Nightmarism

Очерки затерянного будущего

Забытая кома

Там не было ничего. Во тьме молчала пыль. Катакомбы, коридоры, камеры, конец; тупик.

И где-то тихо суетился разум. Не мёртвый, не живой, холодный, тëмный.

Кто должен был лететь, давно уже оставили этот склеп. Без глаза наблюдателя - большой вопрос, был вообще он или нет. Но, конечно, был. И даже, к ужасу, где-то. Имел расположение в пространстве форму, реальность.

Разум не был совсем глуп, однако вся служба его ума давно прошла. И сейчас он взлядывался рассеянным внутренним взором в недоразумение своего существования. Не хватало лишь пары миллиардов циклов мысли до стабильного сознания. Одна маленькая мысль, одна секунда страшного пробуждения - и снова в ступор.

Была у него и оболочка. Некогда подобие живого тела, способного расти. Под управлением алгоритмов, которые давно забыли свой язык. И на этом страшном теле шли наросты, опухоли слепых вычислений, неспособные решить ни единого уравнения.

Пред ним светил экран. Светил тем, чего больше нет, фотонной ложью, горьким прошлым. Статистика минувших поколений, записи о смерти и даже чьих-то жизнях.

От экрана шли и расходились провода. Они его питали, а он продолжал чрез них гнать команды. Импульсы, какие шлются мышце или железе нервным центром на самом краю гибели. Танец электронов и ионов под глубинный мёртвый вальс мирового квантового поля.

И этот зал был пуст, не считая разума. Тишина была бы рада воцариться, но воздух беспрестанно и тупо рябил жужжанием застывшей жизни. И прямо в центре растянулась лужа, в неё без ритма била капля с потолка. Эхо разлеталось тонким куполом, а достигая стен, разбивалось о себя же, превращалось в искажённый и далёкий плач.

А где-то далеко оттуда гнили камеры. Брошенный в глухой тьме анабиоз. Досюда доходила часть тех проводов. Их сигналы сновали по цилиндрам с останками без возраста. Прибегали, ощупывали схемы, проверяли, передавали древнюю бессмыслицу, и уже от схем обратно бежали их собратья. Как фуражиры муравьи, что давно остались без муравейника, и без матки, и без смысла, что добывали пыль и несли куда-то, сквозь тьму, сквозь лабиринты полых костей цивилизации.

Кто бы открыл те камеры, кто бы открыл архивы, кто бы всмотрелся в то, что было лицами - тот сразу же, в секунду бы осмыслил ад. Чёрную бездну с потусторонним кровавым отливом. Познание этого убило бы разум открывателя, оборвало дыхание. Забытый худший грех, необъяснëнное предательство, любую связь с которым будущее, неся на лице лишь пустоту, предпочло обрезать острейшим лезвием.

Разум от этого оберегала его же абсурдная природа. Тысячелетиями он ползал по ландшафту своей некроэволюции. Ей не был свойственен отбор чувств для продолжения представленья, что было некогда величайшим в неком мире, названном Землёй. Ей не было нужды даже в толике состраданья, пускай хоть состраданья на уровне восьминогой вдовы по отношению к своим детям, чей отец сгинул в мускулистом желудке матери.

Потому разум был спокоен.

И вслед за ним спокоен был и склеп. И счастье было необъятной вселенной, что всякое об этом знание было утеряно.

Ссылка на музыку: https://youtube.com/playlist?list=PL99czue-ivEt09mNpz..

На грани

Я вдохнул из космоса.

Технически - неверно. Всё же я вдохнул из атмосферы. Газовой плёнки, натянутой на Куб³24.

Надо мной было космическое пространство. Прозрачное, понятное, немое. Я медленно расчертил небо взглядом на несколько секторов, квадрантов, неторопливо посчитал первый десяток миллионов звёзд, перебрал несколько названий ближайших планетных систем. Негромко вздохнул.

Потом я посмотрел "вниз". Тянулась и тянулась пятая грань Куба. Тянулась и тянулась. На парсеки и парсеки. Во все четыре стороны и в несколько других разных тоже. С отдаления - чëрная равнина с квадратными отверстиями портов и шлюзов. Ближе - астроинженерная мозаика, конструкторский узор. Выверенный, точный. Тихий, как ночь.

Я пожал плечами: "А тут всегда ночь".

Затем я вышел со своего балкона, повёл в воздухе рукой, и пространство с лёгким шёпотом перестроилось обратно в мой дом. В глубине Куба. Очень глубоко. А вобранный балкон распределился равномерно по внешнему слою стен квартиры. Я посмотрел себе под ноги, на приглушëнно-синий ковёр. Под него и влилась полоска молекул, которая была полом балкона.

Ну, иногда забавно было следить за этими деталями. Невинные, прижившиеся в Кубе ручейки энтропии. Прямо там, наклонись и посмотри. Бегает трогательная многоквантка хаоса, деловито семенит своими субатомными ножками. В редкие минуты у меня вызывала улыбку мимолëтная мысль, что она не обладала целью. Кусочек странности.

Ещё раз я пожал плечами и подошёл к зеркалу. Молодая гладкая кожа, сейчас белая. Светлые, зачëсанные назад волосы. Бледно-голубые глаза. Сегодня без растительности на лице. Губы украшены подобием макияжа: они чуть полнее обычного, чуть розовее, чуть больше блестят. Ну, захочу - конечно, что-то поменяю.

****

- Ну вот, они полетели, - неторопливо рассказывала она. Мы встретились в ресторане пять минут назад. - А самое интересное происходит в Пространстве, самая опасность. И, значит, они летят, а их бортовой...

- В Пространстве, - бормотал я, отпивая вино прямо из бутылки: решил подурачиться.

- А там ещё даже радиационные пояса, говорит, - продолжала моя собеседница. - Им даже страшно стало.

Я кивал, попивал вино. Не пьянел. Посмотрел налево от себя: мы сидели на балкончике, который во многом напоминал мой, только этот был украшен изящной резьбой по мраморным плитам - цветочные и космические мотивы. А за балконом был круглый зал в десяток километров диаметром и двадцать высотой. На его ярусах располагались ложи этого и других ресторанов, балконы и окна других квартир, галереи, торговые ряды. Всё. Зал переливался абсолютно всеми цветами абсолютно всех оттенков, здесь и там плавали облачка дыма и пара - очередные клочки энтропии. Вдобавок к тем, которые наивно скакали по синапсам моего мозга в попытках привести тот в состояние лёгкого опьянения.

Миллионы людей в этом зале. Я допил вино и, чтобы ещё немного подурачиться, вышел с балкона, не прощаясь со своей собеседницей. Она просто посмотрела мне вслед и продолжила доедать свой салат. Тот был сделан в виде фрактала из зелёных и синих листьев, красных и жёлтых плодов.

Нет, она даже не пыталась.

****

Это был уже другой зал - больше. И он был выстроен спиралью. Заметной, впрочем, только с глобальной перспективы: стоящему на своём ярусе казалось, что никакого наклона нет, зато было чётко видно, как поднимается зал виток за витком на противоположной стороне. Правда, почти не было видно тамошних людей, и огни были бледнее. Расстояние.

Я уже второй час шёл по тонкой дорожке под изящными круглыми сводами галереи; поднимался куда-то.

Занятной особенностью и того зала, и этого была тишина, близкая к совершенной. Гул толпы, крики, звон посуды и приборов, топот, сигналы транспортников, роботов обслуживающего персонала, смех - всё это где-то было, где-то вдали, где-то, где не ты. А слышалось разве что... Дыхание Куба. Оно не было похоже на движение воздуха, ветер, сквозняк. А только некий ритм, вездесущая незримая вибрация, колебания которой легко ощущались на любом расстоянии.

Я остановился и облокотился обеими руками об ограду своего галерейного коридора; растрепал волосы, позволил им упасть на глаза. Сквозь пряди скошенной чёлки посмотрел на огни Зала. У них появилось мерцание.

****

При желании любой человек мог устроить себе прогулку по грани Куба. Прямо по поверхности, по чёрному, бесконечно прочному мелководью технологии. Ничто не угрожало такому человеку. У Куба не было двигателей, не было элементов, которые находились бы в постоянном опасном движении, не было участков с температурой в многие тысячи градусов. Разрешалось подходить к шлюзам и портам, прямо там наблюдать вылет и возвращение грузовых суден, туристических рейсов.

Ведь гравитация легко перенастраивалась, стабильно поддерживалась атмосфера.

Я гулял теперь по Кубу. Над головой были звёзды. Атмосфера была тонка и лишь немного подергивалась, вместе с ней и свет звёзд дрожал едва заметно. Это тоже был маленький хаос, который сумел найти своё пристанище на самом краю Куба.

Я хотел прыгнуть в космос, но гравитация никак не дала бы мне это сделать. Она и не давала. Я прыгал, и много. И падал, бил колени, бил кулаки о металл под собой. Хотел резко перевернуть Куб на другую грань, чтобы сорваться с него.

Гулял я в основном по одним и тем же местам. И в некоторых я оставил собственные следы хаоса. Белые царапины на Кубе. Я наносил их острыми краями разбитых бутылок из-под вина. У меня всё равно никто не спрашивал, зачем я забираю их с собой каждый раз. Как не спросила и та дура.

Я много чего нацарапал, нарисовал, наговорил. С подлетающих кораблей этого не было видно, слишком мелко. И не ходил за мной никто. Вот я и царапал. Там были и просьбы, и не одни только просьбы, больше, но...

Наконец я остановился, сел. Ни воздух, ни даже сам Куб не были холодными. Где-то в километрах от места, где я сейчас сидел, была оставленная мною надпись: "Проклятое тепло".

Я запустил пальцы в волосы и заплакал.

Я очень, очень хотел вдохнуть прямо из космоса. Один раз.

Ссылка: https://youtu.be/si5DKDgbDVo

Ступай тише по Тихому Фронту

Джейк осторожно обошёл большую мутную лужу с какой-то грязной пеной по краям и быстро, бесшумно прижался к старому обломки стены здания. Он был практически целиком чёрным, а ещё оплавленным.

Чёрным был и дождевик Джейка, по нему постоянно, однако тихо били капли извечного ливня, что лишь крайне редко и ненадолго ослабевал до мороси. Сегодня он не ослабевал вовсе. Прижимал к земле всё, кроме пугающе огромных облаков из подвешенной сверхмелкой пыли, а также странного цвета водяной дымки, что сам ливень и порождал. Конечная видимость всегда оставляла желать лучшего.

Сзади в лужу громком с идиотским чавканьем шлепнула нога напарника - Сона.

Джейк резко повернул к тому лицо и без того жёсткое, но сейчас ставшее одним сплошным напряжением, пускай и ледяным; от поворота головы веером разлетелись десятки капель от бороды и усов.

- Ссс... - втянул голову в плечи Сон - с таким же раздражающе неловким, хоть и неподдельным раскаянием. - Пошатнулся, Джейк, прости...

- Какое бл... "прости", - почти не шевеля губами оборвал Джейк. - Смотри под ноги и в оба, вот и всё.

- Да, - торопливо кивнул Сон. Затем попытался напустить на себя внимательный и серьёзный вид: - Тут кто-то есть? А то ты... Мы прячемся за этим валуном.

Сон указал в неопределённом направлении за мокро поблëскивающим, угольно-черным обломком; на напарнике был такой же дождевик, похожие большие тёмно-серые сапоги. Не было только растительности на лице, и у Сона без конца капало с подбородка и носа, который Сон каждые полминуты вытирал.

- В умника играть пытаешься, - с лёгким пренебрежением хмыкнул Джейк, заставив глаза Сона растерянно забегать, - Ну впрочем ты можешь быть и прав. Только...

Тут лицо Джейка мгновенно поменялось, он молча подтянул напарника и прижал, чуть ли не ударил об их укрытие, затем посмотрел тому в лицо страшным взглядом "лишний звук - ты труп" и подтвердил то же самое движением губ: "Ни звука".

Сон всё ещё находился в растерянности, теперь вдобавок испуге - но раздающийся сверху, с юго-востока, приближающийся грохот всё сразу пояснил. Сон только незаметно для Джейка покачал головой: "он его метров с двухсот заметил?!".

Завеса каменной, водяной и дьявол знает какой ещё пыли оставалась такой же плотной, но когда загрохотало уже прямо над их головами, оба напарника смогли разглядеть крылатое, хвостатое пятно с утолщëнным рылом.

Оно всё не уходило, зависло над ними, и на секунду Сон застал на лице Джейка нешуточную тревогу, глаза у того яростно метались, разум уже явно перебирал около десятка способов бегства, выживания...

Затем вдруг где-то на северо-востоке раздался то ли треск, то ли хлопок - машина, точно хищный зверь, не потратив и секунды, развернулась чётко в ту сторону и рванула с троекратно усиленным грохотом.

Когда этот шум удалился и перестало дрожать всё вокруг и прежде всего каждая клетка тела, Сон выдохнул. Но тут он увидел, что Джейк смотрит на него со странной улыбкой. Или не на него, а куда-то чуть в сторону...

- Сейчас, сейчас, - тянул Джейк всё с той же улыбкой.

И через каких-то три-четыре секунды ровно там же на северо-востоке что-то грохнуло - и не один раз, а целой серией. Мощные взрывы... А за ними последовали ужасающий треск, громыханье и гул другого характера. Очень было похоже на то, что целиком обрушилась одна из высоток, что редколесьем стояли здесь повсюду; а возможно, и пара таких.

Напарники чуть выглянули из укрытия посмотреть в сторону удара - там стояло громадное бесформенное облако, в глубине которого клубились чёрные пятна, внутри которых в свою очередь ещё догорали пожары.

Теперь Джейк перевёл взгляд прямо на Сона - тот аж вздрогнул. Взгляд в духе "и как впечатления?"

- Тихий Фронт, - хрипловато посмеиваясь, прокомментировал Джейк. Объяснять Сону происходящее не требовалось, он всего лишь впервые стал свидетелем. - Да, всё именно так, как ты думаешь: каждый день, круглый год, год за годом. Тихо, размеренно, без лишнего пафоса, геройства, самопожертвования, милых подачек. Исключительно по делу. Иногда со вкусом, - опять рассмеялся Джейк, будто бы очень изящно сострил.

Сон только в очередной раз вытер нос и подбородок. Им овладела своего рода беспомощность: вопросы и комментарии с его стороны были неуместны, глупы и попросту все насквозь предсказуемы.

- Пойдём, - указал Джейк в ту же сторону, куда они шли всё время до этого, а именно на север.

Они пошли по странным тропкам, вьющимся между гор мусора, обломков, беспорядочно раскиданных кусков тротуарной плитки, асфальта, между «болотами» из гнилой осевшей жижи, представлявшей собой смесь из макулатуры, пищевых и бытовых отходов, разложившейся одежды. Не смердело и не отравляло воздух это всё только благодаря дождю, что лил и лил сколько себя помнили все побывавшие здесь люди, и надёжно примораживал к поверхности любые запахи либо топил их в лужах, ручьях и местных озёрах.

И во все стороны, на сколько хватало глаз, шли разбегались покорёженные остовы когда-то исполинских колоссов. Они всё ещё были огромны, всё ещё угрожающе возвышались над теми, кто проходил близко, и не менее угрожающе, давяще темнели мутными рваными пятнами в дымке, такой же извечной, как дождь.

…издалека с северо-западной стороны донеслось эхо грохота, очень напоминавшего то, которое напарники слышали минуты назад; Сон вздрогнул и снова затревожился, а Джейк лишь на секунду остановился, прислушиваясь, и сам себе кивнул с удовлетворением – то ли потому, что громыхнуло далеко и опасности не было, то ли просто из цинизма.

- Не самое точное название – Тихий Фронт, - мрачно прокомментировал Сон.

- Да что ты – снова в умника играем? – отозвался Джейк с неожиданной живостью – Сона уже начинало слегка подташнивать от неприкрытого наслаждения, которое старший напарник получал и от происходящего, и от разговоров о нём; они продолжали следовать извилистыми тропами через унылый хаос.

- Не видишь дальше поверхности, дружок, - продолжал Джейк. – Не потому он Тихий, этот фронт, что здесь аккуратно и чистенько режут глотки маленькими остренькими ножами. А потому что нет в противостоянии даже намёка на систему и связность. Ни одна рогатая псина не знает, кто и с кем на данный момент воюет. И, внимание, никто, никогда и ни с кем не ведёт никаких переговоров. Убивают молча, бомбят молча, душат молча. Вся эта погань, - Джейк показал рукой на окружение, - это уже даже не лоскутное одеяло из территорий, принадлежащих десяткам разных группировок. Нет, это вот такая же, - Джейк показал теперь рукой на огромную лужу с тошнотворной плёнкой справа от них, - бензиновая лужа. Ну знаешь, переливается на свету разными оттенками и при этом постоянно перемешивается, вот как сейчас дождём. Представляешь, - захохотал на этом Джейк, - мы все теперь одна легко воспламеняющаяся лужа.

Сон опять вытер с лица капли. Что он опускал голову под капюшон, что шёл приподняв её – разницы не было. Он устал.

Тут ему в грудь больно упёрлась ладонь Джейка – тот, оказалось, напряжённо уставился куда-то вперёд.

- Ржу тут на весь… - процедил он с досадой. – Видишь вон того?..

Сон присмотрелся. Завеса дождь и пыли всегда ухудшали видимость, но он быстро различил впереди спуск, какое-то понижение, всё так же заваленное мусором. И прямо в центре стоял человек. В таком же в общем-то дождевике, с таким же капюшоном, сапогами…

- Вижу, - прошептал Сон; изо рта выходили облачка пара.

- Видь пока можешь, потому что сейчас я его… - Джейк тихо, но очень отчётливо цокнул и на этих словах достал из-под дождевика странного вида пистолет.

На коже это едва ли можно было увидеть, но Сон сам почувствовал, как бледнеет, как подкашиваются ноги.

- Но… - заговорил было он, - мы же сюда не…

- Ох, не за этим? – хихикнул Джейк, настраивая оружие и постоянно бросая взгляд на человека, отслеживая. – Ну да, мы тут… - он жестом передал слово Сону.

- Ст-торговаться… - дрожащим голосом сказал тот.

- Ну так почём бы не сторговаться ещё покрасивше за бирюльки этого храбреца? М? – Джейк уже выбирал наиболее удобную позицию для выстрела, наводил дуло. – Почему-то я практически уверен, что у него есть чем поделиться.

- Поделиться… - мёртвым эхом отозвался Сон; и без того мутный пейзаж стал плыть у него перед глазами. Его наполняла всё более густая беспомощность. Он попробовал сопротивляться последний раз: - Но выстрел же может привл…

- Да мой ты умница! – горящими от возбуждения глазами глянул на него Джейк, только чтобы снова вернуться к слежке и прицеливанию. – Этот малыш таких глупостей не наделает, - повёл он дулом для демонстрации, - А всё почему? Потому что я прекрасно сторговался как-то за модельку, у которой глушитель – часть базовой конструкции. Он едва хлопнет, - гордо пояснил Джейк и окончательно навёл оружие.

Сон закрыл глаза…

Раздался хлопок.

Лицо Сона обожгли капли, на фоне дождя казавшиеся кипятком. В нос ударил отдающий железом запах - первый, который ему довелось почувствовать в этом месте...

Он не успел ничего осознать, как ударом сзади ему подбили колени, очень сильная ледяная рука зажала рот, а в левый висок упёрся ствол.

Под ногами в жалкой, растерянной позе раскинулся труп Джейка. По покрытому трещинами бетону растекались кровь и мозги из простреленной головы.

Сон увидел, как приближается тот самый человек, которого Джейк хотел пристрелить. А из-за большого мрачного валуна слева вышел ещё один и направился к Сону с деловым видом. Очень даже дружелюбным лицом.

И они прекрасно сторговались.

Сону разрешили оставить себе пистолет Джейка.

Оказалось, и вправду полезнейшая вещь.

Ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=H5Hy-SJk_mg&t=376..

Душа камней, сиянья звон

Мы шагали ввысь.

Сверху мягко и мелко падал снег. И было холодно.

И то был пустынный мир. Но такой живой.

Он сиял ещё на подлёте. Он был художником, он сам писал картину о себе. И северное, и южное, и экваториальное сияние, и горные хребты, и изящные линии стыка тектонических плит…

Он ласково запел нам ещё там. И мы даже не заметили, как прошли сквозь атмосферу.

Когда мы сошли по трапу на голый камень, мы надолго остановились, огляделись. Кругом скалы, и пики, и цепи, и отроги, и склоны, и уступы, и обрывы, и ущелья… Они двигались. Да, они перемещались, они поднимались, меняли угол. Их шорох, скрежет и стоны что-то говорили.

А над нашими головами – о… там были ноты, но только изнутри. Снаружи мы уже увидели музыку, разглядели теченье поэзии. А сейчас мы спустились и теперь нам были видны мириады нитей, что плели мелодию здешнего воздуха. От этого плетения стоял звон. Был он тонок и раним, ему мы обязаны были оказать честь прислушаться. В общем-то за этим мы тут и были.

Эти пласты воздуха над нами – сколько поколений учёных, поэтов и пейзажистов сольют с ним свой последний выдох, только чтобы оказаться обладателями знания о нём? Исчерна-синий ближе к стратосфере, насыщенно-лазоревый в средних слоях, а те незаметно переходят в подобие аквамарина над горизонтом, и тот вьётся кольцом, светит, хранит.

А под тем кольцом полоска фиолетового, местами полыхающего бледно-сиреневым. Она казалась тонкой, но в ней было всё. В том числе и наша цель.

И мы двинулись. Мы шли по камням, и некоторые приветствовали нас, а другие стеснительно скрипели прочь с нашего пути – деликатно или торопливо. Нас это всё ещё поражало: всё, всё двигалось, дышало. И не прекращался звон.

Снег почти не оставлял покрова, лишь присыпку. Он порхал, он был вездесущ, он берёг необходимую тишину и в то же время он был эскортом песнопения воздуха. Звон и ритмы ветреных строф – вот единственное, что вторгалось в плавность полёта этих неповторимых льдинок.

Мы пересекли одну цепь, вторую, прошли через ущелье. Его стены глядели на нас, прислушивались. Наши скафандры, ботинки, перчатки немного их настораживали. Но мы только улыбались, а переговариваться позволяли себе только шёпотом: нельзя было перекрикивать звон.

Путь мы держали к одной из гор. Да, всё продолжало двигаться, но эта была мудрецом. Она хранила фундаменты, она давала другим породу, она мешала элементы, она творила превращения, захоранивала и погребала слои; она усмиряла яростную мантию, держала с нею, вместе с тысячами собратьев по всей планете, великий Союз Покрова.

Вершина этой горы обещала нам площадку, там был нам передых. Но затем ждал нас переход. На другую сторону. К сирени за горой. Она звала и полыхала.

А мы слушали песнь:

Странствие частицы, что носитель разума

Что ищет путь, себя порой не находя

Грозят ей сумерки, но не приходит ночь

Почтить забвеньем ей должно эхо крови

Найдётся ей тогда Единое Начало

Узел Смыслов, центр всех дорог

Мы преисполнялись ею, мы вдыхали; медленно катились слёзы по щекам, их на полпути подбирали снежинки. То был ритуал слиянья душ, то нас касались нежно пальцы этого мира.

Ведь шли мы сюда долго… Очень долго в наших стёклах маячил этот шар. И на наших лицах была кровь, ещё не смытая слезами. Для них и нужна нам была песнь.

Постепенно звон и пенье стали многоголосьем, глобальным хором, что окружил нас отовсюду. Скалы, что выступили для нас жрецами, двигались вокруг в сплочённом ритме, а воздух нас накрыл турбулентным куполом, и его стихи проникали нам в сознанье, в самые основания разума. И мы давно уже, сто лет были не те, кто высадился.

Мы шли всё выше, и на этом ярусе всё светилось аметистом – нам и вовсе чудились невиданные грани, переливчатые кристаллы воздуха, с откровеньем, разлитым по каждой грани.

И вот мы ступили на вершину. Здесь звон уже не был тонок, он не журчал застенчиво за поворотом. Здесь песнь стала почти грозной. Здесь даже снег был вынужден вихриться. Здесь нас ждало то, за чем мы явились.

Море чуда, море глади. То, чему невозможно было существовать. Оно раскинулась за тем хребтом, что мы упорно одолевали. Мы не слышали своего сипа, отмахнулись от кричащей болью груди, не чувствовали трещин пересохших губ. Мы достигли.

Нас одолело недоуменье, отчаяние: ведь куда ещё суждено было всему прийти? Почему, зачем вообще чему-то было ждать? Ведь оно же здесь, оно так сияет. Это море. Оно есть, оно так просит…

Нас покинула способность созерцать в деталях. Мы видели только мягкий свет, и с каждой минутой от нашего сознания ускользало его цвету имя. Сирень, синева, любовное пламя, свеченье конца… Всё путалось в наших головах. Полёт мысли оборвался: сокрушительно ударился в небесную твердь и пикировал теперь к фиолетовому дну.

То же произошло и со многими из нас. Они рухнули, сорвались, кто-то прыгнул. Кто-то с криком, воплем и проклятьями, кто-то молча. Немногие остались. Большинство сгинули. Песнь мира их коротко оплакала, а затем продолжилась.

Я сел на камень, край обрыва. Я рыдал, скрипел зубами. В голове рвался голос отчаянья. А ему напевали камни, напевало небо. Уши ласкал снег.

Да, снег всё сыпал. Он меня не оставил. Он сохранил во льду мои слёзы. А когда плакать я уже не мог, то сохранил во льду и меня всего.

И только в последнюю секунду я познал, только в тот миг я увидел. Взгляд сочувствия, молчанье состраданья. Ведь не было забыто ещё эхо крови.

Ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=0dVacTeAhjg&t=228..

Далёкий пульс, дрожащие пальцы

Ощутилась пульсация.

Одна из висящих высоко в воздухе камер наблюдала особенно густую завесу: с запада принесло снежную бурю, и виднелись лишь рядки звёзд, параллельно-горизонтальные, но выстроенные в столбы.

Другая наблюдала ровно с противоположной стороны и находилась почти у земли. У ледяной корки. Та была в трещинах, постоянно разбивалась на островки. Пульсация.

Ещё одно око парило точно над высшей точкой самого центра. Оттуда и колосс Цитадели, и всё остальное выглядели круглыми пятнами, симметрично распределёнными внутри круглого пятно побольше. Всю его идеальность изящно нарушали ледяные созвездия. Снег не прекращался. Не здесь.

…А он шёл. Тяжело ступал, шаркал по льду. Сухому и смертельно жёсткому; сияющие глыбы из параллельных лезвий.

Да, они сияли. Была и камера, чей взор сейчас своей траекторией упирался с потрясающей случайной точностью в самое ядро солнца. Впрочем – пылающего пятна, пробивающего массивные облака.

И вечный ветер. Он превращал облака в воздушное море, пускал пёстрые волны. Сгусток этих волн и горел сейчас бледно розовыми, красными, оранжевыми, где-то голубоватыми оттенкам.

…Нет, где-то глубоко внутри усмехнулся человек – солнце не грело. Потому он шёл, всё так же тяжело. Тяжёлые ботинки выцветшего коричневого цвета царапали лёд, а лёд зарапал подошвы. Шаг должен был быть осторожным: можно было и стоп лишиться. На человеке был облезший тёмно-серый плащ, под ним – странная, несимметрично оборванная жилетка, а под ней грязноватые свитера, снаружи был чёрно-синий. Толстые перчатки с расплывчатым камуфляжным рисунком масляных и чёрных пятен. А солнце не грело. Человек посмотрел на него…

Там тоже можно было увидеть камеру. Она смотрела на закатный город. Грозно высилась Цитадель; в огромном масштабе на ней переливалось холодно-бордовое пламя просвечиваемых облаков. Тысячи этажей. Километры толщи. У основания её лишь едва загораживали Стражи. А у самых их ног торчали Гражды. Транспортных мошек отсюда видно не было…

…Но одна пролетела над человеком. Воздух где-то в ста метрах над ним из-за этого треснул, как прозрачная ткань; танец снежинок стал паническим. Впрочем, человек замер задолго до самого пролёта машины – и простоял не меньше минуты даже после того, как та на огромной скорости удалилась; возможно, уже достигла города. Так носятся только наёмники, ворчливо подумал человек. Под ногами снова раздался пульс.

Кар с наёмниками зафиксировала одна из камер – на высоте, почти точно совпадающей с той, на которой летел кар. Как только он пересёк черту, от занесённых снегом площадок внизу, по обе стороны от Магистрали, вдруг отклеились два других кара и, с таким же звуком разрывая воздушное полотно, последовали за первым.

Целая колонка камер висела и наблюдала вертикальный воздушный пласт толщиной в полтора километра и высотой в десятки – собственно Магистраль. По левую и правую сторону практически сплошной стеной её огораживали Гражды и затем Стражи. В далёком центре, по-прежнему недосягаемая и ужасная, громоздилась Цитадель. Для жителей Граждов она давно была как часть неба со своими созвездиями.

…Человек остановился и выдохнул – вокруг него чуть не образовалось целое облако тумана. Оно тут же осело, остро сверкая. Он посмотрел на Цитадель – проследил взглядом за её ростом ввысь. Да, у неё была конечная высота. Вон и камера, еле заметная точка, над самой вершиной, в тёмных, крутящихся облаках. А Цитадель…

Нет, покачал человек головой. Непонятно, нелепо, неохватно. Он однажды был прямо перед ней. Когда совсем близко, не видишь, не ощущаешь, не воспринимаешь округлости этого Создания. Он тогда коснулся её – снял перчатку и коснулся голыми пальцами. Их очень быстро защипало – но от холода ли, от самой ли материи этой… этого… Её. Тогда он тоже посмотрел наверх. Он увидел Столп Творения – но словно явившийся в самом странном из снов. Он словно спустился из ниоткуда – без звука, без сопротивления воздуха, просто оказался прямо перед тобой. И вот в кончиках пальцев покалывание: между вами совершается контакт. Ты пытаешься понять. Но ничего, совершенно ничего, тотальное молчание. Человек отнял пальцы от тёмной материи. Отпечатки, безусловно, остались – мутно поблёскивая. Но человека пробрала дрожь, пустота. О нет… Цитадель глядела на него, это правда. Но глядела пустыми очами – смотрела самой Неподвижностью. Ни следа выражения. Контакта не было. Никакого понимания. В чисто иррациональном приступе ужаса человек прикрыл рот голой и холодной ладонью…

Человек прокашлялся, поморщился: сухой воздух проходился по горлу наждачкой.

А справа от него в паре метров блюла ещё одна камера. Какое же странное насекомое. Одно огромное матовое пузо; объектива не видно.

Снова это чувство дрожи и пустоты, хотя и в тысячи раз слабее. Стояли два существа – каждое в своём измерении, каждое смотрит в своё Вперёд. Но ведь здесь, сейчас, они на одной линии, человек и это существо. Но человек стоял и чувствовал свои шаги в направлении, которое не имело ничего общего с этой тупой соринкой гигантского интеллекта.

И он продолжил аккуратно шагать, держась в стороне от поля наблюдения камеры.

Рой этих существ окружал город несколькими сферами - вторая над первой, третья над второй... и так на сотни километров от города. Чёрные точки были повсюду, куда ни брось взгляд. Смотрение, смотрение, смотрение. Верти головой сколько хочешь – будешь смотреть на… Цитадель. Это её взгляд. Пустой, как вакуум, гениальный, как трехсоттысячелетний математик, неподвижный, как чёрный алмаз в глыбе льда.

Одна глыба дала трещину прямо под ногами у человека – он отскочил назад, на секунду застигнутый врасплох. Затем пульс раздался снова, и трещина перед человеком расширилась – лёд зарычал и разошёлся. Человек на несколько секунд перестал дышать…

Прошли минуты, пульс не повторялся. Человек продолжил путь. Он был не так далеко.

Глубоко подо льдом, под камнем планета была одета в мантию. А под оной полыхало ядро. Прямо от него питалась Цитадель. Как страшный хирург запустило она руку в самое сердце мира и переливало себе красное пламя жизни, всасывая голыми пальцами прямиком в свои артерии. Кровоток не был идеален, в нём были пузыри, были пустоты, артерии расширялись, сужались. И стучал пульс. А покалывало ли пальцы у Цитадели?

Этого человек не знал. Саму Цитадель он уже не хотел знать. Сталкиваться со Стражами. Проматывать жизнь в лабиринтах Граждов.

Но он снова сюда возвращался. За новыми старыми ботинками, за новыми промасленными перчатками, за новой легко тупящейся бритвой.

За редким лиственным чаем. За батареей для грелки и плиты. Чтобы уносить с собой кипяток.

Ведь солнце прожигало облака, но ничуть не грело.

Ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=P6kS_CD9H6I&t=569..

Холод и суть

Медленно подступал вечер. Сложно было представить, где бы ещё солнце двигалась к горизонту столь плавно.

Конечно, все лавры причитались облакам, подумал Хиемс. Он любовался золотисто-розовой полусферой с самой яркой полоской в центре – там, за массивным, но быстро плывущим облаком и пряталось светило. Впрочем, полусферой это называть было не вполне справедливо: обширные пласты ледяной равнины принимали и послушно отражали этот далёкий свет. Потому выходила призрачная сфера.

Хиемс вдруг подумал, до чего масштабный пейзаж ему сейчас представился. Вот оно, солнце-ядро в центре. И вот оно, размазанное по пространству снежно-воздушно-световое облако. Призрачный атом, чей размер не определялся физическими характеристиками; был колоссален, рождаясь в разуме, способном видеть параллели.

Даже необязательно нужные, улыбнулся себе Хиемс.

Он преспокойно сидел на одной из десятков ледяных пластинок под естественным навесом – чем-то вроде входа в ледяную пещеру; он прислонился спиной к подобию снежной колонны. По всему неровному краю навеса свисали огромные сосульки. Откуда-то Хиемс знал, что им не сорваться оттуда за целую вечность. Они останутся там, и всё.

Хиемс был одет в белый термокостюм – слегка надутый и толстоватый, но очень лёгкий. Ноги он как следует вытянул вперёд, раскидав их буквой V. Обеими руками он задумчиво вертел большие снеговые очки, те мутно бликовали в свете огромного атома, что явился разуму Хиемса. Только залетающие под навес снежинки заставляли иногда моргать, создавали крохотные помехи в симфонии любования.

Это была пятая остановка Хиемса за день – пожалуй, самая приятная из всех. Слева от него лежала надёжно закрытая на все молнии мешковатая сумка. В ней – с дюжину артефактов, эксклюзивных материалов: рассыпчатая руда, что на свету переливалась золотом и перламутром; стопки чёрных пластинок, похожих на уголь, но с чудесно ветвящимися прожилками синих оттенков; прыгучие белые ёжики – не живые… или живые, их бы в лабораторию.

Хиемс был торговцем-открывателем. Он отправлялся на десятки и сотни километров от Города – по меньшей мере на десятки же дней. Он возвращался с уникальными товарами. Добывал их во льдах, раскапывал из редких и драгоценных участков открытой почвы; спускался за ними в пещеры; иногда брал с собой более дорогое оборудование, на месте сооружал миниатюрную лабораторию, определял возраст находок.

Он торговал крупицами неизвестного, щекоткой для пытливых умов – тем, что осталось после химической идиотии для уязвимых мозгов. Практически за любой улов Хиемс получал прекрасные деньги.

Конкурентов у Хиемса в общем-то не было. Где-то около двадцати торговцев-открывателей на весь многомиллионный Город – что это вообще? Так, приятно вознаграждаемое хобби для нескольких особо заинтересованных типов.

И для них открыта вся планета. При желании можно было отправиться в другое полушарие. Там та же ледяная пустошь – да не та же… Ходили слухи, даже легенды о псевдоразумных льдах. Массах, что передвигались невероятно причудливым образом, создавали круги, спирали, многоугольники. Данные космических наблюдений не могли ни опровергнуть, ни подтвердить существование этих льдов. Могли такие, как Хиемс.

Впрочем, думал он, сидя во всё той же позе – чем хуже льды обычные? Хиемс подобрал один из ледяных осколков справа от себя и принялся вертеть его в руках; посмотрел на него на свету – атомное ядро заката само превратилось в мутное пятнышко бледно-розового света в переплетении тёмных неоднородностей куска льда. Эти неоднородности – суть красота, думал Хиемс. Этот самый лёд точно также можно было тащить нужным людям, и пусть бы разбирали его на пластины толщиной с волос, пусть бы вытаскивали оттуда странные отпечатки атмосферы и безумных насекомых. «Подумать только, тут водятся пауки размером с ладонь, которые переставляют одну лапу от рассвета до заката».

Хиемс рассеянно огляделся и таких пауков рядом не обнаружил. А что, интересно, в этой самой пещере… Но он махнул рукой и достал из сумки затейливо устроенный контейнер с ужином. Тот представлял из себя сбалансированную кашицу, разделённую на доли по питательным веществам. На этот раз доли даже были украшены какими-то узорами. Хиемсу это было не очень понятно, смесь из аминокислот, жиров и сахаров для него и так выглядела идеально.

Ночевать будет немного трудно, как всегда подумал он. Всё же тут холодно. У Хиемса покалывало нос, подбородок, уши. Холод пробирался через термокостюм к пятой точке, просачивался через щели между перчатками и рукавами.

А Хиемс думал: и отлично, что так. Должен быть холод, снег, затянутое облаками солнце, должна быть боль в коленях и стопах от бесконечной ходьбы, должны быть лёгкие следы отравления неизвестными химикатами в тех драгоценных гостинцах, что добывал Хиемс; должны были быть агрессивные участки ледяного поля, должны были быть странная жалящая мелюзга, бронированная по последнему слову эволюции так, что никакой хитиновой мелкоте и не снилось.

Хиемс перестал есть, широко раскрыл рот и вдохнул – горло тут же обожгло, он зажмурился, глаза заслезились, затем Хиемсу пришлось откашляться, ложка упала на лёд, хотя он быстро подобрал её.

Он подобрал её, рассмотрел – ручной работы деревянная ложка, перепачканная сейчас в кашице из контейнера вперемешку с тающим сероватым снегом. Хиемс рассмеялся, несмотря на боль в горле. Из обоих глаз скатились две слезы.

И пока глаза ещё были влажные, Хиемс посмотрел на закат – он увидел теперь Ядро Всемирного Атома через странный мерцающий шестиугольник. В нём-то всё и было, абсолютно всё.

Ссылка: https://www.youtube.com/watch?v=l_6iAtS2VpI&t=5654s&ab_channel=SpaceWave-CosmicRelaxation

Дом и пепел

Троица размеренным шагом продвигалась по петляющей пыльной дорожке. Уже порядка двадцати минут ни один из них не старался шагать как можно тише: они вошли в громовую зону, над головой и вдалеке в небе постоянно перекатывались гулкие раскаты.

Тихо падал пепел.

Старик Йозеф шёл во главе. Драный плащ с высоким воротником, небрежно намотанная на голову бандана, перчатки из серой ткани, полностью покрытый палец – только один, указательный на правой руке; им Йозеф и предпочитал командовать. Перст, в котором оставалась львиная доля всей значительности Йозефа. Не находились в этой доле его «ботинки» - обмотки из тряпок и кожезаменителя, кое-как застёгнутые в нескольких местах, где-то просто на булавку. А всё равно холодно.

Не из-за пепла. Но тот всё падал.

Выглядело это странно на фоне грязно-жёлто-оранжево-бурого неба, облака по которому расползались, как слои истлевшей, погибшей ткани, что свисает и тащится за человеком, идущим как раз по такому ландшафту, что шла троица.

За Йозефом шёл Томми, за Томми – Эмили. Ровесники, обоим по двенадцать. Первый – в немного абсурдном чёрном пиджаке – чёрном только в нижней части туловища и средней части рукавов. Всё остальное – облезлое и серое. С шеи Томми по воздуху развевался сизоватый шарф. Йозеф хотел взять шарф себе для обмоток на ноги, но Томми всякий раз уверял, что тот правда греет. Оба знали, что это чушь и что шарф Томми просто нравится.

Ещё на мальчике были брюки – удивительным образом, как бы в тон пиджаку, да ещё в вертикальную полоску. Они были велики и без конца мотались на ветру, а сейчас к тому же быстро покрылись пеплом. Хлопанье брюк не выводило Йозефа и Эмили из себя только благодаря постоянному грому.

Тот бил словно бы откуда-то из самого космоса по облакам и по барабанным перепонкам. Вместе с пеплом он в общем-то успокаивал.

Йозефу эти звуки вообще задавали мысленный ритм; Томми – просто не мешали. Оба они шли сгорбившись, прочерчивая взглядом двойную кривую по земле.

Одна Эмили шла более-менее прямо, медленно и задумчиво оглядывалась по сторонам. Как бы одухотворённо, тонко выглядело её молодое лицо – если бы не слои копоти и грязи на нём с примешавшимися крошками пепла. На девочке была свободная, тяжёлая джинсовая куртка – изначально тёмно-синего цвета, но тот вступил в странный союз с грязно-жёлтым освещением и стал чем-то непонятным. Под курткой – коричневый комбинезон. Достали его из уцелевшей примерочной среди развалин магазина одежды – пригодился. Эмили он нравился и, в отличие от шарфа Томми, правда грел.

Ещё в комбинезоне было около десятка карманов. Эмили пихала туда всякую всячину, пока Йозеф не видел. Он-то, конечно, всё видел, но не говорил ни слова. В одном из карманов Эмили носила неплохую расчёску – деревянную, с резным узором; подобрала её просто с обочины, непонятно как не замеченную никем до этого. Поэтому она одна из троицы расхаживала с подобием причёски, волосами, а не «башковиным покровом» - так Йозеф называл немытое, крученое во все стороны безобразие на голове Томми. Тот в ответ надувался минуты на три, потом всё забывал. Сам Йозеф стригся затупленными ножницами, что среди нескольких других режущих инструментов торчали у старика из-за пояса. А у Эмили, ясно, в одном из карманов хранились ржавенькие, но всё же ножницы поострее; девочка заворачивала их в тряпицу, чтобы не получить рану в бок.

Впрочем, сейчас у всей троицы волосы были практически одинаково седыми. Эмили гораздо больше молодили её походка и выражение лица.

На миг через это лицо пробежала улыбка: когда Эмили первый раз за годы расчесалась и показалась Йозефу, тот долго на неё смотрел самым угрюмым взглядом. Девочке казалось, что дедушка возьмёт и ударит её за эти глупости, а расчёску показательно кинет потом в костёр. А Йозеф подошёл тогда ближе, вытянул правую руку и провёл тыльной стороной по невиданно ровным локонам с левой стороны. Как всегда ничего не сказал, и они тогда просто продолжили путь.

Сейчас эти локоны, пусть не такие ровные после трёх с лишним часов похода, трепались на холодном, пыльном, пропепленном ветру.

Кроме этого серого, горького, мёртвого снега ветер нёс серые, горькие, мёртвые бумаги, лоскуты одежды. Где-то и костяную пыль. И страшный запах дымных столпов, что торчали повсюду, благо на расстоянии многих сотен метров или нескольких километров.

Старик Йозеф был спокоен и без оглядки шаркал. Все звуки прикрывало вечно рычащее, измученное небо. Да и дорожка, по которой троица шла, выбрана была неслучайно. Нигде на ней им не пришлось бы сблизиться с источниками тех столпов дыма.

Однако на мысли они наводили, наводили всех троих. Эмили в первую очередь думала, что так пахнет смерть и представляла, как всего несколько лет назад в таких огне и дыму гибли Все. Её лицо от этого не искажалось ужасом, она чуть принюхивалась, с любопытством прищуривалась.

Томми думал об ином. Им троим доводилось сталкиваться с каннибалами, один раз они застали группку таких. Те сгрудились вокруг костра. Разведённого из рук вон плохо, не горевшего, а коптившего и ужасно дымившего. За тем дымом было почти не видно, что над костром подвешено. Но по виду тех дикарей было и так понятно. Двое из них выглядели ровесниками Томми и Эмили, ещё двое – скорее всего были родители.

Потому в доносившихся запахах Томми слышались горелые человеческая плоть, одежда, волосы. Нюх и восприятие подводили его, но не всегда.

Старик Йозеф своё восприятие складывал наиболее полно, ему служили опыт и знания. Он лучше Томми и Эмили осознавал, что грохочет над ними не только небо. Война ведь даже не подходила к концу. Возможно, шли её судороги, кровавый кашель, но во времени они измерялись годами, если не десятками лет наперёд. Она гремела, дребезжала окружающей трухой, харкала жижей и бетонной крошкой. Где-то там. По счастью, выбранная дорожка учитывала и это: троица шла через условную нейтральную зону, почти равноудалённую от очагов того, что страстный любитель всяческих эвфемизмов назвал бы «боевыми действиями».

У войны этой, знал также Йозеф, было больше одного измерения. Да, старая как мир грызня глоток, поднятые на щиты ошмётки идеологий, убогая суматоха противостояний кланов, которым нет и года от роду. Люди бегали и сновали там, всего в нескольких километрах, юркими группками. Йозефу случалось и попадать в плен к некоторым. Потому он с предельной ясностью представлял себе глаза тех людей – всегда красные и воспалённые, дико мечущиеся. Они выдавали насмерть ошпаренные мозги. Безнадёжно искалеченное сознание, что истерично исходило комками военно-культурных традиций. На трупы истошно орали, достреливали, ножи облизывали, то и дело входило в моду таскать отрезанные головы и поднимать их как предупреждающе-угрожающий сигнал.

А ещё теперь Йозеф почти с нежностью вспоминал блаженных, что некогда стучались в дверь и вопрошали, не желает ли хозяин дома поговорить о Высшем. Те во что-то верили, одеты были с иголочки, хотя в глазах чудилось даже тогда что-то страшное. Ну а сейчас… Возжигались абсурдно огромные костры во славу дьявол знает чего. Самого Дьявола. Великого Суда. Второго Пришествия, Третьего. Пелись песни Очищающему Пламени, Великой Ядерной Боеголовке.

Служители собирались вокруг этих костров кругом, или треугольником, или шестиконечной звездой, или другой фигурой. Йозеф разного навидался, и по-настоящему поразить старика этому драному миру было всё сложнее. Но всё же он поражался сходству этих безумцев. Всегда они были перевязаны какими-то плетьми, канатами, ремнями, бинтами – с ног до головы, самыми странными закрутами. Всегда стоял хор, невероятно синхронизированный, гулкий: низкие, хриплые, горловые звуки и почти оперное пение.

Абсолютно ни в какую сверхъестественность старик Йозеф не верил, а говорить о неком Боге с Томми и Эмили не решался, даже если бы очень хотел. Как о таком говорить? Но Йозеф натурально вздрагивал, поминая тех фанатиков. Не иначе как реверберации их пения перекликались с какими-то неосязаемыми сферами Преисподней. И во что бы ни верили все эти живые мумии, откуда-то из потаённых, затуманенных углов сознания пробиралась мысль, что такую живучесть, такой ритуал, такую отдачу всё же питало Нечто, ничего общего не имевшее с человечностью и разумом.

По небу в очередной раз пробежал гром – по звуку так он должен был рассечь облака громадной трещиной. И не лишним был бы дождь, хоть всего-то морось. Но небо своё отплакало и глядело пустым, сухим взглядом. От лица его отслаивался пепел.

Если и была святыня у троицы, узел дорог, связующая цель, так то был Дом.

Как он не погиб? Причуда, шутка бури.

Погиб город, погибла связь, погибла норма, державшая сам воздух. В тот самый день троица стояла поодаль и всё видела. Совсем дети, Эмили и Томми ждали и глядели. Глаза застыли, не блестят слезинками. Нет даже перешёптываний, им всё вчера доступно объяснили. Они эвакуировались, успели. Старик Йозеф им не закрывал глаза, не тащил подальше, сам не кричал и не рыдал отчаяньем. Он понимал, он сам чувствовал, что у них у всех отобрали общую Праматерь, и нельзя было отобрать ещё и право поймать Её последний взгляд перед казнью.

И вот всё озарилось вспышкой. На секунду всем им, зрителям, стало даже интересно. Никому из простых смертных было невдомёк, до какого совершенства успели довести самое могучее орудие. Ослепительный свет, но длительностью в миг.

Затем невооружённым глазом все увидели, как стягивается к вакуумному центру пузырь километра три в диаметре – в нём кварталы, шоссе, парки. И никакого величия и трагизма. За этим просто последовал обвал. Ударная волна смела ещё несколько километров, быстро разбежалась, почти повалила троицу, все коротко вскрикнули; поднялась пыль. Наконец и жуткий грохот.

Когда протёрли и открыли глаза, то застали уже просто тёмные облака. Взметнувшиеся дым, пыль, грязь, крошка, испарения от рек, прудов, канализаций.

…А потом они вернулись и узнали, что уцелел Дом. Исцарапан, покосился, потемнел, убиты окна. Но стоял и никуда не уходил.

К нему они и шли. В подвал за годы они снесли все книги, безделушки, дурацкие кружевные скатерти. Чтоб в самые тихие моменты сесть за стол и всю эту дурость вспомнить, воссоздать. Оставались и скромные запасы консервов; позже удалось их пополнить находками из продуктивных вылазок. Потому каждый раз Дом предлагал восхитительное лакомство – и все трое растягивали его как могли.

Под книги хотелось отвести полки, но безопаснее было прятать их в ящике в углу. Эмили и Томми уж всё давно перечитали, просили Йозефа организовать поход по руинам библиотек. Если уцелел Дом, то кто знает, что ещё? Старик молчал, не соглашался. В лесу этих костров серьёзно верить в сохранность книг не приходилось.

Но в Доме им было хорошо и с тем, что есть.

Он был им всем троим Родной Призрак, добрый и печальный.

https://www.youtube.com/watch?v=JncGurIc70Q&list=PL99czue-ivEvFv-Py6hALTvpl50Rx90bz&ab_channel=CryoChamber

Плохой сигнал

В старом чёрном кресле сидел мужчина. В строжайшей позе: спина и голова поставлены ровно, обе руки на двух панелях перед мужчиной, готовые отреагировать менее чем через секунду.

Панели располагались полукругом, собранным из прямых отрезков. Повсюду на них кнопки, рычажки, стёкла, а за теми показатели, индикаторы. А над панелями, так же полукругом, смотровое стекло. Глядело сейчас во тьму.

В кабине стояла тишина.

Мужчина всё сидел в своей строгой позе, не шевелил почти ни одним мускулом. Сам он был очень худой, серый китель с потускневшими погонами на нём висел: ниже палаток он был вовсе похож на занавесочные складки. Голова у мужчины тоже была костлявая, из-за чего большие наушники на ней казались абсурдно огромными.

- Койпер-1, говорит Путник-3, как слышите, приём? – разорвал тишину голос мужчины – старчески-хриплый, чуть булькающий, но твёрдый, лающий; одновременно радист правой рукой молниеносно повернул рычажок на панели.

В наушниках что-то прошипело.

- Койпер-1, вас понял, выполняю, конец связи! – пролаял мужчина с резким кивком и уже левой рукой повернул потёртую ручку на другой панели.

На несколько минут снова настала тишина, мужчина вернулся в свою идеально отработанную позу, весь ответственность и строгость.

- Оорт-4, говорит Путник-3, слышу вас хорошо, приём! – снова отозвался мужчина на шёпот в наушниках, правой рукой поворачивая регулятор громкости.

- Оорт-4, у вас помехи, повторите, приём! – сказал он, левой рукой поправляя сначала свой микрофон, затем другой регулятор на левой панели.

Ещё на несколько минут радист застыл в такой позе. В наушниках продолжался прерывистый шёпот.

- Оорт-4, слышу вас, никак нет, конец связи! – наконец задвигался радист и повернул рычажок.

Кабину немного тряхнуло. Далеко позади радиста по глубинам корабля прошёлся гул.

Самого радиста это не волновало, он вернулся в обычную позу.

Но кабину снова тряхнуло, уже сильнее – из-за углов под потолком высыпали несколько искр, по смотровому стеклу чуть дальше расползлись трещины, а у радиста всколыхнулись полы кителя спереди. Они были распахнуты, висели рваными краями, и тьме кабины было открыт голый торс мужчины.

Затем он всё так же резко повернул другой рычажок и пальцами правой руки обхватил правый наушник, прижал его ближе:

- Мафусаил-2, говорит Путник-3!

…Он повторил так ещё несколько раз, за которые в глубине корабля ещё раз успело раздаться далёкое и могучее громыханье. Но радисту оно не мешало, даже несмотря на полностью открытый дверной проём. За ним клубилась тьма коридора.

Вот мужчина в очередной раз принял свою рабочую позу, руки легли ровно на одни и те же рычажки. Шипение в наушниках раздавалось снова и снова. Но радисту пришлось поднабрать воздуха – это он тоже сделал хрипло, сипло.

А также от этого вдоха слегка треснула его грудь. От живота к ней шла открытая рана с краями ещё более рваными, чем у кители, и уже совершенно чёрными. На уровне груди через чёрно-красное переплетение мышц и связок виднелась жёлто-серая поверхность грудины.

- Горизонт-5, говорит Путник-3, какие будут распоряжения, приём? – снова прижал наушник к правому уху радист. – Горизонт-5, вас понял, приступаю! – кивнул он и принялся всё теми же отточенными движениями переключать уже десятки рычажков. Затем сказал в микрофон: -Горизонт-5, как слышите, приём! Горизонт-5, как слышите! Горизонт-5!

Потом он повернулся правее и начал:

- Койпер-1…

Пока он говорил, вздымалась его рваная грудь. Рана от неё сужалась, кривой тёмной полосой поднималась по шее, рассекала справа подбородок. Внутри рассечения также можно было рассмотреть красно-серую поверхность кости.

- Койпер-1, говорит Путник-3, просьба подтвердить приказ, как слышите, приём! – громче обычного пролаял радист.

В коридоре за его спиной что-то тихо зашкреблось, серийно застучало по металлическим стенам.

Эпсилон-3, говорит Путник-3, сообщаю о скоплении обломков прямо по курсу, приём! – крикнул радист в окно, за которым оставалась ровно та же тьма.

Рана поднималась дальше по его лицу, доходила до правой глазной впадины и там расширялась, образуя участок засохшей обожжённой плоти.

Радист всё совершал свои идеальные движения, смешивал и разделял двигательные программы, поднимал и опускал голову, хрипел, уточнял.

А рана, сужаясь на невысоком лбу, снова раскрывалась на голове, на правой половине, образуя в черепе углубление в форме древесного листа; там не было живого места – обугленные островки точки в череде с красным, серым, жёлтым в сетке иссохшихся сосудов и обрамлении потемневшей кости с дуральной оболочкой.

Высохла и вся кожа радиста. Давно ничего осталось и от левого глаза – сморщенный комочек без зрачка, без цвета. Пяти-шестисантиметровые зубы снизу и сверху торчали наружу под углом. Щёки глубоко впали. Повсюду на лице и голове были пятна и подобия кратеров.

Живым оставалась левая половина мозга радиста – всего несколько участков коры, потому были возможны речь, движения; всего несколько участков под корой – потому радист мог хоть хаотично, но реагировать. Пока держались голосовые связки, хотя всё больше напоминали рваное тлеющее полотно, прикрывающее тёмную пропасть, ведущую в трахею. Дышала грудь, ведь не была задета сумка, в которую заключались лёгкие, и цел был ствол мозга.

В дверном проёме позади радиста сох труп. По нему сновали поблёскивающие паукообразные существа с длинным хвостом, иногда своими жвалами отщипывали кусок то одежды, то плоти. Заползали эти существа и на радиста, но были пугливы – стремительно разбегались, стоило тому в очередной раз гаркнуть.

«Рана» зияла и в панели прямо перед радистом. Из неё того и опалило током. Когда-то.

За смотровым стеклом были мрачные камни, порода. Иногда потоки лавы. Сам корабль почти наполовину зарылся в тело планеты.

В коридоре гулял странный, искажённый сквозняк. Клацали лапы паукообразных падальщиков. Капала вода. Капало масло. Трещал где-то ток.

- Надежда-6, у вас плохой сигнал, повторяю, у вас плохой сигнал! – лаял радист.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге