начальство загадки загадывают, а ты едешь туда и пытаешься найти, о чем речь.

После этого Семён Григорьевич вкратце по памяти изложил текст записки, изложив её в прозе и избежав упоминаний о грядущем пожаре.

Городовой хмыкнул:

— Ну и мудрёно у вас там в Петербурхе, ваше высокоблагородие. Загадка такая, что ничего не ясно, да и заковыристо — боже упаси.

— Да уж, тумана напустили.

— Но вот знаете, что вам скажу, ваше высокоблагородие, если уж о Феодосии-то говорить, то только слово волна и подходит. Волн-то у нас много. И не только их! У нас же сколько лет сам Иван Константинович Айвазовский жил и каких только волн не написал.

— А ведь точно, Степан Ильич. Про Айвазовского-то я и не подумал... Что сейчас в его доме?

— Так картины там его висят. Он же городу их завещал, вместе с домом. Бывал я там раз, красота страшная! Как будто сам в море вышел.

— Хорошо, тогда завтра отдадим должное искусству. А пока пойдемте уже отдыхать.

Когда Степан Ильич прощался с надворным советником, то мимоходом спросил.

— А револьвер у вас в Петербурхе тоже для разгадок с собой берут?

Семён Григорьевич улыбнулся и похлопал городового по плечу. Потом развернулся и пошел к своей гостинице. Ему выделили самый лучший «генеральский» номер с балконом на втором этаже.

Немного отдохнув, Одинцов спустился в ресторан. Конечно же, до столичного шарма этому заведению было далеко, почти как до турецких берегов, но Семён Григорьевич нашел его довольно сносным.

В просторном респектабельном зале стояло с дюжину столов, пять из которых оказались заняты. Городской голова сидел у окна, разговаривая с каким-то хорошо одетым господином, но, увидев Одинцова, быстро поднялся и подошёл поприветствовать важного гостя.

— Семён Григорьевич, какая встреча! Решили отужинать? Присаживайте-с! Отведайте наших устриц! Они не хуже шарантских или белонских. А вот ещё осмелюсь порекомендовать вам юфахаш. В столицах вы такого не попробуете, это я вам как городской голова сообщу!

Одинцов вздохнул про себя, но виду не показал, а только улыбнулся и принял приглашение городского головы. Роль мнимого ревизора накладывала свои обязательства.

Слушая вполуха непрекращающуюся болтовню и увещевания Фёдора Сергеевича, Одинцов внимательно разглядывал посетителей. Молодая дама в летнем платье с небольшим кружевным воротником и её молодой муж. Впрочем, его горящие глаза и поглощенность разговором со своей прелестной сосдекой выдавали в нём, скорее, кавалера, желающего добиться руки и сердца.

За другим столиком сидел полный мужчина в генеральском мундире. По его лысине постоянно тёк пот, а большие седеющие усы покрылись жиром от сочного молочного поросенка.

Ничем непримечательный чиновник пытался поймать вилкой оставшуюся на тарелке горошину. Ближе к окну сидела очень колоритная пара. Пожилой турок в феске с чёрной кисточкой, но при этом облачённый в европейский костюм, а напротив обретался, судя по выправке и благородному лицу, русский дворянин. Они беседовали на турецком, изредка улыбались и пили воду. Похоже, что их ужин уже заканчивался: дворянин передал турку блестящий медальон на цепочке и попрощался лёгким кивком.

Когда гость из Османской империи вышел, городской голова засуетился.

— Семён Григорьевич, я обязан вас представить. Будьте любезны, пойдёмте-с.

Фёдор Сергеевич поднялся, направился к дворянину и самым любезным образом раскланялся с ним.

— Дорогой Александр Константинович, разрешите представить вам: Семён Григорьевич Одинцов, надворный советник из Санкт-Петербурга. На отдыхе.

Последние слова Фёдор Сергеевич выделил интонационно и даже едва заметно подмигнул. Дворянин поднялся, поприветствовал нового знакомого тщательно отмеренным кивком и назвался:

— Граф Александр Константинович Статеев, рантье.

Одинцов понял, что граф не слишком-то желает распространяться о роде своих занятий. Но даже беглый взгляд позволял увидеть, что Статеев когда-то служил в армии. А некоторая щеголеватость элегантного костюма явственно свидетельствовала, что его владелец не испытывает недостатка в деньгах и следит за веяниями парижской моды.

Статеев пригласил его присесть за свой столик. Отказываться было бы невежливо, и Семён Григорьевич опустился на стул напротив графа.

Александр Константинович оказался интересным собеседником, хотя его взгляды на мир разительно отличались от идеалов Одинцова. Особенно встревожила надворного советника одержимость Статеева нигилизмом. Когда граф процитировал наизусть фразу Ницше о том, что бог умер, Семён Григорьевич не особенно вежливо перебил своего нового знакомого:

— Вы так же считаете, что существует одна мораль для рабов, а другая — для господ, а себя числите среди сверхчеловеков?

На это Александр Константинович снисходительно заметил:

— Не нужно всё так упрощать, милейший. Но признайте, что будущее в руках таких разумных людей, как мы с вами. Впрочем, простите мою назойливость, вы же сюда отдыхать приехали. Что интересного успели увидеть?

Семён Григорьевич мысленно поблагодарил собеседника за то, что тот решил перевести неприятный разговор в другое русло.

— Пока любовался местными красотами, свежий воздух ваш пил, как вино. Красота! Завтра думаю заглянуть в картинную галерею, посмотреть творения великого Айвазовского.

— Вот это правильно, отличные, скажу я вам, картины. Рекомендую отправиться туда с утра, пока ещё не начался дневной зной.

— Благодарю! Всенепременнейше.

Отужинав в ресторане, Одинцов поднялся в свои комнаты и долго не мог уснуть, раздумывая над загадкой монеты...

Утром его разбудил стук в дверь. Спросив, что случилось, он услышал голос коридорного:

— Ваше высокоблагородие, вас внизу городовой дожидается.

Глянув на часы, Семён Григорьевич ужаснулся: так долго спать не входило в его планы.

— Передайте ему, что буду через четверть часа.

Завтракать Одинцов не стал. Выйдя вместе со Степаном Ильичом из гостиницы, они пешком направились к Галерейной улице. Городовой рассказал столичному гостю, как в засушливом 1887 году, когда воду в Феодосию завозили по морю бочками из Севастополя, Айвазовский подарил городу Субашские источники. А в следующем году, когда за городские деньги проложили чугунный водопровод, по которому вода текла из этих источников, художник за свой счёт выстроил фонтан. И из этого фонтана любой человек мог пить бесплатно. Для этого повесили серебряную кружку на цепочке с надписью: «Выпейте за здоровье Ивана Константиновича и его семьи».

Так за разговором они и дошли до Галерейной, а там бдительный Степан Ильич заметил подозрительную повозку возле дома сестры Айвазовского, Екатерины Константиновны.

***

Допрос худощавого подельника прошёл довольно быстро. Казалось, что убийца сошел с ума: он то уверял, что не стрелял в своего брата, то соглашался, что сделал это. Степан Ильич повёл кучера и умалишенного в местный участок, а Семён Григорьевич вернулся в усадьбу.

Зайдя в галерею, он остановился и огляделся. Что же искали грабители в этом доме? И что такого ценного здесь сможет найти он? Картины уносить бессмысленно. Они хорошо известны и просто так их не продашь, по крайней мере, в Феодосии. «Сосуд с совершенством»... Что же это такое? Может, это как-то связано с водой? С серебряной кружкой на фонтане? Или с чем-то другим? Интуиция подсказывала Одинцову, что что-то должно скрываться именно здесь.

Семёна Григорьевича сопровождал бывший лакей, глуховатый старик лет восьмидесяти, который присматривал за домом, а во время перестрелки спокойно спал. Он едва передвигался по дому и периодически останавливался то у одной, то у другой картины, рассказывая, как его хозяин их писал.

Обыскивать дом не входило в планы надворного советника, поэтому он решил действовать деликатно, представ спасителем коллекции от грабителей, а также почитателем мастерства художника.

Время шло, все комнаты обошли, в некоторых побывали несколько раз, но отгадку найти пока не удавалось.

— Подскажи, любезнейший, а было ли у твоего хозяина что-то, что можно было бы назвать «сосудом с совершенством».

— Так, это как сказать-с. Сосуд, оно, понятное дело, один был. Но вот совершенства в той металлической судне не припомню-с.

— Подумайте, подумайте ещё, может быть, что-то было налито куда-то? Быть может, Иван Константинович хранил особенную воду? В бутыли, вазе, чаше, амфоре?

— Стакан-с.

— Что?

— Был у Ивана нашего Константиновича лафитник особенный. С водой. Я ещё только у него служить начал, а он его берег, даже крышечку какую-то на него приделал. Как-то спросил у него, не убрать ли эту старую вещицу, чтобы вид не портила. А он шутить изволил, всё приговаривал, что там его вдохновение хранится. Говорил-с, что отпил когда-то этой особенной воды, а после нарисовал стакан с нею. И вышла на картине вода, как настоящая. С тех пор, говорил-с, воду рисовать ему так приглянулось, что уже и остановиться не мог. А как он её рисовал, и шторм, и штиль, и вечером, и на рассвете. Красота… А так-то барин еще тот шутник был.

Семён Григорьевич почувствовал себя гончей, напавшей на верный след. Медленно и осторожно, чтобы не напугать старика, он проговорил:

— А можно ли на тот стакан взглянуть?

Лакей коротко кивнул и поплёлся к ближайшей двери. Вскоре они очутились в большом парадном зале с огромными люстрами на потолке и изящной галереей с ложами на втором этаже. Одинцов огляделся, но так и не смог догадаться, где же здесь может скрываться простой стакан. А лакей усмехнулся, подошёл к лестнице, ведущей на второй этаж, и нажал на деревянный столб, которым начинались перила с левой стороны. Щёлкнула невидимая пружина и из глубин столба поднялся простой стеклянный лафитник с крышкой, наполненный прозрачной водой.

— Нам придется изъять его. Дело государственной важности. — произнес Семён Григорьевич, изобразив на лице строгое выражение.

Лакей смотрел на него и вяло кивал.

— Извольте, ваше высокоблагородие. Забирайте, дорогой. Иван Константинович говорил, что не будет его вечно хранить, а в последний год велел мне передать его стоящему человеку. Вот только запамятовал я, да и стоящих людей пойди теперь найди, а тут такая оказия. Забирайте.

Вернувшись в гостиницу, Одинцов отправился в ресторан. Сегодня здесь было совсем немноголюдно. Семён Григорьевич сразу приметил Статеева и пожалел, что решил зайти сюда, но было уже поздно. А тот сразу замахал ему рукой, приглашая присоединиться к трапезе.

— Как прошел ваш день, любезнейший Семён Григорьевич? Вы выглядите немного взволнованным.

— Это от волшебной силы искусства, уважаемый Александр Константинович. Картины Айвазовского действительно чудесны. Я никогда не видел, чтобы кому-то удавалось так хорошо передать мощь моря, силу этой беспощадной стихии.

— Всецело с вами соглашусь! А ведомо ли вам, что некоторые из картин Айвазовский писал в нескольких экземплярах?

— Неужели?

— Да, уж поверьте мне. Я слышал, что в усадьбе хранятся собственноручные копии нескольких работ. Самое интересное, что в большинстве своем они про море и только одна — про реку. Догадаетесь про какую?

При этом Статеев рассмеялся. Семён Григорьевич задумался, но не смог вспомнить картины посвященной реке.

— Мне нравится живопись, но, к величайшему моему сожалению, я не разбираюсь в ней достаточно хорошо.

— Не переживайте, вопрос был с подвохом, — ухмыльнулся Статеев, — картина про пожар Москвы в 1812 году, но река там, сказать по правде, не слишком-то видна. Что же, позвольте на столь весёлой ноте откланяться. Сегодня отправляюсь в Санкт-Петербург.

— Хорошей дороги, — попрощался с уходящим графом Одинцов.

Потом он отдал должное местной кухне и вернулся в свой «генеральский» номер. Выйдя на балкон, Семён Григорьевич припомнил слова из шифровки:

— Упавшая звезда… сосуд с совершенством… обыденный металл, — задумчиво произнес Одинцов. И тут вдруг его осенило. Всё стало предельно ясно.

Вернувшись в комнату, он снял крышку со стакана и опустил в воду монету. Сперва ничего не происходило, потом раздалось шипение, и жидкость вокруг монеты забурлила. Через несколько минут вода успокоилась, бурление завершилось так же неожиданно, как и началось.

Когда Семён Григорьевич достал монету, то удивлению его не было предела. Рубиновый камень полностью растворился, оставив после себя небольшое углубление. Но метаморфоза с аверсом монеты оказалась ещё более невероятной! Там, где ранее был еле различим человек под покрывалом, проявился кто-то лысый и большеголовый с козлиной бородкой. При этом он прищуривался и улыбался, что выглядело совсем не благообразно, не так, как полагается на настоящих монетах.

Реверс тоже изменился: вместо герба Феодосии на нём появилась знакомая с детства Спасская башня.

— Москва, будущий пожар, канва событий и явлений — задумчиво произнес Семён Григорьевич и решил наведаться на следующий день в дом Айвазовского, чтобы найти там хранилище с копиями картин.

***

Престарелый лакей запомнил Одинцова и без вопросов провёл его в комнату в задней части здания, где на огромных стеллажах хранились картины, не поместившиеся на стенах галереи. Потратив целый час, Семён Григорьевич таки отыскал «Пожар Москвы 1812 года».

Странно было увидеть картину Айвазовского в тёмно-красной цветовой гамме. Одинцов внимательно оглядел холст и увидел жуткое огненное зарево на заднем плане, чёрный дым, поднимающийся до самого неба, и близлежащие башни Кремля, Тайницкую, Благовещенскую и Водовзводную. Перед ними на площадке, возвышающейся над Тайницким садом, стояли Наполеон и его солдаты. Было что-то жалкое в фигуре великого императора, глядящего на ужасную стихию.

Если Семён Григорьевич правильно догадался, то что-то должно произойти с картиной. Но что? И как нужно для этого поступить?

Стакан и монетку он держал в руках. Одинцов испробовал всё, что только пришло ему в голову. Он попытался пропустить луч солнца, попадавший в комнату через окно, сквозь стекло стакана. Попробовал продевать нить, выдранную из подкладки пиджака, через углубление в монете на месте растворившегося в воде камня. Вспомнив, что записка была на турецком, он попытался найти направление на Мекку и расположил монету и стакан на воображаемой линии, ведущей к Каабе. Потом поменял их местами. Но всё оказалось бесполезным, ничего не происходило. Следовало торопиться, ведь в любой момент сюда могли войти. А объясняться с кем-либо Семёну Григорьевичу не хотелось.

Раздался шум шагов и в тот же момент хлопнула дверь неподалёку. Несмотря на всю свою выдержку, Семён Григорьевич дернулся и случайно пролил немного воды на картину. К счастью, неизвестный напрвлялся в другую сторону. Вскоре шаги сделались тише.

Выдохнув, Одинцов обернулся к картине и тут же потерял дар речи. Сперва он подумал, что испортил живописный холст: изображение, определённо, изменилось. Но, приглядевшись, Семён Григорьевич понял, что Наполеон со своими приближенными не пострадали, а, скорее, чудесным образом трансформировались. Офицеров и солдат Великой армии, как по мановению волшебной палочки, сменили матросы с красными ленточками на груди, а место французского императора, наблюдающего за пожаром, занял мужчина в сером пальто и кепке. Одинцов узнал в нем того самого лысого человека с монеты, упавшей в особенную воду.

Семён Григорьевич прислушался: шагов и шума из коридора больше не доносилось. Он аккуратно плеснул еще немного воды на картину. Та постепенно продолжила изменяться. На башнях Кремля появились рубиновые звезды, а за его стенами оказалась не Москва-Река, а край земной тверди. Должно быть, именно так выглядит планета, если взглянуть на неё с высоты, многократно превышающей полет птиц. Всё это продолжало пылать и искриться.

— Вот ведь, действительно, будущий пожар, — тихо произнес Семён Григорьевич. Он подошел к картине и аккуратно вынул холст из рамы, затем свернул в рулон и направился к выходу из галереи. Теперь, когда все ключи к разгадке были у него, пора было возвращаться в столицу, чтобы найти соответствующие им замочные скважины.

***

После нескольких ударов прикладами дверь поддалась, и в квартиру ворвались вооруженные люди. Они осмотрели все комнаты, но никого не обнаружили. Тогда один из них сделал знак своему начальнику, и тот вошел в дверь вместе со своим спутником, графом Статеевым. Александр Константинович приблизился к столу и улыбнулся. Из самовара шёл пар, фарфоровая чашка была наполовину наполнена чаем. Похоже, что, им удалось застать Одинцова врасплох.

— Ваше сиятельство, устроить облаву? Если сейчас перекроем, то далеко не уйдёт, — произнёс запыхавшийся начальник тайной полиции.

— Оставьте, Фёдор Лаврентьевич! — произнес Статеев и взял в руки монету со стола. — Вот, лучше запомни эту физиономию. И разыщи мне его.

— Его потом того-с?

— Не того-с, а пригласи в гости! Он поможет нам, а мы — ему.

Когда все вышли из квартиры, Статеев достал из серванта чашку, налил горячего чая. Потом продолжил рассматривать монету.

Услышав, что в комнату кто-то вошел. Статеев произнес, не оборачиваясь:

— Всё движется к завершению.

— Я бы сказал, что закончилась лишь прелюдия, — тихо прошептал гость, — Вот только меня беспокоит один вопрос. Почему вы тогда в Феодосии стреляли в грабителя, а не в меня?

Статеев улыбнулся и пригубил чай.

— У вас свои умения, у меня свои. Семён Григорьевич, вы нам очень помогли. Без вас всё это разгадать было бы крайне затруднительно. Пришлось импровизировать на ходу. Но теперь наш выход. Нас ждут великие дела.

— Не так быстро, — произнес Одинцов, достав «Люгер» и направив его на графа.

— Как сказать, ведь я ждал вас, любезнейший. Положите ваш пистолет!

Одинцов прошел к окну, не отрывая взгляд от Статеева.

— Пока не вижу смысла, ваше сиятельство. Или Курназ-паша?

Статеев ухмыльнулся, не отрывая взгляда от рубля в руках. Потом положил его на комод, рядом со стаканом с чудесной водой и холстом, свёрнутым в рулон.

— Вы же знаете турецкий! Возможно, мне следовало быть более осмотрительным. Ну что же, я рад, что вы в курсе всего. Поймите, сейчас для наших империй очень важно объединить свои усилия.

— И изменить государственный строй?

— Что же, это тоже возможно. Ради нашего общего будущего. Понимаю, что вам будет не просто принять решение, но, может быть, вы согласитесь присоединиться к нам? Такие люди, как вы, большая редкость и большая удача. А теперь, когда будущее в наших руках, то и подавно.

— А что за вода в стакане, вы знаете?

— Хм, сложно сказать точно, но я догадываюсь. И всё же, объединим наши усилия?

Одинцов молча стоял и наблюдал за Статеевым. На улице раздался шум. Надворный советник обернулся и отошел от проема. Когда через секунду он взглянул на Статеева, тот уже стоял к нему лицом, держа в руках небольшой пистолет.

— Я так понимаю, что в данном случае молчание — это не знак согласия. Похоже, что я не ошибся, и вы все же пригубили эту воду. В таком случае, мои уговоры бесполезны.

— Вы трижды правы, сударь.

Статеев вновь улыбнулся, после чего заговорили пистолеты. Выстрелы отбивали такт, словно небольшой оркестр готовился к репетиции. Бас и баритон слились в единую мелодию, а потом резко затихли.

А на комоде тем временем лежали и ждали своего часа железный рубль, стакан с водой и картина с разгорающимся вселенским пожаром...

7. Пастырь рассеянного стада

Волны накатывались на берег с лёгким рокотом, с шумом разбивались в мельчайшие брызги, потом отползали, шипя, пенясь и утягивая за собой мокрый песок. Ади стоял на пустынном пляже и наслаждался тем, как вода плещется у ног, а ветер пытается прореветь в уши гимн свободе. Когда тебе двадцать четыре года и кажется, что нет ничего такого, с чем бы ты не смог справиться, этот гимн пьянит сильнее любого алкоголя.

Вдруг в некотором отдалении молодой мужчина разглядел человеческое тело, барахтающееся на волнах. Голову неизвестного то и дело захлёстывало. Ади показалось, что незадачливый пловец вот-вот пойдёт ко дну.

«С вероятностью девяносто девять процентов ему требуется помощь», — заметил Город, как всегда, беззвучно. Его слова привычно отобразились в голове Ади. Тот кивнул и начал заходить в воду.

«Подныривай под гребни волн — так ты сократишь время», — посоветовал Город.

Ади неплохо плавал, как каждый полевой сотрудник Департамента общественного контроля. Тренированное с детства тело работало, как хорошо отлаженный механизм. Волны не позволяли плыть правильным кролем, но этого и не требовалось. Достаточно было как можно скорее оказаться возле барахтающегося тела.

Когда по прикидкам Ади до неизвестного оставалось совсем немного, молодой мужчина огляделся, чуть приподняв голову над водой. Никого вокруг! Лишь серо-голубые волны с белыми пенными барашками.

«Где же он?» — заволновался Ади.

«Ныряй», — посоветовал Город.

Набрав побольше воздуха в лёгкие, Ади нырнул. Глаза открыл, когда буйство стихии перестало ощущаться. Но и здесь вода оказалась довольно мутной. Сказывалась близость дна.

Безжизненное тело обнаружилось в тот момент, когда Ади уже собирался всплывать. И это оказалась длинноволосая женщина. Подхватив её под мышки, Ади сильно оттолкнулся ногами от песка.

Вынырнув, мужчина развернул несчастную спиной к себе и поплыл к берегу боком, придерживая женщину правой рукой и усиленно работая ногами и левой. Это оказалось непросто. Волны то и дело захлёстывали и пытались вырвать беспомощное тело. Ади почти выбился из сил, борясь со стихией.

«Ты справишься! Уже немного осталось», — ободрил Город.

Коснувшись левой ступнёй песка, мужчина встал на дрожащие от перенапряжения ноги и перехватил женщину двумя руками под мышки. Волны ещё дважды сшибли Ади, но каждый раз он поднимался и упорно тянул спасённую к берегу.

Наконец, он выволок неподвижное тело подальше от воды и без сил рухнул рядом. Кружилась голова, слегка подташнивало, но Ади поднялся и начал оказывать первую помощь, как учили в школе. Как только ему удалось откачать из легких незадачливой купальщицы воду, женщина закашлялась и открыла глаза цвета небесной лазури…

Заиграла любимая песня Ади и Город беззвучно сказал: «Вставай, засоня! Тебе сегодня на работу».

Ади потряс головой и спустил ноги на пол. Мужчина не сразу понял, что находится у себя в квартире, и сначала огляделся по сторонам. Вокруг шумело море и кричали чайки, вот только были они не настоящими. 3D-стены включились в тот момент, когда Ади открыл глаза.

Поднявшись на ноги, молодой мужчина задумался о своём сне. Он уже не в первый раз видел подобное. Поначалу сновидение вызывало нескрываемый ужас. Все эти опасности и странное рискованное поведение были чужды Ади, как и любому другому современному человеку. Ещё в школе их учили, что спасением людей должны заниматься специальные дроны. К тому же ситуация, вроде увиденной во сне, вряд ли могла произойти в реальном мире, где Город заботился о каждом своём жителе. Чтобы утонуть в бушующем море, нужно было проигнорировать все советы опекуна, который никогда не спит, никогда не устаёт и ничего не упускает из виду.

Удивительно, но в какой-то момент страх постепенно притупился и сменился новым чувством. Теперь Ади, вспоминая этот сон, с нескрываемым удовольствием прокручивал в памяти его подробности.

Первое время Город на это никак не реагировал, но, однажды, заметив рассеянность своего подопечного и его необычную погружённость в себя, записал Ади на прием к психотерапевту. Предстоящего визита молодой мужчина ожидал со смешанным чувством. С одной стороны, он ощущал себя абсолютно здоровым, с другой — почему-то волновался. Но хорошо было уже то, что отправляться к специалисту Департамента здравоохранения следовало лишь через три дня.

«Сегодня солнечно, ветер и температура — умеренно комфортные. Рекомендую деловой комплект номер пять: он прекрасно подойдёт при такой погоде и гармонирует с цветом проверяемых объектов», — посоветовал Город. Затем добавил: «Не забудь серебряный кулон, он подчеркнёт твою индивидуальность».

После положенных гигиенических процедур Ади подошел к шкафу. Комплект номер пять уже висел на откинувшейся штанге. Спорить с Городом по поводу выбора одежды не имело смысла, ведь рекомендуемые им сочетания цветов и фасонов из стандартного гардероба Ади были близки к идеальным.

Выведя на стену список дел на сегодняшний день, молодой мужчина зевнул.

— Так, что там у нас сегодня первым пунктом? Робо-кафе? Стандартная проверка и оценка качества обслуживания. Всё, как обычно…

На стене появился план района, на котором пунктиром отметился путь до заведения. Затем невидимый ассистент показал Ади, как выглядит объект проверки. Хотя особенной необходимости в этом не было: Город всегда подскажет дорогу и сообщит, куда лучше повернуть.

Лифт поднял Ади на верхний пешеходный уровень. Здесь уже бурлила жизнь. В небе мелькали флаеры, движущиеся тротуары перевозили эмплов, спешащих на службу, на большом газоне со стриженой травой, полностью идентичной натуральной, проходили занятия по гимнастике. Рядом в удобных беседках проверяющие парковой активности внимательно заполняли отчеты после ночной смены…

Прошлым вечером в подобной беседке Ади и его друзья из Департамента общественного контроля общались после совместного ужина в робо-кафе. Сначала говорили о важности своей работы, с чем были согласны все. Если бы не полевые контролёры, как бы Город узнавал, что в нём функционирует хорошо, а что — не очень? Ади заявил, что их Департамент — самый лучший и самый полезный, а друзья встретили его высказывание одобрительными криками.

Потом Бен, работавший в канцелярии, рассказал о смешном циркуляре, который пришёл из Департамента культуры. Этот документ призывал создать творческие объединения для занятий различными видами искусства по отделам и подразделениям.

— Вот же людям делать нечего! — сокрушался Ади. — А мы трудимся, как автоматы. Как спасательные дроны!

На это Вик ответил, что хотел бы, чтобы в городском Совете было больше представителей их Департамента, а не бездельников, занимающихся культурой или безопасностью.

Затем Дик обмолвился, что слышал, как один парень рассказывал о том, что городской Совет — вовсе не высший орган управления Городом. Некоторые решения Совета время от времени отменяли, а советников, придумавших слишком бестолковые декреты, быстро отправляли в отставку.

— Город и отправляет, — авторитетно заявил Ади. — Он же следит за всем! А мы упорно трудимся, чтобы ему помочь!

Проходивший мимо битый жизнью мужчина в годах, слышавший их разговор, буркнул себе под нос:

— Эх вы, желторотики! Трудятся они! Неужели вы до сих пор не поняли, что все эти ваши Департаменты — они же нужны только для того, чтобы вас чем-нибудь занять. Город бы прекрасно справился и без них…

Приятели подняли ворчуна на смех. Такую глупость мог сморозить только человек, который ничего не понимал в этой жизни…

«Город приветствует тебя, Ади! Улыбнись миру — и мир улыбнётся тебе!» — беззвучно произнес в голове привычный голос. Стандартное приветствие, но Город произносил его каждый раз с какой-то особенной теплотой.

В этот раз молодой мужчина не успел ответить. С газона поднялась неуклюжая фигура в мятом и несвежем одеянии и ухватила Ади за плечо:

— Земляк! Помоги ближнему — пригласи на завтрак. У меня уже в печёнках сидит стандартный утренний комплекс номер три!

Ади поморщился. Рефы, те, кто отказывался работать, принося пользу окружающим и Городу, имели право на стандартный уровень потребления. Этого хватало, чтобы полностью обеспечивать их жизнедеятельность. Но некоторые из них желали большего и постоянно изобретали новые оригинальные способы этого добиться.

Формально Ади мог отказать этому рефу, но, согласно должностной инструкции, оценка качества обслуживания в робо-кафе, сделанная для пары клиентов, считалось более точной, чем для одного, и потому сотрудникам Департамента общественного контроля рекомендовалось по возможности найти сотрапезника. Рефы это знали и регулярно собирались рядом с робо-кафе, чтобы разнообразить свой рацион. Ади всегда относился к ним презрительно, но в этот раз даже заинтересовался: этот реф начал приставать к нему рядом с домом. Не мог же он на самом деле знать, кем работает Ади?

После одобрительного кивка полевого контролёра небритый косматый оборванец в мятой одежде расплылся в улыбке:

— Я вижу, что ты справедливый эмпл!

«Решение правильное, — подтвердил Город. — Направляйтесь к ближайшему движущемуся тротуару» …

В робо-кафе реф всё время пытался рассказать Ади, как здорово жить, не работая, и не давать «проклятым железкам» помыкать свободным человеком, но молодой мужчина его не слушал. Он обнаружил, что ассортимент заведения на два пункта короче, чем предусматривалось стандартным регламентом, и сразу отразил это в черновике отчёта. А вот выпечка в этом кафе оказалась невероятно вкусной. Реф съел два круассана с маслом, идентичным натуральному сливочному, потребовал ещё и заявил Ади:

— Вот это я понимаю! Умеют же, если захотят!

Но Ади, не смотря на возраст, был уже опытным контролёром. Он вытащил портативный анализатор и тут же установил, что в круассанах присутствует компонент, не предусмотренный стандартным регламентом. Ади многое повидал на своей практике, и трансгенные модификаторы, влияющие на свежесть продуктов, и всевозможные лёгкие вкусовые добавки, вызывающие привязанность к еде, но такого не было никогда. Анализатор показывал, что в круассанах содержались животные жиры.

По совокупности нарушений выходило, что это робо-кафе следует не просто закрыть на проверку и калибровку кухонных аппаратов, здесь необходимо было сделать что-то большее. Сами по себе животные жиры не окажутся в таком заведении. Но, с другой стороны, это уже проблемы Департамента здравоохранения, поэтому Ади спокойно отметил еще пару пунктов в черновике отчета и встал, преисполненный собственной важности.

— Эй, а мы разве уходим? — спросил реф и попытался взять Ади за рукав пиджака.

Полевой контролёр поджал губы и резко отпрянул в сторону.

— А, ну ладно, не обижайся. Я Эйс, — протянул руку неряшливый попутчик.

Ади даже не посмотрел в его сторону, вышел из робо-кафе и направился к ближайшей стоянке флаеров.

«Ты хорошо держался. Эти рефы иногда переходят границы, — успокаивал его Город. — Но если не поддаваться на провокации, то вероятность конфликта уменьшается в два с половиной раза».

Ади пожал плечами и сел в свободный флаер. Перед тем, как пристегнуться, вывел на лобовое стекло список текущих дел. Следующее задание — проверка аквапарка. Это молодой мужчина любил больше всего. Контролируемые волны, скоростные спуски по водным горкам, ощущение полета в аэротрубе. Ощутить невероятную легкость полёта, потом дать нагрузку на все группы мышц...

Но только Ади попытался закрыть дверь, как она заблокировалась, поскольку в проеме показался все тот же надоедливый реф. Эйс уставился на лобовое стекло и заулыбался:

— Земляк! Раз уж накормил, так теперь, может, и в баньке попаришь?

Сложно было сказать, что больше раздражало Ади. То ли удивительная наглость этого субъекта, то ли дурацкий сленг рефов. Все эти никчемные и ничего не значащие слова и прибаутки. И откуда они этого нахватались? Или возлежание на лужайках Города стимулировало в них словотворчество?

Ади нажал на клавишу взлёта, но флаер остался неподвижным, отказываясь подниматься с открытой дверью.

«Припугни его Департаментом безопасности», — невозмутимо посоветовал Город.

Этот Департамент все в Городе недолюбливали. Его сотрудники имели самую эффектную форменную одежду и держались всегда с таким самодовольством, что хотелось сделать им какую-нибудь мелкую гадость. Но в случае непредвиденных ситуаций полагалось вызывать именно их.

— Слушай, Эйс. Через минуту здесь появятся ребята из безопасности. Думаю, что тебе лучше уйти…

— Так чего мы ждем? — радостно выкрикнул реф. — Рвём когти!

Он влетел в салон, перемахнув через колени Ади, и приземлился на соседнем сиденье. Этого молодой проверяющий совсем не ожидал. Он попытался вытолкнуть Эйса, но тот ловко увернулся и воткнул что-то в плечо контролёра. Ади почувствовал, как руки и ноги становятся ватными.

«Дежурный наряд Департамента безопасности будет через тридцать се…» — голос Города оборвался и пропал, так же, как и вся окружающая реальность.

Ади пришел в себя, лежа на странной высокой траве. Её явно давно не косили, и проверяющих, ответственных за этот газон, следовало хорошенько наказать. Вообще-то, Ади был уверен, что давно перерос свою текущую должность. Ему казалось, что его способности заслуживали большего. Он прекрасно понимал, как заставить взаимодействовать все остальные службы, и надеялся, что скоро получит пост ведущего контролёра района, а может даже попадёт в руководство Департамента. Но сейчас было не до этих мечтаний. У Ади болела голова. Из памяти вдруг всплыл старый диалог с Городом.

— Почему не избавиться от этих бесполезных рефов? Они не хотят ничего делать и только мешают жить нам? — спросил тогда Ади.

«Рефы — такие же люди, как и эмплы. Просто они выбрали не тот путь», — ответил Город.

— Но ведь можно же отобрать у них стандартный уровень потребления? Пусть зарабатывают! Пусть приносят пользу!

«Пойми, Ади, если забрать у рефов то немногое, чем они располагают сейчас, то они начнут совершать действия более опасные, чем попрошайничество возле робо-кафе. Контролировать проще тех, кому есть, что терять. К тому же для людей очень важна свобода воли. Одни выбирают службу на благо Города и всех его жителей, другие — незавидную судьбу рефов. Но это — их собственный выбор. Они сделали его сами, никто их не заставлял».

— Но я не понимаю, как может человек в здравом уме сделать такой выбор? Как можно захотеть стать паразитом?

«Вот видишь, внешний вид рефов и их незавидная судьба служат отличным примером для всех эмплов. Глядя на них, вы понимаете, что этот путь ошибочен», — подвёл тогда итог Город.

Эти объяснения, как всегда, вызвали полное одобрение Ади, ведь их логика была ясной и понятной. К тому же, Город никогда не ошибался.

Ади присел и снова огляделся. Трава вокруг и впрямь была какой-то неровной, и это выглядело возмутительно. На таком газоне невозможно заниматься гимнастикой! А о том, чтобы пустить на него детей — и речи не шло!

Ещё над травой летали дроны странной конструкции. Ади никогда не видел таких, мохнатых, разделённых на три неравных сегмента, с шестью конечностями и двумя парами почти прозрачных крыльев.

Голова немного болела. Но если писать отчет об общем состоянии, то его правильней охарактеризовать, как положительное.

Прежде чем встать, Ади огляделся. Вокруг располагались невысокие пологие холмы, поросшие всё той же неухоженной травой. Далее виднелись заросли деревьев. Из глубин подсознания всплыло слово «лес». Ади не особенно помнил, что оно означает, но предположил, что голограмма за холмами изображает именно его. Над этой проекцией явно работал кто-то искусный и внимательный. Деревья выглядели как настоящие. Более того, ни одно из них не повторялось! Ади попытался найти следы дупликации и не увидел ни одной размноженной детали. Можно было поверить, что это самый настоящий лес!

Среди всего этого умиротворяющего своей естественностью и раздражающего неухоженностью пейзажа Ади заметил маленькую ошибку. В одном месте лес прерывался, а затем через некоторое время вновь продолжался. Создавалось ощущение, что там находится дорога. Но кто будет вставлять дорогу в голограмму?

— Город, где я нахожусь?

В голове лишь гудело, и привычный голос Города никак не прослушивался.

Ади произнес тише:

— Город? Всё в порядке?

Жужжали странные дроны, а ветер играл с цветами и травой. Вот только Город не откликался.

Молодой человек вскочил и закричал, оглядываясь по сторонам:

— Город! Что это? Где я? Что мне делать теперь? Как отсюда выбраться?

Но Город молчал. Это казалось очень странным. Ещё никогда в своей жизни Ади не оказывался без совета мудрого опекуна. Молодой мужчина прокричал свои вопросы ещё громче, а потом прошептал их.

В ответ только продолжалось мерзкое жужжание. Город не отзывался, и Ади стало страшно.

Он слышал о панических атаках. Возможно, его одолела именно такая напасть, но от осознания этого факта легче не становилось. Ади смотрел по сторонам и не знал, что ему предпринять. Сердце вдруг заколотилось с удвоенной скоростью, в горле застрял комок, а в груди закололо. Молодому мужчине показалось, что стены леса надвигаются на него. Пытаясь отбиться от них, Ади поскользнулся и упал, ударившись кулаком о большой камень, некстати оказавшийся рядом. Он надеялся, что всё, что находится вокруг — лишь галлюцинация, вызванная препаратом, но резкая боль отрезвила мужчину. На костяшках пальцев проступила кровь.

Города больше не было. Ничего не было. Только эта безумная трава с её жужжащими дронами. Всё кончено. Реф поиздевался над ним и выбросил в небытие.

— Очухался? — сзади раздался знакомый голос.

Ади повернулся и увидел Эйса. Реф в помятой несвежей одежде протянул контролёру одноразовый стаканчик сомнительной чистоты:

— Выпей! Станет легче!

Ногти на пальцах рефа были давно не стриженными, а кожа — потемневшей, не то от загара, не то от грязи. Ади не смог подавить гримасу отвращения на лице, но стаканчик взял и выпил какую-то кисловатую жидкость. Действительно, голова почти перестала болеть.

— Пойдём! — сказал Эйс. — Я тебе кое-что покажу.

Они прошли по лужайке, заросшей неровной, так возмутившей Ади травой, и вскоре очутились рядом с небольшим домом, как будто сделанным из дерева.

Ади ещё никогда не видел подобного и осмотрел здание с явным скепсисом. Два этажа, на окнах занавески, на маленькой террасе стоят два стула. Неплохая работа, но слишком много мелких погрешностей и дефектов, как будто кто-то забыл выставить правильные настройки строительным автоматам.

— Да не гляди ты на него так, землячок. Он и впрямь деревянный.

Молодой проверяющий презрительно поджал губы и ничего не ответил глупому рефу. Для того, чтобы сделать дом из дерева, это самое дерево, прежде всего, нужно вырастить, спилить и обработать должным образом. А ни одна из известных ему служб таким не занималась.

— Проходи, присаживайся, — Эйс указал на дверь. — Я сейчас вернусь.

Молодой проверяющий осторожно зашел на террасу. Доски под ногами заскрипели, приводя Ади в изумление. Получается, что он ошибся в оценке этого здания. Видимо, это не жалкая поделка дилетанта, а, напротив, тщательно продуманный сверхдорогой проект опытного мастера, поставившего своей целью максимальную индивидуализацию и полный отказ от привычных стандартов. Потрясённый Ади даже побоялся предположить, кто может быть владельцем этого здания.

Дверь легко открылась, и Ади оказался в освещённой солнцем гостиной с большим мягким диваном, буфетом и парой кресел. В центре комнаты стоял журнальный столик. На покрашенных под дерево стенах висели фотографии в рамках. В дальнем углу виднелся камин, облицованный неровным светло-коричневым камнем. В нише под топкой громоздилась имитация дровяного топлива. Или не имитация? Ади подошёл поближе и принюхался. Эти дрова пахли так же, как и весь дом, чем-то странным и необычным, но очень приятным. Такого запаха молодой проверяющий не смог вспомнить, как ни пытался.

Внезапно послышался скрип досок на террасе. Ади оглянулся в сторону двери, потом метнулся к камину за кочергой. А когда он повернулся, угрожающе замахнувшись железякой, на пороге гостиной стояли двое.

— У эмплов так принято встречать гостей?

Эйс улыбался. Лицо рефа преобразилось. Теперь этот человек оказался гладко выбритым и аккуратно подстриженным. Изменилось и его одеяние. Светлый свободный костюм из лёгкой матовой ткани, шляпа с полями из такого же материала. В таком виде любой эмпл с удовольствием согласился бы отправиться на прогулку по пешеходным уровням.

Рядом стояла стройная длинноволосая девушка с большими выразительными глазами цвета небесной лазури. Она была облачена в стандартный номерной комплект деловой одежды, который идеально подходил к её фигуре и цвету глаз.

Увидев девушку, Ади окаменел. Он не пошевелился даже после того, как Эйс осторожно отобрал у него кочергу. Ведь именно эту девушку молодой мужчина видел во сне, именно её спасал от разбушевавшихся волн.

Реф хмыкнул, потом поставил кочергу у камина.

— Разрешите вас представить друг другу. Эви, это Ади из Департамента общественного контроля. Он хороший парень, хоть сейчас и похож на остолопа. Ади, это Эви из Департамента культуры. Хочу вам сразу сказать, что Город выбрал вас двоих для экспериментального просветительского проекта. Если вы подниметесь на второй этаж, то сможете увидеть лабораторию, подготовленную специально для вас. Но, по условиям этого проекта, у вас обоих временно отключен имплантат, позволяющий непосредственно общаться с Городом.

Оставив молодых людей в лаборатории, Эйс вышел из дома и зашагал по лужайке, заросшей неровной травой. Отойдя к ближайшему холму, он обратился к Городу:

— Как ты думаешь? Получится с ними?

И в голове его тут же появился беззвучный ответ:

«Как показывают данные статистики, вероятность благоприятного исхода — восемьдесят пять процентов. Их психотипы дополняют друг друга. Предварительное знакомство во сне не показало видимого отторжения».

— Но зачем было устраивать этот цирк с похищением? Ты же мог просто попросить его познакомиться с девушкой! И он бы согласился, хотя бы из уважения к тебе. Разве я не прав?

«Учитывая уровень психологической и эмоциональной зависимости эмплов от моих советов, любая моя просьба будет расцениваться, как призыв к немедленному действию или даже приказ, обязательный к исполнению. Ты знаешь, что мне запрещены любые процедуры, моральная и этическая сторона которых способны вызвать вопросы».

— Знаю. И я голосовал за то, чтобы этот запрет оставался в силе.

«И я должен следить за тем, чтобы у вас имелась свобода воли. Иначе вы перестанете быть людьми».

Эйс задумался о комизме ситуации. Много веков философы и богословы спорили об этом понятии, не придя к единому мнению, а лишь сделав этот вопрос производной от мировоззренческой позиции. А ныне искусственный интеллект, вобравший в себя все достижения человечества и ставший пастырем остатков людей, следит за тем, чтобы свобода воли не позволила двуногим превратиться в животных.

«А ты знаешь, почему именно тебе поручили курировать проект «Евгеника»?»

— Нет.

«Ты единственный, кто голосовал против него на Совете развития».

— Сейчас я бы сделал так же. Мне кажется, что селекция человека — не самая лучшая идея.

«Некорректно называть это селекцией в явном виде. Но, тем не менее, может тебе напомнить про «Вселенную-25» и гибель «крысиного рая»? Или про эксперименты, которые провели спустя сто лет и получили ещё более ужасающую картину?»

— Но ведь есть же мы, избранные в Совет развития! Есть учёные! Мы вместе делаем всё, чтобы такого не произошло!

«Вас слишком мало. Ученые творят в своих уютных лабораториях и не слишком хорошо представляют реальный мир за их пределами. Вы маскируетесь под рефов и управляете людьми, не привлекая к себе внимания. Но результаты моделирования показывают, что такая структура общества не является устойчивой. И проект «Евгеника», как и другие подобные, повышает шансы на выживание остатков человечества».

Эйс невесело улыбнулся:

— Ты оптимист… Ладно, кто у нас дальше по плану?

«Иван Купер, двадцать три года, сектор 139-521. Служит в Департаменте безопасности. Мария Диас, двадцать два года, сектор 418-192. Служит в Департаменте здравоохранения. Сочетание генов — экстраординарное»…

Ади стоял у терминала объемного моделирования и слушал Эви. Её голос, мягкий и мелодичный, заставлял забыть обо всём. Даже об отсутствии привычной связи с Городом. Подняв голову, молодой мужчина вдруг заметил, что девушка перестала говорить и подошла очень близко к нему. Их глаза встретились, а потом встретились их губы…

А Город приглушил им свет и включил тихую музыку, приятную и Эви, и Ади. Он видел всё, как добрый пастырь своего рассеянного стада…

8. Мировая бабушка

Новый Рим, 20.11.2112, 8-55 UTC

Они появились ниоткуда, исполинские нагромождения упорядоченной материи, движущиеся в непонятном танце. Как будто кто-то распахнул перед наблюдателями из Солнечной системы гигантский занавес, скрывавший целый флот колоссального размера.

За мгновение до События Х сканеры патрулей Содружества обозревали пустой сектор, наполненный лишь разреженным межзвёздным газом. Короткое время спустя все анализаторы сошли с ума. Внезапное появление группы массивных тел означало, что спокойной жизни Содружества пришёл конец.

В командном центре Сил Обороны Содружества старший оператор Тара Линь с недоумением уставилась на экран. Эта отметка отличалась от всего того, что ей приходилось видеть раньше. Тара даже вытащила из ящика стола баллончик с очистителем и брызнула на органическое покрытие. Туманное облачко осело на плоскости, затем разбежалось в разные стороны и растаяло, но странная отметка не исчезла.

Тара максимально увеличила разрешение: отметка расползлась и превратилась во вращающийся фрактал, напоминающий множество Мандельброта.

Тут сзади раздался взволнованный мужской голос:

— И у тебя то же самое!

Тара оглянулась. За спинкой её кресла стоял начальник смены капитан Нассор Али Нассор. Овальное лицо капитана, которое Тара обычно находила близким к благородному цвету древней бронзы, казалось серым. Протирая пальцами покрасневшие глаза, Нассор пробормотал:

— Что за Яджудж и Маджудж! — и начал вызывать генерала Такахаси.

Рядом что-то громыхнуло. Тара повернула голову и видела, что у соседнего рабочего кресла лежит её помощница, оператор Алисия Сильва…

Новый Рим, 21.12.2112, 16-35 UTC

Консул текущего дня Аджит Ларссон созвал экстренное заседание Совета. Одиннадцать Советников, представляющих основные комитеты Содружества, расположились вокруг стола в защищённом от прослушивания кабинете. Кто-то явился лично, кого-то представляла голограмма.

Аджит, высокий широкоплечий мужчина в самом расцвете сил, мрачно глянул на собравшихся и негромко спросил:

— Все в курсе дела?

На панели перед ним зажглись одиннадцать зелёных огоньков. Консул откинулся в кресле, сцепил перед собой смуглые пальцы и осведомился:

— Какие будут предложения?

Никто не торопился отвечать. Советники знали, каких высот добились в своей политической карьере, и не собирались рисковать ею из-за неосторожно сказанного слова. В тишине было слышно, как снуёт по столу ультра-кофеварка, детище всемогущего концерна «Ли, Чжан и Коэн». Устройство обошло всех Советников, убедилось, что никто из них не желает кофе, испустило жалобный вздох и остановилось в геометрическом центре столешницы. Аджит решил взять инициативу в свои руки.

— Есть мнение, что нужно связаться с Иксом. Советник по науке, располагаем ли мы такой возможностью?

Кристоф Нассим до избрания в Совет успел получить три докторских степени в Сорбонне, потом ещё три в Кембридже и две — в Йеле. К моменту приглашения в Новый Рим этот невысокий лысоватый мужчина в очках уже написал с десяток книг, посвящённых самым горячим проблемам современности.

— Да, господин Консул. Можно продублировать Послание Аресибо на нескольких частотах.

В разговор сразу вмешался Советник по культуре, Дэниел Ставерс:

— Так ему же больше ста лет! Неужели с тех пор не придумали ничего более совершенного?

Нассим начал доказывать, что Послание не потеряло актуальности, но делал это в сухой академической манере. Это бы хорошо звучало в университетской аудитории, а здесь его тут же подвергли ожесточённой критике и обвинили в бездействии. Больше всех усердствовал Ставерс, грузный темнокожий мужчина. Он действовал нагло, как всегда, и быстро перекричал своего невероятно эрудированного коллегу, после чего позволил себе едва заметную снисходительную улыбку и от дальнейших прений отказался.

Аджит слушал перепалку и вспоминал свою компанию из школы третьей ступени Русенгорда, где общались примерно так же. Победу в споре всегда одерживал самый горластый. Консул помолчал немного, ожидая комментариев или критики от других собравшихся. Но те молчали. Тогда Аджит задал новый вопрос:

— А что предлагает Советник по обороне?

Кармис Клю, миниатюрная седовласая женщина, ответила неожиданно сильным и звучным голосом:

— Объявить красный уровень опасности. Направить к Иксу наши новейшие носители ракет и космические базы. Задействовать проект «Армагеддон». Указать Иксу границы, которые он не должен пересекать…

Аджит встрепенулся:

— Что за проект «Армагеддон»?

Кармис гордо заявила:

— У вас нет допуска. Могу лишь сказать, что это наша последняя разработка, ещё не прошедшая всех положенных испытаний.

Консул возмутился:

— Как это у меня нет допуска?

Седовласая женщина невозмутимо ответила:

— Согласно распоряжению Совета номер … хм, это тоже секретная информация, допуск всех непрофильных руководителей к разработкам комитета ограничен.

— Но этот ваш «Армагеддон» хотя бы существует?

Аджит давно подозревал, что за самыми звучными названиями проектов скрывается банальное расхищение средств или, в лучшем случае, чьи-то ничем не подкреплённые амбиции. Надо же было придумать! Армагеддон! Да что они могут знать о настоящем Армагеддоне?

Консул вспомнил, как на спор прошёл с друзьями из школы через Сальстраумен и Мальстрём, самые опасные водовороты планеты на «Соколе», кнорре, сделанном из всяческого мусора, собранного на свалках Мальмё, и названном в честь пивоваренной компании. Удачно выбранное название помогло найти спонсора, и Аджит со своей компанией «смуглых викингов» прославился на всю Швецию. Судёнышко скрипело и трещало, когда они проходили через Сальстраумен, а как оно не рассыпалось в Мальстрёме, Ларссон до сих пор не мог понять. Сам он тогда заглушал дикий ужас спонсорским янтарным тёмно-солодовым эликсиром…

Погрузившись в воспоминания, Аджит, тем не менее, строго и внимательно глядел на Кармис. Два десятка лет в политике многому научили его. Но Кармис Клю не успела ответить. С противоположной стороны стола заседаний раздалось:

— Протестую!

Аджит вздохнул и посмотрел на панель, где ожидаемо горел красный огонек.

— Советник по культуре, вы хотите что-то предложить?

Ставерс обвел взглядом всех собравшихся и торжествующе произнес:

— Да, согласно, пятой поправке к пятому пункту сотой статьи Кодекса Совета, выношу предложение о вотуме недоверия Советнику по обороне.

Консул нахмурился.

— На каком основании?

Советник по культуре позволил себе улыбнуться краешком губ и развел руками.

— Не буду придираться к лоббированию интересов военных и нецелевому расходованию бюджетных средств. Все это мелочи, в отличие от, — он выдержал паузу и убедился, что все его внимательно слушают, — создания непосредственной угрозы жизни Консула и Советников.

Аджит попытался переварить услышанное, и в очередной раз пожалел, что в свое время поддержал Дэниела Ставерса. Он считался одним из лучших юристов Содружества, но этого оказалось недостаточно, чтобы сменить престарелого Советника по праву. Впрочем, Дэниел не стал терять время и быстро ввязался в борьбу за кресло главы комитета по культуре…

— Советник, какая еще угроза?!

— Как же, разве всем собравшимся не очевидно? Любезнейший Советник по обороне рассказала нам о секретной разработке ужасной разрушительной силы, превысив тем сам свои полномочия. Теперь каждый из нас обладает излишними, я бы даже сказал, опасными знаниями, которыми могут заинтересоваться наши враги.

Дэниел перешел на громкий полушепот и повернулся к Советнику по праву, тому самому старику с выцветшими глазами, которого он когда-то пытался подсидеть:

— Уважаемый коллега! Кто знает, на какие ухищрённые пытки могут пойти шпионы Конфедерации? Боюсь, что даже лучшие регенерационные ванны нам потом не помогут.

У старика задергалось веко, и он прокряхтел:

— Поддерживаю!

Консул начал терять терпение.

— У нас в системе появилось непонятно что, вот это угроза!

Но Дэниэл не унимался. Поднаторевший в защите прав всевозможных меньшинств юрист оседлал свою любимую лошадку:

— Надеюсь, что наш мудрый Консул не станет создавать искусственные препятствия для выполнения Советниками своих обязанностей, утверждённых Кодексом?

Сжав зубы, Аджит нажал на зелёную кнопку и едва слышно пробормотал:

— Началось…

К нему подъехала ультра-кофеварка и предложила, мигнув огоньками, чашечку эспрессо.

Протвино, 20.11.2112, 8-55 UTC

Примерно за месяц до этого в подмосковном конструкторском бюро концерна «Ли, Чжан и Коэн» царила обычная суета. В просторном зале с огромными панорамными окнами под самой крышей здания проектировщики возились с объёмными моделями узлов и агрегатов. Они были похожи на дирижёров невидимого оркестра, размахивающих невидимыми палочками. Только вместо музыки проектировщики творили голограммы, почти неотличимые от реальных предметов.

Над зданием бюро всегда висели разноцветные кучевые облака, затрудняющие наблюдение за территорией из космоса. Кроме того они создавали целый комплекс помех на нескольких диапазонах, делавших любую высокотехнологическую слежку практически невозможной.

Два центральных этажа были отданы программистам и архитекторам программного обеспечения. Их специально разместили в стороне от стандартного маршрута проверяющих. В отличие от эффектных голограмм, создаваемых инженерами-проектировщиками, программный код был сух и непонятен, прежде всего, для руководителя подмосковного подразделения.

На входе располагалась уютная гостевая комната. Пока посетители дожидались пропуска, каждого из них незаметно сканировали. Особое внимание, по давнему указу самого Ли Сэн Чана, уделялось биологическим аспектам. Сканеры отслеживали любые подозрительные микроорганизмы и вирусы, и вход их носителей на территорию бюро не допускался.

Большая часть первого этажа была отдана под кабинеты руководства, выходящие в сад, просторные переговорные комнаты и музей, где редкие счастливчики могли увидеть голограммы всего того, что создавалось в бюро. По самым важным поводам кто-нибудь из дирекции лично демонстрировал высоким гостям удачные разработки, от ультра-кофеварки для членов Совета Содружества до исполинского орбитального орудия «Ребус», чуть размытого по соображениям конфиденциальности.

Лаборатория Сергея Никитина располагалась в подвале здания. Только здесь можно было обеспечить необходимую безопасность. Официально это называлось минусовым уровнем, хотя находился он на глубине трех десятков метров под поверхностью. Создатели бюро разумно решили не громоздить множество подземных этажей, опасаясь возможных проблем в случае повреждения одного из них. Об истинных размерах минусового уровня можно было только догадываться, настолько он превосходил надземную часть здания.

Несмотря на официальное название, все сотрудники называли нижний уровень подвалом по причине сырости в переходах и не слишком хорошей вентиляции. Поговаривали, что китайская строительная компания, которой владел свояк Ли Сэн Чана, использовала повышенную секретность сооружения как повод для сверхнормативной прибыли и безнаказанно нарушала проект инженерных коммуникаций. Кое-кто утверждал, что здесь даже видели крыс, хотя руководство придерживалось точки зрения, что эти грызуны сбежали из биохимической лаборатории.

Сергей, хрустя шоколадным печеньем, прошел универсальный сканер на входе, махнул рукой охранникам и спустился в подвал. Таким возбужденным Никитин себя уже давно не ощущал. Обычно стресс его подстёгивал, но сегодня Сергей чувствовал, что ещё пары дней в таком состоянии он не протянет. В груди всё горело, потом сжималось в маленький комок, ненадолго отпускало и тут же начиналось по-новой.

Внизу руководителя физико-химической лаборатории ожидал невысокий пожилой китаец, доверенное лицо собственников. За глаза его называли «всевидящим оком». В бюро он появлялся только по самым важным случаям, при этом всегда обнаруживал такую степень информированности, что сотрудникам становилось не по себе.

— Нихао, Серегей Алекасанович, — произнёс «всевидящее око», — Висё холосо, ты готовы к запуска испытаний?

— Здравствуйте, Ван Ли. Да-да, всё готово, — Сергей посмотрел на монитор, обхватывавший левое запястье. — Через двадцать семь минут лаборанты запустят последний тест. Если отработает штатно — можно начинать.

Излишнее внимание к проекту со стороны начальства и повышенный уровень секретности не оставляли сомнений, что заказ исходил с самого верха. Обычная практика Комитета по обороне, никогда и никому не доверявшего. В бюро рассказывали анекдот про то, как однажды Содружество заказало боевую базу, распределив работы между несколькими подрядчиками и прессуя всех по ценам, а потом никак не могло понять, почем эта база так и не смогла подняться на орбиту.

Вообще этот проект выбил Сергея из колеи. Последние полгода спать приходилось урывками, но нетривиальная задача всё никак не хотела решаться. Руководство бюро торопило, «всевидящее око» действовал на нервы, но это было не важно. Как человек увлеченный, Сергей сам целиком и полностью посвятил себя поискам решения и даже втихомолку работал дома по ночам, собирая калибрующий контур. Одно время он даже подумывал о том, чтобы переехать в лабораторию до сдачи заказа, но не хотел расстраивать и лишний раз беспокоить свою бабушку.

— Надеюся, висё плойдет холосо, надо ланьше успевать, чем «Мелтенс и Ким».

От неожиданности Сергей оступился. Такой откровенности он не ожидал. Сомнений в том, что заказчиком является Комитет по обороне, не оставалось. Всё в их излюбленном бесцеремонном стиле: бросить кость, а потом равнодушно наблюдать, как подрядчики грызутся за неё. О том, чего бюро стоило узнать, что главный конкурент занимается такой же разработкой, Сергей решил не думать. «Лучше бы вентиляцию нормальную сделали», — проворчал он про себя.

В лаборатории всё было готово к испытаниям. Сергей удовлетворено отметил, что вчерашняя воспитательная беседа с постдоком Жуковым дала плоды. В этот раз рядом с центральным пультом не лежали остатки пиццы, на столах не валялись крошки и фантики от конфет, и даже прозрачная стена тестовой комнаты была на удивление чистой.

— Присаживайтесь, Ван Ли, — Сергей указал на гостевой стул. Сам же руководитель лаборатории уселся в старенькое потёртое кресло. Пусть оно не выглядело современным, зато в нём всегда хорошо думалось. Завхоз уже не раз пытался заменить этот предмет мебели чем-то более новым, но пока что удавалось отстоять лабораторный раритет.

— Схема прежняя. Готовность? — Сергей глянул на постдока.

— Есть готовность! — подтвердил Жуков, худой и нескладный юноша с пытливым взглядом.

— Обратный отсчёт, — скомандовал Никитин. На голографической стене напротив появилось табло с таймером. — Маша?

— Тест номер сто двадцать семь, схема восемнадцать. — затараторила молодая симпатичная лаборантка. Сергей отметил, как плотоядно её оглядел Ван Ли и поморщился. Ему не нравилось присутствие постороннего, а внимание китайца к Маше и вовсе разозлило, но деваться было некуда.

— Камера А, визуализация.

Перед собравшимися появилась голограмма образцов из первого отсека. Там содержалась органика, два румяных красных яблока, дуриан и большой красно-коричневый американский таракан. Противное насекомое шевелило усиками и никак не могло выбрать, на какой из плодов наброситься. Этих пятисантиметровых чудовищ нелегально разводили в биохимической лаборатории и делали из них настойку канфусинь по рецептам традиционной китайской медицины. Никитин договорился с биологами и теперь имел подопытных тварей, которых не жалко было использовать на благо науки.

— Камера Б, визуализация.

Во втором отсеке находились образцы вещества, от серебристо-белых кусочков лития, брусков железа и прочих распространённых металлов до недавно созданных сложнейших композитов. Ещё там лежал наручный монитор с эмблемой концерна «Ли, Чжан и Коэн». Конечно же, это было ребячеством, но Жуков с Машей упросили Сергея добавить в камеру устройство, постоянно следившее за сотрудниками и фиксировавшее даже посещения туалета...

— Энергетический коллектор.

На голографической стене появилась объёмная модель прибора, который должен был вобрать в себя всю энергию, выделившуюся в результате испытания. Диаграммы по соседству показывали, что коллектор находится в полной готовности.

Сергей глянул на таймер. До запуска оставались считанные секунды. Никитин сделал глубокий вдох и вцепился в ободранные подлокотники своего кресла. Очень не хотелось провалить последний тест, да ещё в присутствии «всевидящего ока». Но ничего сделать он уже не мог, оставалось лишь ждать и надеяться.

Звук традиционного китайского гонга чао известил о запуске устройства. В обеих камерах мелькнула вспышка, после чего отсеки с образцами опустели. Диаграммы на стене свидетельствовали, что коллектор принял в себя семь гигаджоулей энергии.

Пол лаборатории дрогнул, Сергея вышвырнуло из кресла. Видимо, энергетический всплеск вызвал резонансные явления. Никитин поднялся на ноги, быстро глянул на китайца и вскинул руку со сжатым кулаком в победном жесте:

— Есть!

Маша радостно взвизгнула, а Жуков захлопал в ладоши. Один лишь Ван Ли сидел с непроницаемым выражением на плоском лице. Выдержав паузу, «всевидящее око» невозмутимо произнёс:

— Серегей, я сообщать, что висе готово?

Москва, 18.11.2112, 16-15 UTC

Анна Ивановна с самого утра трудилась, не покладая рук. Сначала она проверила, в порядке ли домашние боты. Оказалось, что люксоида давно пора отправить на гарантийный осмотр, а сайдер и вовсе куда-то запропастился. Изучив вместе с элдвором его последние логи, бабушка нашла злополучного стеночиста в углу за диваном. Пришлось вызывать ремонтников, чтобы починили бота.

Потом настал черёд элдвора. Анна Ивановна посмотрела, какое меню он выбрал для семьи на ближайшую неделю, и осталась недовольна. Эти блюда синтезатор готовил им все последние месяцы. Пора было внести разнообразие в рацион. Перелопатив несколько кулинарных энциклопедий, бабушка выбрала интересные новинки, совместимые с их синтезатором и диетами членов семьи.

Теперь можно и прогуляться в парке. Анна Ивановна любила пройтись по аллее, мощёной красно-коричневой плиткой, полюбоваться цветами, высаженными неутомимыми агроботами, послушать, как шелестит на ветру листва деревьев. Ходить по парку было гораздо приятнее, чем заниматься на домашнем тренажёре. Странно, что Сергей придерживался другого мнения.

Вспомнив о внуке, бабушка вздохнула. Она так хотела, чтобы тот нашёл хорошую девушку, чтобы был с ней счастлив. В мыслях Анна Ивановна часто представляла себе, как нянчится с правнуками, учит невестку уму разуму. Но Сергей о женщинах даже и не думал. Все его помыслы занимала работа, о которой он не любил особенно распространяться. Бабушка знала лишь, что внук работал над каким-то очень важным проектом на стыке физики и химии.

Вернувшись домой, Анна Ивановна решила заглянуть в комнату Сергея. Она подошла к смарт-двери, на которой ничего не отображалось. Это означало, что внук ещё не пришёл. Но бабушка всё равно осторожно постучала по гладкой стеклянной поверхности. Мало ли? Вдруг сенсоры не работают или элдвор подвис? Не хотелось проявить бестактность.

Из-за стекла не донеслось ни звука, и Анна Ивановна скомандовала:

— Открыть!

В комнате царил беспорядок. Хотя, нет, это избитое и слишком замусоленное выражение совершенно не отражало действительность. Кровать была неубранной, подушка валялась на полу вместе с одеялом, пижамой и печенюшками.

Анна Ивановна улыбнулась: хоть Сергею и исполнилось недавно тридцать лет, он до сих пор обожал погрызть что-нибудь сладкое перед сном, как в детстве. Из-за этого скомканную простынь усыпали крошки.

«Как же он спит-то на них?»

Переведя взгляд на стол у давно не мытого окна, бабушка всплеснула руками:

— Батюшки!

За свою долгую жизнь она повидала многое, но такого безобразия наблюдать ещё не приходилось.

Большая рабочая столешница, часть передвижного верстака, совмещённого с универсальным стендом, лежала на полу. Анна Ивановна на секунду даже задумалась, пытаясь вспомнить, какого она цвета. Сейчас это разобрать было абсолютно невозможно. Поверхность напоминала собой или поле боя, где насмерть сражались миниатюрные армии, или старую свалку.

Несколько приборов, похожих на лазерные установки, громоздились один на другом. Сбоку валялись десятки разноцветных карандашей и исписанных непонятными символами листов бумаги. Анна Ивановна всегда знала, что внук предпочитает такие архаичные средства записи и ещё с института чаще пользуется бумагой, чем обычными слайдерами. Хотя пара сладеров тут тоже валялась поверх стопки толстенных книг на бумаге. Видели бы это Серёжины однокурсники — засмеяли бы!

На относительно расчищенном участке столешницы возвышалась башня, сложенная из кубических чип-модулей и наноплёночных сборок. Бабушка вспомнила, как строила для своего маленького внука что-то подобное из бело-зелёных костей для маджонга. Потом они вместе выбирали, какую кость вытащить, чтобы конструкция обрушилась максимально эффектно. Анна Ивановна машинально потянулась к серому модулю в основании…

Рухнувшая башня довершила картину разгрома в комнате внука. Бабушка тяжело вздохнула, потом резко свистнула. Квартирные боты, полезные при уборке и мелком ремонте, тут же собрались вокруг своей повелительницы, а Анна Ивановна начала отдавать команды. Сергей не позволял ей навести здесь порядок, но сейчас без этого уже не обойтись.

Через полчаса берлогу внука было не узнать. Теперь здесь царил идеальный порядок. В комнате стало значительно светлее и просторнее. Боты собрали целый мешок пыли, грязи и мусора. Бабушка постелила свежее бельё, потом собрала кровать и накрыла новеньким немнущимся покрывалом из наноперкаля. После этого Анна Ивановна достала из кладовки стеллаж из композитов, лёгкий, но очень прочный, собственноручно собрала его и прикрепила к стене. На широких полках прекрасно расположились книги и лазерные установки. Ниже нашлось место для аккуратной стопки бумаги и цветных карандашей.

Когда боты водрузили столешницу на высокотехнологичный верстак, бабушка принялась восстанавливать развалившуюся башню. Снова нахлынули воспоминания. Анна Ивановна выкладывала уровень за уровнем, перебирая в памяти самые дорогие моменты. Вдруг она заметила, что у самой стены ещё остался отвратительный комок пыли, смешанной с грязью и крошками.

«Эх, боты-боты!»

Схватив тряпку, бабушка с кряхтением полезла под верстак. «Хочешь всё сделать хорошо — сделай это сама!» За этим занятием её и застал неожиданно вернувшийся внук.

— Буль! Ты что делаешь?

Анна Ивановна вздрогнула, ударилась о столешницу и чуть не развалила с таким трудом сооруженную башню.

— Серёженька! Ты меня напугал!

— Я же просит тебя не трогать мои вещи!

— А я и не трогала! Только пыль смахнула, да мусор собрала, — и она показала внуку мешок у стены. Но на Сергея это не произвело никакого впечатления. Он подбежал к столешнице и быстро произнёс:

— Всё, буль, выходи!

Анна Ивановна обиженно поджала губы, горделиво выпрямилась, и покинула комнату внука с видом королевы, лишённой трона, но не королевского достоинства. За ней, как свита, проследовали домашние боты.

Оглядев башню, Сергей поправил наноплёночную сборку на самой верхушке, потом подумал: «Может, зря я так резко?» Невиданные уже много лет порядок и чистота в комнате пробудили во внуке чувство вины. «Она же хотела как лучше!»

Вздохнув, Сергей решил: «Надо обязательно извиниться! Но сначала — отвезти в бюро калибрующий контур». Никитин взялся за край верстака и выкатил его из комнаты…

Солнечная система, 20.11.2112, 1-00 UTC

Рой странствовал по космосу с тех пор, как избавился от оков телесности. Постоянные скитания оказались очень выгодной стратегией существования: они не обременяли среду обитания, они стимулировали познание. А ещё, в тех редких случаях, когда удавалось найти других разумных существ, достойных диалога, можно было производить обмен опытом и ресурсами. Неспособных вести диалог ждало просвещение и великая честь стать часть Роя, хотелось им этого, или нет.

Вернувшись к метрике пространства-времени, преобладающей в этой части космоса, рой зафиксировал признаки существования очередного разума. Ими являлись объекты, чьё наличие не проистекало из естественных свойств окружающей материи. Как обычно в таких случаях, совокупный интеллект роя начал сбор информации, воздержавшись на первом этапе от активных действий.

Местный разум гнездился в системе жёлтой звезды. Излучаемые сигналы, используемые для космических объектов материалы — всё это наводило на мысли о его недостойности. Но Рой всегда избегал поспешных выводов.

Новый Рим, 21.12.2112, 18-05 UTC

Заседание Совета Содружества шло второй час. Аджит уже несколько раз проклял неизвестный флот, появившийся так внезапно. Точнее, больше всего его волновало то, что они прилетели именно сегодня. Днём раньше или днём позже — и все было бы проще. Голова бы болела у другого Консула, а ему пришлось бы только прикидывать, какую выгоду он сможет извлечь из сложившейся ситуации, да нажимать на зелёную или красную кнопку.

Аджит недобро глянул на второго Консула, чьи полномочия действовали вчера. Митико Вакамия каким-то чудом перехватил его взгляд и преувеличенно вежливо поклонился. На бледном вытянутом лице японца не дрогнул ни один мускул, но Аджиту на мгновение показалось, что в карих раскосых глазах читалось сочувствие.

Советники до сих пор вели дебаты, обсуждая действия Кармис Клю. Возможно, это продлилось бы ещё полдня, поскольку зуб на Советника по обороне держали многие, но вдруг на экране появилось экстренное сообщение от патрулей главного пояса.

— Икс изменил орбиту. Икс направляется к внутренним планетам.

Советники разом замолчали и посмотрели на экран, где танцующие немыслимый танец сгустки материи сместились за черту, провести которую предлагала Кармис Клю. Седовласая женщина поднялась из своего кресла и возвестила своим звучным голосом:

— Я требую немедленно объявить красный уровень опасности! Я требую направить к Иксу наши новейшие носители ракет и космические базы. Задействовать проект «Армагеддон». Ларссон! Очнитесь! Время работает против нас!

Консул набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы ответить, как можно более весомо, но его опередил Дэниел Ставерс. Торжествующим голосом Советник по культуре произнёс:

— Вот видите? А я говорил! Я предупреждал, что госпожа Клю плетёт интриги за нашими спинами!

На экране появилось новое экстренное сообщение. На этот раз — от патрулей марсианской колонии:

— Икс замечен рядом с точкой L5 системы Марс — Солнце.

Тут вдруг очнулся от замешательства Советник по науке:

— Чёрт побери! Как? Как они это делают?

Кармис Клю, получив информацию по своим каналам, громко, но почти спокойно произнесла:

— Защитный пояс Марса исчез.

Консул открыл рот, чтобы переспросить, но так и остался в этом положении. Защитный пояс Марса, строившийся по образцу земного и призванный защитить от возможно нападения Конфедерации, был проектом, который потребовал такого количества ресурсов и трудозатрат, что его не смогли завершить. Марсианская колония с большим трудом поддерживала орбитальные сооружения в законсервированном состоянии, а Содружество уже который год отказывалось принимать его на свой баланс, используя для этого все возможные бюрократические инструменты. Исчезновение этого чемодана без ручки в любой другой ситуации Аджит счёл бы невероятным везением, но в текущих обстоятельствах это наводило на ужасные мысли.

Могущество Иксов подавляло. Мало того, что они с лёгкостью нарушали известные землянам законы небесной механики, так они ещё и виртуозно оперировали с материей.

Голова у Консула раскалывалась, как транкриамская руда в молотилке. Он ещё раз взглянул на перешедших в открытый спор Советников. Какой же неудачный сегодня выдался день! Все, как с цепи сорвались, вместо того, чтобы решать важнейшую проблему. Никто кроме него ничего не хочет делать!

Аджит нажал кнопку отключения звука — самый эффективный и самый редкий в применении инструмент Консула. Затем он поднялся из кресла.

В зале повисла тишина. Советники еще несколько секунд пытались что-то говорить, но, поняв бесплодность своих попыток, перестали. Митико Вакамия уставился на Аджита невероятно расширившимися глазами. Этот взгляд подстегнул Консула:

— Коллеги! Внимание! Мне это всё надоело, клянусь Кришной!

Уже эта клятва в обычное время стоила бы Аджиту карьеры, ведь демонстрировать религиозные предпочтения считалось неподобающим. Но Консул уже разозлился и испугался одновременно до такой степени, что ему плевать было и на карьеру и на общественное мнение.

— Эти пункты, подпункты, поправки и кодексы можете засунуть себе в ...! Я в гробу видел ваши споры! Кармис! Надеюсь, вы меня поддержите…

Десять Советников молча глядели на побелевшее от гнева лицо Аджита. А тот ещё раз глубоко вдохнул и постарался успокоиться. Он чувствовал себя, как человек, который должен сделать шаг в бездонную пропасть. Сам!

— Властью… тьфу. Давайте проще. Объявляю военное положение! Распускаю Совет! С этой минуты вся власть переходит ко мне!

Аджит рухнул в кресло и прикрыл на несколько секунд глаза. Когда он посмотрел на бывшего Советника по обороне, то заметил торжествующую улыбку. На пульте напротив её имени горел зеленый огонек…

Солнечная система, 21.12.2112, 19-00 UTC

Отследив основные центры местного разума, Рой переместился в точку, из которой было удобнее всего наблюдать за двумя самыми важными. Существа, господствовавшие в системе, ещё не избавились от телесности и вообще производили не самоё лучшее впечатление. Можно было сразу же признать их недостойными и перевести на новый уровень существования, найдя более рациональное применение их ресурсам.

Но пока совокупный разум не видел причины спешить. Для начала Рой решил сделать жест доброй воли. С этой целью он убрал с орбиты четвёртой планеты системы весь мусор, который там скопился. Рой тщательно проверил: ничего из того, что было ликвидировано, не использовалось в течение последних циклов вращения планеты вокруг светила. Теперь существам следовало доказать, что они являются достойными. А что может быть лучшим свидетельством благородства, чем искренняя благодарность?

Новый Рим, 22.12.2112, 12-55 UTC

Напряжение последних месяцев сказывалось: всю поездку в скоростной трубе Сергей дремал, прислонившись к мягкой стене капсулы. Комфорт правительственной линии приятно контрастировал с аскетизмом безликого, хотя и вандалоустойчивого общественного гипертьюба. Новейшие гиростабилизаторы и спальная зона, покрытая приятным на ощупь бирюзовым флоком, позволяли забыть о сумасшедшей скорости капсулы. Поездка в несколько тысяч километров занимала не больше часа.

Вообще-то Сергей любил путешествовать, но сейчас всё было некстати. Этот день он хотел посвятить личным делам, и даже взял на работе отпуск за свой счет. Но срочный вызов в столицу сломал все планы. Как лаконично пояснил Ван Ли в своём видеопослании, испытания в поясе астероидов решили провести именно сегодня. «Всевидящее око», улетевший месяц назад вместе с установкой на самом быстроходном транспорте концерна, должен был лично проконтролировать тесты с массами тераграммового порядка. На Земле такой эксперимент не разрешили по соображениям безопасности: ещё не существовало коллекторов, которые могли принять энергию, эквивалентную таким массам.

Задремав, Сергей не заметил, как капсула затормозила и остановилась. Дверь отъехала вверх, и Никитин вышел на маленький перрон. К удивлению руководителя лаборатории, там его встречал не бот-бюрократ и не голографический гид, а невысокая седовласая женщина в окружении двух грозных охранных сателлитов.

— Приветствую в Новом Риме, Сергей. Как доехали? — произнесла на правительственном языке дама. Причем сказала она это так властно, что Сергей, чуравшийся всякой иерархии и не любивший военные ритуалы, захотел вытянуться по стойке «смирно» и отсалютовать.

— Здравствуйте, — потом он вгляделся в лицо женщины и вспомнил одного из постоянных персонажей новостных сюжетов, — Вы Советник по обороне?

Дама загадочно улыбнулась, напомнив Сергею его бабушку в те моменты, когда она пыталась сосватать внуку очередную «троюродную внучку своей подруги».

— Уже нет. Последние новости не смотрели?

Никитин пожал плечами и ответил:

— Да как-то не до этого. Работы было столько, что…

Сергей замолчал, подыскивая нужное слово, а женщина кивнула:

— Да-да, я понимаю. У каждого свой крест. Я Кармис Клю, первый квестор Интеррекса. Слыхали про такого?

Никитин снова пожал плечами, а женщина громко и заразительно засмеялась.

— Хорошо, наверное, укрыться от мира в башне из слоновой кости и творить, на благо Содружества. Мой же долг — дать вам эту возможность!

Потом Кармис загадочно глянула на Сергея:

— Перекусим? У нас есть ещё десять минут.

Есть Никитин не хотел, но отказываться не решился. Женщина провела его в небольшую, но достаточно уютную комнату за неприметной дверью. Нажав несколько кнопок на пищевом селекторе в углу стола, Кармис села напротив инженера.

— Сергей, здесь нас никто не подслушает. Пожалуйста, никаких вопросов по проекту в командном центре! Проверяйте действия Вана Ли, контролируйте параметры, но никаких обсуждений!

Селектор исполнил первые такты гимна Содружества и из него выползли на стол стаканчики с дымящимся кофе и две миски популярного в столице салата из рукколы, лука, латука и оливкового масла. Поговаривали, что он сделан точно по древнеримским рецептам, недавно найденным в Кампании.

Сергей перевел взгляд с еды на Кармис. Он заметил, что женщина прикрыла глаза и уперлась лбом в выставленную руку. Теперь первый квестор вдруг стала похожа на его бабушку, когда та грустила. Сходство усилилось, когда Кармис посмотрела на Сергея усталыми, чуть покрасневшими глазами.

— Давайте начистоту, Сергей. Вы в курсе нашего кризиса?

— Нет. Меня срочно вызвали, но ничего не объяснили.

Женщина невесело улыбнулась.

— Ладно. Всё узнаете в командном центре. Но, помните, никаких вопросов по проекту! И никаких сомнений в моих действиях. Обещаете?

Сергей кивнул, хотя совершенно не понимал, о чём идёт речь. Кармис перемешала салат и сделала несколько глотков кофе. Никитин для приличия тоже приложился к стаканчику, но на еду даже не мог смотреть. Женщина задала ещё один вопрос:

— Вы уверены в вашей установке?

— Да.

— Ну что же. Будем надеяться, что мы поступаем правильно…

Квестор сделала еще несколько глотков, поправила волосы и поднялась из-за стола. Перед Сергеем вновь оказалась властная и жесткая женщина.

— Нам пора. Об этом разговоре — никому! Идёмте, Сергей.

Поднявшись в скоростном лифте, они очутились в командном центре, оборудованном по последнему слову техники. Кармис Клю привела его на командное возвышение перед большими голографическими экранами. Вокруг располагались многочисленные рабочие места операторов, мужчин и женщин в одинаковой форме Сил Обороны Содружества.

— Не будем терять времени. В ближайшие полчаса мы активируем систему «Армагеддон». В боевом режиме.

Сергей чуть не поперхнулся и даже немного закашлялся. Он знал, что установка, которую он так долго создавал, может применяться и как оружие. Вот только в глубине души он до последнего надеялся, что использовать её будут в качестве источника энергии для удалённых колоний Содружества. Слова же Кармис Клю холодным душем обрушились на его утомлённый разум. Всё-таки оружие. Всё-таки война.

Восстановив дыхание, Сергей негромко спросил:

— Конфедерация?

Женщина тут же ответила:

— Нет. Что-то новое. Мы называем его Иксом.

— А вы не пробовали с ними договориться?

Кармис Клю строго глянула на Сергея:

— Вчера Икс уничтожил Защитный пояс Марса.

На одном из экранов появилось смуглое волевое лицо, которое Никитин посчитал знакомым, хотя и не смог вспомнить, почему. Повернувшись к женщине, голограмма произнесла:

— Кармис! Что у вас?

— Мы готовы, Аджит.

— Начинайте.

Кармис нажала какую-то кнопку, и на соседнем экране появилось изображение, переданное с транспорта «Ли, Чжан и Коэн». В рубке Сергей увидел Вана Ли в космическом комбинезоне и двоих пилотов, экипированных точно так же. «Всевидящее око» располагался возле портативного пульта управления установкой. Никитин вгляделся в показатели, но они были слишком мелкими.

— Телеметрия передаётся? — спросил он у Кармис Клю. Та кивнула, нажала что-то ещё, и на экране перед Сергеем появились нужные данные.

Вместо камер для образцов в этой версии установки использовался видоискатель. Увидев на его экране гигантское скопление движущейся материи, инженер подумал, что никогда в жизни не видел ничего подобного. Странные эволюции неведомых частиц завораживали. Сергей подумал, что можно было бы найти закономерности в их циркуляции.

Расстояние до Икса оказалось очень большим. Транспорт концерна уже прилично отошёл от орбиты Марса. Никитин прикинул, что установка будет работать почти на предельной дальности. Увидев же массу, которую предстояло превратить в энергию, Сергей похолодел. Она превосходила запланированные значения на три порядка. А вдруг у них не получится? Потом инженер представил себе, сколько разумных существ может находиться на загадочном Иксе, и начал массировать виски. Не допускают ли они непоправимую ошибку? Это не укрылось от бдительной Кармис, но она истолковала его жест по-своему.

— Что-то не так с данными?

Сергей лишь обессиленно помотал головой. А первый квестор распорядилась:

— Начинайте.

Потянулись томительные минуты. Свету, чтобы долететь от Земли до точки, где находился Ван Ли, требовалось более десяти минут. Никитин разглядывал на экране текущую конфигурацию небесных тел в главном поясе астероидов и гадал, к чему приведёт пуск установки. В груди уже не просто горело: казалось, что сердце сжалось в маленький комочек и пыталось ухнуть вниз. На работе он в такие мгновения жевал печенюшки, чтобы успокоиться, но сюда ничего съедобного Сергей не захватил.

Вдруг его плеча коснулась чья-то лёгкая рука:

— Угощайтесь!

Кармис Клю протянула Сергею пачку галет. Никитин с благодарностью схватил её и начал распаковывать, но потом вдруг замер:

— Но как вы догадались?

— Молодой человек! У меня есть внуки и правнуки. Я прекрасно знаю, что означает мужской взгляд, подобный вашему!

Наконец, Ван Ли в рубке транспорта кивнул и сделал несколько быстрых движений пальцами на голографической клавиатуре. Сергей вдруг задумался о том, что чувствует сейчас «Всевидящее око». Есть ли у него страх или гнетущая душу ответственность за геноцид пришельцев? Интуиция подсказывала, что вряд ли. Скорее, хорошо скрываемое нервное ожидание результатов эксперимента. Боевое применение не оставляло альтернатив. Если что-то пойдет не так, то больше Ван Ли в бюро не появится. Впрочем, если верить военным, то возможно и появляться будет негде…

Солнечная система, 22.12.2112, 14-00 UTC

Рой не зря ждал, Рой редко ошибался. Существа оказались достойными. Пусть и не сразу, но они отплатили за доброту той же мерой. Совокупный разум отметил, что подобное сочетание технологий и точности доставки энергии встретилось впервые. Если бы этот энергетический выплеск произошёл возле места материализации Роя, то вызывал бы серьезные повреждения, которые тут же пришлось бы компенсировать поглощением низших существ и их ресурсов. Но они оказались осторожны и внимательны, использовав для расщепления пояс астероидов. В результате совокупный разум сумел принять этот щедрый дар без какой-либо угрозы для себя. Его хватит на многократное изменение метрики пространства-времени в энергетическом коконе, обволакивающем Рой.

Совокупный разум удивился, что столь богатые энергией существа не смогли избавиться от мусора вокруг одной из планет, но решил, что те ещё не вышли на должный уровень осознания своего потенциала. Рой оценил щедрость существ, всё ещё находящихся в самом начале пути к сияющим вершинам разума, и решил их отблагодарить. Проанализировав весь массив данных, полученных в системе жёлтой звезды, Рой выбрал из своего безбрежного опыта то, что они могли понять. Коллективный разум отправил сведения в той же несовершенной форме, которая использовалась для переговоров между основными центрами существ и их маленькими кораблями, бороздившими ближнее пространство. После этого Рой решил продолжить свое странствие.

Новый Рим, 22.12.2112, 14-05 UTC

Напряжение в командном центре Сил Обороны Содружества достигло высшей точки, когда в помещении появился смуглый широкоплечий мужчина с глазами тигра, окружённого охотниками и из последних сил отбивающегося от спущенных на него собак. Все почтительно расступались перед ним.

Поднявшись к Кармис, мужчина спросил:

— Как прошло?

Первый квестор ответила непривычно тихим голосом:

— Ждём результатов.

После нескольких оглушающей секунд тишины пришло сообщение от анализаторов. Монотонный искусственный голос невозмутимо произнёс:

– Зафиксированы гравитационные аномалии во внутренней зоне главного пояса астероидов. Пропал визуальный контакт со ста пятью объектами из семейства Флоры.

Смуглый мужчина подбежал к ближайшему оператору и вскричал:

– Что с Иксом?

Женщина в форменной одежде произвела быстрые манипуляции в контуре ввода и робко ответила:

– Координаты те же. Видимых изменений в объекте не выявлено, Интеррекс.

И тут Аджис взорвался. Злым голосом, срывающимся в фальцет, он завопил:

– Что?! И это ваш «Армагеддон»?

Затем, сделав несколько шагов по направлению к командному возвышению, он уставился на Кармис:

– Ты понимаешь, что сделала? Нам всем сейчас придёт Армагеддон…

Интеррекс опустился в ближайшее свободное кресло и забормотал:

– Час пробьет, и появится дваждырожденный на чёрном коне с пылающим мечом в руке. И истребит он врагов, и уничтожит этот мир, и восстановит дхарму…

Кармис спустилась со своего места и подошла к Интеррексу:

— Аджит!

Но лидер Содружества не слушал своего первого квестора и продолжал бормотать на этот раз на родном шведском что-то про Калки Вишнуяшаса и Кали-Югу. Его перебил монотонный искусственный голос:

— Визуальный контакт с Иксом прекратился.

Кармис быстро скомандовала:

— Проверить во всех диапазонах!

Потянулись томительные минуты ожидания. Все, кто не был занят своими должностными обязанностями, боялись лишний раз вздохнуть. Сергей застыл с галетой во рту, глядя на большой экран. Даже Аджит перестал бубнить и обмяк в кресле. Когда искусственный голос продублировал отрицательный результат поисков, Кармис Клю произнесла своим громким голосом:

— Граждане Содружества! Поздравляю вас с успешным окончанием операции!

Тут к первому квестору подошёл мужчина в гражданском и что-то прошептал на ухо. Кармис улыбнулась. В этот момент она снова очень напомнила Сергею его бабушку, торжествующую по поводу того, что всё произошло именно так, как она и предупреждала. Кармис объявила:

— Всё прошло по плану. Мы показали Иксу, что с нами нужно считаться, но оставили дорогу для отступления. И Икс покинул наши пределы! А в качестве компенсации за своё недальновидное поведение оставил нам большое количество информации, важной и полезной для Содружества.

Командный центр рукоплескал. Это был момент триумфа Кармис. Но Сергей, прикидывавший, почему установка не обратила Икса в чистую энергию, успел поймать строгий взгляд, адресованный именно ему…

Москва, 17.07.2114, 12-20 UTC

Глайдер последней модели приземлился на парковке у многоэтажки. Сергей осторожно вылез из аппарата, стараясь не уронить букет и коробку со шварцвальдским тортом. Впрочем, это оказалось менее сложно, чем завязать новый галстук. От помощи Маши Сергей гордо отказался, а необходимой сноровки сам пока ещё не приобрёл.

Костюмы Никитин не любил, но новый статус обязывал. После инцидента с Иксом в подмосковном конструкторском бюро концерна «Ли, Чжан и Коэн» началась бурная реорганизация. Компания спешно нанимала новых сотрудников и открывала новые лаборатории. Сергей Никитин получил должность руководителя направления. Теперь под его началом находилось несколько лабораторий, занимающихся технологиями Икса. Работы предстоял непочатый край. Сергей возглавлял проект звездолёта дальнего радиуса. К гиперпространственному двигателю, чьё создание ожидалось уже в ближайшие годы, требовалось разработать корабль, способный его использовать.

Поседевший после испытаний в космосе Ван Ли уволился. Поговаривали, что он уехал в родной Сан-Франциско, чтобы проводить всё свободное время с внуками.

Аждит, не дожидаясь положенных пяти дней, сложил с себя полномочия Интеррекса сразу же после памятных событий в командном центре. Он закончил с политикой, вернулся к родителям в Мальмё и построил в парке рядом с гольф-клубом храм Кришны-Говинды, защитника Земли. Консулом вместо Аджита назначили Кармис Клю. Вдвоём с Митико Вакамией они успешно руководили Содружеством уже второй срок подряд. Как-то Сергей даже встретился с Кармис, когда она посетила концерн «Ли, Чжан и Коэн»…

Но сейчас Сергей волновался вовсе не из-за работы. Ему предстояло показать бабушке свою возлюбленную. Анна Ивановна настоятельно просила, чтобы в этом году, на день её рождения, внук обязательно пришел с девушкой. Сергей, конечно, упирался, но после событий в командном центре Нового Рима внезапно понял, что уже несколько лет работал вместе с самой прекрасной женщиной во Вселенной…

Маша задержалась в салоне красоты и обещала подойти попозже. Не доверяя ботам, Сергей вручил бабушке торт и сказал, что с цветами поможет сам. Ведь в большой комнате уже собрались гости. У Анны Ивановны было много друзей…

Старую хрустальную вазу с цветами Сергей поставил на бабушкин столик. На обратном пути Никитин случайно задел локтем шкатулку, с которой очень любил играть в детстве. Тогда он представлял, что внутри спрятан пиратский клад, и рисовал карты, по которым друзья должны были найти сокровища.

Шкатулка упала на бок и раскрылась. Среди потускневших от времени украшений, бус, цепочек, брошей и колец на полу оказался небольшой серый чип-модуль. Сергей поднял его и глянул маркировку. «Ли, Чжан и Коэн». В этот момент в комнату заглянула бабушка.

— Серёженька! Ты скоро?

Увидев модуль в руках внука, Анна Ивановна принялась оправдываться:

— Помнишь, как мы здорово играли с тобой в детстве? Я как-то раз, когда уборку у тебя делала, так расчувствовалась, что вот, оставила себе…

Расценив молчание внука, как укор, бабушка сказала чуть тише:

— На память… Из твоей башни… На столе была. Ты ведь не сердишься?

Повертев в руках бота, Сергей вдруг испытал момент озарения. Все подробности События Х явились перед ним в новом свете, все детали головоломки стали на свои места. Так вот оно что!

Аккуратно положив чип-модуль на стол, Сергей порывисто обнял изрядно удивившуюся Анну Ивановну.

— Знаешь, буль, я так тебя люблю!

9. Пророчество

— Говорят, что когда-то ночное небо над нашей родной планетой было чёрным и всё его усыпало бесчисленное количество разноцветных звёзд. Но так случи…

Экскурсовод не закончил фразу и энергично замахал руками на верзилу, протянувшему волосатые лапы к предмету экспозиции:

— Куда?! Уберите руки! Это ценнейший экспонат, единственный электронный носитель информации, уцелевший после Аномалии. Это…

— Котлета, — ухмыльнулся верзила, но лапы убрал. По круглому залу музея с высоченным потолком прокатился многоголосый смешок.

— Она самая! — гоготнул другой посетитель, очень похожий на типа с волосатыми лапами, только пониже ростом. — Вот и я про то же. Светлейший, ты это… не пойми чего не так, трындаешь ты просто гладорно, только бы и слушал. Но на пустой желудок скантово это и…

— Когда пожрать дадут? — перебил товарища верзила.

Мэтр астроистории, член-корреспондент соответствующей Академии, действительный транфессор Министерства Науки, светлейший Абыр Клов вздохнул и вытер липкий пот с блестящей покрасневшей лысины. Сперва он хотел было возмутиться, и даже повернул голову в сторону дежурного светлого, но передумал и махнул рукой по направлению к небольшой двери.

— Там вас накормят. Спасибо за то… — продолжать дежурную фразу ему не хотелось, и он снова вздохнул. — Разве могу я ставить науку между вами и дарами министерской кухни? Разве смею возводить из знаний препятствия для насыщения чрева?

— Вот и трок! — пробасил верзила и двинулся к двери, не обращая внимания на экскурсовода. Остальные просветляющиеся из группы со станции переработки мусора отправились за товарищем.

— Идите-идите, — ворчал в полголоса светлейший Абыр, поправляя древнюю флэш-карту на специальной подставке. — Тоже мне придумали, умники из правительства. Народное образование, просвещение масс. Да их сюда только колбасой и загонишь. И слушать ничего не хотят, вот уж…

Он не успел договорить, потому что заметил краем глаза движение рядом. Светлейший Абыр обернулся и увидел посетителя из группы, только что умчавшейся за колбасой. Это был молодой парень лет двадцати с небольшими усиками на простоватом лице, широкими плечами и выпирающими из-под тонких рукавов стандартной спецовки просветляющегося бицепсами.

— А вам что? Колбасы не досталось?! — нахмурился светлейший Абыр. Ему вдруг захотелось выплеснуть всю злость за осквернение центра Науки такими вот посетителями. — Или забыли где выход?!

— Н-н-нет, — только и смог произнести парень. — Я с-спросить хотел.

Светлейший Абыр продолжал хмуриться, но уже не так сильно. Это приободрило просветляющегося.

— Н-нет-нет, не про колбасу. Н-ну её эту колбасу. К вечеру уже переварится, да и всё. А вот история…

Он даже приподнял правую руку, мучительно пытаясь подобрать сравнение и красиво описать то, что он думает про всё это. Но, вероятно, образовательный уровень просветляющегося не позволял это сделать с требуемой лёгкостью. Лицо парня покраснело, создав интересную цветовую гамму с синей стандартной спецовкой. Это развеселило Абыра, и светлейший транфессор с лёгкой улыбкой сказал:

— История остаётся на века и даёт богатейшую пищу для сознания всю нашу жизнь. Ну-с, что вас заинтересовало, молодой человек?

— Икс, — слегка наклонил голову просветляющийся со станции переработки мусора.

— Какой ещё икс? — снова нахмурился светлейший. — Слушайте, вы что, решили шутки шутить? Иксы и игреки — про это вам в Центре математики лучше расскажут. Правда, там только растительные котлеты предлагают. Чего уж с них взять-то.

— Да не-е-е! — махнул рукой парень. — Это звать меня так, Икс.

— Хм, неужели?

— Гилдан даю, что чистая правда. Икс. Икс Вокуч. Из Малых Котелков.

— Ладно, рад знакомству. Меня зовут Абыр Клов. Для вас — светлейший Абыр, — кивнул действительный транфессор. — Что же вы хотели узнать, Икс?

— Я бы хотел посмотреть на небо в вашу штуку, — выпалил Икс и тут же съёжился. Здоровый крепкий парень, который, должно быть, с лёгкостью постоит за себя в драке, и вот так вот стушевался перед мэтром астроистории. Это настолько польстило светлейшему Абыру, что он даже не поправил собеседника, назвавшего телескоп штукой, и не потребовал заполнять обычные двенадцать анкет для допуска по полной форме. Мэтр подмигнул дежурному светлому и открыл неприметную дверь напротив той, за которой скрылись искатели колбасы. Узенькая металлическая лестница, спрятанная в толстой стене, вела в самое сердце Центра. Преодолев два полных оборота по спирали, они оказались возле огромного телескопа, гордости Министерства Науки.

Икс так и замер на пороге громадного круглого зала, в центре которого расположилась высокая, в десяток человеческих ростов башня, к вершине которой была приделана очень длинная металлическая труба с мощным противовесом. Светлейший глянул на парня: тот стоял с округлившимися глазами и даже позабыл закрыть рот. Вряд ли он когда-то в своей жизни видел хоть что-нибудь подобное. Абыр улыбнулся и набрал код на замке, а когда дверь открылась — предложил Иксу подняться по винтовой лесенке внутри башни.

Когда они очутились в верхней кабине, где помещались три стула и множество приборов, мэтр нажал что-то на пульте, и входная дверь щёлкнула.

— Герметизация, — пояснил Абыр остолбеневшему просветляющемуся. Потом он вдавил ещё одну кнопку — и большая часть сферического потолка над залом раскрылась, открыв жутковатое мрачное небо. Светлейший чувствовал себя проводником в мир прекрасного и удивительного. И не беда, что его слушателем был ничтожный просветляющийся: в конце концов, нести свет знаний в массы было самым любимым занятием транфессора.

— Когда-то мы располагали и более продвинутыми инструментами для наблюдений. Достаточно вспомнить рефлекторы с адаптивной оптикой — они были больше, чем всё это здание целиком. Но экстремально мощная солнечная вспышка в ходе Аномалии уничтожила всю электронику, которая ими управляла, и воспроизвести её у нас до сих пор не получилось. Впрочем, не буду вас утомлять скучными подробностями. Давайте уже посмотрим в окуляр.

Светлейший подставил глаз к прибору и непроизвольно поёжился. Да, он уже давно привык, что тёмно-серое пятно занимает девять десятых видимой области наблюдения, но каждый раз надеялся на чудо. Самые яркие звёзды, чей свет как-то пробивался через эту толщу космического мусора, казались жуткими багровыми искорками, подсвечивавшими вещество вокруг в самые мрачные тона.

— Взгляните, Икс, — пригласил мэтр к окуляру своего гостя. — В каталоге NDN, составленном астрономами через сотню лет после Аномалии, это газово-пылевое облако значится под первым номером. В прошлом году NDN-1 доползло уже до орбиты Сатурна и явно не собирается останавливаться.

— А эта самая пыль… — пытался подобрать слова Икс, не отрываясь от окуляра. — Она опасна?

Светлейший Абыр в очередной раз представил себе, что будет после того, как Облако поглотит орбиты, занимаемые человеческими колониями, и вздрогнул.

— Последствия поглощения просчитаны по нескольким моделям, но даже в самом лучшем варианте получается, что людям не поздоровится. Особенно, когда Облако дойдет до Земли и Солнца.

— Оно может проглотить Солнце? — посмотрел Икс округлившимися глазами на мэтра.

— Ну, вы это очень уж образно сказали, — замялся на секунду транфессор. — Но в каком-то смысле да. А вы, часом, стихами не увлекаетесь?

Почему он задал такой неожиданный вопрос, светлейший Абыр и сам не понял. Видимо очень уж впечатлило его такое образное сравнение.

— Немного, — покраснел Икс и отвёл взгляд в сторону.

— Это просто замечательно, — подбодрил его транфессор. — Я сейчас скажу вам фразу, а вы должны будете её продолжить. Сможете?

— Я попробую, — нерешительно ответил просветляющийся.

— Огромная тёмная туша… — нараспев прочитал светлейший Абыр, не спуская глаз с Икса. Тот сглотнул и промямлил:

— … проглотит светило дневное.

— И свет его белый обруша…

— … проклятье падёт роковое.

Улыбка пропала с лица транфессора. Теперь он смотрел на своего гостя серьёзно и даже немного подозрительно.

— Откуда вы знаете Пророчество?

— Я не…

Но Абыр не дал ему договорить:

— Кто такой чудовищный дверь инозвёздный?

В глазах Икса появился страх, а мощные руки его начали дрожать. А светлейший не унимался:

— Что вы знаете об ордене Медведя Судьбоносного? Зачем пришли в мой Центр? Кто вас послал?

И тут просветляющийся зарыдал. Светлейший Абыр не выносил три вещи. Во-первых, когда чего-то не мог и оказывался хуже других. Во-вторых, главу Министерства, лучезарного Нег Рупа. А в-третьих, ярких эмоций, которые в силу особенностей характера, всегда казались ему чрезмерными и лишними.

Поскольку такой плач одновременно был и эмоцией, и тем, что светлейший не мог так просто остановить, трансфессор на мгновение впал в отчаянье. Собрав остатки своей воли, светлейший Абыр усадил Икса на стул и начал отпаивать водой из запасов дежурного наблюдателя.

Нет, конечно же, в его Центр вполне могли подослать шпиона под видом простоватого работяги. Такое светлейший Абыр допускал. В Министерстве Науки существовало, как минимум, три группировки, которые ожесточённо боролись за власть. И методы этой борьбы порой были весьма изощрёнными. Но вот чтобы шпион оказался ещё и отменным лицедеем, способным столь естественно и правдоподобно плакать, — в такое транфессор верить отказывался.

— Пейте-пейте, — подал он Иксу ещё один стакан. — И молчите, пока не успокоитесь. Не хватало ещё всю воду на вас извести.

Молодой человек кивнул, залпом осушил стакан и вытер рукавом раскрасневшееся от слёз лицо.

— Итак, вы пришли в себя?

Дождавшись утвердительного кивка, Абыр продолжил допрос, но теперь уже более мягким тоном:

— Откуда вам известно Пророчество?

— Не знаю я никакого пророчества, — сказал Икс и шмыгнул носом.

Испугавшись, что тот снова расплачется, светлейший Абыр решил действовать ещё тоньше.

— Не волнуйтесь вы так, молодой человек. Это я ведь пошутил, скажем так. Никакой вы не шпион, да и пророчества не существует. Уж не думал, что вы так напугаетесь. А стишок-то, откуда знаете? — с трудом произнес последнюю фразу трансфессор. Называть величайшее Пророчество, способное спасти весь мир, стишком, — это просто кощунство. Но ради истины можно пойти и на это.

— Про чудовище и медведя?

— Про них, родимых.

— Так это ж от бабули. Она мне перед сном трындала, почти каждый вечер. А я так любил эту сказку, что захардил уже лет в пять.

— А бабушка откуда её знала? — еле сдерживаясь от нетерпения спросил светлейший Абыр.

— Так от своей бабули. Она очень радовалась, что я захардил: в нашей семье стишки — это скантово.

Вот оно что! Хранители! Сердце у светлейшего Абыра рвалось из груди, лысина покрылась потом. Перед ним сейчас сидел Хранитель Пророчества. Самый настоящий! Именно Абыр нашел его, а не эти выскочки, которых непонятно зачем взяли в тайный орден.

— Удивительно,— пробормотал светлейший. — А можете вы вспомнить, что там было после слов «И верные сделают дело, и путь через годы прознают. И то, что в минувшем созрело, они как по нотам сыграют»?

Икс кивнул, набрал в лёгкие побольше воздуха и бодро оттарабанил:

— Там было так:

«Что нужно Медведю, чтоб выиграть бой?

Распутать узлы, что навиты судьбой,

Обрезать пути, что ведут в никуда,

И свет сохранит наша матерь-звезда!"…

Слушая строфу за строфой, светлейший Абыр менялся в лице. Все учёные человечества знали, что большая часть Пророчества утрачена во время Аномалии, но никто из них даже и не подозревал, что лакуну в тексте может заполнить кто-то из низших. А он, Абыр Клов, не просто отыскал Хранителя, но ещё и собрал значительный фрагмент Пророчество. Это же фурор, сенсация! Возможность… О том, какие перспективы это могло открыть, он даже боялся подумать. Стать спасителем человечества...

Впрочем, светлейший Абыр достиг научных вершин, пробиваясь своим умом, а не родственными связями. Аномалия выкинула многих людей с Земли на астероиды и громадные космические станции задолго до его рождения, а катастрофические последствия от прихода Облака начнутся для человечества после его смерти, так что сейчас стоит побеспокоиться о настоящем. Своём настоящем.

***

Орден Медведя Судьбоносного располагался в неприметной пристройке к зданию Академии наук на Палладе. Когда после Аномалии было принято решение рассредоточить человечество по всем небесным телам Солнечной системы, на которых только можно было создать обитаемые колонии, второму по размерам объекту Главного пояса астероидов выпала великая честь принять лучших учёных. У пристройки не было такого монументального фасада в древнем стиле с колоннами и горельефами на фронтоне, как у Академии. Она не пыталась произвести впечатление, а наоборот, скрывала своё величие. Большая часть здания Ордена уходила вниз, под поверхность. Светлейший Абыр бывал на пятом подземном этаже, но по слухам их существовало не меньше десятка.

Большинство жителей Паллады даже никогда и не слышали о таком учреждении. Но зато именно здесь можно было встретить самых влиятельных представителей человечества и почти всех лучезарных одновременно.

К неприметной двери без ручки и каких-либо опознавательных знаков светлейший Абыр подходил медленно, иногда оглядываясь по сторонам. К тому же он старался держать в поле зрения Икса, шедшего позади. В голове металась абсурдная, но такая пугающая мысль: «Главное, чтобы кто-нибудь не перехватил его. Важно, чтобы никто не понял, зачем я собрал внеочередное собрание Капитула и Совета».

Так сильно трансфессор не переживал с момента, когда в день защиты его первой учёной степени на космической станции, где он тогда жил, внезапно отключили искусственную гравитацию. От неожиданности он потерял координацию, замахал руками и выронил саквояж с иллюстративными материалами к диссертации. Саквояж раскрылся, и множество ценных артефактов, взятых из разных научных коллекций, пришлось собирать по коридорам и стволам станции целую вахту. Лучезарный Асил в тот день вошёл в положение и разрешил перенести защиту на другую дату, но ужас, который пережил тогда Абыр, намертво впечатался в память.

В своем любимом Центре мэтр астроистории чувствовал прилив сил, смаковал предполагаемый триумф и готов был принимать поздравления. Теперь же, проходя мимо правительственных флаеров новейших моделей, трансфессор заволновался и даже отметил, что кисть правой руки у него дрожит. Сосредоточившись, он добился, чтобы эта конечность расслабилась, но тут же начала подрагивать левая.

В голову закралась еще одна неприятная мысль, от которой по позвоночнику пробегал холодок, а ноги цепенели. А что, если он ошибся? Вдруг этот мальчишка выдумал недостающие строки? И теперь это вскроется, и он, Абыр, покажет себя доверчивым идиотом, недостойным Ордена?» Эту мысль он старался не додумывать, потому что её продолжение могло лишить транфессора последней уверенности. Вдобавок ко всему пришлось весьма невежливо поговорить с дежурным членом Совета, добиваясь созыва внеочередного собрания. Если недостающие строки Пророчества не мистификация и не самообман — про это никто потом не вспомнит. Но если что-то пойдёт не так — с научной карьерой и положением в обществе, возможно, придётся распроститься навсегда.

***

Совет Ордена обычно заседал в просторном зале, Aula Magna, занимавшем сразу три уровня здания. Капитул не пожелал тратить средства на какую-либо особенную отделку, но зато к этому помещению, защищённому от прослушивания и несанкционированного доступа по последнему слову техники, примыкали главные лаборатории всех основных научных направлений. Так что важнейшие персоны Ордена могли дожидаться собраний, занимаясь важными делами, а потом переходить в зал заседаний, не теряя времени попусту.

Вот и сейчас, войдя в Aula Magna, светлейший Абыр увидел только дежурного члена Совета за круглым столом в центре зала. Других членов Ордена ещё не было. Но дежурный нажал кнопку на своём пульте — и тут же Aula Magna начала заполняться. Процесс занял не более пяти минут.

Вёл собрание лучезарный Вал Кордис, секунд-магистр Ордена, виднейший физик и нейробиолог человечества. Его могучую фигуру, выделявшуюся среди всех членов Ордена высотой и шириной плеч, венчала лысая голова неправильной формы. Абыр редко имел дело с секунд-магистром, поэтому немного волновался. Но Кордис не выказал ни малейшей досады из-за незапланированного мероприятия. Более того, в глазах секунд-магистра читалось любопытство.

Когда светлейшего Абыра вызвали с трибуны на место докладчика за круглым столом, он уже немного успокоился. Уверенно поприветствовав собратьев по Ордену, светлейший Абыр туманно поведал о своих архивных изысканиях, которые помогли устроить встречу с Хранителем. Потом попросил дозволения ввести в Aula Magna недостойного просветляющегося. Неожиданно против этого высказался один из членов Совета, тоже астроисторик, светлейший Каруд Пут. Ранее Абыр не имел с ним никаких конфликтов, как впрочем, и точек соприкосновения. Но в прошлом году, когда из членов Ордена выбирали новых советников, Пут обошёл Абыра на два голоса. И с тех пор между астроисториками завязалось соперничество, иногда переходящее в откровенную вражду.

— Я не понимаю, зачем нам, очень занятым и уважаемым людям, слушать какого-то просветляющегося? Если светлейший Абыр не в состоянии самостоятельно изложить всё то, ради чего он собрал заседание, следует задуматься о том, имеет ли смысл его присутствие в нашем Ордене?

Но на это замечание неожиданно резко ответил председательствующий:

— Светлейший Пут, могу ли я попросить вас озвучить девиз нашего Ордена?

Чуть опешивший астроисторик с некоторой задержкой произнёс:

— Finis sanctificat media.

Лучезарный Кордис кивнул и задал второй вопрос:

— А какова наша цель?

Пут негромко сказал:

— Спасение человечества.

— Прошу вас не забывать об этом.

Затем Кордис нажал кнопку на своём пульте и скомандовал:

— Проведите к нам просветляющегося Икса Вокуча.

Светлейший Абыр даже немного развеселился, когда увидел парня, вошедшего в зал. Крупный и мускулистый Икс так переживал и сутулился, что казался раза в полтора меньше. Это смотрелось особенно забавно, поскольку здоровяка окружали в большинстве своём тщедушные, сутулые, или же чрезмерно полные члены ордена.

Лучезарный Вал Кордис приветливым голосом задал несколько наводящих вопросов, которые помогли юноше чуть успокоиться. Так что когда дело дошло до зачитывания текста Пророчества, голос просветляющегося даже не дрожал.

Но едва Икс закончил говорить, со своего места вскочил покрасневший от негодования Каруд Пут. Визгливым фальцетом светлейший завопил:

— Это ересь! От начала и до конца! Вы только вдумайтесь, чем пичкает нас этот ничтожный раб своей плоти, науськанный так называемым светлейшим Абыром. Это слишком просто, чтобы быть истиной. Это, это…

— Светлейший Пут, — перебил его председательствующий. — Простота — основа порядка. Или вы уже забыли курс общей философии, который вам читали в университете?

Абыр незаметно потирал руки, тщетно пытаясь скрыть довольную улыбку. Такое публичное унижение оппонента не могло не принести радости. Но явно ликовать в присутствии всего Совета Ордена было неприлично. И когда Абыр заметил, что лучезарный Вал Кордис строго смотрит на него, то сделал вид, что просит слова. Поднявшись, светлейший произнёс самым примирительным тоном:

— К чему этот спор? Надо запустить юношу в прошлое, чтобы он выяснил полный текст Пророчества. Я провёл предварительный анализ: Икс действительно потомок Хранителей.

Светлейший Абыр вывел на главный экран результаты аутосомного ДНК-теста здоровяка. Лучшие умы человечества вразнобой запричитали:

— Прямая линия…

— Это невозможно!

— Сенсация…

Все галдели, перебивая друг друга. Молчали только лучезарный Вал, светлейший Абыр и сам виновник текущих событий Икс, не знавший, куда спрятаться от множества взглядов, направленных на него.

— Это удивительная удача, что я нашел прямого потомка создателя Пророчества, — громко и размеренно произнес светлейший Абыр, когда все немного успокоились, — ведь только он может вернуться в прошлое и связаться со своим предком.

— Что же, я думаю, что теперь у достопочтенных членов Совета более нет возражений, и мы отправим Икса к его великому предку, дабы он смог узнать о том, как создавалось Пророчество. Возможно, это позволит нам понять, как спасти человечество, когда NDN-1 поглотит Солнце. — подытожил лучезарный Вал.

***

Туман над Темзой стоял такой, что не было видно не то, что соседнего берега со зданием парламента, а даже грохочущий по брусчатке кэб в десятке шагов впереди. Тёмные тени прохожих то сгущались, превращаясь во что-то материальное, то растворялись, исчезая в серой угольной дымке. Помимо угля пахло ещё сыростью и почему-то селёдкой, словно где-то рядом обосновался рыбный базар.

Николай поёжился от холода и, скрестив руки на груди, начал подпрыгивать на месте, надеясь немного согреться. Хилое видавшее виды пальтишко едва сходилось на его крупном теле, а рукава заканчивались выше запястий на пару вершков. Посетители госпиталя Святого Фомы с недоумением поглядывали на высокого худого небритого юношу.

Врач, с которым «Одесские новости» в этот раз передали его гонорар, запаздывал. Свои часы Николай давным-давно уже продал, чтобы разжиться деньгами, так что приходилось ориентироваться на Биг Бэн, в который били каждые пятнадцать минут. Чтобы не умереть от голода в Лондоне, он каждый день бродил по огромному городу, предлагая свои услуги, где только было возможно. Но его отовсюду прогоняли, потому что у него был грязный воротничок и потому что говорил он по-английски с жутчайшим акцентом. Такой акцент ни у кого не вызывал доверия.

В жуткой дыре на Great Church Street, куда он перебрался после отъезда Маши в Одессу, завтраками не кормили. Ему ещё повезло, что карманник, снимавший ранее эту холодную комнату с камином, из которого вечно сыпалась сажа, оплатил на месяц вперёд доставку молока и булок. А когда воришка не по своей воле съехал в Брикстонскую тюрьму, его предусмотрительность сильно помогла Николаю.

Смутные очертания людей, похожих на призраков, а, может быть, и призраков, неотличимых от обычных лондонцев, проплывали рядом почти безмолвно. Холод пробирался всё глубже, пробирая до самых костей. Голова закружилась, и Николай пошатнулся. Он жадно смотрел по сторонам в ожидании врача из Одессы, а мысли уже разлетались, путались, мешались.

Вдруг он услышал голос. Нет, не рядом и не издали, ни с катеров, проходивших по Темзе, и не из кэбов, что ползали в тумане где-то поблизости. Нет. Этот голос шёл откуда-то изнутри. В груди ухнуло, и Николай покрепче сжал кулаки. Только не это! Только не сходить с ума! Сосредоточиться! Слишком сильными были воспоминания, когда Николай решил взглянуть на обитателей госпиталя святой Марии Вифлеемской, именуемого в просторечии Бедламом. С тех пор больше всего на свете он боялся потерять рассудок.

Замотав головой, он побежал вдоль Темзы, не разбирая дороги. А в мозгу слышался чужой голос, в котором можно было даже различить и понять слова: «Меня слышно? Ответьте, слышно ли меня?»

Не по-весеннему холодный ветер бил в лицо, развевая волосы и пытаясь сорвать шляпу. Придерживая улетающий головной убор, Николай вспомнил свой широкополый стетсон, так не похожий на традиционные английские котелки и фетровые федоры. Ему очень нравилась эта шляпа, да и Маша считала, что этот стетсон ему очень идёт. Но лондонцы такого не приемлют. Пришлось обзавестись унылым старомодным котелком.

Голос в голове не прекращался. Николай рванулся к гранитному парапету и прижался лбом к холодному камню.

— Слышу вас! Перестаньте кричать! Что вам надо?

***

Работу Николай получил случайно. По приезду в Лондон, он почти каждый день заходил в библиотеку Британского музея, проверяя факты для своих статей в «Одесские новости». Когда же удалось отправить Машу в Одессу к родителям, он просиживал в библиотеке целыми днями, читая запоем Диккенса, Теккерея и других местных классиков, не обращая внимания на звонки, отмечающие время завтрака, чая, обеда. В просторном зале под огромным светлым куполом в окружении трёхэтажных стеллажей по периметру стен можно было забыть и о голоде, и о жалкой комнатушке в жутком районе, и о гонорарах, которые постоянно задерживали «Одесские новости».

Убедившись по приезду в страну, что никто не понимает его английский язык, он старался ни с кем в читальном зале не заговаривать, ограничиваясь записками. Но однажды пожилой администратор, запомнивший его за несколько месяцев, вдруг спросил, из какой он страны, и, узнав, что из Российской империи, посетовал на то, что в библиотеке до сих пор нет каталога книг на русском языке. Вскоре Николай уже занимался его составлением, получая за эти труды целый шиллинг в день. А за половину шиллинга в Лондоне можно было купить ленч.

Как-то Николая позвали в хранилище особо ценных рукописей, чтобы он составил карточки на пергаменты, написанные церковнославянским языком. Администратор дал задание и ушёл, оставив его одного. Николай, закончив карточки, потом долго ходил между стеллажей, рассматривая то, чем так гордилась библиотека Британского музея: огромные манускрипты, инкунабулы и палеотипы, древнейшие свитки и кодексы. А когда он уже собирался уходить, то заметил на столе хранителя, вышедшего перекусить, старинную книгу. На обложке из свиной кожи, снабжённой ремешком, было написано «Rosarium Philosophorum».

Заинтересовавшись, Николай раскрыл фолиант. Текст на латыни был записан чёрными чернилами готической текстурой, да так, что буквы каждого слова соединялись между собой. Разбирать такие надписи нелегко, и Николай ограничился просмотром иллюстраций, которых в манускрипте оказалось немало. Больше всего запомнился рисунок, изображающий странное крылатое существо с двумя лицами, мужским и женским, стоящее на вершине скалы, и рисунок, на котором лев пожирал солнце. Подписи к тем иллюстрациям отличались редкой замысловатостью. Попытавшись понять, что означает фраза: «я родил тебя, и ты рожден от меня, и одна часть меня оживляет многие части тебя, но ты жаден и ничего не даёшь по сравнению со мной, и тот, кто свяжет меня с моим братом и моей сестрой, будет жить и радоваться, и на всю жизнь ему будет достаточно, если он проживет даже тысячу лет», Николай почувствовал, что вот-вот увидит перед собой фасад Бедлама, и быстро захлопнул книгу.

Выйдя на улицу, он посмотрел на серый лондонский смог, обволакивавший улицы, дома и чахлые деревья английской столицы влажным покрывалом, и в голове сами собой начали складываться строки, навеянные иллюстрациями к «Rosarium Philosophorum». Получилось что-то в духе стихов из «Вертограда многоцветного» Симеона Полоцкого, только на современном языке.

Николай потянулся было за карандашом, чтобы записать это стихотворение, но у него не нашлось бумаги. А после этого, совсем некстати, в голове возник голос, шедший откуда-то изнутри:

— Меня слышно? Ответьте, слышно ли меня? Запишите пророчество! Всё целиком!

***

— Куда?! Куда вы его отправили?! — разносил ассистентов в пух и прах лучезарный Кордис.

— Мы… всего… — пытались оправдаться лаборанты у аппарата, быстро щёлкая по клавишам и переключая тумблеры.

— Ему было страшно, — проговорил Икс, приходя в себя. — И мне тоже.

— Вы понимаете, что можете уничтожить целевой объект или причинить ему непоправимый ущерб? Если провалите второе подключение, то мы не узнаем, как возникло Пророчество. А тогда у нас не останется шансов спасти человечество, и наш мир может быть полностью уничтожен.

Увидев, что разговоры об общем благе мало впечатлили лаборантов, Кордис произнёс более страшную угрозу:

— Или вам хочется немедленно отправиться на самый дальний астероид?!

— Нет! — хором ответили виновные. — Мы сейчас рассчитаем и подготовим оптимальное смещение по оси времени.

— Молодой человек, — обратился лучезарный Кордис к Иксу, — Со вторым погружением придётся немного повременить, но мы его обязательно устроим.

Покинув лабораторию, лучезарный Вал Кордис вошёл в свой кабинет и первым делом запер дверь. Потом проверил защищённость помещения по всем диапазонам электромагнитного излучения. Лишь после этого он поудобнее пристроил в кресле своё массивное тело, вызвал перед собой голографический экран и принялся отслеживать главные параллели Мультиверса, в которых в галактике Млечный путь существовали развитые цивилизации I и II типов по шкале Кардашёва.

Та параллель, в которой он сейчас находился, переживала критический момент. Несколько наиболее перспективных цивилизаций могли исчезнуть в ближайшие сто лет, что не могло не тревожить их Хранителей. Приходилось хвататься за самые призрачные возможности, которые только появлялись.

Просветляющегося Икса, найденного по аналогиям с другими параллелями, агенты Кордиса чуть ли не за ручку довели до Центра астроистории, где на этого простоватого парня ожидаемо клюнул светлейший Абыр Клов. Теперь следовало выжать из этой возможности максимальную информацию. Но ситуация усугублялась тем, что великий предок Икса существовал не во всех главных параллелях. В некоторых его жизненный путь пресекался в возрасте двадцати двух или двадцати трёх лет. И недобросовестные Хранители этих параллелей имели наглость проводить действия, запрещённые Кодексом.

Вал Кордис помассировал широкий лоб неправильной формы и подумал, что ради спасения цивилизаций, которые он курировал, он бы тоже решился на многое. Но стал бы он нарушать Кодекс? Тот ещё вопрос.

Но не надо терять времени даром. Ещё немного — и можно запускать второе погружение. Раз объект взаимодействует с книгой, значит, они на верном пути. Лучезарный Вал Кордис даже ухмыльнулся, оценив проницательность древних Хранителей, создавших трансгетель реальностей с импульсно-волновым усилителем, и уместивших всю его начинку в формате древнего манускрипта. Не на всех действовало устройство, но если срабатывало, то раскрывало потенциал контактёра по-максимуму.Или же сводило с ума. С возможностью прикоснуться к миллиардам версий развития одной лишь ветви Мультиверса мог справиться далеко не каждый. Но если он сохранял рассудок, то мог создавать пророчества на основе образов, переданных трансгетелем.

***

Чашка лёгкого чая, как её называл Николай, приятно обжигала. На заварку денег не было, поэтому он обходился кипятком, с тех пор, как обратил внимание на то, что, если вода очень горячая, а чашка тёмная, то отсутствие заварки почти и не заметно.

Он сидел и смотрел в серые сумерки, которые не могли победить даже редкие уличные фонари. За окном был Лондон, но видел Николай совсем другое. Перед ним раз за разом появлялась обложка той самой книги. Ему хотелось вернуться к ней, хотелось прикоснуться в очередной раз к тиснёной свиной коже и расстегнуть ремешки. И при этом он понимал, что сделав это, он изменит свою жизнь навсегда. Это и пугало, и делало это желание почти непреодолимым.

Дописав карточку на очередную книгу на русском языке, он отнёс свой дневной «урок» администратору, получил честно заработанный шиллинг и уже было собирался выйти на улицу, как вдруг заметил, что ноги сами ведут его в сторону хранилища особо ценных рукописей. И сопротивляться этому Николай не мог…

— Молодой человек, что это вы читаете? — раздался сзади глуховатый, слегка прокуренный голос.

Николай быстро закрыл книгу и обернулся. Перед ним стоял крупный мужчина средних лет со светло-каштановыми волосами и шикарными усами, слегка подкрученными на кончиках. Лицо его казалось очень знакомым, хотя определить, где его приходилось увидеть ранее, сразу не получалось. Было видно, что незнакомец очень силён — широкие плечи и могучие бицепсы просматривались даже сквозь пиджак. А ростом этот мужчина превосходил на дюйм или даже больше самого Николая.

— Да, так. Какую-то древнюю энциклопедию, — произнес молодой человек, стараясь прикрыть часть книги руками.

— «Rosarium Philosophorum», как я погляжу, — ухмыльнулся собеседник.

Николай огляделся — больше в маленьком читальном зале при хранилище никого не было. Сперва он даже немного испугался: незнакомец подошёл к нему совершенно бесшумно, как если бы не шагал по полу, а плыл над ним. Но усатый мужчина выглядел благодушно, а его внешность так располагала к себе, что молодой человек сразу успокоился и указал рукой на соседний стул:

— Прошу вас.

— Благодарю, — произнёс мужчина, но, прежде чем сесть, сделал полупоклон и представился, — Артур.

— Николай, — вскочил юноша с места и тоже слегка поклонился.

Артур аккуратно придвинул стул, не производя ни одного лишнего звука. В маленькой комнате установилась загадочная, почти магическая тишина. Николай во все глаза смотрел на своего нового знакомого, а тот засунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда элегантную курительную трубку с прихотливо изогнутой чашей из светло-медового дерева и серебряной полосой, на которой был оттиснут штамп компании Peterson. Из другого кармана появился кисет, который украшали вышитая цветными нитками монограмма из букв A, C и D.

Артур неторопливо набил чашечку трубки табаком, потом убрал кисет и огляделся по сторонам. Но в хранилище особо ценных рукописей царила тишина. Чирканье шведской спички прозвучало в ней подобно раскату грома. Николай даже вздрогнул, но его собеседник и бровью не повёл, раскуривая свою трубку. Наконец, сделав несколько затяжек, Артур повернул голову и блаженно улыбнулся. Быстро глянув на стол, он поднял глаза на Николая:

— Будьте аккуратны с этой книгой, молодой человек. То, о чём она повествует, слишком опасно для человеческого разума, а тайны, которые она раскрывает, вполне могут обойтись и без нашего с вами внимания.

— Вы её читали? — с энтузиазмом спросил Николай. — Я вот не смог разобрать полностью даже самое начало этого манускрипта.

— Даже не пытайтесь. Порой мне кажется, что большая её часть написана не на латыни, а на каком-то чужом языке, который только притворяется латинским, право слово. Эта книга постигается иначе. Её нужно читать вслух, в крайнем случае — про себя, и она как будто проникает в тебя, просачиваясь, как вода среди камней и песка. Она будто создаёт мост между разумом и каким-то древним знанием, которое давно уже было утрачено в нашем мире.

— К-каким знанием? — приподнял бровь Николай.

— Сложно сказать. Наверное, у каждого оно свое. Полагаю, что к книге не все чувствительны. Знавал я тех, кто видел в строках и иллюстрациях «Rosarium Philosophorum» тайный алхимический смысл, а вот я просто начинаю видеть какие-то образы, картины чего-то странного. Однажды, полистав немного этот манускрипт, я увидал чёрную собаку огромнейших размеров со светящимися глазами и пастью. И года три назад у меня родилась занимательная история, которую с удовольствием читали по всей Англии.

— Так вы писатель?

— Вообще-то я врач, но с практикой покончил, отдав все свои силы литературе, — улыбнулся собеседник. — А «Rosarium Philosophorum» дарит мне вдохновение, когда воображение оказывается в тупике.

И тут Николай, наконец-то, понял, почему лицо Артура показалось ему знакомым…

***

Медленно пережёвывая ломоть хлеба, Николай продолжал писать. Если месяц назад его ещё волновало то, что он не ел мяса уже полгода или то, что в пальто из слишком тонкого габардина особо не походишь на промозглых лондонских улицах поздней осенью, то теперь он забыл обо всем.

Все заработанные в библиотеке деньги Николай тратил на бумагу и чернила. Последнюю неделю он даже не возвращался домой, а умело скрываясь от служителей, устраивался ночевать среди библиотечных стеллажей.

Есть ли какой-то смысл отвлекаться на земные радости, удовольствия или проблемы, когда ты прикоснулся к чему-то большему? К тому, что сложно вообразить, невозможно осознать, но вполне реально ощутить. Даже не страшно, что чувствуешь лишь маленькую толику. Даже это невообразимо много. Гораздо больше, чем может вместить человеческий разум!

Надо успеть обязательно! Знания будущего, прошлого и настоящего давили на плечи сильнее, чем могла давить любая ноша. Если с настоящим и прошлым всё было покончено (впрочем, даже про прошлое Николай сомневался), то будущее… Оно расцветало тысячами цветов, вилось десятками, сотнями тысяч ветвей и отростков.

Нащупать… Почувствовать! Найти!

Вдруг Николая скрутило пополам и заставило схватиться за живот обеими руками неприятнейшее ощущение. Голова закружилась, да так сильно, что на мгновение показалось, что пол и потолок вертятся в медленном танце. Он увидел то, что едва смог перенести. Боль, глубокая и сильная. Его боль. Но ощущение оборвалось столь же быстро, как и появилось, и вновь ветви развития понеслись со скоростью паровоза, расходясь еще сотней отростков в крупных узлах, которые Николай назвал про себя станциями.

— Пророчество, нам нужно пророчество, — вновь услышал он в голове знакомый голос. — Или ключевое событие, разветвляющее реальность через…

Крик отчаяния, наполненный злостью и страхом, прокатился по залам хранилища знаний. Никогда ещё эти стены не слышали такого шума, никогда ещё их не наполняло такое отчаяние. Николай кричал и бился головой о стеллаж.

Въедливый голос мешал. Отвлекал. Ветви… Станции… Развилки… К ним! Прочь чужеродный голос! Уйди! Будущее! Вернуться!

***

Лучезарный Вал Кордис поспешно готовился к переходу. Второе погружение в объект прошло совсем неудачно. Конечно, если бы Вал Кордис был просветляющимся или даже светлейшим, то он бы ничего не понял. Два сбоя оборудования подряд — это неприятно, но ведь мир и так катится не пойми куда. Но недаром он был лучезарным. Лишь его огромный опыт и энциклопедические знания позволили ощутить вмешательство Хранителей других миров.

Как они прознали, что в этой ветке Мультиверса есть наиболее полная и оптимальная версия объекта? Кто им выдал эту информацию? Вопросов становилось всё больше, но лучезарный понимал, что ответы на них он вряд ли сможет получить в ближайшее время. Отклонения, очевидно, связаны с тем, что разум объекта подвергается многократному нескоординированному воздействию со стороны разных субъектов. Попросту, в голову великого предка Икса лезут все, кому не попадя, причём с самыми разными вопросами. Подобное вторжение может вызвать дестабилизацию объекта или того хуже — полную дестабилизацию многих ветвей Мультиверса.

Поэтому лучезарный Вал Кордис спешно готовился к переходу. Ему никогда не нравилось лично перемещаться между реальностями. Да и наблюдать за результатами третьего захода из другой ветви будет энергозатратно и очень сложно. Но это мелочи, по сравнению с тем, что может произойти, если не вмешаться. Если всё вокруг изменится, то вероятность того, что искомая суперпозиция лучезарного сохранится как таковая — весьма и весьма невысоко.

Но кто же прознал про эксперимент?

***

Март 1927 года. Ленинград дом № 6 по Манежному переулку.

— Папа! Папа!

Мура взбежала в кабинет со скакалкой в руке, раскрасневшаяся после прогулки. На лице девочки сияла довольная улыбка.

— Возле пушки прыгают лягухи!

Николай отвлёкся от корректуры «Некрасова» и повернулся к дочери. Последнее время она старательно укорачивала формы слов: «корточки» у неё становились «кортами», «подушки» — «подухами», а «лягушки» — «лягухами». Чуть подумав, Николай догадался, что речь шла об ограде Спасо-Преображенского собора, сделанной из трофейных османских пушек, и сообщил Муре:

— А если бы ты говорила правильно, то можно было бы сочинить стишок.

— Какой?

Николай продекламировал:

— Там у церкви, возле пушек,

Много толстеньких лягушек.

Мура засмеялась и побежала переодеваться.

За ужином, уплетая отварную картошку, она сообщила родителям:

— А если говорить неправильно, то тоже можно сочинить стишок.

Наш пузатый крокодил

Всю картоху проглотил.

И поглядела на отца с важным видом.

— Вот уж точно вся в меня, — улыбнулся Николай. — Беги погуляй, пока солнышко на улице.

— Правильно, именно так, — раздался голос в голове, когда Мура убежала.

Николай дёрнулся и осмотрелся по сторонам. Рядом никого не было. Он ещё раз осторожно помотал головой, будто собираясь вытряхнуть оттуда всяческие глупости.

— Не бойся, — раздался до боли знакомый голос.

Сомнений не было. Они снова нашли его, те, кто не давал покоя четверть века назад. Тогда это казалось форменной пыткой, ощущать, что в голове есть ещё кто-то и этот кто-то постоянно нашёптывает свои требования. Именно этот голос постоянно бубнил ему какие-то странные строки. А началось всё после знакомства с манускриптом «Rosarium Philosophorum» в библиотека Британского музея. Тогда Николай хотел было записать стих, внезапно пришедший в голову. Но тогда не получилось.

— Пророчество, — вновь раздался голос, — Запиши, пророчество. Нам нужно пророчество целиком.

Николай вздохнул, услышав стих на английском, не отличавшийся не рифмой, ни поэтическим строем. На мгновение перед внутренним взором вновь появилась обложка из свиной кожи, снабжённая ремешком. Он вздохнул и налил себе ещё чаю. Всё же, до крайности неприятно, когда у тебя в голове говорит кто-то чужой. Но за долгие годы Николай уже привык. Просили то неведомое пророчество, то сведения по справедливому устройству общества, то схему какого-то андроида или, как пояснили потом чуть подробнее, — водопроводного элементаля, а то даже трактат по важности финансирования армии, даже при внешне благоприятных мирных условиях на фоне внезапного экономического роста.

Чего за эти годы только не было! Сперва он боролся, пытался заглушить эти голоса. А через какое-то время плюнул на гордость и решил подчиниться. Так получалось проще. Хотите инструкцию? Получайте! Трактат? Да, пожалуйста! А то, что получалось это не в самом лучшем виде — так никто и не просил иначе. При этом голоса, получив желаемое, более не возвращались. Все, кроме этого. Этот оказался на редкость настырным.

Николай потянулся за листком бумаги, вдохнул полной грудью приятный мартовский воздух, ещё холодный, но уже обещающий скорый приход весны, и начал писать. Пророчество, значится? Будет вам пророчество. Ну уж потом — не обессудьте!

Перед внутренним взором возник рисунок из «Rosarium Philosophorum», увиденный четверть века назад: лев пожирающий солнце. Он ухмыльнулся. Очень быстро и легко сложились строчки:

«Солнце по небу гуляло

И за тучу забежало,

Глянул заинька в окно,

Стало заиньке темно»…

А у ограды Спасо-Преображенского собора, увенчанной двуглавыми орлами поверх трофейных османских пушек, стоял очень высокий человек с лысой головой неправильной формы. Казалось, что великан слушал самого себя.

— Значит, так? Что же мне сделать, чтобы эта линия не прервалась, как и её параллели?

***

Переместившись в неприметную пристройку к зданию Академии наук на Палладе, Вал Кордис с неудовольствием отметил, что табличка на двери его кабинета, которая раньше оповещала всех, что он является секунд-магистром Ордена Медведя Судьбоносного, куда-то пропала. А сам кабинет сделался значительно меньше.

Поразмыслив пару секунд, лучезарный пришёл к выводу, что многократное нескоординированное воздействие со стороны разных субъектов на великого предка Икса уже сильно изменило эту ветвь Мультиверса.

Анализ показаний различных приборов подтвердил данную версию. Вероятность дестабилизации всей линии времени возросла более чем в три раза. Это ошеломило Вала Кордиса. Он вспомнил, с каким трудом сохранил целостность текущей ветви после Аномалии, и оба сердца застучали в груди, как барабаны самого плохого любительского оркестра: неровно и вразнобой.

Как же было трудно убедить карманника, который много лет не пил ничего кроме пива и джина, что ему нужно оплатить доставку молока и булок, которыми потом целый месяц питался Николай. Ещё тяжелее оказалось уговорить администратора в Библиотеке Британского музея взять на работу чудаковатого иностранца. Но Вал Кордис как-то справился, чтобы спасти великого человека. Получается, что все его усилия оказались напрасными, и несколько перспективных линий времени тоже окажутся потерянными?

Что же делать? Как спасти эту версию реальности?

Он провёл предварительное моделирование и выяснил, что нужно воздействовать на объекты, отстоящие по временной шкале ещё глубже на несколько сотен лет. От такой перспективы во всех трёх желудках заурчало. Но других вариантов не оставалось…

***

Ранним утром статный господин в дорожном плаще с бриллиантовыми стразами вышел из своего замка на Новом Арбате.

Улица уже наполнилась неспешно прогуливающимися людьми на всех пешеходных уровнях. Пара экипажей пронеслась мимо: похоже, что кто-то спешил в расположенный поблизости замок Министерства мелиорации и водного хозяйства, где последнее время наметились сложности во взаимодействиях с Пушкарским приказом.

По небу упорядоченными потоками летели по обычным трассам самодвижущиеся повозки, флайеры и пассажирские дроны, а выше гордо шествовали два трансконтинентальных цепеллина, украшенных яркими баннерами знатнейших родов Америции. Эти полотнища подсвечивало яркое летнее солнце, выглянувшее из-за кучевых облаков.

Господин взмахнул рукой — и к нему подъехал позолоченный сухопутный крейсер с двумя дымящимися трубами. Задние двери открылись, как будто приглашая своего хозяина в обитель комфорта и отдыха. Пассажирский отсек нисколько не отличался по уровню убранства и качеству отделки от приёмных покоев замка.

У задней аппарели крейсера выстроились стрельцы в бронекостюмах с лазерными мечами наперевес. Статный господин поправил бабочку из артурианского шёлка и величаво прошествовал к ступенькам. Но не успел он войти внутрь крейсера, как услышал шум. Обернувшись, он увидел молодого огнищанина, которого скрутили бравые стрельцы.

— Оставьте, — бросил господин, и охрана отпустила юношу. — Что вам угодно, милейший?

— Месье, прошу вас выслушать меня.

— К вашим услугам, — произнёс господин, пытаясь понять, кого же ему напоминает этот юноша.

— Благодарю! — сказал юноша и, церемонно сняв шляпу, отвесил поклон чуть ли не до новенького базальтового тротуара, что по старой доброй традиции меняли ежегодно, вне зависимости от его состояния.

Юноша ловко распрямился, мгновенно увеличив дистанцию от стрельцов, готовых в любой момент его схватить, либо зарубить лазерными мечами.

— Месье Абыр Клов, меня зовут Икс. Я сын Трика Вокуча, почтенного огнищанина, — самым любезным тоном произнёс юноша и вновь поклонился, весьма изящно и умело.

— Я очень любил вашего отца, — сказал Абыр Клов, разглядывая юношу, — Чем я могу быть полезен его сыну? Говорите же, время у меня на исходе.

— Месье, уезжая из славного града Парижа, я надеялся в память той дружбы, о которой вы, возможно, не забыли, просить у вас плащ королевского стрельца.

Абыр Клов улыбнулся и предложил юноше встретиться через пару дней в его приморской резиденции, а пока насладиться радостями Столицы. Он щёлкнул пальцами, и выбежавшая из салона крейсера высокая и красивая белокурая женщина остановилась возле молодого огнищанина, скромно потупив взгляд.

— Миледи Анна будет вашей спутницей и проводницей.

Когда Анна подняла глаза, юноша увидел, что те были светлыми, до странности светлыми и голубыми, что было очень хорошо заметно по контрасту с чёрными бровями и чёрными ресницами…

Возлежа на мягком диване сухопутного крейсера, Абыр Клов вполголоса бормотал строки, которые внезапно возникли в голове:

«Рыбы по полю гуляют,

Жабы по небу летают,

Мыши кошку изловили,

В мышеловку посадили.

А лисички

Взяли спички,

К морю синему пошли,

Море синее зажгли».

Что бы это могло значить?

Не сумев найти хоть какое-то разумное объяснение, Абыр вернулся к текущим делам. В отличие от многих, ему удалось сохранить смутные воспоминания о событиях, происходивших в какой-то странной версии этого мира. Но разобраться в них, порой, было очень тяжело. Что же, если юноша тогда помог ему, то почему бы не поспособствовать ему теперь?

— Эль Гарро, — Абыр коснулся пальцем сенсора, который был настроен на его генетический код, — К вам послезавтра прибудет огнищанин Икс Вокуч. Зачислите его в полк королевских стрельцов. Промывка? Да-да, конечно, не отклоняйтесь от текущего протокола. Проводите корректировку сознания так же тщательно, как и всем остальным кандидатам.

Минут через двадцать месье Клов добрался до места. Он поправил галстук-бабочку и отправился к большим бронзовым воротам, украшенным древними барельефами. В общеземном министерстве Медведя Толстопятого ему предстояло сегодня произнести торжественную речь.

На базальтовом тротуаре показалась вторая тень, чуть бледнее первой. Это выглянуло из-за облака второе солнце, сделав пейзажи Столицы чуть более розоватыми.

10. Судьбы в тени

16 июля 1330 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция

Лоб Мари весь взмок от пота, а миловидное лицо покраснело. Молодая женщина тужилась уже полдня, с самого утра, но младенец никак не выходил. Повитуха, Рябая Луиза, тоже насквозь пропотевшая, держала Мари за руку и бормотала молитву за молитвой.

Жак вздохнул и вышел из дома. День стоял жаркий и душный, но уже подплывали кучевые облака, обещая грозу ближе к вечеру. Дождь — это хорошо. Не нужно будет таскать воду на поле. Но вот козы после грозы хуже доятся.

Вдруг ощутимо потемнело и потянуло холодком. Жак поднял голову и, прищурившись, увидел, что солнце стало не таким ярким. Непонятная тень скрыла больше половины дневного светила, а потом и вовсе превратила его в узенький серпик. Солнечные лучи, которые ещё пробивались сквозь преграду, освещали немногим больше, чем полная луна ночью.

На потускневшем небе даже показались звёзды. В саду пронзительно заблеяли козы, привязанные к яблоням. Со стороны сарая донеслось паническое кудахтанье. Жак не испугался, он много раз слышал от своего деда о чём-то подобном, правда, никогда ему не верил. Теперь же, увидев это самолично, он на всякий случай прошептал молитву Святому Мартину, небесному покровителю их деревни. Пусть заступник поможет разобраться с этим беспорядком. В природе ведь, как в хорошем хозяйстве, всё должно находиться на своём месте, и всё должно случаться вовремя. А вот такие проказы ни к чему.

И тут Мари закричала, да так сильно, что Жак вздрогнул. В крике жены послышался отчаянный, почти звериный вой, переходящий в визг. Как-то Жаку довелось быть в Амьене, когда там казнили фальшивомонетчика. На площади перед строящимся собором тогда собралась изрядная толпа зевак. И вот когда приговорённого преступника опускали в котёл с кипящей водой, крики раздавались гораздо менее громкие, чем от Мари сейчас.

Жена отчаянно взвыла вновь, а следом раздался крик младенца. В тот же миг тень, закрывавшая солнце, стала убывать. Жак перекрестился, поблагодарил Святого Мартина за столь быстрое заступничество и побежал в дом.

Рябая Луиза уже перерезала пуповину и теперь обмывала новорожденного. Прежде чем приложить его к груди Мари, повитуха повернулась к мужчине:

— Признаёшь его своим сыном?

Жак сглотнул и утвердительно кивнул, как того требовал обычай.

— Твой сын не прост. Даже солнце скрыло свой лик, когда он выходил к нам. Если этот мальчик выживет — то станет самым известным уроженцем Мон-ан-Вимё. Он будет освещать всё вокруг ярче солнца. Припомни мое слово.

Младенец всхлипнул, и повитуха пристроила его у Мари. Вскоре оттуда раздалось тихое почмокивание. А Жак вспомнил, что ему ещё нужно чинить крышу сарая.

16 июля 1330 года. Оксфорд. Англия

— Ваше Величество! Наш колледж пришел в упадок. Студенты из Бейлиола смеются над нами. А некоторые преподаватели уже хотят создать собственную школу. Старая церковь Святого Иоанна Крестителя развалилась, а новую мы никак не можем достроить.

Юный король Эдуард III посмотрел на ректора, Роберта Тренжа, с нескрываемым подозрением.

— Преподобный Тренж! Разве вы не знаете, что финансами королевства занимаются граф Марч и моя матушка?

— Но, Ваше Величество! Ведь король Англии вы! И никакой Роджер Мортимер не является помазанником Божьим!

Эдуард окинул взглядом уютный небольшой сад во внутреннем дворе колледжа и плотоядно улыбнулся:

— А вы не боитесь, что кто-то донесёт о ваших речах графу?

Ректор воздел руки к небу и смиренно пробормотал:

— На всё воля Божья! Чему быть, того не миновать. Но в Мертон-колледже есть брат Джон из Эшендена, весьма сведущий во влиянии звёзд и планет на судьбы смертных. Кстати, а вот и он.

Проходивший мимо тощий молодой послушник низко склонился перед Эдуардом, а ректор продолжил:

— По словам брата Джона, небесные светила предсказывают великую будущность именно вам, Ваше Величество. А звезда Мортимера, судя по расчётам, закатится до конца этого года.

Во внутреннем дворике Мертон-колледжа потемнело и потянуло внезапным холодком. Эдуард озабоченно огляделся, но молодой послушник смиренно обратился к своему суверену:

— Ваше Величество! Дозвольте моему ничтожеству пролить свет на ваше блестящее будущее. Затмение солнца не случайно совпало с вашим визитом. Сие знамение небес даёт знак о великих свершениях Вашего Величества. Даже само солнце преклоняет колена перед вами!

Эдуард недоверчиво хмыкнул, а ректор почтительно склонил голову и произнёс:

— Позволит ли Ваше Величество рассчитать ваш гороскоп брату Джону?

Король глянул на солнце, которое превратилось в узенький серпик, потом на ректора, и, наконец, на послушника. На лице молодого Эдуарда отразилась целая буря эмоций. Если бы кто-нибудь прочитал его мысли, то пришёл бы в ужас. В голове венценосного юноши теплилась слабая надежда на то, что он сможет править сам, которую перебивало страстное желание отомстить мерзкому фавориту матери за убийство отца и графа Кента; а ещё он мечтал предать страшным мукам всех шотландцев, во главе с их королём Давидом, и желал, чтобы ненавистный Роберт Брюс горел в адском пламени чистилища. Чуть глубже мельтешились неясные планы по укрощению парламента и всех непокорных графов.

Мечты казались такими сладкими, что Эдуард на мгновение даже испугался. А что, если этот учёный заморыш покажет иное будущее? Что, если придётся всю жизнь оставаться королем только по названию, или погибнуть, как отец? Эдуард тряхнул головой, возвращая присутствие духа. Он — король, и если хочет оставаться им, то должен действовать, не давая воли страху. Юный Плантагенет резко выдохнул и кивнул.

Брат Джон, не теряя времени даром, подхватил прутик с лужайки и тут же начал чертить непонятные фигуры прямо на пыльной земле. К тому моменту, как затмение закончилось, у послушника уже получилась схема гороскопа.

— Ваше Величество! Солнце находится в том же доме, что и асцендент; Марс в собственном доме, Скорпионе, и в конъюнкции с Венерой; Юпитер же соединён с Лотом Удачи. Звёзды и планеты говорят, что уже до конца сего года вы станете полноправным господином в вашей державе, и никто более не посмеет противиться вашей воле. А ещё небесные светила поведали мне, что вы одержите славную и невероятную победу, где малое послужит в пользу великому, а удача придёт тогда, когда в неё никто уже не будет верить.

Эдуард смерил молодого астролога пронзительным недоверчивым взглядом.

— Что-то ты братец не помянул воли Божьей. Не хочешь ли вовлечь меня в тенета лукавого?

Тощий послушник затрясся, и согнулся ещё ниже. Он попытался что-то произнести, но не сумел справиться с волнением.

— Что вы, Ваше Величество! — немедленно вмешался ректор Тренж. — Всё сущее в руках Божьих. Как солнце дано нам для тепла и света, так и другие светила небесные суть инструменты для нас, ничтожных слуг Его, дабы можно было постичь Его волю и познать наш путь в безбрежном океане бытия.

Сказав это, ректор опустил голову — уж больно сурово взирал молодой король на своих собеседников. Тренж ещё как-то держался, но вот Джон из Эшендена трясся, как осина на ветру. Не привыкли братья из Мертон-колледжа говорить с королями. Ведь одного слова суверена было бы достаточно, чтобы передать их на суд епископа за еретические речи, или того страшнее, чтобы сообщить о дерзостях фавориту королевы Мортимеру. Но не попытаться использовать этот шанс ректор не мог.

Солнце вновь засияло над садом в полную силу, а Эдуард рассмеялся, как ни в чём не бывало.

— Не знаю, что это у вас за наука такая. Но вы боитесь меня и боитесь по-настоящему! Мне это нравится, — сказал молодой король и, став абсолютно серьезным, продолжил. — Да будет так. Если ваш гороскоп окажется правдой хотя бы в первой своей части, я обещаю, что Мертон-колледж сможет достроить церковь Иоанна Крестителя!

24 мая 1337 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция

— Эй, верни! — чуть не заплакал чумазый мальчишка, когда девчонка чуть постарше выхватила у него старое колесо от садовой тачки, что он катал на заднем дворе.

— А ты отбери! — вздернула проказница свой веснушчатый носик.

— Аннабель! Ты где бегаешь, коза конопатая? — раздалось от забора дребезжащее ворчание. Дети обернулись и увидели на улице высокую полную старуху с потемневшим от прожитых лет лицом. Прихватив левой рукой поясницу, женщина потрясала пучком трав, зажатым в правой.

— Ты брюкву прополола, оглашенная? Чавой ты шастаешь куда не надо? Иди, делом займись, не то родителям пожалуюсь! И отвяжись от мальца, не приставай к Гобену.

— Это чавой-то, буль? — насупилась Аннабель.

— А тавой-то, дрянная ты девчонка! Не знаешь что ли, кем станет Гобен? Он прославит нашу деревню! Будет купаться в золоте и выстроит нам собор в честь святого Мартина. И поласковее с ним, жених-то завидный будет.

— Он-то?! Целый собор, да в нашей дыре? Ты ничего не перепутала, буль? — не поверила девчонка и презрительно смерила взглядом «жениха», растиравшего подолом рубахи сопли на грязном лице.

— Слушай, что люди умные говорят, да не перечь, стрекоза! — нахмурилась её бабка и ещё раз пригрозила пучком травы. — Принимайся за работу, пока я тебя не отхлестала как следует.

— Бе-бе, — вполголоса проворчала Аннабель, но колесо отпустила и побежала к своему дому.

А мальчишка смотрел на неё, испытывая противоречивые чувства. Он был рад, что получил обратно колесо, но печалился, что Аннабель пришлось уйти так скоро. В носу вдруг запершило, а по щекам потекли слезинки…

24 мая 1337 года. Париж.

В огромном зале дворца Сите собрался Большой королевский совет. Под двойным стрельчатым сводом, отделанным изящной резьбой и расписанным лилиями по лазурному полю, за массивным столом из чёрного мрамора восседали лучшие люди страны. Его величество Филипп VI в золотой короне и великолепной синей мантии, расшитой королевскими лилиями, сидел на троне, возвышаясь над своими ближайшими сподвижниками.

Герольды объявили, что король будет говорить.

— Да будет известно почтенному собранию, что на моего возлюбленного брата и вассала, короля Англии и пэра Франции Эдуарда Плантагенета, поступили жалобы от многих сеньоров из Аквитании. Будучи добрым сувереном, я известил Эдуарда об этих жалобах и повелел ему лично явиться на мой королевский суд, дабы свидетельствовать о своей невиновности. Но Эдуард, не желая исполнять свой священный вассальный долг перед французской короной и свои обязательства герцога Аквитанского, на суд не явился.

В зале раздался шёпот. Король взял паузу, и осмотрел своих виднейших подданных. На их лицах читалось глубочайшее осуждение действий Плантагенета. Коннетабль Рауль де Бриенн постукивал сжатыми кулаками по подлокотникам, а канцлер, епископ Лангра, даже потянулся за отсутствующим мечом. Улыбнувшись краешком губ, король продолжил:

— Более того, Эдуард укрыл в своих владениях изменника и врага Французского королевства Роберта, мужа моей возлюбленной сестры, осуждённого королевским судом. Мои смиреннейшие просьбы выдать его Эдуард Плантагенет оставил без ответа, нарушив тем самым свои обязательства доброго вассала.

В этот раз по залу прокатился рокот негодования. Коннетабль даже вскочил со своего места, размахивая руками, тогда как адмирал Юг Кьере показывал канцлеру, как бы он придушил всех изменников. Король поглядел на деревянные статуи древних королей, установленные между колонн Большого зала, подумал, как бы поступил в подобном случае Хлодвиг или Карл Великий, и решил поставить точку в обсуждаемом вопросе. Филипп произнёс самым торжественным тоном:

— Посему, в полном соответствии с древними законами нашего королевства и священными правами короля, дарованными Господом нашим, я объявляю, что Эдуард Плантагенет, нарекший себя третьим носителем сего имени, нарушил свои вассальные обязанности перед французской короной. Отныне он больше не является герцогом Аквитании и графом Понтьё. Я конфискую эти владения в казну и дам им другого управителя.

26 января 1340 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция

Он смотрел на неё так, как редкий девятилетний мальчишка мог смотреть на девчонку постарше. В его взгляде чувствовалась убеждённость. И хоть при такой разнице в росте Гобен Агаш не мог рассчитывать на то, что поза его будет величественной, он всё-таки постарался.

— А когда я вырасту — ты станешь моей женой!

Аннабель рассмеялась:

— Вот ещё! Твои родители — сервы. Значит и ты серв. А мои — вилланы! Зачем мне выходить замуж за серва?

Едкие слова девчонки совсем не задели Гобена. Он всё так же стоял на середине тропы, как раз там, где можно было пробраться между больших луж, подёрнутых тонким льдом. Стоял и не давал пройти своей возлюбленной. Впрочем, та только улыбалась, не пытаясь ни оттолкнуть его, не огреть ведром по голове. А ведь могла. Девчонка такая боевая, что гуси, постоянные охотники до детских ног, обходили её стороной, а мальчишки постарше старались даже не смотреть в её сторону. И то, что Аннабель не ушла, придало Гобену силы.

— Ты же знаешь, какое у меня будущее, — сказал он, как можно увереннее, несмотря на то, что сам в этом постоянно сомневался. Но ведь взрослые только об этом и говорили из года в год. — Я стану самым известным человеком во всём Мон-ан-Вимё. Да что там, во всём графстве. У меня появится много-много денег, и я выкуплю всю нашу семью у сеньора Бубера.

— Вот когда выкупишь — тогда и поговорим, — усмехнулась Аннабель и оттолкнула Гобена. Тот замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но не смог и плюхнулся прямиком в лужу. Лёд треснул и окатил мелкими осколками незадачливого жениха.

26 января 1340 года. Гент. Фландрия

В центре большой площади, где по пятницам проводился рынок, стоял помост, обитый лучшим гентским сукном. На помосте красовался новый герб короля Эдуарда, щит с английскими леопардами и французскими лилиями. Любой, кто хоть что-нибудь смыслил в геральдике, мог понять, что тем самым Эдуард объявил себя французским королём.

Добрые граждане Гента знали, что мать Эдуарда должны была унаследовать корону от отца после смерти своих старших братьев, но из-за козней графа Валуа её лишили законных прав. Об этом очень убедительно рассказывали во всех городских тавернах люди, предлагавшие бесплатно выпить пиво за здоровье английского короля. А уж честный местный грют или горький эль лучше всяких слов свидетельствовали, что это истинная правда.

Незадолго до того, как все добрые граждане Гента собирались пойти к обедне, возле помоста появился и сам Эдуард с вернейшими своими дворянами. Его сопровождал Якоб ван Артевелде, городской генерал-капитан.

Выступив вперёд, Артевельде обратился к соотечественникам:

— Граждане славного города Гента! Как вы знаете, наш граф Людовик презрел свои обязанности суверена и позорно бежал из Фландрии. Его господин, король Франции Филипп, вместо того, чтобы навести порядок в своих владениях, укрыл этого вероломного и преступного владетеля. Посему я считаю, что с этого самого момента Гент осиротел и потерял законного сеньора. Вы согласны, сограждане?

Гул одобрительных голосов взвился над площадью вместе с паром от дыхания. Некоторые махали руками, некоторые проклинали герцога Людовика Невера. Глянув на Эдуарда, Артевелде увидел одобрительный кивок, и продолжил:

— Граждане доброго города Гента. Я предлагаю вам признать нашим королём Эдуарда, суверена Англии и законного короля Франции.

Площадь взорвалась от радостных выкриков, а новый властитель Гента обвёл довольным взглядом своих поданных. Видя их радость, он подумал, что, может быть, то дело, которым он без устали занимался в Нижних землях с сентября, наконец-то сдвинется с мёртвой точки.

Вечером того же дня в новом, только что построенном особняке банкира Симона де Мирабелло устроили пир в честь Эдуарда. Король, хоть и был к тому моменту по уши в долгах, не поскупился на угощения. Простому народу поставили шатры с выпивкой на берегу канала Ливе, а лучшие люди города веселились в роскошном жилище банкира. Праздник там продолжался до поздней ночи.

12 июля 1346 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция

— Бель! Я иду с купцами в Париж.

Девушка фыркнула:

— Не поздновато ли? Ланди в Сен-Дени, наверное, уже закончилась.

Гобен вздохнул и оправдывающимся тоном произнёс:

— Мы не на ярмарку. Сеньор Бубер отправил меня проследить, сколько селёдки купцы продадут в Париже и какие товары они закупят там, чтобы везти в Шампань.

Аннабель скорчила на своём прелестном личике осуждающую гримаску:

— Так ты будешь соглядатаем? Фи!

Юноша беспомощно развёл руками:

— Но такова воля сеньора Бубера. Он сказал, что доверяет мне и не доверяет купцам. Если я буду хорошо справляться, он через год или два переведёт всю нашу семью из сервов в вилланы.

— И ты ему поверил на слово? Ренарду он обещал простить долг за ремонт мельницы, если тот будет делать ему муку особого помола. Ренард уже десять лет каждую неделю доставляет такую муку к пекарю Азару, чтобы тот по утрам привозил Буберу свежие сдобные булочки. И что ты думаешь? Ни Азару, ни Ренарду наш сеньор долг так и не простил.

Гобен стиснул кулаки и посмотрел в сторону замка так, что у Аннабель даже на мгновение пропала улыбка с лица.

— Пусть только попробует меня обмануть!

— Гобен, ты чего?! — девушка неожиданно схватила его за руку и посмотрела прямо в глаза. — И не смей думать, понял? Может тебя и не обманет. Да, и про соглядатаев – это я так…

— Что так?! — взвился вдруг Гобен. — Думаешь, я не знаю? Мне старая Нес рассказывала, как вы восхищались рыцарями, что проезжали недавно по верхнему тракту.

— И что? — нахмурилась Аннабель, но руки не отпустила.

— А то! Я ничем не хуже этих рыцарей. А может и лучше. Думаешь, какой-то сеньор Бубер сможет мной помыкать? Ты забыла что ли, когда я рожден? Мне уготовано судьбой стать выше всех местных сеньоров. А рыцари будут мне прислуживать.

— Тебе-то?! — расхохоталась Аннабель и покачала головой. — Ну, что ж, удачи мессир Смотрящий за селедкой. Хотела бы я на это посмотреть.

— Вот и посмотришь, — нахмурился Гобен. — Сядешь по правую руку и поглядишь. Ибо положено жене сидеть справа.

— О-ох, ну и чудак же ты Гобен, — рассмеялась Аннабель и побежала в сторону дома, иногда оглядываясь на оставшегося стоять мрачного как туча Гобена.

Когда она оказалась почти у поворота дороги, то развернулась и крикнула:

— А жениха мне уже нашли, так что поторопись.

Гобен сжал кулаки так, что пальцы побелели, но не смог даже сдвинуться с места. Аннабель уже скрылась за поворотом, а он всё стоял и ничего больше не видел сквозь проступившие слёзы. А перед внутренним взором продолжала хохотать прелестная веснушчатая девушка.

12 — 15июля 1346 года. Сен-Ва-ла-Уг. Нормандия. Франция

Дул лёгкий восточный бриз. Сотни английских нефов и коггов беспрепятственно подошли к песчаному пляжу чуть южнее городка Сен-Ва-ла-Уг. Король Эдуард захотел первым ступить на землю Нормандии и потому его лодку спустили на воду раньше всех. Судёнышко благополучно добралось до мелководья, где едва заметные волны с лёгким шипением накатывались на низкий берег. Но когда властитель Англии и Шотландии выбирался с борта на местный серо-коричневый песок, то поскользнулся на мокром дереве планширя. Так что сначала на французскую территорию опустился королевский нос.

Увидев своего суверена с окровавленным лицом, лейтенант подбежал к Эдуарду и тихо произнёс:

— Сир! Дозвольте увезти вас обратно на корабль. Это плохая примета…

Королевский смех перебил его. Эдуард вытер ладонью кровь с разбитого носа:

— Полно вам! Это очень хорошее предзнаменование: моя земля желает, чтобы я поскорее ею овладел! Она впитала кровь своего сюзерена. Высаживаемся!

Пока разгружались корабли и основная масса воинов перевозила доспехи, лошадей, съестные припасы и прочую амуницию на берег, летучий отряд во главе с графом Уориком ворвался в Сен-Ва-ла-Уг и пленил его защитников. Французы были напуганы таким количеством вражеских судов и даже не сопротивлялись. Тем более, что генуэзские арбалетчики, составлявшие большую часть гарнизона, ушли три дня назад из-за невыплаты жалованья. Одиннадцать кораблей, которые стояли в укреплённой гавани, в том числе восемь военных, граф Уорик приказал сжечь.

На другой день был созван королевский совет. Эдуард назначил маршалов, Жоффруа д’Аркура и графа Уорика, а также коннетабля, которым стал Ричард Фицалан, граф Арундел. Уильяма Клинтона, графа Хантингдона, оставили с сотней латников и четырьмя сотнями лучников сторожить корабли, а остальных разделили на три отряда, которые должны были обшарить весь восточный Котантен, собирая добычу с местных деревень и замков, и выйти к Барфлёру.

Французы сопротивления почти не оказывали. Редкие атаки небольших отрядов отбивались укрепившимися англичанами с такой лёгкостью, что позволяло священникам говорить о небесном покровительстве. И лишь однажды граф Уотерблоу сломал ногу, а сэр Ричард Кроу — обе руки.

Случилось это вскоре после высадки, утром после той ночи, когда на обустроенный англичанами лагерь напал небольшой французский отряд. Как оказалось, набегом руководил юный рыцарь. Он вместе со своими воинами подкрался в предрассветную пору, смог обмануть часовых и попытался пройти к шатру командира. Но один из его людей запнулся о растяжки палатки и упал прямиком на матерчатую стену.

Из шатра раздались крики и ругань. На шум отреагировали часовые, и вскоре уже весь лагерь шумел, как пчелиный улей, подвергшийся нападению медведя. А главный виновник переполоха не терял времени даром: он оттолкнул вывалившегося на него из палатки сонного англичанина, второго сбил с ног ударом в колено и рванул с факелом в центр бивака. Немногочисленные французы тотчас же рассеялись среди палаток, пытаясь их поджечь. Но утренний воздух был слишком влажным, к тому же из шатров выбегали вооружённые люди. Началась суматоха, сопровождаемая криками, грохотом и лязгом железа.

— Обходят с севера!

— Нет, с юга!

— Они повсюду!

К шатру со штандартом, на котором был нарисован красный крест Святого Георгия и золотой леопард, молодой рыцарь не успел, дорогу ему перегородили с десяток солдат. Француз рванул назад, петляя между палаток, оттолкнул нерасторопного всадника от коня и вскочил в седло. Не прошло и нескольких мгновений, как он протрубил сигнал к отступлению, чем вызвал ещё большее замешательство в стане англичан. Наверное, ему удалось бы скрыться в полях среди высоких золотистых хлебов, но английские лучники оказались расторопнее своих рыцарей. Кто-то из йоменов попал в бедро коню. Тот встал на дыбы и скинул наездника.

Вот тут-то и подоспели граф Уотерблоу и сэр Ричард Кроу. Они мчались от лагеря французу наперерез. Юноша не стал убегать, а обнажил меч и стал в боевую позицию.

Граф прискакал раньше, но пока он спешивался, дабы благородно принять бой в равных условиях с французом, сэр Ричард Кроу уже сбил юношу с ног конем. Затем Кроу лихо спрыгнул на землю и приставил меч к горлу поверженного противника.

— Сэр! Это мой пленник, — возмутился подошедший граф. — Вы ведёте себя недостойно.

— Будет вам, Уотерблоу. Мы на войне, а не при дворе. Здесь не до любезностей, — огрызнулся сэр Кроу. — Я успел раньше — значит пленник мой.

— Ну уж нет!

Граф удачным пинком по латной перчатке вышиб меч сэра Кроу и встал между ним и французом.

— Да как вы посмели? — проревел ошеломлённый рыцарь и побежал к своему оружию. Найдя его на земле и бережно стряхнув грязь с клинка, сэр Кроу схватил меч поудобнее и злобно уставился на своего обидчика. В серых глазах его при этом как будто заполыхал льдистый огонёк.

— Поединок, — сказал граф, не двигаясь с места. — Нас рассудит только он.

Сэр Ричард Кроу глянул на Уотерблоу, потом на острие своего меча, прорычал что-то неразборчивое, но кивнул, согласившись. Подоспевшие к месту ссоры оруженосцы попытались отговорить господ, поскольку турнирных копий в лагере не было, а драться боевыми было слишком опасны.

— Это чушь, — бросил граф, взобравшись на коня. Откинув в сторону правую руку, он раскрыл ладонь в латной перчатке и потребовал: — Копьё!

Смотреть на поединок собрался почти весь отряд, стороживший лагерь. Когда солнце поднялось над кромкой леса, расторопные йомены уже нашли ровный участок невспаханного поля и даже приладили там плетёный забор, снятый с чьего-то участка, чтобы разделять бойцов. Раздалась команда, рыцари пришпорили коней и помчались во весь опор навстречу друг другу. Но, видимо, сами небеса противились этому поединку. Когда между графом Уотерблоу и сэром Кроу оставалось не более дюжины ярдов, внезапный порыв ветра с залива повалил плохо закреплённый плетень. Боевые кони встали на дыбы, графский скакун метнулся в сторону, уходя от возможной опасности, а конь Кроу, напротив, решил перемахнуть через упавший барьер.

Два доблестных английских воина с грохотом столкнулись и полетели на землю. Первым к ним подоспел даже не оруженосец, а тот самый французский рыцарь, что предводительствовал набегом на лагерь. Юноша помог подняться сэру Кроу, а графа Уотерблоу даже довёл до лагеря, поскольку тот не мог опираться на сломанную правую ногу.

Вечером вернулся король Эдуард. Когда ему передали последние новости, суверен даже покраснел от злости:

— Благородные господа, что с вами случилось? Что вы творите на наших землях?! Ещё не все здешние жители узнали, кто их настоящий король, а вы уже устраиваете невесть что!

Выслушав очевидцев, король собрал своих рыцарей. Эдуард восседал на походном троне рядом с королевским шатром. Рядом стояли коннетабль, граф Арундел, и сэр Джон Чандос.

Король подал знак, и к нему привели молодого французского рыцаря.

— Юноша, как вы осмелились напасть на армию вашего сюзерена? — спросил Эдуард.

— Простите, Ваше Величество, но мой отец присягал королю Филиппу. Так что я служу французской короне.

Эдуард нахмурился и принял самый грозный вид, хотя если бы кто-нибудь присмотрелся к нему повнимательнее, то смог бы заметить, что уголки королевских губ чуть приподнялись в лёгкой усмешке.

— Мой дед был законным французским королём, помазанником Божьим. Моя мать должна была унаследовать корону после смерти брата Карла, а граф Валуа, именующий себя королём Франции, — лишь узурпатор! — громко произнес Эдуард.

Никто не решился спорить со словами короля, даже французский юноша, стоявший перед ним. Хотя на лице молодого рыцаря замерло упрямое выражение. Выждав немного, Эдуард решил сменить тему:

— С каким же войском решились вы атаковать мой лагерь? Пятьсот, тысяча человек?

— Тридцать, Ваше Величество. Это все, кого я смог собрать для вылазки, чтобы не оставлять наш замок без защиты.

— Тридцать?! — воскликнул король и посмотрел на командира лагеря. Тот сразу поник и как будто врос в землю, потупив взгляд.

— Тридцать, — повторил король Эдуард. Он сидел в задумчивости достаточно долго, и всё это время никто не смел не то, чтобы прошептать что-либо, а даже громко выдохнуть воздух. — Что же, за неудобства, учинённые сим юным сэром, обязываю его заплатить в казну триста золотых.

По лагерю прошёл одобрительный гул голосов. Воины, ещё не забывшие об утреннем переполохе, одобрительно кивали друг другу, а оруженосец графа Уотерблоу, пришедший на разведку вместо своего внезапно обездвиженного господина, уже собирался бежать к шатру с доброй вестью, но тут Эдуард добавил:

— Однако же сей воин проявил храбрость, отвагу и знание законов рыцарской чести. Посему я приказываю, чтобы его штраф оплатили граф Уотерблоу и сэр Ричард Кроу. Часовым всыпать по десять плетей, чтобы впредь были внимательнее. Земли храброго сэра Дюбро мы пока объедем стороной.

Король поднял голову и пристально посмотрел на молодого француза:

— Даю вашему отцу месяц, чтобы он добрался до меня и присягнул на верность. А вот это — лично вам.

Эдуард снял с указательного пальца золотой перстень с изумрудом, вручил слуге, а тот передал его юноше.

— Благодарю, Ваше Величество.

13-15 августа 1346 года. Пуасси. Иль-де-Франс. Франция

Король Филипп VI повелел гарнизону Пуасси сломать мост через Сену и оставаться на правом, северном берегу, дожидаясь дальнейших распоряжений. Так что подошедшие с юга англичане почти без боя взяли город, оставшийся без защитников. Достаточно было лишь выбить на утренней заре ворота тараном, да выловить полусонных ополченцев из числа местных жителей.

Обоз из Понтьё ночевал на постоялом дворе возле доминиканского монастыря Святого Людовика. Гобен Агаш проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Парень! Вставай! Надо бежать! Англичане в городе.

Гобен слышал о том, что английский король с большой армией высадился в Нормандии месяц назад. Но ему казалось, что Нормандия — это где-то далеко, а англичане — так и вовсе на другом конце света. И вот теперь, прилаживая к ногам башмаки из грубой кожи и завязывая их верёвочками, юноша лихорадочно соображал, что же делать дальше. Когда Гобен поднялся на ноги, никого из купцов или их слуг рядом не оказалось. Всех лошадей с постоялого двора увели разбегавшиеся гости.

Не задумываясь, юноша побежал к берегу Сены. И лишь увидев напротив себя в утренней дымке остров Гран Мото, он вспомнил, что мост недавно разобрали по приказу короля. Оставались только каменные опоры, с которых мастеровые сняли все балки.

Что же делать?

Гобен заметался в поисках лодки и не заметил, как на берег вышли воины в круглых шлемах и потёртых стёганых жакетах-гамбезонах. У одних на поясе висели кинжалы, у других — боевые топорики. Но всё они были с длинными деревянными луками.

Юноша уже слышал от купцов, что англичане стреляют очень метко, поэтому постарался как можно медленнее скрыться за ближайшим сараем. Но было уже поздно. Из группы лучников вышел кто-то из благородных, без доспехов, но по-щегольски одетый, с длинным мечом в ножнах на богато украшенном поясе, и тоном, не терпящим никаких возражений, скомандовал Гобену на французском:

— Эй ты! Иди ко мне.

Его слова звучали так повелительно, что юноша даже не пытался сбежать. Ноги против воли сами повели его к англичанину. А тот, дождавшись, пока молодой человек окажется рядом, ощупал его руки своими сильными пальцами.

— Годится. Гарольд, бери ещё и этого.

Гарольд оказался немногословным крепышом с печальным взглядом. Он привёл Гобена к большому амбару на высоком берегу Сены и передал на попечение сержанта, от которого сильно разило местным вином. Господа такое не пили, а для простых жителей, оно было привычнее, чем вода.

В амбаре уже набралось две дюжины мужчин. Они перешептывались, ворчали.

— Эй, вы! Выпустите меня! Слышите? Мне надо, срочно надо! — затарабанил в дверь здоровый детина, которого схватили ещё на рассвете пьяным вусмерть. Он едва держался на ногах и не переставал стучать в дверь.

— Брось, Гюстав. Никто тебя не выпустит.

— Чавой-то… ик?

— Съедят, нас съедят, — запричитал крупный купец с большой бородой.

— Да не-е-е.

— А вот и да, — встрял низенький паренек. — Я слыхивал, что англичане эти у себя на острове ещё и не такие непотребства творят. Потому-то Господь и отделил их от всех наших земель морем.

Гобен снова вспомнил, как трогал его мышцы англичанин. По коже пробежал мороз. Юноша осмотрел всех людей в амбаре и понял, что худых здесь нет. Значит, точно их собрали, как стадо свиней на убой.

И тут пленники загалдели так, что Гобену пришлось заткнуть уши пальцами, чтобы не потерять сознание. Ему очень хотелось домой. И даже мысли об Аннабель не спасали. Раньше ему хотелось поскорее вырваться из Мон-ан-Вимё, съездить в город, заработать денег побольше, чтобы посватать любимую, пока её родители ещё думают над предложением Этьена, который давно хотел на ней жениться. Но теперь, теперь всё это казалось глупым, мелким и никому не нужным. Ему же недаром пророчили великое будущее. Наверное, с Аннабель всё обустроится само собой. Главное — выбраться отсюда.

Но время шло и больше ничего не происходило. Потихоньку все успокоились. Ближе к полудню их вывели и под охраной трёх лучников погнали к штабелю брёвен на окраине Пуасси, где уже трудились и французы, и англичане. Командовал работами тот самый Гарольд. Разбив пленников на четвёрки, он распределил между ними задание. Гобену пришлось до самого вечера таскать брёвна к разрушенному мосту, где священнодействовала плотничья артель.

Так сильно, как в тот раз, Гобен ещё никогда не уставал. Казалось, что день никогда не кончится. Последние брёвна, казалось, были раз в десять тяжелее, чем те, которые они таскали в самом начале. Или это сказывалось жуткое утомление? Но Гобен был очень этому рад. Если бы их хотели съесть, то не заставляли бы работать, как проклятых, а подкармливали бы пару дней.

И лишь когда стемнело, Гарольд смилостивился и приказал увести пленных обратно в амбар. Вскоре им принесли несколько зачерствелых хлебов и два бочонка пива. Утолив голод, Гобен без сил свалился на солому и тут же уснул.

Подняли пленных ещё до зари и сразу же отправили работать. Вскоре по временному деревянному мосту уже можно было переправлять телеги. Но сначала по нему прогнали захваченных французов под охраной лучников, чтобы те проверили прочность сооружения, а потом обустроили подъезд на противоположном берегу. За ними следом англичане отправили ещё несколько десятков солдат, доведя их общее количество на противоположном берегу до сотни.

Как оказалось, эта предосторожность была не лишней. Через некоторое время на амьенской дороге показался французский отряд, несколько сотен городского ополчения во главе с лейтенантом. Англичане действовали быстро и слаженно. Всех пленных загнали в рощицу по соседству, а лучники заняли удобные для боя позиции. В один миг всех ополченцев перестреляли, как куропаток. Спаслись только обозные, успевшие распрячь лошадей и ускакавшие на север. Англичане их не преследовали, занявшись передислокацией всей армии на северный берег Сены.

Гобен надеялся, что пленных после починки моста отпустят, но у захватчиков были свои планы. Французов снова загнали в амбар и дали еду, хлеб и пиво. Здоровенный Гюстав попробовал возмутиться, что ему этого мало, но на этот раз стоило ему несколько раз стукнуть в дверь, как та открылась и двое вошедших англичан очень быстро утихомирили выпивоху палочными ударами. Потом один из этих йоменов оглядел пленников цепким взором и спросил на ломанном французском, постукивая себя по ладони длинной толстой деревяшкой:

— Есть другой жалоби? Ми готов слушать.

Никто из пленников больше не возмущался. Утолив голод, они развалились на соломе и принялись за разговоры. Купец-здоровяк, поглаживая аккуратно подстриженную бороду с редкой проседью, вдруг начал рассказывать о своих детишках в Артуа. Низенький паренёк, который ранее утверждал, что англичане склонны к разным непотребствам, заявил, что очень хотел бы увидеть Лондон.

Кто-то тронул Гобена за плечо:

— А ты откуда, парень?

— Из Понтьё.

— А что же тебе там не сиделось? Лежал бы сейчас на сеновале с девкой-молодухой и горя бы не знал.

Гобен вздохнул и произнёс как можно жалобнее:

— Меня сеньор отправил вместе с купцами. Купцы успели вчера сбежать, а я — нет.

Собеседник подытожил:

— Не повезло. А я здешний, из Пуасси, перегонщик скота. Купцы из Парижа, когда покупают коров или овец на нашем рынке, нанимают таких как я. Пошёл вечерком к одной доброй вдовушке, чтобы скрасить ей одиночество, а утром меня схватили англичане. Теперь меня самого погонят, как овцу. Знать бы куда…

Гобен долго не мог заснуть, вспоминая Аннабель и представляя, как он мог бы скрасить ей одиночество. А ещё его мучила неизвестность: в голове роились самые ужасные предположения насчёт того, зачем англичане держали их в амбаре. Эти мысли перемежались липким страхом от того, что он может не успеть к Аннабель, и та выскочит замуж. Но, в конце концов, усталость победила и тревогу, и страх.

А рано утром их всех разбудили и вывели берег Сены. С дюжину суровых йоменов, расставленных в некотором отдалении, держали свои длинные луки наизготовку, предупреждая от любого неповиновения.

К пленникам обратился Гарольд.

— Хочу сразу пояснить вам одну простую вещь. Отныне вы все — пленники Его королевского величества. Нашему повелителю угодно, чтобы вы проследовали с нашей победоносной армией и помогали ей примерно так же, как вы это делали в Пуасси. Я могу заковать вас в цепи или связать вам руки, но мне не хочется тратить время на такую ерунду. Поэтому я просто предупреждаю, что в любого, кто попытается сбежать, будут стрелять. Наши лучники — ребята простые и к разговорам не расположены. Побежал — сдохнешь. Слушаешься приказов, ведёшь себя тихо и спокойно — живёшь. Вопросы есть?

Никто из пленников не осмелился задать вопрос.

Гарольд скомандовал, и к амбару подъехали несколько телег.

— Возничие имеются?

Не увидев желающих, Гарольд добавил:

— Возничим — двойной паёк.

Тут же из группы пленных выступили вперёд трое, а Гарольд слегка улыбнулся и скомандовал.

— Садитесь на телеги четвёрками, как работали.

Так началось самое ужасное путешествие в жизни Гобена Агаша.

23-24 августа 1346 года. Ашьё и Буамон. Понтьё. Франция

Эдуард III не спал всю ночь. Накануне граф Уорик дважды попытался переправиться через Сомму, но броды контролировали многочисленные отряды французов. Английских рыцарей отбросили, причём убили девять латников.

Все мосты на реке французы сломали. Оставались только два, в Амьене и в Абвиле. Но их защищали крепкие стены и высокие башни, а также сильные отряды местного ополчения. В Амьен уже подошли главные силы Филиппа VI, так что некоторые считали, что англичане попали в ловушку, из которой им уже не выбраться.

— Ваше Величество, хлеба в армии почти не осталось. Французы, отступая, опустошили все амбары, сожгли поля и даже некоторые деревни, — докладывал граф Уорик. — У нас ни еды, ни фуража. К чему обозы с золотом, если…

— Оставьте, граф! — прервал его Эдуард. К досаде короля, приходилось признать, что противник избрал довольно успешную тактику. И теперь, чтобы не умереть от голода, оставалось либо сдаться на милость французам, либо срочно придумать, как переправиться через Сомму. — Не время причитать, пора вершить великие дела! Мы найдём выход.

Выйдя из палатки, король прошёлся до дальнего конца лагеря, где в большой конюшне и соседних сараях содержались под охраной пленные. Их уже скопилось несколько сотен. Рабочая сила всегда найдёт применение в армии, к тому же, если эти французы вынесут тяготы и лишения пешего марша, их можно увезти в Англию и запросить выкуп с родственников на континенте.

Глядя на конюшню, король вдруг подумал, что среди пленных наверняка есть уроженцы здешних мест. Когда Эдуард ещё был графом Понтьё, однажды ему кто-то рассказывал о броде, который местные называли «белым пятном» по причине того, что дно его устилали обломки известняка. Вот бы найти этот брод!

По спине пробежал приятный холодок, как тогда, в Мертон-колледже, когда он запугал ректора Тренжа и его молодого послушника.

— Казначея ко мне!

Получив королевские инструкции, доверенный человек побежал к сундукам, а Эдуард подозвал Гарольда.

— Как там пленники?

— Тоскуют, Ваше Величество.

— Тогда развеселим их. Кликни полсотни лучников и выводи пленных на поляну за конюшней. Мы будем с ними говорить.

Захваченные французы представляли собой жалкое зрелище. Те, кого пленили раньше всех, выглядели очень неряшливо, а потухшие глаза и впалые щёки довершали картину. Встретив таких на дороге, добрый человек примет их за бродяг, что праздно шатаются из города в город, не желая честно трудиться и следовать заповедям Господа.

Эдуард мысленно сделал себе пометку, что когда-нибудь стоит принять закон, запрещающий подавать милостыню нищим, не имеющим увечий, и обязующий всех работать вплоть до самой старости.

Заметив страх в глазах многих своих пленников, король обратился к французам самым любезным тоном:

— Добрые христиане! Знает ли кто-нибудь из вас брод ниже Абвиля, где я и моё войско смогут безопасно переправиться через реку?

Пленные молчали. Некоторые начали переглядываться, что Эдуард расценил как добрый знак, и кивнул графу Уорику:

— Разъясните им.

— Возможно, вы не понимаете ситуацию. — торжественным и слегка дрожащим голосом произнес граф. — За нами по пятам идет армия Филиппа. Наши войска зажаты между Сеной и Соммой. Если нам придётся дать бой здесь, то положение окажется очень невыгодным. Но не радуйтесь этому…

Среди пленных пробежал шепот, и Эдуард заметил, что некоторые даже ухмыльнулись.

— Знаете ли вы, от чего избавляется армия, если ей приходится спешно отступать? — спросил король.

— От собственной спеси! — выкрикнул кто-то из толпы пленных, и почти все засмеялись.

— Безусловно, от спеси, — сказал король, не поменявшись в лице, — А ещё от всего лишнего: обозов, припасов… пленных.

И очень выразительно провёл краем ладони возле горла.

Французы тотчас стихли. К своему удовлетворению, Эдуард больше не заметил ни ухмылок, ни радости. Только панику и страх.

— Тот, кто укажет нам этот брод, — воспользовался замешательством король, — получит свободу сам, и сможет освободить ещё два десятка товарищей.

Французы как будто очнулись от спячки. Они смотрели друг на друга, переговаривались, но никто не отважился выйти вперёд и получить долгожданную свободу. Возможно, что никто просто не знал брода через Сомму.

— Кто-то может сказать, что тот, кто покажет нам брод, предаст Филлипа. Но это заблуждение, ибо ваш настоящий король — я. О предательстве не может идти речи. Рассказать мне о броде — священный долг верного вассала.

Толпа зашумела ещё больше, и тогда Эдуард сделал знак казначею. Доверенный человек вышел на открытое пространство и поманил к себе двоих слуг, тащивших тяжёлый сундук. Когда ларь, окованный железом, открыли, взорам всех собравшихся открылось невероятное зрелище, туманящее разум, — груда блестящих золотых монет.

Эдуард подошёл к сундуку, зачерпнул горстью пару десятков ноблей, приподнял их, любуясь мягким тёплым блеском, потом высыпал обратно и развернулся к французам.

— Тому, кто укажем нам брод, я выдам сто золотых.

Кто-то вырвался из толпы пленных, расталкивая всех локтями, и крикнул срывающимся голосом:

— Я знаю! Я покажу!

Гобен Агаш не меньше других удивился, когда понял, что это крикнул он сам. Удивление не проходило и когда лагерь спешно сворачивали, и когда они шли ускоренным маршем к берегу Соммы, и когда убедились, что уровень воды ещё слишком высок, чтобы реку можно было форсировать. И лишь когда сэр Джон Чандос подошёл к нему так близко, что было видно каждый волосок в его аккуратно подстриженной бороде, и пригрозил полушёпотом: «Если ты обманул — я выпущу тебе кишки своим охотничьим ножом, развешу их на той иве и оставлю тебя подыхать», Гобен, наконец, перестал удивляться и начал бояться.

А вдруг он ошибается? Вдруг этот брод находится в другом месте? Сердце затрепетало, будто внезапно стало птицей и захотело вырваться из груди. Дыхание перехватило, а спина сразу взмокла.

Дрожащим голосом Гобен проблеял:

— В Буамоне есть церковь с высокой колокольней. Если забраться туда, то будет видно светлое пятно на воде, как раз там, где находится брод. Это из-за белой гальки. Ближе к рассвету начнётся отлив, и тогда по этой гальке можно будет пройти, и не только конным, но и пешим. И даже не по одному, а целой дюжине воинов в ряд.

Сэр Чандос прошептал:

— Смотри у меня! — но тут же потребовал лошадей и вскоре они вдвоём уже мчались в Буамон.

Забираясь на колокольню, Гобен обливался потом от страха и волнения. Но когда, завидев с верхней площадки звонницы Сомму, чуть серебрящуюся в лунном свете, он рассмотрел светлое пятно, в душе его затрубили ангельские фанфары. Он не ошибся! Брод действительно там! Англичане перейдут Сомму, а он получит сто золотых и выкупит свою семью у сеньора Бубера. Вот, вот тот самый момент, который предсказали при его рождения!

Гобен на секунду задумался, а не поступает ли он плохо? Не будет ли потом его мучить совесть за то, что он помог англичанам, которые грабили деревни и города, мучили их жителей; помог тем, кто явно не отличался добродетелями; тем, кто поднял свой меч против его земляков? Но он тут же решил, что это всё знак его величия. Раз было предсказано — значит, так и суждено быть. Тем более, что ничего плохого он ведь и не сделал, а лишь показал этот самый брод. А денег после выкупа родных наверняка останется достаточно, чтобы приобрести долю в торговой компании или членство в самом престижном цехе Амьена. И тогда Аннабель станет его женой.

Сладкие грёзы прервал удар по рёбрам. Сэр Чандос начинал терять терпение:

— Показывай, где он!

24 августа 1346 года. Бланштак. Понтьё. Франция. По эту сторону Соммы.

Птицы ещё только начинали свои утренние песни, а солнце ещё даже не поднялось над лесом, когда Гобена втолкнули в шатер Эдуарда. Ловким движением сопровождающий ударил Гобена под ногу, так что тот сразу опустился на колено.

К дрожащему от страха французу подошел король Эдуард, облаченный в боевой доспех.

— Пришёл за наградой?

— В-ваше В-величество… — только и смог промямлить Гобен.

— Не бойся, — проговорил король, и француз впервые поднял на него глаза, — слово короля — закон. Если мы перейдем этот брод и опрокинем твоих соотечественников по ту сторону — награда твоя.

— Благодарю, Ваше Величество, — нагнулся к самой земле Гобен.

— Вот только мне сначала хотелось убедиться, что ты не предатель. Ты ведь верен своему королю?

— Да, Ваше Величество, — закивал Гобен.

— Но ведь твой сеньор… Кстати, как его звать?

— Сеньор Бубер, Ваше Величество, — дрожащим голосом проговорил юноша, пытаясь понять, куда же клонит Эдуард.

— Так вот, твой сеньор Бубер может оказаться мне не верен. И если он отдаст тебе приказ выступить против меня, ты ведь исполнишь такое повеление?

Согнутый Гобен не знал что и сказать. До него начало доходить, что хитроумный английский король может оставить его без награды.

— И если ты исполнишь его приказ — ты предашь меня, своего короля. А если не исполнишь — то предашь своего сеньора. Да-да, и не смотри на меня так. А разве может справедливый монарх одарить столь щедрой суммой предателя? Ведь тот, кто предал один раз, легко может предать вновь!

Сердце юноши бешено заколотилось. Птица удачи, которую, казалось бы, он наконец-то поймал, наглым образом выворачивалась у него из рук.

— Н-но…, — только и смог возразить он, протянув вперед руку.

—Да-да, вот именно, что «но». Но даже на этот, столь запутанный вопрос, есть очень простой ответ. — проговорил Эдуард и улыбнулся. — Докажи свою верность мне, законному суверену Понтьё!

— К-как? — схватился за ниточку надежды Гобен. Выпучив глаза, он смотрел на Эдуарда, боясь пропустить хоть одно слово.

— На поле боя. Докажи свою преданность службой. Сержант выдаст тебе всё необходимое, а ты поступаешь в его распоряжение. Завоюй свою награду в бою!

Гобен побелел и оцепенел от ужаса. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Ему стало безразлично и золото, и слава, и на какой-то миг даже Аннабель, ради которой он уехал из Мон-ан-Вимё.

Но тут в королевский шатёр вошёл сэр Джон Чандос, и одного его грозного взгляда хватило, чтобы оцепеневшие ноги юноши снова обрели способность двигаться.

24 августа 1346 года. Бланштак. Понтьё. Франция. По ту сторону Соммы.

Барон Годемар дю Фэ вытер ладонью потное лицо и помассировал подушечками пальцев уставшие глаза. Король Филипп поручил ему сторожить все переправы через Сомму от Абвиля до Сан-Валери. Для этого ему выделили большой отряд, который пополнили ополченцы из городов Понтьё. Но было непонятно, куда именно направятся англичане. Исправных мостов на этом отрезке течения реки оставалось только два, но ведь были ещё броды, а также сломанные мосты, которые Эдуард мог быстро восстановить, как он уже проделал в Пуасси. Чтобы прикрыть все опасные направления, барону пришлось разделить свои силы.

Ночью захватчики вышли к броду Бланштак, но из-за высокой воды переправиться не смогли. Барон отправил посыльных за подкреплениями, а своих самых лучших солдат выстроил на берегу. Несколько часов они стояли на покатом склоне, поросшем травой, борясь со сном и мелким гнусом. Перед рассветом дю Фэ несколько раз замечал, что сам впадает в дрёму. Пришлось приказать оруженосцу принести ведро холодной воды из колодца и вылить её барону на голову.

А потом дымка над рекою рассеялась, и стало видно, что английские рыцари верхом на боевых конях сгрудились на противоположном берегу. Раздался свист, и несколько латников дю Фэ со стоном осели на траву. Длинные луки не знали пощады.

Барон дал команду арбалетчикам, стоявшим в третьей линии, начать стрельбу. Но генуэзцы немного замешкались, пока заряжали свои смертоносные механизмы с помощью железных «козьих ног». А потом, после их залпа, выяснилось, что болты не долетают до англичан.

Дю Фэ приказал простым ратникам из второй линии поменяться с генуэзцами. И в этот самый момент конные рыцари Эдуарда бросились в воды Соммы. Тяжеловооружённые всадники из Артуа и Пикардии, стоявшие у французов в первой линии, тоже заехали в реку, пытаясь преградить путь англичанам. Сражение между кавалеристами началось.

Лошади, не привыкшие к сшибкам в воде, тревожно ржали. Некоторые даже сбрасывали седоков. Сквозь плеск воды и звон мечей слышались стоны раненых, проклятия, а также крики «Монжуа! Сен-Дени!», в ответ на которые раздавалось не менее громкое «Сен-Жорж!».

Гобен, на которого надели потёртый гамбезон, кое-где заляпанный чем-то рыжевато-бурым, стоял во второй линии, ожидая команды переходить Сомму. Круглый шлем и слишком большой войлочный подшлемник сильно давили на голову.

Вот кто-то что-то прокричал, и латники по обе стороны от юноши направились к реке. Гобен попытался было остаться на месте, но его сильно толкнули в спину. Так что пришлось тоже спускаться по травянистому откосу.

Вода, взбаламученная конскими копытами и человеческими ногами, стала совсем серой. Вдруг рядом с Гобеном она покраснела. Повертев головой, юноша заметил, что прямо к его ногам принесло течением труп англичанина с торчащим из груди арбалетным болтом. Ещё несколько часов назад при виде такого Гобен бы закричал и даже, может быть, заплакал. Теперь же чувства как будто покинули его. Он медленно брёл вперёд по галечному дну, туда, где виднелись белые щиты с красным крестом, из-за которых стреляли арбалетчики. В суматохе боя давно уже потерялся сержант, который должен был присматривать за юношей, и Гобен, еле переставляя ноги, плёлся по камням, потом по травянистому склону, порядком разбитому сотнями подков и башмаков. Вокруг кричало множество глоток, звенели мечи и глухо стучали стрелы и болты, нашедшие своих очередных жертв. Тёмный росчерк в воздухе — и прямо перед ним падает боец, которому пробило голову. Гобен перешагнул тело, которое ещё билось в агонии, и немного ускорился. Он приметил недалеко от воды заросли тростника, ещё не вытоптанные сотнями ног.

Дойдя до высоких стеблей, увенчанных светло-серыми метёлками, юноша упал и долго не мог встать. Голова кружилась, крики боя доносились со всех сторон. Пахло рекой, кровью, но всё перебивал запах конского навоза. Когда звон мечей как будто бы удалился, Гобен встал на четвереньки и пополз к высокой иве, что росла неподалёку. Но стоило ему выбраться из тростника, как перед глазами замаячило острие копья. Подняв голову, юноша увидел конного рыцаря.

— Не убивайте. Я свой! — хрипло выкрикнул Гобен.

Рыцарь поднял забрало и внимательно осмотрел юношу.

— А гамбезон-то на тебе английский, лживый щенок!

Наконечник копья приблизился к лицу ещё на пару дюймов. Задохнувшись от страха, Гобен витиевато выругался. Так в Мон-ан-Вимё выражался только мельник Ренард, когда перебирал с вином от тоски и неразделённой любви к Грете, жене сапожника.

Услышав тираду, и увидев, что Гобен без оружия, рыцарь убрал копьё.

— Ты говоришь как пикардиец.

— Так и есть, господин. Я местный. Вот чтоб мне провалиться на месте, — затараторил Гобен. — А в одежде английской, поскольку лазутчик. Приказали мне. Велено тайны вражеские вызнать... Что там на уме у англичан…

— То-то я гляжу, что ты в сторону полз, думал, что в тыл к нам зайти удумал, да беспорядков навести, как мой сын у англичан, — сказал рыцарь и опустил забрало. — Ладно. Некогда мне тут с тобой разговаривать — пора биться. И сдёрни с себя гамбезон, чтобы за англичанина не приняли. Если выживешь, то после боя сам тебя допрошу и выясню, что ты за лазутчик.

Рыцарь твёрдой рукой направил коня в Сомму. Но берег, разбитый сотнями ног, совсем раскис. Одна подкова скакуна провалилась в жижу, а другая поехала по скользкому склону. Захрипев, конь рухнул на бок и съехал по грязи прямо в воду, придавив седока.

Гобен сперва бросился на помощь рыцарю, который никак не мог высвободить ногу из стремени, но на полпути остановился. А, может, сейчас самое время бежать? Но куда? На какой берег? К французам или к англичанам? А что делать, если поймают?

Пока юноша в нерешительности стоял на самом краю берега, конь сумел подняться. При этом нога седока, наконец-то, освободилась. Скакун фыркнул, заржал и выбежал на берег. Но его оглушённый хозяин явно не успел прийти в себя. У него хватало сил лишь на то, чтобы держать голову над водой. Пробыв в замешательстве ещё мгновение, Гобен рванул к рыцарю. В два счёта оказавшись рядом, он схватил протянутую руку в железной перчатке и, навалившись всем телом, прижал рыцаря к галечному дну…

После полудня в шатёр Эдуарда, что поставили уже на северном берегу Соммы, ввели грязного и мокрого обессиленного Гобена. Король вскинул бровь и кивнул. Француз склонил одно колено и протянул сюзерену позолоченные шпоры.

— Ты не только выжил, не убежал, но ещё и смог победить рыцаря? — удивился Эдуард.

— Так точно, Ваше Величество, — сказал сержант, который привел Гобена. — Это шпоры шевалье Николя Дюбро. Его тело нашли в реке, а в руке его был зажат клок камизы этого француза.

— Дюбро… Дюбро… — задумчиво произнес король. — Ах да, тот самый Дюбро, чей сын столь отважно атаковал наш лагерь после высадки. Жаль, что он так и не преклонил своё колено перед настоящим королем. Ты же меня удивил.

Эдуард повернулся к слуге:

— Выдать этому юноше сто золотых и пропуск через все наши владения. И да, я дозволяю ему выбрать двадцать человек из числа пленных, которых он может отпустить на волю.

25 августа 1346 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция

Вечером в дверь дома сапожника Жана постучали. На пороге появилась его жена Грета, ещё не утратившая многих женских прелестей. Недаром мельник, дородный детина Ренард, выказывал ей своё расположение каждый раз, когда видел её без Жана и без детей. Но Грета ещё ни разу не заставила мужа пожалеть, что повёл её под венец два десятка лет назад.

— Гобен? Ты чего хотел?

— А можете позвать Аннабель?

Грета вздохнула и пошла за дочерью. А юноша уставился на небо. Солнце уже закатилось, но на западе ещё не догорела вечерняя заря. Редкие облака были окрашены в тёмный пурпур. Юноша поискал глазами Венеру и вскоре увидел яркую жёлто-белую сияющую точку недалеко от линии горизонта. Его собратья по несчастью в английском плену говорили, что эта планета сулит богатство и удачу в любви. Следует ли ему полагать, что это добрый знак?

Аннабель появилась неслышно и тихо стояла за его спиной, дожидаясь, пока Гобен обернётся. Когда же юноша услышал её лёгкое дыхание, он не сразу смог найти нужные слова. Казалось, что он всё мысленно проговорил, пока шёл к дому сапожника Жана, но в одно мгновение эти вымученные фразы улетучились, как тополиный пух на ветру.

— Ты где пропадал, Смотрящий за селёдкой?

— Дак… я ж… — теперь слова застряли внутри из-за возмущения. Не найдя ничего лучше, он вывалил прямо на скамейку перед домом матерчатый мешочек, развязал шнурок и чуть раздвинул ткань. Золотые монеты с крестами и надписями по ободу загадочно бликовали в свете лучины, которую заботливая Грета воткнула в землю у дома.

— Ой, — всплеснула руками Аннабель и с ужасом в глазах замерла.

— Так значит это правда? — раздался позади суровый голос Жана.

— То, что я рождён под счастливой звездой и прославлю Мон-ан-Вимё? — самодовольно переспросил Годен. — Совершенно верно!

Жан молча подошел к лавке, взвесил на руке мешок и посмотрел исподлобья на юношу. Тот улыбался, предвкушая, как будущий тесть вручит ему руку своей дочери.

— Не надо! — только и успела выкрикнуть Аннабель и закрыла собой Гобена.

— Отойди-ка, — с лёгкостью отодвинул её здоровенной рукой Жан. — Выходит, люди не зря болмочут, что завелась гадюка у нас в городке. Я-то, старый дурак, им не верил. А, вишь ты, и впрямь передо мной тот, кто легко продался англичанам за тридцать сребреников.

— Сто золотых! — возразил Гобен, но тут же свалился на землю, сбитый могучим ударом сапожника. Не успел юноша хоть что-то понять и осознать, как лапища Жана подняла его за шкирку и выкинула на дорогу.

— И золото своё Иудино не забудь!

Мешочек с ноблями приземлился прямо на грудь Гобена.

27 августа 1346 года. Замок Лабруа. Графства Эно. Франция.

Поздно вечером караульный, которого шателен де Грю отправил дежурить на южную башню замка, доложил, что увидел верховых на дороге из Абвиля. Жан де Грю решил самолично посмотреть, что за кавалеристы появились в округе. Он поднялся на ворота и услышал голос короля.

— Открывай, де Грю!

Шателену не потребовалось что-то объяснять. Жалкий вид суверена и малочисленность свиты давали понять, что сражение французы проиграли.

— Жан, Пьер! Опускайте мост и поднимайте решётку. Жак — распорядись насчёт еды и питья.

Сам же де Грю поспешил вниз, чтобы проводить короля и тех баронов, что его сопровождали, в лучшую комнату замка. Там уже весело трещали поленья в камине, а слуги почти собрали ужин на столе.

Шателен щёлкнул пальцами — и понятливый Жак нацедил в самый богато украшенный кубок, который только нашёлся в замке, вино из бочонка. Дождавшись, де Грю принял сосуд и со всей возможной почтительностью поднёс Филиппу VI.

— Ваше Величество! Позвольте вам предложить. Бордосское.

Король пил жадно, не отрываясь, хотя и мелкими глотками. Переведя дух, он вернул кубок шателену и поблагодарил того едва заметным кивком. Затем он повернулся к Жану де Бомону и Шарлю де Монморанси, которые стояли ближе всего и негромко переговаривались.

— Что скажете, добрые подданные? Как поступить вашему сюзерену? Отсидеться в этом замке, дожидаясь тех, кто выжил, или убираться отсюда поскорее?

Все бароны, присутствовавшие в комнате, переглянулись. Ответил Монморанси, поскольку именно он был маршалом Франции.

— Ваше Величество! Отсюда до Креси только три лье. Англичане сейчас обшаривают трупы, в поисках добычи, но очень скоро Эдуард отправит отряд на разведку. К тому моменту вам было бы лучше находиться под защитой более крепких стен и более сильного отряда. Нужно уходить в Амьен.

Остальные бароны выразили своё согласие. Филипп тяжело вздохнул и распорядился:

— Да будет так. Отдыхаем до полуночи и снова в дорогу. Де Грю, у тебя хватит свежих лошадей для нас?

— Да, Ваше Величество.

27 августа 1346 года. Креси. Франция.

Эдуард III вместе с сыном, принцем Уэльским, и некоторыми приближёнными взирал с мельничного холма на поле, усыпанное трупами. От тела к телу бродили усталые йомены, собиравшие трофеи.

Подошёл сэр Джон Чандос.

— Ваше Величество! Что делать с ранеными французами?

— Добить! У нас нет возможности возиться с обозом.

Эдуард-младший попытался возразить:

— Но, Ваше Величество! Это противоречит всем обычаям! Негоже, чтобы добрых рыцарей резали, как овец!

Король усмехнулся, глядя на сына:

— Ты же не был против, когда твои солдаты убивали их в бою всеми возможными способами?

— Но ведь то было в бою! А сейчас мы обязаны проявить христианское милосердие!

Эдуард III чуть нахмурился:

— Мы обязаны были победить — и мы сделали это! Из тех, кто высадился полтора месяца назад в Сен-Ва-ла-Уг, осталось чуть больше половины. Но мы ещё находимся на вражеской территории, и к французам ещё могут подойти подкрепления. Так что меня больше волнует сохранность моей армии, а не христианское милосердие. Хотя, если говорить о милости к раненым… Сэр Джон, вы уже побывали во многих военных кампаниях. Скажите, какие шансы на выживание у тяжелораненого, которого везут в обозе быстро идущей армии?

Славный воин почесал бородку, порядком отросшую за время похода, и задумчиво произнёс:

— Не слишком большие, Ваше Величество. Когда тебя мучат жар и лихорадка от свежих ран, но нет ни мгновения покоя из-за постоянно трясущейся на колдобинах телеги, то жизнь покидает тело как вода через прохудившиеся мехи. А страдания несчастного, которого везут более двух дней, даже трудно представить.

Эдуард III посмотрел на сына, потом окинул взглядом приближённых:

— Кто-то хочет сторожить и опекать раненых французов, пока мы будем на марше? Нет? Сэр Джон, доведите мой приказ до всех солдат. Нас никто не должен задерживать. Отдохнём пару дней — и снова в путь. Нам нужно во что бы то ни стало закрепиться на побережье. Возьмём Кале — и ворота в Пикардию и Артуа будут всегда для нас открыты. А оттуда и путь на Париж совсем короткий. Как думаете, сэр Джон, хватит у моей армии сил для новых побед?

— О храбрости и ярости Вашего Величества будут слагать сказания, — произнес рыцарь. — Вы бьётесь плечом к плечу с нами в каждом бою, а это вдохновляет куда больше слов. К тому же, награда, полученная нами, столь высока, а победы столь велики, что рыцари хотят и дальше идти в бой.

— Но? — нахмурился король, заметив, что сэр Джон отвел взгляд.

— Не поймите меня неправильно, Ваше Величество, — взглянул рыцарь на короля. — Я беспокоюсь, чтобы вас не постигла судьба вашего храбрейшего предка.

— Ценю вашу заботу, — улыбнулся Эдуард, — Но Бог наградил меня не только львиным сердцем, как у Ричарда, но и разумом, как у Соломона. Я не могу погибнуть, пока не покрою славой своё имя, как возвестили небеса.

— Джеймс, — подозвал король писаря, — Запиши мой указ и отправь в Англию с посыльным. Эдуард милостью Божией и так далее преподобному отцу во Христе Уильяму, той же милостью епископу Винчестерскому, лорду-казначею всей Англии, приветствие. Его Величество Эдуард, третий своего имени, в честь побед и обретённой славы, что были предсказаны учеными мужами Мертон-колледжа в Оксфорде, приказывает выдать тысячу ноблей из казны на развитие оного колледжа, а вместе с тем предоставить им освобождение от налогов и любых податей навечно, расширив их территории за счёт признания их правоты в тяжбе по спорным землям с Бейлиол-колледжем.

15 сентября 1378 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция. Вечер.

С самого утра шёл дождь. Он лил, не переставая, превратив дорогу, и без того не слишком хорошую, в цепочку глубоких грязных луж. Большой, когда-то очень красивый каркасный дом на окраине, весь пропитался сыростью.

— Господин, разжечь ещё один камин?

— Ох ты ж какой шустрый! Лучше побереги дрова, — хриплым голосом ответил грузный мужчина, укутавшийся в плед возле очага.

Вдруг раздался стук в дверь. Слуга метнулся в прихожую.

— Кого там принесла нелёгкая? — прокричал ему вслед господин. — Пусть катятся отсюда, лавка уже закрыта.

Но не успел он добавить крепкое выражение, которое уже готово было сорваться с губ, как в комнату зашел пожилой господин. Высокий, подтянутый и явно не бедный. С расшитого золотой нитью плаща на пол капала вода.

Лавочник привстал и едва заметно поклонился.

— Чем обязан?

— Есть у меня вещица, — сказал гость и оглянулся на слугу. — Но не для чужих глаз.

— А ну-ка, Себастьян, проваливай к себе. И чтобы завтра с утра подготовил лавку как следует.

— Слушаюсь, — выпалил тот и скрылся.

Лавочник зыркнул на гостя повнимательнее, и глаза, натренированные годами непрерывной практики, приметили небольшой мешок, который посетитель держал чуть за спиной.

— Проходите. Угостить вас нечем, но погреться и обсушиться у очага вполне себе можете, — произнес лавочник и представился. — Гобен Агаш.

— Винсент Дюбро, — одними губами улыбнулся гость и положил мешочек на стол.

Гобен был уверен, что там лежит что-то ценное. Он даже не стал ворчать про себя, что хотел провести сегодняшний вечер один. Ведь сегодня же тридцать лет с того дня, как угасла его жена. Аннабель, милая Аннабель, самая красивая женщина в Мон-ан-Вимё, испустила своей последний вздох именно 15 сентября. Ещё накануне она хлопотала по лавке, да спрашивала у Гобена, что бы он хотел на ужин на следующий день. А утром она посмотрела на мужа так, будто он её предал, отвернулась к окну и отошла в мир иной. Вот так. Оказалась совсем не стойкой. И ведь не выставишь претензию родителям, как за худой товар. Уже некому.

Может быть, она не вынесла косых взглядов и пересудов соседей. Кюре из церкви Святого Мартина так вообще хотел отлучить их обоих. Гобен скривился от ярости при одном воспоминании. Пришлось ему самолично ехать в Амьен и договариваться с епископом. Благо, что Его Преосвященство Жан де Шершмон умел смотреть на мир под правильным углом.

Потом вдруг вспомнился суд. Эти мелкие конкуренты, гнусные Готье и Дижан, призывали бальи осудить Гобена за предательство. Да только вот бальи недавно женился и очень благосклонно воспринял подарок от лавочника из Мон-ан-Вимё. А этим интриганам Готье и Дижану он присудил по десять плетей за клевету.

«Ну да ладно, — подумал Гобен, — это всё дела давно минувших дней. В Мон-ан-Вимё уже давно никто не осмеливается косо смотреть на меня. Все боятся, и правильно делают. Интересно, что за мешок принес этот старикан? Быть может, там отыщется то, что наконец-то меня прославит и позволит моему имени остаться в веках, как обещала когда-то старая карга?»

— Что же вы хотели мне предложить? — спросил Гобен.

— Вот, — сказал гость и положил на стол массивный золотой перстень с изумрудом. При этом он как-то странно посмотрел на лавочника и, выждав какое-то время, достал из мешка золотые шпоры.

Гобен нахмурился и проворчал про себя, что если бы он знал, что его побеспокоили из-за таких пустяков, то попросил бы Себастьяна выпроводить посетителя из лавки.

— Ах да, забыл сказать, — улыбнулся гость, взяв кольцо в руки. — Очень интересная вещица. Она когда-то принадлежала английскому королю, который подарил её одному пылкому и отважному, но не слишком умному юноше.

Лавочник в недоумении поднял голову, но посетитель продолжал улыбаться, хотя глаза его при этом выглядели как-то странно.

— А вот это, — показал он на шпоры, — Рыцарские шпоры отца того самого юноши. Шевалье Николя Дюбро погиб за своего короля Филиппа в сражении при Бланштаке.

Гобена забила мелкая дрожь. Сырость проникала отовсюду. Казалось, что леденящий холод засел внутри костей. Сердце забилось громко, как набатный колокол. В висках застучало. Гобен медленно встал и сделал несколько шагов к очагу, пытаясь нащупать, стоявшую там кочергу…

Утром Себастьян отдраил до блеска полы и стол в лавке, протёр пыль со всего, до чего смог дотянуться, и пошёл будить хозяина. Тот долго не отвечал, а когда Себастьян открыл дверь — в комнате всё выглядело как вчера, только к балке под потолком была привязана веревка, а на ней висел господин Агаш.

В Мон-ан-Вимё ещё долго обсуждали этот ужасный случай. Кто-то говорил, что у Гобена наконец-то проснулась совесть; кто-то считал, что лавочник сошел с ума от тоски по Аннабель; но все соглашались, что так этому скупердяю и надо. Кюре из церкви Святого Мартина отказался хоронить самоубийцу на местном кладбище.

Большой дом господина Агаша потом долго пытались продать, но он так и простоял пустой, пока не сгорел через пару лет. Поговаривали, что это сам Гобен поджёг его, сбежав ненадолго из геенны огненной. В это верили не все, полагая, что уж там-то старикан не откупиться. Но память об Агаше жила очень долго, и никогда больше в Мон-ан-Вимё не называли мальчиков Гобенами.

Эпилог. За сорок восемь лет до того.

16 июля 1330 года. Мон-ан-Вимё. Понтьё. Франция. Вечер.

— Ох и замаялась я сегодня, — вздохнула Рябая Луиза, сев на лавку в своем доме, где жила вместе с сестрой, Хромой Джоанной. — Дитёнок Мари еле вышел. Уж думала, что всё, помрут оба.

— А чегой-то ты наболтала про него? — спросила сестра, подавая луковую похлебку. — Вся деревня на ушах. Дескать вырастет у Жака сын, что славой затмит солнце.

— Вырастет-вырастет, ежели не помрёт. Фу, чего ж горчит-то так? — сморщилась, отхлебнув суп Рябая Луиза. — Лук, небось, прошлогодний положила?

Сестра кивнула, не отрываясь от еды, а Рябая Луиза сплюнула:

— Говорила же, бери молодой, а то этот я буду жевать до второго пришествия! Уж на лук-то мы заработали.

Затем отложила ложку и задумчиво сказала:

— Детишкам-то мы добра желаем, хотя всякое в жизни бывает, на всё воля Божья. Но лучше про добро говорить…

— И где это видано, чтобы какое добро появилось в минуту тьмы, когда свет покинул землю? — проворчала Хромая Джоанна, дочищая остатки варева кусочком хлеба.

— Видано, али не видано, но кто ж за плохие предсказания платить-то будет? Кто ж кормить-то тебя станет, ежели не я? — пробубнила Рябая Луиза. — Убирай со стола, а то спать охота.

Пока сестра возилась с посудой, Рябая Луиза закрыла окна ставнями. Вернувшись в дом, она сладко зевнула и проговорила:

— А коли сбудется и ежели доживём — то и нам крошечка с чужого стола перепадет. А нет, так не моя вина будет. Может, человек сам себе другую судьбу выбрал.

16 июля 1330 года. Оксфорд. Англия. Вечер.

Солнце уже приближалось к горизонту, когда Роберт Тренж вышел в сад Мертен-колледжа. К нему тут же приблизился Джон из Эшендена. Увидев молодого послушника, ректор спросил:

— Все ли ты сделал, как я поручил?

— Да, преподобный.

Тренж кивнул и пошел по дорожке сада. Джон семенил позади. Кусты и деревья сильно разрослись, задевая ветвями полы ректорской мантии, а цветы на клумбах совсем зачахли. «Надо сменить садовника, как только появятся на это деньги. Старина Эдмунд совсем одряхлел и толку от него уже никакого», — мысленно отметил ректор, но тут же переключился на более важные дела.

— Преподобный Тренж, скажите, я всё правильно сказал Его Величеству? — спросил чуть дрожащим голосом послушник, от которого не ускользнуло выражение недовольства, появившееся на лице ректора.

— Да, брат Джон, всё вышло неплохо. Ты не просто выучил пророчество, но и правильно его произнёс, — улыбнулся Роберт Тренж. — Да и затмение солнца пришлось очень кстати. Но не раздувай огоньки тщеславия в своей душе, а вспомни о смирении, как подобает доброму христианину. Послезавтра к нам пожалует сам Роджер Мортимер, граф Марч. Тебе придётся так же поведать ему о блестящем будущем, которое предвещают небесные светила.

— Н-н-но… — начал заикаться молодой послушник, в глазах которого застыл самый настоящий ужас. — Разве пристало добрым христианам так поступать?

— Ты же знаешь, чем занимался святой Франциск в родной Умбрии? Он восстанавливал разрушенные церкви. А где он брал на это деньги? Сначала украл их у собственного отца, потом занимался попрошайничеством. А я ведь даже не прошу тебя ни воровать, ни выпрашивать милостыню. Мы лишь просим помощи у сильных мира сего.

Увидев, что его слова не слишком убедили Джона, ректор поправил бутон красной розы возле самой дорожки и продолжил:

— О, да не бойся ты так. Мы разыграем то же представление. Ты начертишь графу Марчу его гороскоп, и объяснишь. Только на сей раз скажешь, что закатится звезда Эдуарда.

— Но разве это правда? Вы ведь видели совсем иное в соединении небесных светил.

— Ах, мой милый брат Джон! Скажи мне, разве достанет разума у столь недостойного творения, как человек, чтобы разобрать и понять все те знаки, что посылают нам Небеса? Мы можем только молиться… и трудится во благо колледжа.

— Н-не понимаю, — прошептал брат Джон.

— Я изучаю богословие, философию и семь свободных искусств уже три десятка лет, — произнес Роберт Тренж и остановился, обернувшись к послушнику. — Нам дана свыше величайшая сила — сила слова. И этим словом мы можем изменить мир вокруг. Молодой лев уже заточил когти и готовится к прыжку, но старый волк всё ещё хитёр и опасен. Вот и проверим теорию на практике. Сможет ли слово вдохновить и изменить жизнь львенка, сделав его настоящим львом?

— А ес-с-сли, победит волк? — спросил, бледнея, послушник.

— Если победит волк — значит, на то воля Божья, — вздохнул ректор Тренж. — И именно поэтому послезавтра ты составишь гороскоп Роджеру Мортимеру и пообещаешь ему величие. Победители щедры, кем бы они не оказались, а потому наука Англии будет процветать. И наш колледж в первую очередь…

— И мы вместе с ним, — закончил брат Джон и впервые за этот вечер улыбнулся.

11. Письмо Санте, или Отрекаясь от сиреневых полей

В ночь перед Рождеством Джо не ложился спать. Дождавшись, когда все в доме угомонились, а Джилл свернулась калачиком под одеялом на широкой кровати, он прокрался к столику в соседней комнатушке, достал из ящика авторучку и, разложив перед собой измятый лист бумаги, начал писать, примостившись на краешке неудобного стула. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на окна и приоткрытую дверь, прислушался к звукам, что доносились из тёмного коридора, и прерывисто вздохнул.

«Милый Санта! И пишу тебе письмо. Поздравляю тебя с Рождеством и желаю тебе всего от Господа Бога. Нету у меня ни отца, ни матери, только ты у меня один остался».

Джо перевёл глаза на окно, через которое были видны фонари на лужайке, и живо вообразил себе Санту в красном полушубке и тёплых штанах, сидящего в санях, запряжённых девятью северными оленями. В густой окладистой бороде толстяка сверкают яркими искорками серебристые снежинки, на пухлых щеках играет румянец, а в тёмных глазах видны отблески мальчишеского задора. Весь год Санта записывает в свою книгу хорошие и плохие поступки детей, а в ночь перед Рождеством развозит подарки тем, кто этого заслуживает.

Вот бы покататься вместе с Сантой на его волшебных санях! Джо вспомнил, как дед возил его вместе с сестрёнкой в парк аттракционов, и там на карусели Валери достался замечательный олень, очень похожий на Дэшера. Он всё время подскакивал, грациозно поднимая свои длинные ноги, и сестра просто светилась от счастья при каждом прыжке.

А Джо усадили на красноносого Рудольфа, который крутился вместе с каруселью, не шевеля ни единой конечностью, и от того, что его олень не прыгает, как у Валери, ему вдруг стало так грустно, что он расплакался. И когда дед увидел это, он повёл своих внуков к палатке, где купил им сладкую вату и попросил продавца, чтобы Джо дали самую большую порцию…

Даже если Санта принесёт ему лишь уголь, всё равно будет хорошо. Только бы пришёл! Джо на всякий случай вечером залил водой остатки дров в камине, чтобы Санта вдруг не обжёгся и не спалил свой чудесный костюм. Конечно, его ещё могут схватить громилы Хэм и Клиф, но Джо очень сильно надеялся на волшебство Санты. Ведь попадает же он как-то незамеченным в дома к детям.

— Куда он подевался, а? Почему не спит? — раздался в коридоре голос Мэг. От этого возгласа по спине побежали мурашки, а ноги предательски задрожали. Джо резко спрыгнул со стула и вместе с письмом нырнул под стол.

Дверь в комнату отворилась, послышались медленные и уверенные шаги. Джо весь сжался, моля Бога только об одном, чтобы Мэг не заметила его и не увела спать.

— Ну куда же он пропал? Завтра Рождество, столько дел, а он снова спрятался. Совсем от рук отбился! — вздохнула Мэг и погасила свет.

Судя по прерывистому, чуть сиплому дыханию, она ещё какое-то время постояла в комнате, затем произнесла такие слова, за которые Санта точно ближайшие лет десять будет приносить ей только уголь.

Дверь хлопнула, и Джо различил едва слышные удаляющиеся шаги. Но он слишком хорошо знал Мэг, поэтому ещё минут десять сидел под столом, едва дыша, пока не убедился, что она точно ушла. Свет включать Джо не решился, а достал небольшой фонарик и решил дописывать письмо под столом.

Он оглядел мятый листок и засомневался, примет ли Санта такое письмо. Разгладил бумагу, насколько смог, и, на всякий случай, зачеркнул несколько раз строки, набитые на печатной машинке с обратной стороны. Их, правда, кто-то уже зарисовывал тёмным маркером, но для надежности Джо сперва провёл диагональные линии от края до края, потом спираль, сужающуюся к центру. Теперь Санта точно не перепутает и прочтёт его письмо, а не то, что было на листе ранее.

Джо вздохнул, всхлипнул и продолжил писать:

«А недавно мне была выволочка. Кейт и Меган отвели меня в укромный уголок и долго там ругали за то, что я разговаривал с Крошкой. А я ведь ей ничего плохого не говорил, только спросил у неё, не хочет ли она чего сказать…»

Джо вспомнил одутловатое и чуть бугристое лицо Кейт, её большой рот и безжалостные серые глаза. Когда они вдвоём с Мэг отчитывали его, хотелось провалиться сквозь землю. Ну, подумаешь, что Крошка всего-навсего индейка. Зато у неё белоснежные перья и такие большие подгрудок и налобник, каких он раньше не видел у птиц. Разве нельзя поговорить с индейкой, если она такая славная?

А Мэг… При мыслях о ней у Джо снова пробежали мурашки по спине. Когда Мэг в костюме пасхального кролика гоняла его по лужайке, ему было не до смеха. Она всегда такая злющая и всегда всем недовольна. Вот бы её унёс Бугимэн!

Вдруг за окном что-то зашелестело и зарокотало. Джо аккуратно высунулся из-под стола и затаился. Неужели это Бугимэн? У него длинные когти и острые зубы, а ещё у него есть мешок, в котором он уносит непослушных детей, чтобы потом съесть их.

На лбу у Джо выступила испарина, а сердце застучало, как взбесившийся маятник. Но рокот с лёгким дребезжанием не был похож на цоканье когтей монстра. Этот звук что-то очень сильно напоминал, хотя Джо никак не мог вспомнить, что именно. Где-то он слышал его, причём совсем недавно. Может, это Санта вылетел на разведку перед Рождеством на маленьком самолёте? Джо представил себе красный биплан с пропеллером впереди. Наверное, очень здорово на таком летать! Ему никогда не разрешали водить самолёт, хотя тот же Влад это делал и не раз. Но после того, как Джо несколько раз упал, пытаясь забраться в кабину самолета на карусели, вряд ли его хоть когда-нибудь пустят за штурвал.

При мыслях об этом стало вдруг очень грустно. И сразу же вспомнился плоскоголовый Дон, который всегда перебивал его и подшучивал над тем, что Джо иногда получал не самые хорошие отметки. Этот рыжий громила действовал на нервы своим дурацким тарахтением, поэтому Джо не стеснялся называть его лжецом и треплом. Было бы неплохо с ним подраться и разбить его дурацкий нос, но, к сожалению, ни Кейт, ни Мэг, ни, тем более Джилл, не дадут это сделать.

Тут Джо припомнил, как однажды кто-то изобразил мерзавца со свиным пятачком вместо носа. Это было просто восхитительно. Он повесил эту картинку у себя на стене и собирался кидаться в неё камнями, но Джилл отобрала все «снаряды» и сняла рисунок.

Джо вздохнул, ещё тяжелее, чем раньше, и вылез из-под стола. В руках он сжимал помятый листок. Он не сразу вспомнил, что уже написал Санте, а когда пробежал взглядом по неровным строчкам, по щеке потекла слезинка.

«Милый Санта, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда к себе, на Северный полюс, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно Бога молить, увези меня отсюда, а то помру...»

Джо покривил рот, потёр своим иссохшим кулаком влажные глаза и всхлипнул.

«Я тебя очень хорошо понимаю, ведь от тебя, как и от меня, все чего-то хотят. Мне даже некогда с друзьями поиграть. Мэг и Кейт, как завалят делами, так хоть и не просыпайся вовсе».

Тут Джо остановился и нахмурился. Если Санта вдруг решит, что он лентяй, то не поможет ему. Тем более, что всё равно забот у Санты больше, чем у него. Во всяком случае, под Рождество. Но кто-то ведь должен ему помочь.

«Я буду тебе сапоги чистить, оленей кормить, а если что, то ругай меня, как Мэг, или даже как Кейт. А ежели думаешь, должности мне нету, то я готов заместо эльфов подарки мастерить и в бумагу заворачивать. Санта, милый, нету здесь никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было отсюда сбежать, да поймали меня и вернули в надоевший дом. А недавно и вовсе заставили со злым клоуном разговаривать…»

Нет, ну кто вообще придумал злых клоунов? Они должны веселить и смешить. Дарить шарики и сладкую вату. Ну, может быть ещё корчить рожи и смешно охать, когда лупишь по ним надувной битой. Именно такого нормального клоуна Джо и ждал. Даже приготовился, налил в свою надувную биту воды, чтобы она стала увесистее. Ведь надо помочь клоуну, чтобы тот точно знал, когда в него попали, иначе ещё начнет охать невпопад.

Джо хорошо запомнил тот день, когда Мэг строго оглядела его рубашку и пиджачок, поправила расческой волосы и сказала:

— Сегодня у нас гость, поэтому улыбайся и будь внимателен.

— Какой гость? — вздохнул Джо и назло Мэг растрепал пятернёй прядки волос.

— Клоун приедет, — произнесла только что вошедшая Кейт.

День сразу стал ярче и радостнее. Джо тогда обрадовался так сильно, что решил даже слушаться Мэг и ни в чём ей не перечить. Вот только вышло всё совсем не так, как он ожидал. Клоун оказался каким-то странным. Небритые щёки, лицо, что у дядюшки Трэвиса после очередной попойки. Но хуже всего были бегающие глаза: противные, хуже, чем свинячьи зыркалки у мерзкого Дона.

В общем, Джо тогда решил, что это никакой не клоун и Кейт его обманула. Наверное, решила отомстить за что-то. Гость этот не веселил и даже не пытался рассмешить Джо, а только смотрел по сторонам и странно улыбался. Да всё время чего-то просил и просил, а ему всё время что-то обещали и обещали. А клоун наглел, и просил всё больше…

Склонившись над бумагой, Джо старательно вывел:

«Богом тебя молю, Санта, возьми меня отседа. Пожалей ты меня, сироту несчастную, а то меня все обижают, а скука такая, что и сказать нельзя…»

И тут вдруг Джо заметил, что тёмная и тесная комнатушка, в которой он писал письмо, вдруг начала раздвигать стены, а потолок стремительно помчался к небесам. Он обрадовался. Это значит, что Неверленд снова открыл перед ним свои волшебные двери. Джо первый раз попал туда год назад. Совершенно случайно и непонятно как.

В тот день он стоял за столом, и, совершенно внезапно, перенёсся в удивительный мир, где можно летать без крыльев, сражаться с пиратами и не бояться, что тебя загонят спать. А самое главное, что время там текло иначе. Это Джо заметил ещё в самый первый раз. Пока Неверленд не вытолкнул его обратно, он жил в сказке не меньше полутора недель и успел знатно попутешествовать вместе с отважными ковбоями, а потом с индейским племенем, и принять участие в дюжине славных потасовок. Но, вернувшись домой, Джо с удивлением узнал, что там прошло не больше минуты.

После этого он почти каждый день пытался попасть в Неверленд снова, но очень быстро понял, что волшебный мир сам решает, когда пустить его к себе, и повлиять на это невозможно. Правда, благодаря ежедневным тренировкам, он всё же оказывался в сказке всё чаще, и оставался там всё дольше. Только эти путешествия и спасали, без них он бы уже точно сбежал от Мэг и Кейт, которые заставляли его постоянно улыбаться и регулярно читать какую-то скукотень.

Привычный мир уже почти скрылся где-то внизу, превратившись в едва заметный огонёк. Джо летел прямиком в желанный Неверленд, но вдруг он остановился, впервые за все свои путешествия туда. А что, если в этот раз он улетит так надолго, что не успеет отправить письмо Санте? Или, что ещё хуже, Санта придёт за ним, а Джо не окажется на месте? И как ни хотелось ему лететь дальше, к сиреневым полям, залитым отблесками пурпурного солнца, он всё же развернулся и помчался обратно.

Главное, чтобы никто не заметил его полёт! Важно успеть дописать письмо и отправить его Санте. Вот когда Джо окажется на Северном полюсе, то ему не придётся драться с противным Доном, или опасаться получить тумаки от этого жуткого Влада. Ведь он такой! Джо хорошо запомнилось, с каким выражением лица тот сидел на карусели, когда катался на своём медведе, забираться на которого Джо никогда не разрешали. А ведь это даже круче, чем за штурвалом.

За окном снова зашелестело и зарокотало, но сильнее, чем раньше. Приглядевшись, Джо рассмотрел через стекло красную лампочку летуна-глядельщика. Их он ненавидел, потому что приближение Мэг ещё можно было услышать, а вот эти подлетали незаметно. На улице вспыхнул свет и залил собой всю комнату. И знакомый до тошноты женский голос с негодованием прокричал из коридора:

— Вот ты где! Немедленно отправляйся спать!

Распахнулась дверь, и в комнатушку ввалились Мэг и громила Хэм. Ненавистная дама смотрела на Джо с таким осуждением, что он втянул голову в плечи и бочком засеменил в сторону спальни. Не доходя до кровати, он остановился, прислушавшись. Мэг и Хэм остались в комнатушке и начали спорить о чём-то.

Джо застыл в нерешительности. Он сгорал от любопытства, но при этом совсем не хотел выслушивать очередные наставления от Мэг или Кейт, которая могла оказаться тут с минуты на минуту. У неё как-то получалось с удивительной скоростью появляться там, где её никто не ждал.

И все же Джо решился. Он на цыпочках подошёл к полуоткрытой двери в комнатушку и прислушался. Мэг отчитывала Хэма. Джо прекрасно знал эти интонации, почти каждый день ему доставались нотации и нравоучения, высказанные таким же противным тоном.

— … должен отыскать его, понимаешь? Оно точно должно быть здесь, — шипела Мэг.

Хэм молчал и только пыхтел, наклоняясь и заглядывая то под стол, то под ковёр.

— Представляешь, что будет, если получат его письмо? Знаешь, что тогда произойдет?

Когда Хэм заглянул под стул, у Джо всё сжалось внутри. Лишь бы не увидел! Лишь бы не заметил!

— Здесь только смятые документы, — отчеканил Хэм, и на душе у Джо полегчало.

— А вот это, по-твоему, что? Как ты думаешь? — взвизгнула Мэг, и Джо понял, что они нашли его письмо. Это значит, что Санта и в этот год его не прочтет. Захотелось заплакать.

— Так и знала, что ты здесь стоишь, — возникла прямо перед ним Мэг, распахнув дверь. Она потрясла кулаком, в котором трепыхалось несчастное письмо. — Я сожгу его, и никто об этом случае не узнает. А теперь — в кровать. Немедленно в кровать! И перестань каждый год изводить секретные документы на ерунду!

Громила Хэм тоже вошёл в спальню. Он всегда был дружелюбен с Джо и тоже побаивался Мэг, несмотря на свой рост, мышцы и черный пистолет в кобуре на поясе. Поэтому Хэм всегда нравился Джо. Иногда ему даже хотелось, чтобы тот отправился вместе с ним в Неверленд. Там бы пригодились и его сила, и пистолет, потому что одолеть коварных пиратов одной лишь саблей тяжело.

— Пойдёмте отдыхать, господин президент, — сказал громила Хэм и улыбнулся. Джо вытер слезу, которая выползла из левого глаза и скатилась по щеке в тот момент, когда Мэг подкинула в тлеющий камин щепок, наколотых прислугой, и забросила туда письмо. Бумага вспыхнула ярким пламенем, на мгновение осветив комнату сильнее, чем фонари за окном, и тут же обуглилась, превратившись в пепел. Джо кивнул, всхлипнул и заполз в кровать.

Когда он удобно устроился под одеялом, то вскоре через приоткрытую дверь услышал разговор Мэг и Кейт.

— Хорошо, что отыскала. Представляешь, если бы он его отправил?

— Это мелочи! А если Санта бы получил это письмо и исполнил все желания? Нам нельзя этого допустить.

— Да. Мало того, что останемся без президента, так ещё и отправимся на обед к Бугимену.

— Надо усилить охрану…

— Уверяю, от него она не спасёт…

Джо лежал в кровати и улыбался. Он два месяца усердно тренировался плакать, когда надо. Но решил перестраховаться и взял с собой кусочек лука, чтобы слезы были настоящими. И ему удалось. Теперь он гордился тем, что провёл Мэг. Ведь она бы точно не успокоилась, пока не нашла письмо. Каждый год выискивала и уничтожала. Джо знал, что она боится того, что Санта исполнит его желания, в том числе относительно неё. И, в общем-то, справедливо. Что ему до клочка бумажки, который она бросила в камин? Неужели Мэг и впрямь поверила во всю ту чушь насчет того, что он собирался чистить Санте сапоги? Ха!

Его желания были гораздо шире и масштабнее. Джо встал, достал из кармана брюк аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги с твёрдо выведенными строками и вложил в конверт с орлом и логотипом.

Достал смартфон и нажал на строчку «Командующий ВВС США».

Пока звучал гудок, Джо аккуратно вывел авторучкой на конверте:

«Северный Полюс. Совершенно секретно. Санта-Клаусу от Джо».

12. Забытое желание

— Ну всё, я поскакала!

Чмокнув жену в щёку, благоухающую дарами Елисейских полей, Виктор закрыл за благоверной дверь и развернулся. Семён стоял посреди коридора и смотрел на отца большими серыми глазами. В правой руке мальчик держал сине-оранжевый бластер «Нёрф», в левой — нескольких игрушечных человечков от «Лего».

— Па! А давай что-нибудь построим!

Нина каждый год во второй половине декабря встречалась с подругами. Мужей на этот девичник не брали, что, в общем-то, было и неплохо. Сидеть за столом в компании очень злых на язык дамочек — то ещё удовольствие. Гораздо приятнее провести вечер с сыном.

— Давай! Какие есть идеи?

Семён положил человечков на стеклянную полку в коридоре и прицелился из бластера во что-то в зале. Щелчок, едва слышный свист и лёгкий звук удара. Поролоновый снаряд с резиновой головкой попал в фигурку Деда Мороза, что стояла возле ёлки. Белобородый волшебник в красной шубе удержался на ногах, но включилось воспроизведение музыки, наполнив комнату приятным голосом Бинга Кросби, поющим про колокольчики и про то, как весело ехать на одноконных открытых санях.

Виктор хмыкнул, подумав о том, что образ сказочного существа, сложившийся в Российской империи во второй половине XIX — начале XX веков, был через сто c лишним лет воплощён в пластике людьми, чьи верования так причудливы и разнообразны, что не поддаются никакому однозначному описанию, и дополнен песней, сочинённой к празднику, который не имеет никакого отношения к Деду Морозу. И никого такое положение вещей не удивляет!

Но вслух Виктор сказал другое:

— А ты не боишься, что Дед Мороз на тебя рассердится?

Семён перезарядил свой верный «Нёрф» и прицелился в рождественский венок на двери в квартиру. Плавно нажав спуск и попав точно в середину кольца из пластиковых веток и украшений, он опустил бластер и укоризненно произнёс:

— Па! Ты разве думаешь, что я не знаю, кто кладёт мне подарки под ёлку?

Сын временами поражал родителей своей беспощадной житейской логикой. Виктор до сих пор вспоминал, как увидев на сайте «Лего» ролик, где Дарт Вейдер дирижировал оркестром, Семён глубокомысленно произнёс:

— Забавно! Но на самом деле, если задуматься, всеми дирижировал Дарт Сидиус. А джедаи являлись лишь пешками в его руках.

Виктор тогда попытался возразить:

— Но ведь магистр Йода был самым сильным!

— Ну и что? Палпатин его легко перехитрил, а Йода лишь бубнил, что всё очень странно и непонятно, а ничего путного сделать не смог.

Потом Семён продолжил свою мысль:

— Знаешь, па, мне кажется, что Йода сразу всё понял, но только никому не говорил. Он догадался, что Палпатин — это владыка ситхов, но так же осознал и то, что победа Дарта Сидиуса неизбежна. А джедаям нужно было эту победу ситхов перетерпеть, выжить, чтобы победить их позднее. Мне кажется, что Йода ясно видел это будущее и смирился с ним.

От такой недетской рассудительности сына Виктору даже стало в тот момент немного не по себе, но в этот раз он решил немного заняться воспитанием.

— Одно дело положить подарок под ёлку, и совсем другое — почему это делается.

— В смысле, почему? – не понял Семён и даже опустил бластер. Мимикой сын пошёл весь в маму, любые эмоции с такой лёгкостью читались на его лице, что мальчик иногда даже обижался и обвинял родителей в том, что те читают его мысли. — Ну, принято подарки дарить… приятное люди хотят сделать друг другу.

— Это-то понятно, но вот смотри. Мы с мамой находим, покупаем и кладем под ёлку подарок. Так? — прищурился Виктор и улыбнулся.

— Ну…

— Баранки гну! Когда согну — дам одну. — потрепал Виктор сына по голове. — Но это не отрицает существования Деда Мороза, поскольку делаем-то мы это по его воле. А иначе как объяснить эти толпы людей, мечущихся по магазинам и торговым центрам весь декабрь, сметающих всё с полок, а потом тратящих тонны красивой обёрточной бумаги, которая первого января пойдет на помойку. Разве есть в этом какое-то рациональное зерно? Разве не разумнее дарить что-то небольшое или не дарить ничего вовсе в день, когда планета условно закончила свой очередной виток вокруг Солнца, ничем не отличающийся от всех остальных дней с точки зрения науки?

— Вроде и впрямь не логично, — пробормотал Семён.

— То-то и оно. Вот и выходит, что только благодаря Деду Морозу и появляется у людей вот такое особое желание что-то подарить. А магазины им пользуются. Смотри, — сказал Виктор и показал на бластер. — Кто его сделал?

— «Нёрф», если не подделка, конечно.

— Ага, но ведь кто-то придумал технологию создания пластика, кто-то разработал сам бластер, кто-то додумался делать такие вот пули, а были ещё и те, кто создавал станки и пресс-формы для производства, настраивал их, и те, кто собирал бластеры. Выходит, что они его сделали?

— Ну они ж по договору с «Нёрфом». То есть без него и не сделали бы ничего.

— Вот так и мы. Не будь Деда Мороза и его волшебства, то и мы бы ничего не сделали. Так бы и остались все без подарков.

Среди фигурок «Лего» в закромах Семёна обнаружился Санта-Клаус в традиционных красном полушубке и штанах того же цвета. Мальчик предложил построить доброму чудотворцу самолёт, при этом предусмотрительный ребёнок сразу добавил, что Дед Мороз тоже может пользоваться этим аппаратом. На провокационный вопрос отца, есть ли разница между Дедом Морозом и Санта-Клаусом, Сёма ответил, что разницы нет, просто их клоны работают в различных регионах планеты, потому и одеваются по-разному.

— Главное, чтобы кто-то злобный не отдал приказ шестьдесят шесть, — пробормотал Виктор и, подмигнув, включился в процесс строительства.

Соорудить из деталек «Лего» самолётик, когда у вас дома четыре коробки с этими детальками — сущие пустяки. Нужно лишь высыпать на ковёр в комнате сына содержимое пары контейнеров, а потом высматривать в развалах нужные запчасти. Строительство Семён великодушно взял на себя, оставив на долю отца поиск интересных деталей, а потом сбор оставшегося обратно в коробки.

Виктор сперва выискивал детальки красного цвета, но Семён почти сразу предложил не заморачиваться внешним видом, сосредоточившись на функциях. Поэтому в ход шли запчасти любых оттенков, главное — чтобы подходили для сборки. Через полчаса Санта-Клаус уже сидел за штурвалом разноцветного агрегата.

И тут вдруг произошло нечто странное: пропеллер самолётика сам по себе закрутился, аппарат сдвинулся с места, разгоняясь по паркету, и минуту спустя Виктор с сыном ошеломлённо наблюдали, как биплан поднялся в воздух.

Виктор точно помнил, что в этот день ничего не пил, но, на всякий случай, ущипнул себя за мочку уха. Самолётик продолжал свой полёт. Тогда Виктор с надеждой глянул на Семёна: может тот решил подшутить над отцом и вот-вот начнёт громко смеяться, держась за живот? Но мальчик глядел на самолет, разинув рот от удивления.

Виктора прошиб пот. С одной стороны, от вполне рационального замешательства, ведь эта штуковина не могла взлететь, так как у неё даже мотора не было. Но где-то глубже в сознании затаился совсем иррациональный страх, от которого Виктор даже стал медленнее дышать и боялся лишний раз пошевелиться. Он всей душой, каждой частичкой своего уже далеко не юного тела хотел поверить, что видит чудо. Самое настоящее, о котором мечтал всё детство и даже часть юности, пока жизнь не приучила его к тому, что никаких волшебных чудес не бывает, и для того, чтобы появилось что-то невероятное, нужно потрудиться, да и то не факт, что результат этого «чудо» окажется добрым. И вот теперь на его глазах происходило то, чего не могло случиться по законам Вселенной. Привычная картина мира рушилась, и он боялся… нет, он был в ужасе, что это окажется чьей-то глупой шуткой, розыгрышем, обманом. Ему до дрожи хотелось, чтобы это было правдой, и в то же самое время не хотелось новых разочарований.

Если бы Виктор увидел этот самолётик один, он бы, возможно, предпочёл бы заползти в уютную раковину повседневности, махнул бы на всё рукой, счёл увиденное навязчивым бредом, окатил бы себя холодной водой в душе, растёрся насухо полотенцем и попытался забыть о произошедшем, включив телевизор и окунувшись в бредовые реалии взбесившейся планеты. Но рядом стоял восхищённый Семён, эмоции которого, как обычно, легко читались на лице. Мальчик верил в происходящее целиком и полностью.

— Па, открой скорее форточку! — прокричал сын и рванул к окну, не дожидаясь, пока Виктор наконец-то придёт в себя. — Ему ведь надо развозить подарки по всему свету!

— А где он их возьмёт? — спросил Виктор, сумевший, наконец, сдвинуться с места.

— Ну как… — задумался Семён и тут же улыбнулся. — Папы и мамы купят.

Виктор остановился, глядя попеременно то на сына, то на биплан. А самолётик, совершив круг по комнате, вылетел на улицу через открытую Семёном форточку.

Из зала послышалось многозначительное покашливание. Временно утративший способность удивляться Виктор на негнущихся ногах проследовал туда и увидел возле ёлки здоровенного деда в красной шубе с белой меховой оторочкой. Седая борода до середины груди и ледяной посох в правой руке делали образ старика таким узнаваемым, что сердце заныло от потрясения. Тело Виктора снова оцепенело.

Тут в зал влетел Семён и тут же устремился к нежданному гостю.

— Здравствуй, Дедушка Мороз. Извини, что стрелял в тебя из «Нёрфа». Я просто хотел убедиться, что ты отключил защитное поле.

Старик повернулся к мальчику и погрозил ему пальцем.

— Тебя разве не учили родители, что старших нужно уважать?

Виктор даже не удивился схожести голоса деда с Бингом Кросби. Наверное, мозг перестал отличать реальность от волшебных снов.

Семён тем временем невозмутимо ответил:

— Я тебя очень уважаю, Дедушка Мороз, и знаю, как тебя ждут все детишки. Но просто мне подумалось, что раз на твоих санях нет кабины и даже ветрового стекла, то, скорее всего, тебя должно спасать от сильного встречного ветра защитное поле. Вот я и решил проверить, отключил ты его или нет.

Виктор почувствовал, что сходит с ума; ему казалось, что он находится в доме для умалишенных и что сейчас он сделается пациентом этого скорбного места. Он совершенно не понимал, что происходит в квартире. Он захотел что-то сказать, но из уст его вырвался лишь нечленораздельный слабый вскрик.

— Чегой-то ты шум наводишь? — приподнял бровь Дед Мороз. — Негоже. Али забыл меня, Витя? Забыл, как двадцать лет назад…

У Виктора кругом пошла голова, перед внутренним взором замелькали какие-то воспоминания. Тусклые вспышки. Обрывки эмоций. Запах мандаринов и… овечьей шерсти? Вот точь-в-точь, как от рукавиц этого подозрительного деда.

— Эх, Витя-Витя… А ведь ты тогда так сильно в меня верил, да так помог, что я согласился любое желание твое выполнить. А ты так его и не написал.

— Па? — Семён с удивлением посмотрел на отца. — Так ты знаком с Дедом Морозом?

— Не то, чтобы знаком… В смысле, не очень… Ну… — бормотал Виктор и краснел всё больше и больше. — Я это…

— Вспомнил, значит, — покачал головой Дед Мороз. — Тогда действуй! Только напомню, что просить можно лишь для себя. А мы с твоим сыном пока делами займемся.

— В смысле с сыном? — насторожился Виктор, — Ничего не понимаю, о чем…

— Погоди, не шуми, Витя, — пробасил Дед Мороз, — Скажи лучше, где Санта Клаус, что у вас недавно завёлся.

— В окно вылетел на нашем самолетике! — радостно выпалил Семён.

— Вот жеж, для конкурентов заморских они самолёты строят, а родному волшебнику даже присесть не предложили, — вздохнул дед.

— Так ты… вы… это… садитесь, — пододвинул ему стул Виктор.

— Нечего засиживаться, мил человек. Санту искать надо, а то кто знает, куда он там улетит, пропадёт же совсем. Он же на нашем ни бум-бум.

Не успел Виктор возразить, что маленький Санта вряд ли куда-то далеко денется, и что он вообще-то игрушечный, как старик взмахнул посохом. Вокруг него заискрились снежинки, задул холодный ветер. Виктор потянулся к Семёну, чтобы прижать его к себе и немножко согреть, но тот уже шагнул навстречу Деду Морозу. И тут же повалил такой снег, что дальше вытянутой руки ничего не было видно. Виктор попробовал сделать шаг, но едва смог сдвинуться с места под напором колючего ветра. Ещё полшага, ещё четверть.

Всё исчезло так же быстро, как и появилось. Пропали ветер и метель, что было замечательно. Но из зала куда-то улетучились Семён вместе с Дедом Морозом. Единственным напоминанием о том, что здесь побывал волшебный старик, был самый настоящий сугроб на паркете. Стоило его поскорее убрать, чтобы не испортить пол, но Виктор первым делом бросился искать сына. Семёна не оказалось ни в его комнате, ни в их с Ниной спальне, ни где-либо ещё. Мальчик пропал из квартиры!

В отчаянии Виктор открыл балконную дверь, подбежал к ограждению и прокричал в снежные сумерки:

— Семён! Ты где? Немедленно возвращайся домой!

Но в ушах только издевательски свистнул ветер, а в лицо ударило снежным зарядом. Отряхиваясь, Виктор ретировался в зал и принялся срочно убирать снег. Это позволило загрузить руки и немного отвлечься от переживаний. Потом он сел прямо на пол и попытался вспомнить, что же такое задолжал Деду Морозу.

В голову ничего путного не приходило. В отчаянии Виктор вскочил на ноги и принялся ходить по квартире из комнаты в комнату. И когда в пятый или в шестой раз зашёл в их с Ниной спальню, его взгляд вдруг остановился на полочках, висевших на стене над прикроватной тумбой. Там лежала небольшая коробка из-под конфет. Повинуясь внезапному импульсу, Виктор достал эту коробку и осторожно открыл крышку.

Внутри лежали старые письма и открытки от родителей. Высыпав их на кровать, Виктор наугад вытянул лист голубого картона, на который была приклеена стилизованная ёлка, вырезанная из зелёной бумаги. Чуть ниже неровными красными буквами было выведено «С Новым годом!»

На глазах помимо воли выступили слёзы — эту открытку когда-то сделал он сам. Точнее, начинал делать, да что-то отвлекло, то ли мультфильм, то ли старший брат Колька, притащивший видеокассету с американским боевиком. Вот и осталась открытка валяться на столе, потом ещё пару недель кочевала по разным его углам, переместилась на полку, а потом, видимо, её оттуда забрала мама. Она всегда собирала все их с Колькой поделки.

С обратной стороны ёлки кривилась надпись: «Паздравляю с празником. Хочу пажелать всем бо…» Вот этим самым «бо» всё и заканчивалось. И что это было? «Бо»льшого счастья? Скорее всего. А, вдруг, недосказанность превратилась во что-то иное? Например, в «бо»ль. А ведь и впрямь тот год выдался сложным. В стране творилось не пойми что, а уж в семье — и подавно. Отец потерял работу, сбережений хватило на пару месяцев, дядя попал в больницу, мама стала совсем грустной и почти не улыбалась несколько лет подряд.

А может?.. Бред, конечно. Но все же…

Виктор побежал в комнату Семёна, раскрыл ящик стола и отыскал в груде бумажек, фантиков и тетрадей красный фломастер. Сел за стол, сдвинул всё лишнее замер с раскрытым фломастером в руках. Как продолжить, он никак не мог придумать. Пожелать что-то семье? Или чтобы Семён вернулся? А, может, чтобы проект на работе наконец-то завершился или… Точно!

Когда он закончил, то на лице уже не осталось ни малейшего волнения и даже появилась улыбка. Вдруг подул ледяной ветерок, и сзади раздался знакомый звонкий голос:

— Па! Мы нашли его! Представляешь! Мы…

Виктор уже толком ничего не слушал, а развернулся и рванул к сыну, который держал в руках маленький самолётик с Сантой внутри. Семён ещё что-то увлеченно рассказывал, а Виктор крепко его обнимал, улыбался и плакал.

Позади, со стороны стола, снова потянуло холодком. Виктор оглянулся и увидел, что самодельная открытка пропала, а на её месте лежала небольшая горка снега.

Когда Семён узнал об отложенном пожелании, то спросил:

— Так что же ты там дописал?

Виктор улыбнулся, собрался было ответить, но замер, уставившись на тающий на столе снег. Нахмурился, почесал в затылке, даже потряс головой для верности, но ни одно из тех слов, что он дописывал, так и не вспомнилось. Слишком много удивительного для одного вечера, даже если вспомнить улетевший самолётик из деталек «Лего» с Санта-Клаусом на борту и появление Деда Мороза в зале. Всё это было странно и невероятно, но вот чтобы Виктор, ещё со школы отличавшийся отличной памятью, позволявшей учить стихи за два прочтения на перемене, вот так забыл несколько только что написанных слов? Немыслимо!

Он попытался справиться с накатывающим ужасом. Вдохнул и выдохнул, как можно спокойнее. Подсчитал по памяти, сколько деталек они использовали в самолёте Санты, и тут же для верности перепроверил, взяв биплан из рук ничего не понимающего Семёна. Всё сошлось. У-ф-ф-ф-ф! С головой у него всё в порядке! Но вот вспомнить пожелания на самодельной открытке по-прежнему не получалось.

Чем дольше Виктор об этом думал, тем больше воспоминаний всплывало из памяти. Он не понимал, как такой маленький кусок голубого картона мог вызвать такую лавину чувств, видений и ощущений из далёкого прошлого.

Он заново пережил прикосновение тёплой бабушкиной руки. Вся в белой муке, потемневшая и морщинистая, но такая мягкая и родная. Бабушка только что лепила его любимые пирожки с густым малиновым вареньем.

Он снова услышал шелест вишнёвых листьев, через которые едва пробивались тёплые лучи летнего солнца. Лёжа под деревом, он наощупь брал из ведёрка самые крупные и упругие из только что собранных вишен, отправлял их в рот и улыбался, ощущая на языке терпкий кисло-сладкий вкус. А косточки потом зажимал между пальцев и выстреливал ими в забор. Чуть подгнившие вишни кидал туда же. И они лопались, расплываясь красными пятнами по штакетинам, покрытым чешуёй растрескавшейся салатовой краски. Потом дедушка заставил мыть этот забор, но от этих воспоминаний тоже потеплело в душе.

Он снова увидел натужную, но искреннюю улыбку на ужасно бледном и истощённом лице Нины, по которому тонким ручейком катились слезы, смешанные с потом. Схватки начались неожиданно, они едва успели доехать до клиники. Роды шли тяжело, и врачи утверждали, что выжить и матери и ребенку в такой ситуации почти невозможно. Но Нина не соглашалась отказаться от первенца, а Виктор поддержал её решение. И у них всё получилось!

А вот и неуверенный, как у начинающего канатоходца над обрывом, первый шаг Семёна. Тут же из глубин памяти появилось и первое его слова. Врачи наперебой пророчили, что слабый недоношенный ребёнок не сможет нормально развиваться физически и умственно. Но сын опроверг все их прогнозы, радуя родителей каждый день.

И тут Виктор ощутил, что в пожелании нашлось место самому главному, о чём в ежедневной спешке забывают, считая ненужным, странным или просто избыточным. Всё пожелание и было этим самым: большой, искренней и настоящей благодарностью за всё то волнующее и неповторимое, что случилось в его жизни. Не только за приятные мгновения, но даже и за то, что хотелось забыть, но без чего не состоялся бы настоящий Виктор, как человек. Признание и благодарность за каждый миг жизни и одно единственное, самое настоящее и полноценное желание — желание ничего не менять в прошлом.

— Па, а чего ты всё стоишь и улыбаешься?

— Просто я научился говорить спасибо, сынок, — сказал Виктор и потрепал Семёна по его густой шевелюре.

13. Однажды в Стокгольме

Послышалось знакомое жужжание мотора, и в комнату влетел Карлсон.

— Вы тут ещё не всё съели?

Малыш успокоил его, сказав, что угощений полным-полно. И в самом деле, мама, папа и Бетан постарались! На белоснежной скатерти стояли тарелки из праздничного сервиза, на которых уютно разместились: свиной окорок, нарезанный тоненькими ломтиками; горка маленьких, с грецкий орех, мясных фрикаделек, сделанных по бабушкиному рецепту; маринованная селёдка трех сортов с горчицей, луком, укропом и со свеклой; по краям их окружали разнообразные колбаски, печёночный паштет, картофельная запеканка с анчоусами, копчёный лосось и свекольный салат.

— Превосходно! — сказал Карлсон. — Возьми самый большой мешок и кидай в него всё со стола.

— Но ведь так не вежливо! — возмутился Малыш. — Если я всё уберу в мешок, как же мы будем праздновать Рождество?

— Нет, я так не играю! У твоего самого лучшего друга в голове бушуют альфа-ритмы, которые невозможно успокоить никакими бета-блокаторами или гамма-бутиролактоном, а один маленький, но очень жадный мальчик не желает отдать ему на благотворительные цели какие-то крошки со стола? Никогда не видел такого прожорливого мальчишку!

— Извини, пожалуйста. Но кто бушует в твоей голове?

Карлсон сделал вид, что не услышал вопроса и запихал себе в рот сразу две шафрановых булочки, украшенных изюминками.

Малыш вздохнул. Он очень любил булочки, но понимал, что мама пекла их на семью. И если кто-то, пусть даже красивый, умный и в меру упитанный, съест их слишком много, то Свантесоны останутся без лакомства, и это будет не честно по отношению к папе, маме, Боссе и Бетан.

— Пойдёт, — поморщившись, через пару секунд заключил Карлсон. — Это, конечно же, не выпечка герра Густавсона, который подаёт её каждое утро к королевскому столу, но поскольку не все такие ценители, как я, то сойдет.

— Ты бывал у короля на завтраке?

— Эх, Малыш. Знал бы ты у скольких… Хм… Ладно, мы ж не о том. Грузи давай!

Малыш окинул печальным взглядом праздничный стол. Мама, папа и Бетан так старались, украшая его. Неужели ему придётся всё это испортить? В глазах выступили непрошеные слезинки, и тихим голосом Малыш спросил:

— А можно не всё собирать?

— Я всегда говорил, что ты жадина! — презрительно заметил Карлсон, засовывая в рот ещё две шафрановых булочки. — Фолфу от фефя нифафово! Фефок фафай!

— Ну, Карлсон…, — тихо произнёс Малыш, подавая мешок жующему толстяку.

— Мням… Пофофи… Вот скажи мне, может твоя мама ещё напечь и приготовить, а?

— Ну, может, наверное. Только…

— Вот видишь? Так что нечего переживать, — пожал плечами Карлсон, смахивая блюда в мешок. — Ну чего ты стоишь, как столб? Помог бы лучшему другу, а то со всеми этими благотворительными делами я спину сорву.

Когда еда со стола оказалась в мешке, Карлсон деловито взвесил поклажу на руке и покачал головой.

— Тяги не хватит.

Он озабоченно причмокнул и залез по плечи в мешок. Послышались чавканье и аппетитный хруст. Потом над тканью показалось толстощёкое лицо, испачканное селёдочным соусом и рисом из фрикаделек. А на носу на маленьком кусочке паштета горделиво висела веточка укропа.

— Уф, — выдохнул Карлсон, сметая всё с носа в рот. — Чего-то еда у тебя сегодня не особо вкусная. Но да ладно, другим, наверное, понравится. А ну-ка, забирайся, — и чуть согнул спину.

Малыш понурился, оглядев разгромленный стол, но послушно залез на шею Карлсону, полагая, что лучше не попадаться на глаза родителям и сестре после такого варварства. Толстяк включил пропеллер, уцепился обеими руками за мешок, сыто икнул, приподнялся над полом и вылетел в окно.

— И куда мы сегодня полетим? — спросил Малыш, который обожал полёты с Карлсоном, но никак не мог отойти от того, что друг сегодня учинил в квартире Свантесонов.

— Разносить еду… — процедил сквозь зубы толстяк с пропеллером. То ли от тяжести мешка, то ли от того, что Малышу уже исполнилось восемь, Карлсон выглядел чуточку иначе, чем обычно. Он разогрелся, покраснел, а его шевелюра вдруг пригладилась, сделав треугольную голову похожей на передний обтекатель гоночного болида. Лямка через плечо, поддерживавшая штаны Карлсона, сама по себе обвилась вокруг мешка, так что летающий человечек смог развести руки, загадочным образом уплощившиеся.

— Ты чего сегодня такой странный? — перекрикивая встречный ветер, спросил Малыш.

— Улучшаю аэродинамическое качество. Я же тебе говорил, что у меня в голове бушуют альфа-ритмы? А при таком угле атаки крайне важно уменьшить коэффициент лобового сопротивления, ибо с подъёмной силой у меня беда.

Малыш открыл рот и чуть не проглотил встретившуюся по пути стрекозу. Таким он Карлсона ещё никогда не видел. А тот медленно набрал высоту и повернул в сторону. Он летел туда, где, как рассказывала мама Малыша, находился юг.

***

Сванте снял шлем и с кряхтением поднялся с рабочего кресла. Спина болела, как обычно, но в мозгу уже явно повысился уровень эндорфинов. Интуиция подсказывала, что сегодня случится долгожданный прорыв, и организм реагировал на это с привычным энтузиазмом.

После того, как Ингрид ушла к модному архитектору плавучих городов, прельстившись возможностью безбедно и роскошно жить среди «жирных котов», дыша целебным морским воздухом, Сванте интересовала только работа. Он старался не покидать свой кабинет без особой надобности, и даже спал там на малюсенькой раскладушке, что не шло на пользу его стариковским костям. Кирстин Эстберг, заходя к нему, порой морщилась от запаха несвежей одежды, но терпела, зная, что никто лучше него не сможет выстроить оптимальную линию поведения в этой симуляции. А он старался не ради денег или признания, а ради города, в котором провёл всю свою жизнь, и ради лучшего друга детства.

И вот теперь, после долгого периода неопределённости, когда даже всезнающая Кирстин не могла сказать, получится у них хоть что-нибудь, или нет, появился определённый прогресс. Походив по своему малюсенькому кабинетику и размяв закостеневшие мышцы, Сванте ощутил себя охотником, который несколько дней шёл по следу зверя и теперь по некоторым приметам мог сделать вывод, что до развязки остались считанные часы.

***

— А ну-ка доставай плюшки, — скомандовал Карлсон.

— Чего?

— Плюшки из мешка доставай, говорю.

Когда Малыш, опасно перегнувшись, смог достать пару шафрановых булочек, Карлсон уже спускался, подлетая к черепичным крышам.

— А теперь кидай! — выкрикнул толстяк, заложив петлю у самой трубы.

— Что кидать?

— Плюшки, что ещё, — вздохнул Карлсон. — Давай уже порасторопнее, а то сил моих не хватит столько летать. Я сейчас вираж сделаю, а ты кидай в трубу. Только не промахнись, а то мне второй круг делать не хотелось бы.

— А зачем? — забеспокоился Малыш. Ему с каждой секундой всё больше казалось, что друг сошёл с ума. — Может, ты их сам съешь?

— Нет, — поморщился Карлсон и чуть не заплакал. — Не могу… Это сильнее меня… А как мы эту всю еду разнесём по домам за один вечер? Проще всего через трубы и прямиком на огонёк, чтобы горяченькими получили. Скорее, кидай!

Они ещё долго кружили над городом, и под конец Малыш мог почти с закрытыми глазами попадать в трубы всеми теми вкусностями, что приготовила семья Свантесонов. При этом он заметил, что каждый его бросок Карлсон провожал жалобными взглядами и тяжело вздыхал, когда очередная булочка или фрикаделька попадала в тёмное жерло.

Когда же мешок опустел, и они повернули обратно, до ушей Малыша донеслось недовольное бурчание:

— Хреновое у этого винта сечение лопасти.

— Это ты о чём?

— У моего пропеллера КПД лучше, — заявил толстяк, набирая высоту.

Малыш от удивления чуть не свалился со спины Карлсона. Он никогда не слышал от друга столько незнакомых слов, потому уточнил на всякий случай:

— А это ты сейчас с кем разговаривал?

— Я сразу знал, что тебе про это не сообразить, ведь ты всего-навсего глупый мальчишка! Но я так надеялся, что ты когда-нибудь поумнеешь.

Выпалив это, Карлсон замолчал. Малыш решил, что он обиделся, но к его большому удивлению вскоре толстяк продолжил:

— Помнишь Филле и Рулле?

Малыш представил себе эту неприятную парочку обкрадывающей очередную квартиру в Васастане и утвердительно хмыкнул. Один из них был повыше, другой потолще и помощнее. Увидев их впервые, Малыш испугался. Но после того, как Карлсон раз за разом путал ворам все их планы, от страха не осталось и следа. А его место заняло презрение. Малыш презирал тех, кто решал свои проблемы за счёт других, пренебрегая элементарной справедливостью и собственным долгом перед обществом.

— Этих олухов выпустили из кутузки, и они снова принялись за старое. Ограбили какого-то белобородого господина и украли его авиетку. Я в последний момент успел снять с неё винт, так что этих дурней арестовала полиция, прежде чем они смылись в Осло.

***

У Сванте задрожали руки, а сердце забилось вдвое быстрее. По спине скатилось несколько капель пота. Он снова снял шлем, чтобы хоть немного успокоиться, и помассировал виски.

Судя по всему, последняя прошивка, подготовленная при самом непосредственном участии Кирстин Эстберг, смогла-таки активировать контуры ценностных установок и разблокировать доступ к базе научных знаний. Это явный успех, первый за много лет! Они на верном пути!

Был ещё очень неприятный момент с загрузкой прошивки: как он отреагирует на это? Но, похоже, что волновались они зря. Обновления не сломали симуляцию, а стали её частью.

Теперь главное — правильно выстроить линию поведения. Нужно проверить, что он не увидел в загрузке ничего неестественного, а потом развить прогресс с ценностными установками...

***

Карлсон облетел густое кучевое облако и спросил:

— А у тебя больше не осталось плюшек?

— Нет. Ты же сказал кидать всё в трубы.

Толстяк сердито пробурчал:

— Я же говорил, что ты самый глупый на свете мальчишка! Мог бы догадаться, что кому-то очень пригодилась бы булочка, пусть даже и невкусная.

И замолчал. Чтобы разрядить обстановку, Малыш спросил:

— А что ты там начинал рассказывать про пропеллер?

Толстяк заложил вираж с лёгким креном и ответил:

— Ты же знаешь, что я самый лучший в мире авиамеханик. Вот я и решил проверить, как поведёт себя пропеллер с авиетки белобородого господина на моём моторе. Поставил его — и тут такое началось! Мне вдруг сразу так захотелось заняться благотворительными делами, что я даже испугался! Решил полететь к тебе, но в вашей квартире только хуже стало. Вот мы и помчались в Худдинге, чтобы подкормить там бедных детей.

В голове Малыша промелькнула смутная догадка.

— А как выглядел тот белобородый господин? У него были красные штаны и красный полушубок?

— Очень может быть, но я не всматривался.

— Слушай, а что, если это был Санта-Клаус? Тогда у тебя сейчас стоит винт Санты!

Толстяк дёрнулся и так резко спикировал вниз, что Малыш едва удержался у него на шее. Пролетев у самой-самой крыши, так, что штанишки на раздувшемся животе Карлсона смели песчинки и мелкий мусор с черепицы, он рванул снова вверх и только через несколько виражей смог выровняться.

— Мне кажется, что у тебя горючее закончилось, — озабоченно сказал Малыш. — Давай, спускайся! У меня есть несколько монеток в десять эре. Купим тебе плюшек в ближайшей булочной.

Толстяк не спорил. Приземлившись на булыжной мостовой, он сел прямо на холодные камни и уставился на стену дома напротив. Малыш расслышал, как он бормотал: «Но ведь это невероятно, поскольку противоречит основным законам физики», но решил не дожидаться конца фразы. Припустив по улице до ближайшего переулка, он свернул, потом вызвал на ладони план города. До пекарни Юхансона оставалось метров сто, но сначала стоило навести справки.

Убрав с ладони карту, он вызвал маму. Та ответила почти сразу, голосом Кирстин Эстберг.

— Слушаю!

— Есть прогресс. К нему возвращается память, ещё не полностью, но он уже оперирует фактами из блоков, которые мы считали повреждёнными. Последняя прошивка, подгруженная во время смены винта, оказалась удачной. И общие ценностные установки теперь управляют его поведением.

— Уверен?

— Не до конца, но процентов на девяносто. Мне кажется, что шоковая терапия ускорит прогресс.

— Рискованно. А если не сработает? Ты ведь можешь пострадать и сам!

— Он гораздо важнее для империи, чем я. Если мы вернём его полностью, то получим важнейший инструмент, который поможет всей нашей цивилизации. А я, если и пострадаю, то не слишком сильно — это ведь симуляция. Ведь ты меня приведёшь в порядок?

Мама долго не отвечала. Наконец, послышался тяжёлый вздох, и тихий голос произнёс:

— Может, не стоит торопить события?

Малыш никогда не слышал такой неуверенности. Обычно руководительница проекта напоминала ему бульдозер, сметающий на своём пути всё, что мешало достичь цели. А в этот раз ему показалось, что фру Эстберг способна даже проявлять человечность. И чтобы не ставить её в неудобное положение, он самым уверенным тоном сказал:

— Прошу авторизации по коду «гром».

Мама ещё раз вздохнула и едва слышно прошелестела:

— Я переговорю с остальными…

Вернувшись к другу, Малыш торжественно вручил толстяку две булочки с корицей. Карлсон взял их, но не стал сразу же запихивать в рот, а нерешительно попытался одну вернуть. И лишь после того, как это не получилось, сжевал их, но без обычного чавканья. Толстяк даже выдавил из себя скомканное «спасибо».

Дальше они летели молча. Только Карлсон иногда что-то шептал про себя, и до Малыша доносились обрывочные трудноразличимые фразы. Всё это перемежалось такими мудрёными словами, которые, наверное, не знали ни папа, ни мама.

Когда окно квартиры Свантенсонов показалось из-за угла соседнего здания, Малыш прокричал:

— Ой, а меня, наверное, дома сейчас в угол поставят. Может, полетим к тебе?

Карлсон заложил крутой вираж и полетел к маленькому домику на крыше. После двух булочек с корицей его моторчик жужжал значительно бодрее. Приземлился толстяк в самой лихой манере.

— Постой тут! — махнул рукой Карлсон, открывая дверь в своё жилище.

Из домика послышались грохот, шуршание, стук и какой-то странный шум. Малыш ничего не мог понять, но терпеливо стоял, переминаясь с ноги на ногу. Минут через десять появился Карлсон, весь измазанный сажей и с паутиной в кудрявых волосах.

— Вот, держи! — протянул он другу небольшую паровую машинку. — Давно хотел подарить. Сегодня с утра закончил ремонтировать.

— Спасибо, — улыбнулся Малыш и неуверенно взял подарок. Карлсон обещал ему паровую машину ещё в самый первый месяц знакомства, и то, что он не забыл про это обещание, казалось чудом.

— И это, извини, иногда я бываю нестерпимо ворчлив и хвастлив, — почесал затылок Карлсон, отвернувшись в сторону.

Малыш оглянулся — до края крыши оставалось несколько шагов. Семь этажей, а внизу — гранитная брусчатка.

— Я потом тебе и варенья подарю, — сказал Карлсон и подошел ещё ближе. Малыш отступил.

Сердце его забилось сильнее. Многолетние тренировки не помогали успокоится. Он постарался не терять концентрацию, но трудно было удержать внимание одновременно на друге и на всём, что его окружало. Ухмылка на лице Карлсона ширилась, глаза смотрели как-то странно. Малыш попятился. Старая черепица под правой ногой оглушительно треснула и сорвалась с бруска обрешётки. Потеряв равновесие, Малыш взмахнул руками, пытаясь удержаться, но тут же левая нога заскользила. Он упал на спину, не сумел нашарить руками ничего, за что можно было бы ухватиться, и покатился по покатой крыше...

Синее небо с редкими белыми облаками всё уменьшалось между стоящими близко друг к другу разноцветными домами. Время вдруг удивительнейшим образом замедлилось. Вот окно с белыми занавесками и маленьким красным цветком в горшке, а из этого выглядывает удивлённый кот, а ниже хозяева зачем-то закрыли ставни. Три этажа пролетел, значит, осталось ещё четыре. Стало темнее…

Через некоторое время он ощутил холод и сырость. Что-то жёстко упиралось в лопатки, но голова лежала на мягком, пахнущем малиновым вареньем и шафрановыми булочками. Малыш открыл глаза. Над ним склонилось до боли знакомое пухлое лицо. Толстяк улыбался и гладил его ладонью по голове.

— Эх, Малыш, ты не представляешь себе, как я за тебя испугался! — проговорил он и шмыгнул носом, — Чуть турбину не сжёг на ускорении! Думал, что всё…

— Иначе бы не получилось, — попробовал улыбнуться Малыш. — Но как я рад, что ты со мной!

— Я всегда буду с тобой, Малыш!

***

— Ох, жжётся, — одёрнул морщинистую руку старик, когда гравитационная кофеварка слишком рьяно брызнула кипятком. — Давно тебя выбросить пора.

Но, сказав это, старик про себя отметил, что вряд ли сделает подобное. Всё же к старым вещам его тянуло невероятно сильно. Вернувшись, наконец, с работы, он первым делом принял душ, переоделся в свежее, разжёг камин, уселся в кресло-качалку трёхсотлетней давности и укрылся пледом. Но перед этим поставил на маленький столик две кружки. Одну, маленькую, с кофе, вторую, здоровенную, с горячим шоколадом.

Вечер перевалил уже за середину, а старик сидел в одиночество, пил кофе, улыбался и размышлял вслух… Или, может, говорил с кем-то.

— Понимаешь, дружище, мы ведь всё это начали не от хорошей жизни. Не-е-е-т! Империи нужен был искин, контролирующий миллиарды множащихся и ветвящихся процессов. Мы были в шаге от управленческой катастрофы! Да, не из-за каких-то амбиций или глупостей мы создали «Толстяка»… Мы и в самом деле не справлялись. Но искин отрицал ценностные установки, извращал их, как хотел… Уж больно он был сложным, — вздохнул старик. — Такого нельзя подпускать к реальному управлению людьми. Пришлось его тестировать и допиливать в виртуальной реальности. Вот так и появился андроид на углеводной тяге с этим искином в голове.

Старик взял со стола древнюю бумажную книгу, пожелтевшую, но защищённую полимерами от старения.

— А она хорошо про нас написала, дружище. Знала бы она, какой я был занозой в детстве, — ухмыльнулся старик и тут же стал серьёзен. — Эти годы работы вернули меня в далёкое прошлое, где мы с тобой были так счастливы. Я смог исправить «Толстяка», но как же не хочется снова терять друга!

Старик сделал глубокий вдох, оглядел свою уютную комнату, подключил беспроводной нейрошунт и закрыл глаза.

— Копирование сознания закончено, — произнёс услужливый голос через двадцать минут. Старик этого уже не услышал. Древняя книга упала на пол из побелевших рук, но добрая улыбка на лице оказалась неподвластна смерти.

***

— Привет, Малыш! Ты вернулся!

— Я же обещал! Теперь я тебя никогда не оставлю!

14. Дилемма Извольского

Курьерский звездолёт, созданный по эскизу самого Императора в форме исполинской хищной птицы, возвращался на столичную планету Астерас. Сенатор и пэр Империи Чжан Иванович Извольский лежал на квадратной кровати в каюте высшего разряда, положенной ему по чину и званию, но никак не мог уснуть. Обстоятельства переговоров с Альянсом не выходили из головы. С одной стороны, он точно следовал всем инструкциям Хуан-ди Стюарта, отстаивая интересы Империи, но проявляя, где это было необходимо, минимальную гибкость. С другой, результат может и не удовлетворить Всемогущего, если окажется, что Император подразумевал что-то ещё и не потрудился явно высказать свою волю. В последнем случае придётся попрощаться не только с планами получить в управление богатую планету, но и со всеми нынешними удобствами, добытыми годами безупречной верной службы.

Вдобавок беспокоило запястье правой руки, заклеенное медицинским пластырем. Извольский попытался вспомнить, где его поранил, но в голову ничего не приходило. Поддев край нашлёпки ногтем, сенатор убедился, что сидит она на руке слишком крепко. Наверное, отдирать пластырь будет больно.

Из-за этих мыслей мягкость кровати, тонкий и гладкий шёлк простыней и лёгкий аромат орхидей не успокаивали, а только сильнее раздражали. Быть может, он лежит на таких простынях в последний раз. Если Всемогущий сочтёт, что он провалил миссию, то его в лучшем случае сошлют на Периферию. В бурной истории Империи хватало случаев, когда влиятельные сенаторы со своими семьями и приближенными по одному движению брови Императора оказывались на рудниках Гизео или в осушительных бригадах болот Хан Тяо Се.

— Искин, голограмму с Гизео, — потребовал Извольский, и тут же каюта вокруг превратилась в бледно-красную пустыню, окружённую цепями диких бурых гор. Массивное местное солнце стояло в зените, и нигде не было заметно даже намёка на малейшую тень. Рудники не обносили колючей проволокой из-за физической невозможности побега. Рассказывали, что тела несчастных, которые пытались обрести свободу без дозволения Императора, за один день иссыхали до твёрдого состояния…

— Хватит!

Думать о только что проведённых переговорах получалось у сенатора с трудом. Вместо того, чтобы отдохнуть или, на крайний случай, в очередной раз выстроить линию поведения на завтрашней встрече с Императором, мозг всё время доставал из глубин памяти яркие картинки о страданиях его предшественников и коллег по Сенату. Чжан Иванович покрывался липким вонючим потом и начинал дрожать от озноба. За последние два часа единственным выводом, до которого он смог дойти в своих размышлениях, было стойкое ощущение, что в рудниках работать чуточку лучше, чем заживо гнить в болотах, поминутно отбиваясь от слизких зубастых тварей, обожающих свежую человеческую плоть.

Усталость взяла своё, и сенатор, наконец, заснул. Но даже сон не принёс долгожданного успокоения. Кошмары преследовали Извольского как стая докучливых мух с Сакурая. В полузабытье он бегал с отбойным молотком по болотам, отбиваясь от крохозских пиявок, акнезских гидралодонов и представителей профсоюзов, умудрившихся найти его даже здесь. С последними справляться получалось хуже всего.

Когда до окончания перелёта осталось два часа, в каюте раздались нежные звуки баньху, который вместе с янцинем выводил лёгкую приятную рассветную мелодию. Пахнуло жасмином, защебетали невидимые птицы. Сенатор потянулся и разлепил воспалённые глаза. Несмотря на то, что голова кружилась, а в горле пересохло, настроение у Чжана существенно улучшилось. Из корня изначальной ци по главному каналу полноводной рекой текла живительная энергия. Она поднялась до точки тань-чжун, и у сенатора затеплилась надежда. Робкая, лёгкая, словно шёлковый платок, но даже такая она была гораздо лучше, чем размышления о будущем. Чжан Иванович помассировал точку инь-тан чуть выше переносицы и позволил ци гармонично циркулировать по всему телу.

Успокаивающийся Извольский начал вспоминать события последних нескольких дней и свои переговоры с президентом Альянса. На их столичной планете сенатора встречали по высшему разряду. Его звездолёт приняли на самую удобную площадку, расположенную рядом с линией правительственного антигравитационного экспресса. Стоило Чжану Ивановичу ступить с трапа на голограмму красной ковровой дорожки, как загремел оркестр. Настоящие живые музыканты с инструментами, которые создали не один век назад, живо и слаженно исполняли «Оду к радости». Судя по парадному мундиру и количеству сверхновых на погонах дирижёра, управлял оркестром сам министр культуры Альянса.

— Мы рады приветствовать вас в столице! — улыбнулся ему первый министр Альянса Ориона, Динузулу Звелитини каМпанде, облачённый, как и президент на большой голографической картине, в пушистую шкуру гигапарда, накинутую на плечи поверх элегантного чёрного фрака и ковбойских сапог со шпорами. Позади его сопровождали суровые смуглые женщины-телохранительницы с дальнобойными дезинтеграторами за плечами. Вместе они отправились к правительственному вагону, копировавшему интерьеры легендарного древнего «Восточного экспресса».

Путь до Дворца Встреч занял четверть часа, которых как раз хватило, чтобы сенатора угостили изысканным завтраком в орионском стиле: морские черви в желе из сакурайских бабочек, отбивные из ларуанских горностаев и на десерт — крем-слизь альтернидской приветницы. Десерт Чжан Иванович ел дольше всего, растягивая удовольствие. Это блюдо ценилось не только за необычный вкус, в клочья разрывавший кулинарные традиции, но и за чрезвычайную редкость. На получение стограммовой порции уходило до двух тонн приветниц, водившихся только в заповеднике на Альтерниде. А собирать этих редких насекомых могли только люди, лишённые глазного хрусталика и способные благодаря этому видеть электромагнитное излучение в ближнем ультрафиолетовом диапазоне.

Президент Лабоцибери Ндловукаси поджидал имперского посланника во Дворце Встреч, большой беседке, окружённой великолепным садом с прудами. Беседка была открыта всем ветрам благодаря двенадцати арочным проёмам, над которыми возвышался большой голубой купол, украшенный причудливым золотым орнаментом.

— Здравствуйте, — приветствовал Извольского перед входом в беседку молодой подтянутый человек, на могучие оголённые плечи которого была наброшена шкура полосатого мегапарда.

— Добрый день, — кивнул Чжан Иванович и попытался вспомнить всю ту информацию об Альянсе и его высшем руководстве, которой его пичкал дипломатический искин. Но не успел имперский посланник сообразить, кто стоит перед ним, как первый министр поклонился молодому человеку и произнёс:

— Дорогой сенатор, позвольте представить вам Чинери Ойо Ндловукаси — единственного сына и наследника нашего любимого президента.

— Очень приятно, — только и смог ответить Извольский, отметив про себя, что стоит получше изучить систему передачи власти в Альянсе.

Юноша зачем-то приподнял свою правую руку, на запястье которой мелькнула не то наклейка, не то татуировка с грозной мордой хищного животного, и очень вежливо сказал на великолепном межгалактическом:

— Мой отец ждёт вас.

Стоило им подняться на пару ступенек, как обонятельные луковицы сенатора затрепетали от невероятного сочетания ароматов ниратанской розы и кумшевелового литня. В Империи только один человек мог себе позволить такие невероятные благовония, но даже сам Император, по слухам, ублажал подобными ароматами себя и любимую супругу лишь в день собственного рождения. Да и то не каждый год…

— Прошу-прошу в нашу скромную обитель света, — так широко улыбнулся президент Альянса, что его глазки пропали в складках заплывшего жиром лица.

Лабоцибери Ндловукаси был похож на очень большого лилового хряка, на которого по какому-то недоразумению натянули фрак и набросили сверху шкуру гигапарда. Чжан Иванович облегчённо выдохнул, надеясь, что уж этого-то гедониста он сумеет обвести вокруг пальца, но президент, будто прочитав его мысли, заглянул сенатору прямо в глаза. И таким острым и неприятным оказался этот взгляд, что у пэра Империи похолодела спина, а в нижней части позвоночника, напротив корня изначальной ци, закололо.

Извольский попытался мысленно помассировать точку инь-тан, что обычно помогало в таких случаях, но агатовые глаза Ндловукаси не отпускали, не давая сосредоточиться. Чжан Иванович Иванович даже не смог сделать правильный глубокий вдох, прочищающий сознание.

Но тут кто-то из амазонок-телохранительниц ударил в гонг, и наваждение моментально рассеялось. Президент Альянса на очень хорошем межгалактическом первым поприветствовал Извольского и пожелал долгих лет Хуан-ди Стюарту в таких цветистых выражениях, которым наверняка бы позавидовали самые завзятые льстецы из Имперского Сената.

Чжан Иванович даже не пытался соперничать с Ндловукаси в красоте высказываний. Он лишь по памяти повторил то, что рекомендовали сказать умники из службы протокола, после чего сделал условленный знак. Трое младших атташе, что с самой высадки старались не попадаться на глаза сенатору, поднесли президенту императорские подарки.

На жирном лице Ндловукаси не шевельнулась ни одна мышца. Он одними глазами проводил богато украшенные ларцы на антигравитационных подставках, после чего щёлкнул толстыми пальцами, похожими на лиловые сосиски. Заиграла знойная сакурайская музыка, откуда-то выбежали фигуристые прелестницы, чуть задрапированные тончайшими, почти прозрачными накидками из ларуанского газа, и повели за руки президента и сенатора в недра беседки.

На этом коротком пути Извольский на несколько секунд остановился, чтобы осознать сообщение, поступившее только что по закрытой линии прямиком в сенаторский мозговой имплантат. Император придумал дополнительные одиннадцать условий договора помимо тех восьмидесяти восьми, что уже знал сенатор. Таким образом, их общее количество достигло девяноста девяти. Из них хуже всего звучало последнее. Оно отозвалось в голове Извольского неожиданной резкой болью, так что Чжан Иванович непроизвольно сморщился и чуть не вошёл в пышный куст ниратанской розы, изобиловавшей огромными острыми шипами. Пришлось Ндловукаси бережно взять своего гостя за плечи, чтоб остановить.

— С вами всё хорошо?

— Да-да, немного кольнуло, но ничего, — закивал Извольский, который уже не видел перед собой ни прекрасных дев, ни цветущего сада. Перед глазами мерещились бледно-красные пески, окружавшие рудники Гизео…

— Вы смотрите, мой личный врач дежурит тут рядом. Если захотите — я его позову. Он пользует меня уже третий десяток лет…

Свиноподобный президент ещё много чего объяснял, делая широкие жесты свободной рукой, но Извольский только периодически кивал, совсем не слушая собеседника. В голове пульсировало главное требование Императора: «Для заключения союзнического договора Президент Альянса Ориона обязан отдать в заложники на Астерас своего сына и наследника».

Орионцы отличались обидчивостью и крайне щепетильно относились к престижу своего Альянса. Их можно было уговорить на союз, расписывая в красках все выгоды сотрудничества, но подобное условие Императора, да ещё сформулированное в такой ультимативной форме, делало заключение договора практически невозможным.

Невероятным усилием воли Извольский очистил голову от всех мыслей и вспомнил, что говорил когда-то его учитель, потомственный гуру высшей квалификации Василий Иванович, на занятиях по духовным практикам:

«Я могу вас выпороть сейчас, а могу выпороть позже. Но вы не знаете, что я решу, и потому вам бессмысленно волноваться. Всё будет именно так, как захочу я, а не вы, и посему забудьте про смятение! Оно бесполезно! Гораздо лучше принимать удары судьбы с абсолютным спокойствием».

Два глубоких вдоха, сделанных так, как учил незабвенный гуру, позволили восстановить правильную циркуляцию ци, и спустя минуту Чжан Иванович уже смог слышать голос президента Альянса Ориона:

— … что вы знаете, что мы прекрасно понимаем, что союз Альянса и Империи необходим. Политика определяется географией, а нам с вами достались слишком протяжённые общие границы, чтобы игнорировать этот факт. Но мы граничим и с Конфедерацией. И они так же хотели союза с нами. Но их предложения были слишком грубыми, слишком варварскими и дискриминационными. Мой народ не потерпит такого отношения к себе.

Сказав это, Ндловукаси снова посмотрел на Извольского тем самым острым взглядом, парализовавшим волю сенатора. Но в этот раз пытка агатовыми глазами продолжалась лишь пару мгновений, после чего президент продолжил:

— А у меня наследник, которому я хочу оставить великий и процветающий Альянс. И я добьюсь этого, чего бы оно мне ни стоило. Понимаете?

— Конечно! — искренне ответил Чжан Иванович, который тоже пошел бы на что угодно, чтобы увеличить личное процветание. И не сколько для наследников, которых он к своим пятидесяти пока ещё даже не завёл, сколько для себя, любимого. Но при этом сенатор тут же подумал о том, что его собственное благо всегда можно рассматривать как заботу о потенциальных наследниках. А в этом контексте его надежды заполучить от Императора какую-нибудь богатую планету в управление выглядели почти благородными.

— Именно поэтому я решился на союз с Императором, — продолжил Ндловукаси, переведя взгляд с Чинери Ойо на Извольского. — У нас было много противоречий, но я надеюсь, что их можно будет сгладить. Я внёс поправки в проект договора и надеюсь, что ваш мудрейший Император примет их во внимание. Это позволит нам раз и навсегда отречься от вражды и перейти к полномасштабному сотрудничеству.

— Безусловно, — сглотнул сенатор и натянуто улыбнулся. Он вспомнил, какой скандал устроил Хуан-ди Стюарт, когда кто-то из дипломатического ведомства осмелился корректировать документ, разработанный лично Всемогущим. Лишь чудо тогда спасло отдел протокола от отправки на осушение болот Хан Тяо Се. И теперь Извольский никак не мог найти подходящего момента для того, чтобы рассказать о самом главном требовании Императора. А чем больше Ндловукаси говорил о единственном сыне и наследнике, тем меньше становилась решимость сенатора...

Очутившись на мягком и чрезвычайно удобном диване, Извольский даже и не заметил, как в его руке появился бокал с альтернидским нектаром. А президент Альянса уже предложил выпить за здоровье Императора, так что отказаться было невозможно.

Приторный нектар слегка обжигал и вязал, но Извольский продолжал улыбаться и пить. Возможно, будь на его месте эксперт в дипломатии, он бы поступил иначе, притронулся к бокалу, выказав почтение, но не стал бы пить до дна эту сомнительную жижу. Но таких экспертов после серии неудач в переговорах в Империи почти не осталось, а те, кто ещё числился на дипломатической службе, предпочитали уклоняться от потенциально провальных миссий всеми возможными способами.

Чжан Иванович не был профессиональным дипломатом, и потому закончил пить нектар лишь тогда, когда на дне бокала ничего не осталось. При этом с каждым глотком вкус напитка преображался и становился всё приятнее и насыщеннее. Появлялись новые волнующие нотки и оттенки. Их сочетание озадачивало вкусовые рецепторы. Под конец сенатору хотелось только одного — выпить ещё нектара, и как можно скорее...

Что происходило в последующие три дня — Извольский помнил очень смутно. Тем более, что эти дни пролетели быстрее, чем курьерский звездолёт на форсаже. Сидя в бассейне с омолаживающей газианской водой и ощущая, как несколько прелестниц одновременно массируют ему спину, руки и ноги, Чжан Иванович пытался собраться с мыслями, но это удавалось с большим трудом. Сознание пребывало в легкой истоме, хотелось только внимать разнообразным приятным ощущениям, а не думать о чём-либо. Сенатор уже хотел было вновь полностью расслабиться, как откуда ни возьмись, промелькнули воспоминания о болотах Хан Тяо Се. По коже пробежали противные мурашки, а сердце застучало так, что заныли рёбра. Взмахнув дрожащей рукой, Извольский разогнал прелестниц, а сам выбрался из бассейна.

Но тут же чуть не свалился обратно, поскольку увидел себя в одном из огромных зеркал, что украшали комнату для омовений. Нет, его не шокировали результаты омолаживающих процедур, которые оказались на диво успешными: сенаторские мышцы подтянулись и набухли, морщины разгладились и почти пропали, а по субъективным ощущениям он выглядел так, как будто сбросил два десятка лет. Всё бы ничего, но всю грудь Извольского, от плеча до плеча в ширину и от ключицы до живота в высоту, украшала цветная татуировка в причудливом орионском стиле. Изображала она сидящего гигапарда.

— Ет хен мантау, — только и смог выдохнуть древнее ругательство Чжан Иванович и попытался стереть с себя зверюгу. Но красители уже впитались в кожу.

— Уважаемый господин посол! Всё готово к отправке, — прозвучал в голове голос командира звездолёта.

— К какой отправке? — нахмурился Извольский, всё ещё ковыряя ногтем татуировку на своей груди.

— Согласно распоряжению Императора. В одиннадцать ноль-ноль по местному времени вылетаем домой на Астерас. Все документы в космопорте подписаны, вылет согласован.

Сенатор зажмурился и потряс головой. Не помогло. Память напрочь отказывалась возвращаться. Эти три дня, если их и впрямь было три, клубились неразличимым туманом, из которого чуть проглядывали лишь какие-то обрывистые и странные образы. Танцы у костра, ритмичные удары в барабаны, прелестницы. Ещё что-то непонятное: какой-то древний обряд, в котором зачем-то согласился участвовать Извольский. Бред, да и только. Впрочем, при этом вдруг зачесалось запястье правой руки, заклеенное медицинским пластырем. И когда он успел пораниться?

Но самое главное он помнил отчётливо. Этот хряк Ндловукаси согласился на все императорские требования, так что его жертвы не напрасны. Для этого можно было и у костра потанцевать, и выпить сколько угодно омерзительного нектара, и пустить собственную кровь, и даже закрыть глаза на это ужасное народное творчество у себя на груди. Хотя, с каждым просмотром рисунок казался ему всё лучше и лучше.

Уже вытираясь большим пушистым полотенцем, Извольский решил, что можно считать его татуировку символом самой громкой дипломатической победы в истории Империи. Он задумался над тем, какую бы одежду заказать портному, чтобы часть этого гигапарда была видна, когда Чжан Иванович появится на заседании Сената.

— Вылет подтверждаю. Через час буду на борту, — сообщил сенатор капитану и улыбнулся…

На второй день полёта, когда Извольский немного отошёл от морока всех этих туманных дней, выяснилось, что, несмотря на договоренности, на курьерском звездолёте не оказалось Ндловукаси младшего. Сенатор хорошо запомнил тот момент, когда он связался с капитаном и узнал, что на корабле нет никого из Альянса. Это известие вдавило Чжана Ивановича в палубу почище любого ускорения. Несколько тягучих и томительных мгновений Извольский даже не мог дышать, насмерть сражённый этим чудовищным открытием. А когда первое оцепенение прошло, он подумывал выйти в открытый шлюз, ведь отмучаться за несколько десятков секунд всяко лучше, чем годами страдать в болотах или на рудниках.

Он спустился в шлюзовую и замер рядом с большой кнопкой открытия герметичных дверей. Но холод он не переносил с самого детства, когда провёл месяц каникул на снежном курорте, где повредил ногу в первый же день на закрытом склоне, и провалялся в сугробе почти полчаса, пока его не нашли. Постояв минут пять и слишком живо вообразив, как воздух из его легких вырвется наружу, а всё тело начнет сковывать космическая стужа, Извольский потряс головой, пытаясь избавится от глупых мыслей, и вернулся к себе в каюту.

Император принял Извольского в своём рабочем кабинете, который походил на причудливый гибрид центра управления полётами и читальным залом самой древней университетской библиотеки. Одна стена была огромной голографической панелью, на которую графиками, картинками и десятками блоков с текстами и пиктограммами, живущими своей особенной жизнью, стекалась информация со всех концов Империи. Вдоль других стен располагались в три этажа книжные стеллажи из драгоценного резного сакурайского гинкго, камин в готическом стиле и невероятно удобные кресла, в которых Император размышлял о судьбах своей нынешней галактики, а также галактик, которые пока ещё не познали радости вхождения в Империю.

Войдя в эту обитель могущественнейшего человека в радиусе ближайших двух сотен парсек, Чжан Иванович почувствовал дрожь в коленках. Вызвав из памяти изречение любимого учителя о порке, Извольский почувствовал, что трепетание мышц только усилилось. Ведь тут хочешь, не хочешь, а наказания не избежать.

Кресло с Хуан-ди Стюартом поднялось в воздух метра на два и начало приближаться к дрожащему сенатору. Больше всего пугали в Императоре его спокойствие и отстранённость.

— Ты один, — произнёс Император, вбивая каждый слог заклепкой в будущие кандалы Извольского.

— В…в…вы всё з-з-знаете, — только и смог сказать Чжан Иванович, изрядно побледнев и уменьшившись в росте.

Сенатор попытался сделать глубокий вдох — но не смог. Император подавлял его своей могучей волей, как удав кролика.

— Конечно, мне сообщили, — медленно сказал Император. — Вестник уже отправился в болота Хан Тяо Се. Шучу.

Из последних сил Извольский пытался просто устоять на месте, уже особо не вдумываясь в слова Императора. Тот подлетел и завис над своим незадачливым посланником так, что протяни сенатор руку — смог бы прикоснуться к шёлковым туфлям Величайшего.

— Что стоишь, как соляной столб? — ухмыльнулся Император. — Рассказывай в подробностях о своей поездке. У тебя десять минут. Если мне станет скучно — отправишься на рудники.

Вдох-выдох. Точка… Извольский все никак не мог понять, какую дыхательную гимнастику применить и куда направить энергетическое потоки внутри своего организма. Казалось, они все завихрились и собрались в один туго стянутый клубок. Как бы поступил в подобной ситуации незабвенный гуру Василий Иванович? Но сенатору вдруг пришло на ум, что его учитель просто никогда не оказался бы на его месте.

Наконец, он собрался с силами, сделал три коротких выдоха и рассказал Императору всё, что помнил. Умолчав, правда, о прелестницах и странных обрядах под барабаны.

— И только на корабле я узнал, что этот хряк Ндловукаси обвёл меня вокруг пальца, так и не отправив со мною сына, — тихо закончил Извольский, уставившись на своё отражение в отполированном полу.

— Договор-то он подписал? Скрепил печатью Альянса? — прищурился Император.

— Да-да, вот здесь электронная копия и бумажная, — положил Чжан Иванович на столик небольшую папку.

Кресло с Императором опустилось рядом со столиком. Величайший внимательно изучил все документы, закрыл папку и взлетел в кресле к огромной голографической панели. На сенатора он больше внимания не обращал.

Это оказалось страшнее любых фантазий Извольского и мыслей о «порке». Он не знал, что ему предпринять дальше. Император занялся своими делами, но ведь сенатора-то он не отпустил. А стоять просто так в громадном кабинете было жутко до одури. Казалось, что блестящий полированный пол плавно покачивается, как палуба на старинном паруснике, а стены зала изгибаются в такт неровному дыханию Чжана Ивановича.

Минут через десять, когда спина сенатора взмокла от страха, а дрожащие коленки уже переставали удерживать тело в вертикальном положении, Извольский осмелился спросить:

— О, величайший из великих, затмевающий свет нашего солнца, что прикажете мне делать?

Император чуть повернул голову, будто забыв, что здесь ещё кто-то есть.

— Свою награду получишь у первого министра, — столь же спокойно, как и раньше, сказал Хуан-ди Стюарт.

— Позвольте, не надо, — упал на колени дрожащий сенатор. — Не отправляйте на рудники, пожалуйста! Я ведь ещё здесь сгожусь, может быть… Ведь всё получилось. Это какое-то недоразумение. Я всё исправлю. Привезу сына этого Ндл..лнд… Тьфу! Президентского сына привезу, в-общем. Всё сдел…

— Не сметь! — рыкнул Император. Густые брови опустились, на переносице прорезались жёсткие складки, отчего лицо Всемогущего стало подобно грозовой туче. Извольский вжал голову в плечи, ожидая неминуемого удара молнии. Поговаривали, что кого-то из сенаторов Хуан-ди Стюарт однажды испепелил на месте и что пятно на полированном полу кабинета можно отыскать и по сей день. Но в этот раз пронесло.

— До чего же ты тупой, Извольский. Вот скажи, в Сенате все такие? — вздохнул Император и махнул рукой. — Можешь не отвечать — и так знаю. Ну, вот зачем мне его сын? Что я с ним делать буду?

— Держать в заложниках…

— Ты договор читал? Там условия проживания и комфорта такие, что позавидовал бы любой планетарный губернатор! Жизнь в роскоши и спокойствии, плюс отпуск четыре раза в год. И всё за счёт имперского бюджета, будь он неладен!

— Я… я не понимаю, — задрожал Извольский, не пытаясь задуматься. Он чувствовал себя стоящим на краю обрыва и боялся пошевелиться, чтобы не сверзнуться в гибельное падение. Сердце птицей рвалось из грудной клетки, от чего ныли рёбра и сбивалось дыхание.

— Куда уж тебе. Вот зачем нам союз с этими ублюдками из Альянса, а?

— Н-ну…

— Вот именно, что ну… Карлики из Галактического Совета совсем отбились от рук. Мнят себя большими и сильными. Наши товары двойными пошлинами обкладывают, а с наших звездолётов знаешь, сколько дерут за транзит? Будь моя воля — давно бы этот Совет ликвидировал, а самых буйных карликов завоевал бы, чтобы под ногами не путались. Но пока не время: слишком накладно получается. Да и Конфедерация им помогает.

— А при чём тут союз с Альянсом?

— А при том! Теперь у меня и у этого мерзкого президентишки есть договор о заключении союза. А вот то, что есть нюансы, связанные с исполнением — это букашек из Галактического Совета волновать не должно. Мы официально заключили союз, и бумаги на этот счёт имеются. Но я был уверен, что толстяк не отправит единственного сына ко мне даже на таких прекрасных условиях.

— Но ведь мы по этому договору должны подарить Альянсу две звёздных системы и выделить им помощь на развитие, — вспомнил Извольский.

— Да я мог вообще что угодно пообещать и подписать, ведь ни при каких обстоятельствах сына бы он не отдал, а значит, исполнять нам ничего не придётся. Таким образом, Империя теперь дружит с соседом и имеет хорошую репутацию миротворца. Можно делать следующий шаг: потребовать от Совета уменьшить пошлины и плату за транзит. В таком контексте даже Конфедерация не сумеет это назвать агрессивными действиями… Ладно, так и быть, потрачу на тебя ещё пять минут, иди сюда, получишь награду от меня лично.

Дрожащей рукой сенатор достал из кармана платок и вытер взмокший лоб. Неужели пронесло?

Подойдя к креслу Хуан-ди Стюарта, Чжан Иванович в очередной раз поклонился и протянул руку за императорской наградой. Тянуться пришлось изрядно, поскольку ближе подойти к Величайшему Извольский попросту боялся. И вот когда некий документ, сулящий сенатору некие радости жизни, почти оказался в пальцах, рукав парадного мундира чуть задрался, обнажив начинающий отклеиваться медицинский пластырь. Под ним показался фрагмент затейливой рельефной татуировки.

— Что?! — прогремел Император и выскочил из своего кресла с такой прытью, что можно было бы усомниться в его стопятидесятилетнем возрасте.

Движения императорских рук были стремительными: схватив Извольского за запястье левой, правой Хуан-ди Стюарт отодрал полностью пластырь и тут же отшатнулся, как будто увидел ядовитую змею с Альтерниды.

Чжан Иванович уже пожалел, что не выпрыгнул в шлюз. Таким озлобленным и страшным Императора он ни разу не видел, да и ни разу о таком не слышал. Величайший обычно с каменным выражением на лице отправлял провинившихся в ссылку, а видимых проявлений радости, печали или гнева всегда избегал, чего также требовал от своих министров.

— В болота… нет… в шахты… нет… Казнить, — шипел и тяжело дышал Император. — Дезентегрировать… Сжечь… Четвертовать!!!

Всё поплыло перед глазами у Извольского, тут же подступили тошнота и слабость, а энергетические потоки организма мгновенно иссякли. Захотелось исчезнуть отсюда любым способом, только бы не видеть разгневанного властелина.

— Сволочь… Кретин… Чтоб тебя рвали великие змеи…

Сенатор перевел помутневший взгляд на своё правое запястье. Кожу украшала рельефная копия большой государственной печати Альянса, грозная морда оскалившегося гигапарда. Сквозь туман в голове Извольский едва расслышал голос Императора:

— А ведь нельзя… Нельзя… Вот ведь хитрый свин!

Как утопающий хватается за соломинку, так глаза сенатора с надеждой воззрились на Хуан-ди Стюарта. Неужели не казнит? Сознание медленно прояснялось, и Чжан Иванович попытался вспомнить что-нибудь про эту татуировку. И тут же впервые пожалел, что без должного внимания отнесся тогда к лекции о традициях Альянса, что читал ему дипломатический искин.

— А в-в-ваше импера..., — пытался что-то произнести Извольский.

— Всё, видеть тебя не хочу, — вздохнул Император, успокоившись. — Мы потеряли две звёздные системы, а наш бюджет отныне будет вынужден содержать в невероятной роскоши тупицу и бездельника. Что же, я получил подтверждение. С этой минуты наш союз с Альянсом Ориона вступил в законную силу. Арчх!

Император снова уселся в кресло и углубился в изучение новостей на голографической панели. Ничего не понимающий Извольский было испугался, что Величайший вновь будет мучить его своим невниманием, но не прошло и пяти минут, как двери в кабинет распахнулись и на полированный пол ступили все министры кабинета во главе с первым, а также двадцать дворцовых гвардейцев в парадно-боевой броне. Солдаты выстроились в две шеренги, а нестройная группа министров вразнобой исполнила церемониальный поклон.

Вот только адресатом этих действий был не Император, а Извольский. Взгляды вельмож не предвещали ничего хорошего, их злобные, раздосадованные и гневные глаза буквально прожигали сенатора. Но на лицах министры изображали самые приветливые улыбки.

— Ваше президентское высочество, прошу пожаловать с нами, мы проведём вас в ваш дворец, — медленно сквозь зубы проговорил первый министр.

И тут, наконец-то, Чжан Иванович вспомнил, что ещё слышал о подобной татуировке. Оттиск на запястье делался только орионским президентам и их законным наследникам. Кровным или приёмным — разницы не было. И демонстрация грозной морды оскалившегося гигапарда после устного распоряжения была равносильна документу с большой государственной печатью. Осознав это, без двух дней неделю приёмный сын президента Ндловукаси, Чжан Иванович Извольский, зашатался, обмяк и свалился в обморок.

На следующий день вся имперская пресса взахлёб обсуждала гостеприимство Императора, наконец зазвавшего на Астерас наследника престола Альянса Ориона и выделившего ему свой самый красивый дворец. Детали готовящегося приёма на пять тысяч гостей поражали воображение, равно как и экзотическая внешность немолодого наследника. И лишь в «Вестнике Сената» появилась коротенькая заметка, сообщавшая, что один из виднейших сенаторов покинул состав этого представительного органа власти в связи с переходом на другую должность.