Обращение по-человечески

Ян-Оно

Ян прошел мимо деревни не останавливаясь. Возможно там и был кто-то знакомый, но в этот ранний час не хотелось будить даже собак, да и до родного хутора оставалось всего ничего. Ходил Ян быстро. Можно было успеть если не до рассвета, то хотя бы до армейской утренней побудки. Армейский распорядок въелся в Яна намертво за эти пять лет. Дома были петухи, был рассвет и утренняя подойка.

Когда Ян добрался до хутора, солнце едва-едва показалось над деревьями. Длинные тени скользили по хутору, словно бы превращая его в разлинованный тетрадный лист. Такие Яну приходилось видеть на складе. Итог по проверке Яну не понравился. На хуторе никого не было. Давно никого не было.

Дом был цел, даже окна забранные стеклом не выбиты, хотя ставни и распахнуты. Дверь сеней аккуратно закрыта, но не заперта. Внутри все было перевернуто вверх дном. Сами хозяева все выворачивали, или кто-то другой поживился? Вроде бы аккуратно. Нигде ничего не разбито. Сундуки только распахнуты. Ян вздохнул и продолжил осмотр. Гурт был пуст. Колесный тоже. Только полозья стояли в углу. А сарая не было. Вообще не было. Вместо него была куча пепла, заросшая иван-чаем.

Ян примерно такого и ожидал. На письма ведь никакого ответа не было. Скорее всего родных либо убили, либо угнали на запад, если только им не удалось сбежать на восток. Собственно и письма Яна нашлись, когда он запалил свечу в сенях. Аккуратной стопочкой они лежали на полке, оставленные почтальоном. То ли почтальон верил, что за ними рано или поздно придут, то ли пожалел солдата, то ли не хотел мороки с возвращением. Можно было дойти до отделения и спросить, но идти Ян никуда не хотел. Он очень давно хотел домой. И ведь тоже можно понадеяться, что кто-то кроме него еще вернется.

***

Ян по мере сил обустраивал хозяйство. Как-никак, он теперь лесник, и весь лес надо обихаживать, а как это без крепкого хозяйства делать? Даже думал, может в деревню податься. Там мужиков после войны мало было, а у Яна и руки, и ноги все на месте. Это Яна и остановило. Побоялся общим мужем стать для десятка вдов. Не любил Ян с людьми общаться. Звери и раньше казались ему лучше, а после войны и подавно. На всякое насмотрелся, что люди делали, чего никакой зверь сотворить бы не додумался.

Дом был вычищен, гурт заколочен на будущее, а колесная превращена в новый сарай. Телега да сани Яну без надобности, даже если вдруг и получится выписать лошадь. Пришло время расчистить кучу, оставшуюся от сарая. На золе самое место было для грядок. Ян приделал к своей саперной лопатке нормальное древко и начал копать. Лопата стала натыкаться на что-то твердое. Разворошив угли руками, Ян вытащил на свет бедренную кость. Упав на колени, он стал вытаскивать остальные. Так всех и вытащил. И деда, и мать, и братьев с сестрами. Чтобы потом закопать как положено, с крестами. Сжег свои фронтовые письма на могиле и не сказал ни слова. Только собаки в деревне завыли, ответив на его стон, да птицы вспорхнули с деревьев, когда Ян выстрелил из сберегаемой трофейной винтовки. Дед ведь в первую воевал. Ему салют положен.

Прошло два года. Винтовка лежала схороненной над притолокой вместе с небольшим запасом патронов. Лишь изредка Ян доставал её, чтобы почистить и смазать. Хватало и новенького охотничьего ружья. Жил Ян скромно и нелюдимо. Было время, к нему в гости норовили прийти соседи из деревни. Ян был вежлив, но быть интересным собеседником не пытался и развлечений не искал. В конце концов пошли слухи, что у него на фронте все под корень оторвало, и гости приходили уже только с конкретными просьбами. Починить что-то, например. Или денег занять. Яну было все равно. Он чистил лес, следил за тем, чтобы не заводилось бешеное зверье да гонял зарвавшихся лесорубов. Числился на хорошем счету. Зазвали в колхоз. Согласился. Все равно по трудодням его особо не гоняли из-за важности лесной работы, а помочь на посеве да сборе урожая -- дело святое.

В свободное время, когда ноги уже гудели от усталости, Ян сидел на новеньком крылечке и почитывал газеты. Сидел он так и в этот раз, когда привычные звуки леса нарушил треск приближающегося автомобиля. Заросшая дорога и раньше не особенно подходила для машин, а теперь и вовсе свелась к двум тропинкам, но упорный водитель мучил своего "жука". Ян отложил газету и удивлением начал следить за медленно приближающимся чудом немецкого автопрома.

- Слышь, лесник, - до самых ворот машинку дотащить все же не удалось, и водитель затрусил к крыльцу, - мы тут эта... место под культурный отдых для гостя должны организовать.

- Ага, - кивнул Ян.

- Ты ж тут все знаешь? Покажи место, куда на машине подъехать можно, чтоб начальство по пуще не таскать...

Лес для отдыха и правда казался Яну местом вполне подходящим, но зачем в лес тащить машину -- это было выше понимания лесника. Но просьба водителя особо трудной не выглядела, и Ян, разумеется, подсказал, что да как.

На завтра Ян наведался в указанное место лично и сразу пожалел, что рассказал о нем. Без жалости порубленные под брошенные скамьи деревья, оставленный мусор и не затушенный как положено костер -- вот какую благодарность получил лесник за свою помощь. С другой стороны, не подскажи он места, так потом искать следы вандалов по всей пуще? О чем стоило пожалеть, так это о том, что он не додумался спросить, кто такой резвый. И вообще странно, что такие люди задумали отдыхать именно в лесу. В лесу ведь грибы да ягоды собирают, гуляют, охотятся... А тут ничего подобного не было. И ведь даже озера или реки не понадобилось. Специально в глушь залезли. Не с проста.

Проснулся в Яне казалось бы похороненный солдат, рыскавший некогда разведкой по чужим лесам в поисках фашистской слабости. И углядел этот солдат причину такого "культурного отдыха". Четыре колышка и обрывки прочной конопляной веревки, да смятая трава, на которой словно бы лежала какая тряпка. Очень Ян хорошо помнил, зачем немцы использовали такие колышки. И потому не стал особенно прибираться на разоренной поляне. Было ясно, что они вернутся. Такие всегда возвращаются. Таких Ян насмотрелся.

Вечером Ян достал трофейную винтовку из тайника и очень тщательно привел её в порядок. Проверил патроны. Почистил и трофейный штык со следами спиленных заусенцев.

Ждать пришлось недолго. Меньше недели. В этот раз к нему никто не заезжал, но этого и не требовалось. Ян знал этот лес еще с детства, а потому легко оказался рядом, когда они приехали на поляну. Они б ещё на паровозе ехали. Вряд ли бы было больше шума. Место Ян выбрал удачное. Не с первой попытки, но время было. Подходящая ель нашлась. Видно с нее было прекрасно, а самого Яна поди угляди. И лезть на неё не трудно, а главное быстро.

Их было три человека. Нет не человека, поправил себя Ян. Таких людьми называть нельзя. Нелюди. Девчонку тащили вдвоем. Она вырывалась, хотя и была связана. Один гогоча вытащил кляп, и она закричала. Кто ее здесь в глуши услышит?

Ян удобнее перехватил винтовку и привычно начал сокращать поголовье нелюдей. Три патрона - три цели. Складно звучит, да сэкономить не получилось. Третий, раскладывавший снедь, сиганул в заросли и попробовал отстреливаться из пистолета. Ян считал выстрелы. После шестого выстрелы прекратились, но Ян задумался. Лезть на пролом не стоило. Шесть - это маловато.

Ян догнал третьего довольно далеко от поляны. Бегал тот больно шустро, хорошо. Ну хоть патронов у него и правда больше не было. Пришлось использовать нож, а потом тащить тело к остальным.

Девчонка за это время развязалась и тоже убежала. Ян признал, что это было разумно. Кем там с её точки зрения окажется стрелок? Ян и сам-то себя хорошим человеком не считал, а со стороны... Но найти её было нужно. Нечего полуголой девчонке по пуще шастать. Ничем хорошим для неё это не кончится. Только вот, как ни старался Ян, так и не смог он эту девчонку найти. То ли из лесу выбралась по следам машины, то ли сгинула где бесследно. Могла и на волков напороться, и на медведицу ближнюю, у которой аккурат два медвежонка сейчас было, а добрососедства ни грамма. К вечеру того дня разразилась жуткая гроза, и следов стало не сыскать. Ян досадовал на грозу, признаков которой несмотря на весь свой опыт распознать не сумел. Видимо думал совсем о другом. Да и гроза была какой-то странной. Вроде и дождь, и зарницы, а грома нет. Словно бы молнии как и сам Ян расхотели с кем-либо говорить.

Нелюдей Ян все же прикопал, хоть и без крестов, а машину оставил как есть. Кто будет искать, так это даже интересно. Но никто нелюдей искать не явился, и вопросов к Яну никаких не было.

В конце лета ноги опять вывели Яна к той поляне. Никакой машины там не было. А вот следы машины были. Выглядело это странно. Словно бы машину кто-то взял и унес подмышкой. Жук, конечно маленький, но даже с ним такое не получилось бы. Никаких следов выезда. Никаких следов пребывания других людей. Улетел жук, не иначе. Ян подумал было, что "культурно отдыхающих" нашла милиция, но тогда почему никто ни о чем не спросил лесника? С этими мыслями Ян опять оставил поляну без уборки.

***

Осенью Ян все же собрался привести ту полянку в полный порядок. Пока возился собралась гроза. Ян подивился. Уже второй раз его в этом месте нежданно негаданно ловит гроза. И опять странная. С немыми молниями. В самый раз вспоминать бабушкины обереги от нечистой силы. И совсем уж захотелось вспомнить обереги, когда Ян услышал где-то рядом женские крики. В мокрой темени звучали они особенно жутко. Ян даже не мог распознать языка, на котором кричала женщина, но иначе как зов о помощи это понять было невозможно.

Женщину Ян нашел на холме. Она была абсолютно голой и кричала что-то в небо. Что кричала? Не разобрать. А когда увидела Яна, так в панике бросилась наутек. Добежала до ближайшего бурелома и там застряла, изранившись. Ян, несмотря на всю свою нелюбовь к разговорам, уж по всякому пытался её успокоить, но то ли она его не понимала, то ли сам он был бестолков в успокаивании напуганных женщин.

Так и принес её в свой дом, плачущую и завернутую в его плащ. Промывал и бинтовал ей раны, пытался отпаивать чаем. И так вроде успокоил. А разговора не получалось. И русский пробовал, и польский, и немецкий, и литовский... Гостья лепетала непонятные слова в ответ. Распознать её язык Ян не смог.

Как же удивился фельдшер, когда его вызвал нелюдимый молчаливый лесник. Но как и положено, за лесником пошел. Качество перевязок оценил. Выдал несколько порошков. А пообщаться с гостьей тоже не смог. Посовещались с Яном, но без чужой помощи тут мало что можно было сделать. Даже имя гостьи вызнать не получилось. Вызвал подмогу.

Хорошо, что страна после войны уже начала восстанавливаться. Какая-никакая организация была. Нашлось место и для гостьи. Ни пограничникам, ни милиции она не пригодилась. Увезли её какие-то эскулапы. Пораспрашивал его участковый об обстоятельствах находки, тем дело и кончилось. Остался Ян опять один, как и хотел.

Но не надолго. Меньше года прошло, как та же женщина постучалась в двери его дома. В этот раз она уже говорила по русски. И имя у неё оказалось вполне привычное -- назвалась Надей. Выяснилось, что до той ночи Надя о себе ничего не помнила. Совсем ничего. Даже имени. Имя ей паспортистка помогла выбрать. Ничегошеньки про свою старую жизнь Надя не знала, и ничем ей вся огромная страна в этом помочь не смогла. Даже языка её никто не знал. Уж она и в Москве была у лингвиста какого-то главного, даже он не распознал. Так и сказали - рыбий язык. Сама, мол, придумала от большого нервного переживания.

В это Ян поверить мог. Переживание было хоть куда. А про себя думал, могла ли та девчонка, которую он у нелюдей отбил, стать этой женщиной? Внешнего сходства у них не было. Память на лица у Яна была цепкой, но тут и она без надобности - очень уж они разные. Да и как могла бы та девчонка выжить несколько месяцев в пуще, где и сам Ян без ружья разгуливать не рискнул. Да и с ружьем не везде стоило ходить.

Вот помочь с новой жизнью страна Наде смогла. Языку научили, быту научили, благо училась Надя легко и быстро. Грамотности только вот пока не знала. Этой осенью готовилась в школу пойти. Пусть и взрослая слишком для первого класса, но выбирать не приходилось. Только вот жизнь без памяти Наде не очень нравилась. Потому и поехала она к Яну, с надеждой, что он чем-то поможет. А не поможет, так вдруг места эти чего подскажут?

Так и поселилась Надя в деревне, да начала к Яну захаживать регулярно. Ходили вместе по лесу, когда получалось. И как-то так само собой получилось, что переселилась она к нему насовсем. Расписались как положено, а там и дочери пошли. Ян уж и не надеялся, что когда-нибудь в этом доме снова будет жить полноценная семья, но как-то оно получилось. Хотя более общительным Ян и не стал, но разве это обязательно для обычного человеческого счастья?

Обе дочери подросли и уехали учиться. Старшая так и вовсе в Ленинград. Яну было уже за сорок. Лишь Надя почти не менялась со временем. Только легкая седина в волосах пробилась. Так у Яна этой седины на двоих хватало. Но силы у лесника не убывало. Пуща как и раньше была под надежным присмотром. А под особым присмотром был тот холм, на котором Ян впервые увидел Надю. Уж на что они вдвоем этот холм излазили, а все равно периодически натыкались на странности.

Ян даже специальную полку в сарае отвел под странные находки. Был там странный кусок металла. Ян носил его слесарю, и тот не смог опознать. Очень легкий, но довольно большой кусок. Словно бы от какого самолета. Только вот других кусков самолета рядом не было. Да и самолетов таких еще не было, когда Надя этот кусок из травы выковыряла, споткнувшись. Был там и клубок странных ниток. Толстых, почти с мизинец, и сделанных словно из немецкого целлофана. Но больше всего озадачивал Яна кусок странного стекла. Вроде как оргстекло, только разными цветами переливается, смотря как к солнцу повернуть. И ровно-ровно круглый, словно диск от автомобиля. Очень с этим диском дочки играть любили. Ну и всякое еще по мелочи.

Кроме как у холма Ян с Надей нигде подобного в лесу не находили. Точно холм особый был. В этом Ян не сомневался. Да и Надя туда наведывалась часто. Все надеялась что-то вспомнить. Потому, когда её не оказывалось дома, Ян её не в деревне искал, а у холма. Но в один, далеко не прекрасный день не нашел. Ни у холма, ни в деревне, нигде. Пропала Надя.

Весь лес готов был перебрать, да милиция помешала. Кто бы поверил рассказам лесника про странные холмы? Ян и не рассказывал. Но нашлась какая-то неравнодушная тварь в деревне. Припомнили старые слухи о неразговорчивом леснике. Весь дом по бревнышку проверили милицейские оперативники. И старую немецкую винтовку нашли, и все оставшиеся четыре патрона. Чуть в тюрьму не закрыли. Все требовали рассказать, куда жену закопал. Хорошо, дочки приехали. Помогли отца отбить.

Но надолго не задержались. Не для них было житье в лесу. Не по времени. Погоревали о матери, да и поехали жить своей жизнью. А Ян опять остался один. Только теперь в этом было куда меньше радости. Даже думал, не перебраться ли к одной из дочерей, да передумал, хоть и звали. Лесник есть лесник. В городе ему не жизнь. Слишком много людей. Тут и телевизора хватит.

***

Дни пошли быстрее, чем в молодости. И начал Ян все чаще на холм надин ходить. Пусть её там и не было, а все же они там часто вдвоем бродили. Было что вспомнить. Там и застала его однажды старшая дочь. Да не одна, а с группой студентов. Она к тому времени уже не училась, а сама учила. Сказала, что это у них научная экспедиция. Хотят они замерить холм. Вдруг что-то необычное найдут? Техники натащили -- жуть! Ян не возражал.

Чего нашли? Ян не понял. Но что-то нашли. Цокали, охали, обсуждали. Хотя дочка ему и не стала подробно объяснять. Только оставила кучу книжек странных. Попросила прочесть, и если что-то похожее будет происходить -- позвонить ей. Благо, в деревне уже телефон был. Хотя какая деревня? Поселок уже давно.

Стал Ян эти книжки читать вместо газет. А книжки почему странные? Все там легенды древние от народов, про какие Ян и в школе не слышал. Вот разве только про Японию слышать довелось, но уже на фронте. Японцы тогда были враги, трудно было подумать про их легенды, но вот пришлось и про них почитать.

А легенды Яну очень его жизнь напомнили. Что ни легенда, так про то, как обычный крестьянин, охотник или батрак находит себе волшебную жену. То птица какая в эту жену обернется, то рыба, то богиня, то вообще ведьма-душегубка. И жена такая вся из себя милая, верная да пригожая, но стоит нарушить какое-то условие, как и жена, и дети становятся птицами, рыбами и так далее. И остается брошенный муж, как старуха из золотой рыбки у разбитого корыта.

Аж озноб Яна пробил от всех этих легенд. Сказки сказками, а ведь на основе чего-то их люди придумывали? Выходит он еще легко отделался? Жили бы дочки в доме, так и их унесло бы? Но ежели так, то какое же правило нарушил Ян?

Бросился он легенды перечитывать. Много там правил было. И все вроде разные, но что-то общее есть. Только как это к Наде применить Ян сначала не понял. Там ведь в сказках незадачливый муж не просто так жену заполучал -- ему для этого всегда что-то сделать требовалось. Кто-то одежду прятал, кто-то ей тушью знак особый ставил, кто-то слово заветное обещал не говорить... А Ян ничего не брал и не обещал. И вообще Надя к нему сама приехала. Без принуждения.

Нет, нет. Ян тряс седой головой и пытался себя убедить, что нет тут никакой сказки. Надю сюда привезли несколько подонков. Она просто забыла все от страха. А Ян просто не нашел ее тогда сразу. Кто бы не забыл, поживи он в пуще лето? Выжить -- уже чудо. Голова тряслась, а ноги сами привели к сараю. Вот она полка со странными находками. Может именно их нельзя было давать Наде? А может она как раз сама на холме и нашла что-то? Ян сам не знал, что ищет. Взял наобум диск, с которым когда-то играли дочери, и сунул его в карман. Собрался и пошел к холму. Погода не баловала, но ему было все равно. Может так даже и лучше. Раньше они с Надей в дождь туда не лезли. Может лишь в грозу там чертовщина и творится?

На холме было темно, словно и не на холм вышел, а в чащу забрел. Лишь изредка били молнии. И тут словно бы одна из них ударила Яна. Он вдруг понял, что молнии опять бьют беззвучно. Такое уже было. И такое было в одной из легенд! Странная гроза, которая не гроза.

Но больше ничего необычного Ян не видел. Да вообще увидеть что-то было трудно. Темно же. Ян посветил там и сям фонариком, но без толку. Фонарик только залило дождем. Лампочка мигнула пару раз и погасла. Ян остался почти в полной темноте и вдруг заметил, что в кармане тускло светится диск. Лесник вытащил его и попробовал посветить им вокруг. Светил диск плохо, но в его бледных лучах стало видно какое-то подозрительно прямоугольное пятно на холме.

Ян дернулся туда и немедленно провалился в какой-то провал, откуда в глаза неожиданно ударил яркий луч. Когда глаза привыкли к свету, Ян понял, что просто упал в люк. Это было что-то вроде подземной огневой позиции. Такие были у немцев на Зееловских высотах. Хотя тут освещение явно получше. Ян попробовал углядеть лампочки, но потолок светился целыми панелями. Кроме того места, через которое лесник провалился, ведь люк так и остался открытым. Внутрь немного заливало дождем и уже насыпало немного лесного мусора. В остальном было очень чисто. Коридор тянулся заметно уходя вниз. Потолок был низковат, но Яна это не смутило. Вряд ли здесь за углом прятался немецкий стрелок, так что бывалый солдат начал пробираться внутрь.

Поверхность коридора была знакомой. Кусочки чего-то подобного лежали в сарае. Подумать только, столько лет под холмом было такое, а нашлось только сейчас. Шальная мысль стрельнула в голову -- что если Надя здесь? И сразу страх. Яну уже приходилось хоронить близких.

Ян добрался до чего-то вроде двери. Дверь -- не дверь. Люк -- не люк. Даже не ясно как открывать. Ян постучал. Бесполезно. Тогда Ян попробовал диск, раз уж с наружным люком получилось. За дверью-люком раздался вопль. Ян резко навалился на препятствие, и оно легко ушло в сторону, так что лесник едва не упал.

В большой комнате вся середина была заполнена жгутами каких-то нитей. По краям стояли белые яйцеобразные штуковины. И еще какая-то инсталляция из разноцветных дисков на стене. Они светились разными цветами не переставая, чем напомнили Яну настроечную таблицу в телевизоре, только цветную. Но все это он отметил мимоходом. Основное внимание привлек источник воплей. В противоположном конце комнаты, у такой же двери-люка от Яна задом пыталась отползти девушка. Обнаженная.

Она с ужасом смотрела то на Яна, то на свои руки, то на ноги. Потом порывалась отползти, натыкалась спиной на дверь и начинала орать. Вопли были в основном непонятны Яну, но все же отдельные слова он различал. Там точно было слово "нет" на нескольких языках, по крайней мере на русском и немецком.

Ян не знал, что с этим делать. Внешне девушка была отдаленно похожа на Надю, но это точно была не она. Укрыть её плащом? Так вроде не от чего. Извиняться за вторжение? На каком языке? Тем не менее Ян все же буркнул что-то среднее между "простите" на русском и немецком и отступил в тот коридор откуда вошел. Дверь-люк закрылась у него перед носом. Девушка прекратила вопить, но был слышен её плач. Слушать это было совершенно невыносимо. Ян было попробовал снова к ней подойти, но все повторилось -- крики, попытки уползти... Разве что на свои руки и ноги она больше не смотрела - только на Яна. Ян не выдержал, подошел к ней и открыл ту дверь, куда она так стремилась уползти. Разумеется, девушка вместо того, чтобы куда-то уйти, забилась между двух непонятных штуковин и, шмыгая носом, уставилась на Яна.

Ян не знал, чем он тут может помочь. Девушка вела себя почти как Надя, когда он её нашел. Разве что Надя уже неплохо бегала. В этом были и плюсы. Эта себя хотя бы пока не поранила. Но что с ней делать? Тащить её к цивилизации? Её научат говорить как Надю. Приведут в порядок. Но как она вообще здесь очутилась? Здесь что, месторождение беспамятных девчонок?

Ян осторожно выглянул в коридор. Там все выглядело в точности также, как в том коридоре откуда Ян пришел. Наверняка там в конце такой же люк наверх. Лисья нора, а не огневая позиция. Только обставлено странно. Эта дурацкая мысль натолкнула Яна на идею. Не обязательно ведь обращаться к девушке именно как к девушке? Она сейчас больше на зверька похожа, чем на человека.

Ян вытащил из кармана кусок хлеба, обернутого в салфетку. Протянул девушке. Та наконец прекратила плакать и принялась изучать предложенное. Наконец что-то решила и неловко взяла хлеб левой рукой.

Едва Ян подумал, что начал хоть сколько-то понимать происходящее, как яйцеобразные штуки начали лопаться. Из них в комнату стали выпадать какие-то многоногие металлические существа, отдаленно напоминающие насекомых. В естественном порыве Ян отшатнулся от ближайшего. Пара их захватила девушку и потащила к центру комнаты. Жгуты нитей засветились, вместе с ними засветились и существа, и девушка. А потом исчезли, словно их и не было.

Остальные существа потянулись к Яну, но не касаясь начали покачиваться из стороны в сторону. Выглядело это жутковато, но никаких признаков агрессии Ян не чувствовал. Они не говорили и вообще похоже ничего не хотели от Яна. Словно ждали чего-то. Что ж, ждать Ян умел.

Прошло какое-то время, и жгуты нитей в центре комнаты засветились снова. Воздух засветился переливами, и перед Яном материализовалось ещё одно существо, непохожее на этих металлических насекомых. Многочисленные короткие конечности. Маленькая голова без признаков глаз или рта. Шесть чего-то вроде крыльев, которыми существо судорожно взмахивало. При всем при этом существо не производило впечатление уродливого. Все в нем было соразмерно и как-то природно естественно.

Конкретно такого Ян никогда не видел, но про похожих существ рассказывали. сослуживцы, которым доводилось пробовать неразбавленный абсент. Прежде чем Ян успел всерьез задуматься, что просто отравился какой-то дрянью и видит занятные галлюцинации, существо начало менять очертания. Голова начала стремительно увеличиваться. Крылья втягивались в тело. Конечности сливались воедино. И вот уже перед Яном не ужас пропойцы, а красивая обнаженная женщина. Знакомая женщина. Надя.

- Я все таки умер, да? - все что мог сказать Ян.

- Не говори чепухи, - до боли знакомый голос, - но можешь и умереть, если задержишься тут. Это место проектировалось от людей. Ты вообще не должен был сюда попасть.

- А ты?

- А у меня важная работа, но я должен вывести тебя отсюда живым, пойдём - отрезала Надя и начала поднимать Яна на ноги, - скорее, у нас мало времени.

- Должен? - удивился Ян.

- У нас нет полового деления, как у вас, - отмахнулась Надя, - иди же быстрее.

- У вас? - ошарашенно переспросил Ян.

- У нас, - Надя буквально тащила Яна по коридору. Он не сопротивлялся. Почему-то не было сил. И тело стало словно ватное.

- Вы иноплено... планоте... - язык Яна начал заплетаться.

- Не совсем, - Надя выталкивала его под дождь и прикрыла люк, - но очень похоже. Можно сказать, что да.

- А ты не вернешься? - в голове начало проясняться.

- Да куда ж я от тебя теперь денусь? - усмехнулась Надя, - ты даже на защищённую до предела базу наблюдения умудрился за мной пролезть.

- Да кая защинная? - удивился Ян, коверкая слова непослушным языком. - Одна напуга... деви...

- Помолчи пока, герой. Подыши земным воздухом. - Надя села рядом с ним на мокрую траву. В бледных лучах света пробивавшихся из щели люка она казалась почти такой же молодой, как много лет назад. - С дежурным всё будет в порядке. Он крепкий, хотя ты здорово его приложил.

- Я? - Ян же никого пальцем не тронул. Вот разве что хлеба дал. Они что, хлеба боятся?

- А кто же ещё? - Надя вздохнула и погладила Яна по голове. - Это свойство вас, людей, превращать нас в готовых для размножения самок своего вида. Никакая защита от вас не помогает.

- Никогда, я никогда... - замотал головой Ян.

- Не переживай, он совсем недолго пробыл девчонкой и не успел потерять память.

- Так это ты из-за меня такая? - понимание уже складывалось в голове Яна, но он ещё надеялся, что она скажет нет. Однако Надя энергично кивнула. Непослушными пальцами он стянул с себя куртку, чтобы прикрыть её столь притягательную наготу.

- Не надо, - отстранилась Надя. - Я сейчас всё равно обратно на базу пойду долечиваться. А ты тут без куртки промокнешь и простудишься.

- Но ты вернёшься? - теперь Ян сомневался, что будет рад положительному ответу.

- К тебе? - Надя погладила его руке. - Обязательно, но теперь я сделаю это при твёрдой памяти. Так что подожди немного. Мне ещё надо придумать, как дочкам всё рассказать.

- Немного? - только и смог выдавить из себя Ян.

- Тут трудно сказать точно сколько. Технология лечения совсем новая. Её на мне и испытывают. Но наверняка гораздо меньше, чем ты уже прождал, - Надя начала помогать объяснениям жестами и случайно зацепила диск, лежавший в кармане куртки Яна. Она ловким движением вытянула находку и помахала ею перед носом Яна. - Ах, вот как ты прошёл через защитный периметр... Извини, но это мне придётся забрать.

- Это как те правила из легенд? - вспомнил Ян. - Если что-то отдать волшебной жене, она уйдёт навсегда.

- Скажи ещё, детей заберёт. Это всё только если захочет. А я хочу вернуться к тебе. Вот единственное правило, - Надя неожиданно поцеловала Яна, и прежде чем он успел как-то среагировать своим задеревеневшим телом, она одним прыжком скрылась в люке. Щель люка немедленно исчезла, словно её никогда и не было. Ян немедленно попробовал открыть люк обратно, но там была только земля.

Дождь закончился. Рассвело. Запели птицы. Стареющий лесник встал, потянулся и направился к дому. Дома было много работы. И в этой работе снова был смысл.

Инь-Куб

Луиса разбудил непоседливый солнечный зайчик. Много же прыжков должен был совершить этот ослепительный луч, чтобы добраться до глаз кубинского студента, спрятанного в общежитии сумрачного северного города на Неве. Такое упорство заслуживало награды, и Луис резко сел на кровати, отбросив сон. Чем едва не разбудил мирно спавшую рядом Ольгу. Надо бы заканчивать с рывками на кровати. Ольга может подумать, что у него опять был кошмар. Почти третий год пошёл как-никак. Пора бы уже выдохнуть и пойти дальше.

Луис осторожно встал и на цыпочках направился к их импровизированной кухне, чтобы заварить кофе. Уж лучше пусть Олю разбудит запах правильного кофе. Кофе Луис обожал любой, даже тот, что выдавали в столовой, но Оля ждала от него исключительно кубинский. Поэтому юноша всё делал по науке. В большой турке, на строго запрещённом комендантом примусе постепенно собирались вода, зерна кофе, гвоздика, корица, много-много сахара и секретный ингредиент. Нет, не ром, которого здесь раздобыть не получалось - грузинская чача. Впрочем, Луис особо и не стремился к рому. Никакой тяги к истинно кубинским продуктам у него не было. Да и быть не могло.

Луис ничего не помнил о своей жизни на Кубе кроме нескольких месяцев. Даже испанский язык он знал теперь хуже русского. А если бы не Оля, то не знал бы ни того, ни другого. Именно она выловила его бессмысленное и бесполезное тело, болтавшееся в обломках разбитого корабля, когда спасатели уже были уверены, что найдены все пассажиры того горемычного рейса, на котором Луис даже не значился. Сам Луис ничего об этом рассказать не мог, поскольку ничего о себе не помнил. Даже имени. Имя ему подарил лично товарищ Мануэль, благодаря протекции которого Луис не застрял в какой-нибудь гостеприимной тюрьме в качестве неудачно внедрившегося шпиона. Комнатка в общежитии была не сильно больше тюремной камеры, но компания во много раз лучше.

Пустая голова Луиса отлично впитывала любые знания. В особенности, когда эти знания исходили от Ольги. Доктор Эрнандес называл это замечательным эффектом импринтинга. Луис никак не мог спорить с этой замечательностью, но считал, что дело тут именно в замечательности Ольги. Она как-то так рассказывала Луису обо всём, что он запоминал с первого раза и не забывал. Даже если это забывала сама Оля. Так что уже через пару месяцев знакомства Луис не представлял себе жизни без неё. И не представляет до сих пор.

Можно ли это назвать любовью? Луис смотрел на спящую Ольгу и пытался проверить основные признаки, про которым было принято опознавать любовь.

Кажется ли ему Ольга самой красивой женщиной в мире? Луис никогда бы не нашёл в себе сил сказать это Оле, но нет. Он отлично видел несимметричность её лица, несовершенство формы носа и много чего ещё. Если на Кубе ее внешность хотя бы выделялась необычностью, тот здесь хватало похожих девушек, которым Оля объективно бы проиграла конкурс красоты.

Теряет ли он способность логически мыслить в её присутствии? Определенно нет. Сейчас, когда Ольга является одним из его преподавателей, и он должен сдавать ей экзамен, не наблюдается никаких сложностей. Скорее даже наоборот, в её присутствии он более собран. Не наблюдалось у Луиса в её присутствии ни повышенной болтливости, ни какой-то повышенной тяги смотреть только в сторону Оли.

И желаний говорить или думать только об Оле у Луиса не было. Его живо интересовало всё вокруг, поскольку весь мир был для него новым и неизученным местом.

Нельзя было сказать даже, что Луис зависит от её прикосновений. Выяснилось, что он вообще не особенно любит чужие прикосновения. Они словно были ещё одним языком общения людей, который забрала у Луиса амнезия. Всегда казалось, что неловкость касаний выдаст в нём эту утрату. Впрочем, если сравнивать с другими людьми, прикосновения к Ольге сильно выделялись в лучшую сторону.

Ещё о любви могла говорить романтизация образа Ольги в глазах Луиса, но сам он ничего подобного не фиксировал. Он, конечно, отмечал её выдающиеся медицинские навыки, умение учить людей (в особенности самого Луиса), упорство характера и самоотверженность, но никак не скрывались от него и её недостатки. Её призванием было спасение людей, а не домашний очаг. Приготовить что-то сложнее бутерброда было ей не по силам. Держать вещи хоть в каком-нибудь порядке - непостижимая наука. И даже её одеждой последнее время занимался Луис, опасаясь, что она опять обожжется утюгом, оторвёт рукав у любимой кофты или днями будет ходить на сломанном каблуке.

Разумеется, было ещё понятное для молодых и здоровых разнополых людей взаимное физическое влечение, но одного его для надёжного определения любви явно не хватало.

Луис закончил с кофе и принялся за пышки. Их готовить с нуля возможности не было, поэтому он просто аккуратно разогревал на пару сделанные вчера. Если делать всё аккуратно, то отличить от свежих будет невозможно. А опыт в этом у Луиса был, хотя местное блюдо он освоил уже здесь. Оля очень их любила. Луис сосредоточился на пышках и на размышления о природе чувств времени не осталось.

- Ой, ты уже проснулся? - запах завтрака сработал надёжнее любого будильника. - А что так рано? Тебе же только к третьей паре. А мне вообще только на вечерние.

- Ты не поверишь, - покачал головой Луис. - Я увидел солнце.

- Во сне? - скептически спросила Оля, глянув в окно, где никакого солнца не наблюдалось.

- На кровати, рядом с собой! - рассмеялся Луис. Разумеется, на третью пару он едва не опоздал.

***

- Я улетаю! - в глазах Ольги была какая-та мрачная решимость. - Где этот чёртов чемодан?

- Куда? Когда? - Луис уже вскочил с кровати, чтобы помочь вытащить из-под неё тяжёлый тревожный чемодан.

- Кавказ. Сейчас. Машина ждёт, - скороговоркой протараторила Ольга, скидывая туфли на каблуках и переобуваясь в старые. - Много погибших и раненных.

- Что там случилось? - Луис отобрал у неё чемодан и потащил его по лестнице сам.

- Землетрясение. Целый город... Его больше нет! - Оля вытащила из кармана бумажку с номерами телефонов. - По этому можно будет до меня дозвониться. Хотя там столько людей будет пытаться... Давай, дня через три. Или нет... Сама позвоню. Когда смогу.

- Всё хорошо. Я понимаю, - Луис просто обнял её и крепко поцеловал, прежде чем она успела сесть в машину к нетерпеливому водителю.

Ведомственная машина сделала крутой разворот и явно с превышением скорости выехала со двора, снеся напоследок неудачно подвернувшуюся урну.

***

В армейской палатке сидело или лежало несколько неимоверно уставших людей. Никому не приходило в голову тратить дефицитную воду на лишнее умывание, так что лица отдыхающих по цвету не сильно отличались от их одежды. Такие же серые от пыли. Глядя со стороны, можно было подумать, что здесь собрались жертвы землетрясения, но все присутствующие относились к разным спасательным командам. Никто уже не горел нервной энергией первых дней. Все понимали, что шансов вытащить кого-то ещё живым было немного. Даже поисковые собаки утратили оптимизм, и время от времени кому-то из спасателей приходилось самостоятельно прятаться под завалами, чтобы псам удалось "найти" кого-то живого. Собаки ломались от безысходности быстрее людей. Всё шло к тому, что спасателей скоро отзовут.

Среди серых лиц Луис даже не мог сходу отличить мужчин от женщин. Но её он отличил сразу.

- Что ты тут делаешь? - вместо всегда энергичного голоса Ольги Луис услышал медленную и неуверенную речь. - Ты мне снишься?

- Снюсь, - Луис сел рядом с ней. - А то ведь без меня ты не заснёшь.

Когда Ольга проснулась, она почему-то сильно ругалась на Луиса и плакала. Он как мог объяснял ей, что никто его не отчислит, что он тут как представитель Кубы, и что вовсе это не сумасбродная выходка, бросить всё и поехать за ней. Что товарищ Мануэль поездку одобрил. И он тут вовсе не для того, чтобы убедиться, что она не откопает тут себе кого-то вместо Луиса. Объяснял тихо и спокойно. Просто иногда людям очень нужно, чтобы было на кого накричать и кому поплакать. Ведь человека сложнее обмануть чем собаку.

***

Ян, отец Ольги оказался чем-то похож на самого Луиса. Такой же высокий и загорелый. И так же не любил говорить о прошлом. Но если Луис про своё прошлое ничего не знал, то пожилой лесник руководствовался какими-то иными причинами. Впрочем, Луис был только рад, что никто не устраивает ему допросов. Тем не менее чувствовалось, что он проверяет Луиса, и проверяет на деле, а не на словах. Ян не расспрашивал Луиса и не удивлялся необычной внешности, он просто смотрел, слушал и показывал Луису свой лес. Сначала с Олей, а потом они пошли в лес вдвоём с Яном. Такого экзамена Луису ещё выдерживать не приходилось.

Лес кардинально отличался от всего, что до сих пор видел Луис. Смешно сказать, но почти всю свою сознательную жизнь Луис провёл в городе, и лес был чем-то абсолютно новым. Тем более такой. В нём казалось, что ничего кроме леса нет и никогда не существовало. Тут были какие-то свои, совершенно особенные звуки и запахи, от которых с непривычки голова шла кругом. Луис не сразу понял, что Ян уже не ведёт его по лесу, а спокойно и с любопытством наблюдает, куда пойдёт сам Луис. Следовало ожидать, что Луис просто заблудится, но в какой-то момент времени ему стало совершенно ясно куда идти. И они пришли к какому-то холму. Луис совершенно не понимал, что они тут делают, но похоже было, что Ян в курсе. Лесник сел на явно специально устроенную у холма скамеечку, похлопал рукой рядом с собой по бревну и закурил.

- Давно с Олей знаком? - заговорил, наконец Ян, когда Луис сел рядом.

- Три года, - прикинул Луис. - Примерно.

- Как всю жизнь, - хмыкнул Ян. - Верно?

- Да. Это вы хорошо сказали, - заметил Луис. - Поэтично.

- Не поэт я, - отмахнулся Ян. - Просто ты на жену мою похож. Очень.

Луис помнил, что Оля говорила о своей матери. Мать пропала несколько лет назад. И поднимать тему матери в разговоре с отцом Оля категорически не рекомендовала. А как теперь эту тему не поднимать, если Ян сам начал? Луис успокоил себя мыслью о том, что Ян точно любил свою жену.

- Я люблю Олю, - это было наивно, но лучшего ответа Луис придумать не смог.

- Я знаю, - кивнул Ян. И добавил почему-то. - Три года - это много.

- Вы правы, я должен был сделать ей предложение гораздо раньше, - вздохнул Луис.

- Должен? - удивился Ян. - Кому? Пустяки это. Вот что сюда так поздно приехал - это плохо.

- Наверстаю, - улыбнулся Луис.

- Это мы у Нади спросим. Сможешь ли наверстать? - совершенно серьёзно ответил Ян. И от этих слов лесника сделалось как-то нехорошо. Живо вспомнились слова Оли о том, как милиция подозревала Яна в гибели её матери. - Эк, тебя перекосило. Да ты не бойся. Я тебе помочь попробую.

- Мне не нужна помощь, - неожиданно резко ответил Луис.

- Нужна, - жестко ответил Ян. - Ты ведь не помнишь ничего до встречи с Олей?

- Да, - глухо ответил Луис. Оля обещала не рассказывать отцу, но видимо он и без неё смог всё выяснить.

- У Нади так же было, - Ян затушил сигарету. - Из-за меня.

- Я вас не понимаю, - на самом деле Луис что-то понимал. Что-то неуловимое. Тёмное. Что-то, чего понимать совсем не хотелось.

- Это Оля тебе память отбила. От меня ей передалось, значит.

Сердце Луиса дернулось в груди и ухнуло куда-то вниз. Он почему-то поверил Яну сразу. Это ведь многое объясняло. Вот, значит, куда делась мать Оли. Вспомнила, кем была до того как стать Надей, и просто ушла. Ушла в старую жизнь, бросив новую. Потому что не любовь. Потому что не настоящее. Потому что где-то там, в старой жизни, было что-то во много раз более важное, чем случайно привороживший её муж и родившиеся от него дочери. Вот о чём размышлял Ян. Значит это можно отменить? Можно сделать так, чтобы Луис исчез, уступил место кому-то прочно забытому. Кому-то, не нуждающемуся в Оле. От одной этой мысли делалось плохо.

- Я не хочу, - Луис пытался произнести эти слова твёрдо, но непослушный голос дрогнул.

- Конечно, не хочешь, - медленно кивнул Ян. И так же медленно ткнул Луиса в лоб указательным пальцем. - Вот тут не хочешь. Но к холму же пришёл.

- А при чем тут холм? - Луис так удивился, что даже раздражение отступило.

- Надя скоро придёт, всё расскажет, - ничего не прояснил Ян. - Я по вашему не умею объяснять. Она умеет.

- И долго ждать? - скептически осведомился Луис.

- Не очень. Видишь, темнеет уже? Сейчас гроза начнётся, она и придёт.

- Какая гроза? - Луис вскочил с самодельной скамьи и ухватился за последнюю надежду, что Ян просто сошёл с ума.

И тут почти рядом ударила молния. Просто свет без звука. А потом ещё раз. И снова беззвучно.

***

Тело болело. Болело всё. Болело даже в таких местах про которые он не знал. Кстати, он - это кто? Ответа не было. Он попробовал заговорить, позвать на помощь. Безуспешно. У него не было рта. Не в том смысле, что его зашили или удалили, например вместе с головой, а вообще не было. Даже места на теле, где мог бы располагаться рот не ощущалось. И то же самое с глазами. И с ногами. Зато были... Крылья? А как называется вот это, которых шесть? И эти, которых четыре?

Что я такое? Может в испанском есть нужные слова? Эй, мы ещё какие-то языки знаем! Мы? Ах да, мы готовились к митозу, и тут нам что-то помешало. Да, митоз - это правильное слово, но неточное. Как перевод. Деление, которое одновременно рождение. Мы умеем переводить? Если нельзя смотреть или кричать, но можно переводит, то будем переводить.

Мы что-то понимаем, но не понимаем, пока не переведём. Мы начали митоз, вот почему мы, а не я. Сознание уже начало делиться на потомков. Мы не должны были в таком состоянии управлять капсулой самостоятельно Мы сильно пострадали, когда наша капсула оказалась пересечена с водным аппаратом людей из-за навигационного сбоя. Мы пытались сбежать, но не успели. Человек захватил нас. Мы были преобразованы. Где мы? Мы подвергаемся лечению. Поможет ли? Тело уже преобразовано, а сознание - нет. Сознание расщепилось, и недостающие части заменены внешним, успевшим закрепиться. Мы осознаём, что если продолжить митоз, процесс станет необратим. Мы в ужасе. Мы не можем остановить митоз. Убейте нас.

***

Я умер. Я жив. Надо признать, это была остроумная попытка лечения. Сложить все эффекты заражения в одну часть и спасти другую - это был мой единственный шанс. Почти невозможный, учитывая срок заражения. Но теперь я здоров. Ещё пара малых циклов и я смогу свободно перемещаться. А что я теперь автоматически всё перевожу на язык моего поработителя, так это мелочь. Красно-оранжево-изумрудный обещает, что я смогу избавиться от этой привычки через несколько больших циклов. Настоящий кошмар закончился.

Теперь никто бы без подсказки не узнал в нём Луиса. Если бы какой наблюдатель с Земли смог его увидеть, то скорее назвал бы его серафимом. Или шестикрылой летающей головой. У него было новое-старое имя, которое было бы сложно понять считающим себя разумными приматам с планеты Земля. А бывшему Луису не должно было быть до них никакого дела. Ведь всё в "Луисе", что могло интересоваться опасными земными хищниками было вычищено и удалено, ведь так

***

Я жив. Я умер. Надо признать, это была остроумная попытка убийства. Сложить всего меня, собравшегося за три года жизни на Земле, и поместить в это тело. Согласно местным гуманным нормам меня даже не обязательно было убивать. Я умру совершенно самостоятельно. В свой срок. Моё, слишком человеческое сознание, непригодно для митоза. Это тело не разделится на новых особей моего вида. Для сознания - это конец. Такой же конец, как для людей. Их вид так живёт множество циклов. Сознания появляются и исчезают, заменяясь на новые. Неудивительно, что они так опасны для нас. Они ведь буквально в себе выращивают новые особи и пытаются наполнить собой их сознание. Просто с нами они делают то же самое. Таков их способ выживания. Но всем разумным видам следует благоразумно держаться от людей подальше.

Раз во мне так много от человека, почему бы не вернуть меня на Землю? Если есть очищенная версия меня, зачем я здесь? Говорят, там меня снова сотрут и попробуют наполнить заново. С тем же успехом я могу влететь в испепеляющий луч. От меня в любом случае ничего не останется. Лишь один из нас пока сумел сохранить обе формы сознания, и мы ещё не умеем это повторять. Я спросил его об Оле, но он молчит. Мне остается лишь пытаться построить здесь новую жизнь, ведь так?

***

Разве я могу чем-то помочь? Что может такой инвалид как я сделать для сообщества? У меня есть только мои мысле-картины. И они годятся только чтобы пугать неподготовленных. Я мастер кошмаров и маэстро меланхолии. Говорят, могу. Случилось что-то страшное. В смысле, страшнее моих мысле-картин.

Злоумышленник нашел способ нарушить карантин вокруг Земли. Он научился транспортировать живых землян на беззащитные миры. Пока пострадали десятки тысяч. В опасности миллиарды. Пока у него только один такой землянин, который по неизвестной причине не погибает в непригодной для землян атмосфере, создаваемой нашим защитным полем. Он достаточно силён, чтобы преобразовать тысячи вокруг себя. У преобразованных такой защиты нет. Они со временем погибают на месте от действия того самого защитного поля, которое должно было им помочь. Вовремя добраться для помощи пострадавшим или для поимки землянина пока ни у кого не получается. Всё что мы можем - отключить защитное поле. Что откроет злоумышленнику возможность использовать менее уникальных землян для атаки на мирное население.

Чем я могу помочь? Есть небольшой шанс, что после преобразования я сохраню хоть какую-то память. Очевидно, недолго. Но может хватить на обезвреживание землянина. Подобное мог сделать один из нас, уникальный, чья способность сохранять память надежно проверена. Он пробовал при первом нападении, но злоумышленник ждал его, и организовал ловушку. Уникальный жив, но ранен. Угроза нового нападения близка. Действовать надо быстро. Для меня это скорее всего будет билет в один конец.

Конечно, я согласен. Открывайте портал.

***

Вокруг Ольги творился натуральный кошмар. Она очнулась с тяжелой головой как с похмелья, лежа на металлической скамейке в своей пижаме. Вокруг был город. Но таких городов она раньше никогда не видела. Он словно бы был предназначен не для людей, а для птиц. Круглые домики, висящие в воздухе на самой разной высоте, соединены между собой нитями дорог. Какие-то непонятные серпантины. И совершенно неожиданное освещение, словно в театре, когда на сцену светит разноцветными лучами прожектор. Только тут таких прожекторов сотни. Они светят из самых неожиданных мест под разными углами. А внизу, под домами, был бесконечный сквер с аккуратной травой и красиво обстриженными деревьями, среди которых Ольга не могла узнать ни одной знакомой породы.

Но это всё были малозначительные детали, на которые не было времени. Ольга отмечала их периферийным зрением. Самым важным в этом городе были люди. Отовсюду раздавались крики. Это были не крики о помощи, какие можно было услышать, например, при начале наводнения. Никакой брани. Никаких слов. Так кричат, когда слова уже не отражают происходящего. Вопли ужаса. Вой отчаяния. Нескончаемый гул мужских голосов разных возрастов. От него одного можно было сойти с ума.

Превозмогая тяжесть, сковывающую непослушное после сна тело, Ольга поднялась, чтобы оказать помощь ближайшему пострадавшему. Определить характер угрозы. Выделить направление эвакуации. Обозначить тех, кому помощь нужна в первую очередь. Как беспомощно звучали эти общие указания, всплывшие в голове. Что тут вообще происходит?

Шатаясь Ольга подошла к ближайшему крикуну. Обнаженный мужчина средних лет. Европеец. Никаких видимых повреждений. Никаких явных признаков поражения электрическим током. Явно выраженное шоковое состояние. Дезориентация в пространстве. Отравление? Звуковой удар? Облучение? Пульс учащённый. Зрачки расширенные. Реакция на раздражители есть. Уложить на землю, поднять ноги. Следующий. Юноша. Азиатский тип. Точно не опознать. Симптомы такие же непонятные. Явно шок. Уложить, поднять ноги. Следующий. Неужели я одна тут в разумном состоянии? Почему никто не отзывается? Ольга упала на колени и её вырвало. Встать. Действовать. Ты же врач. Соберись.

- Оставь их. Им уже ничем не помочь, - какой знакомый голос. Но из-за криков сложно разобрать. - Лучше сядь.

- Помогите! - Ольга попыталась хотя бы найти откуда идёт голос. - Нужна медицинская помощь! Вы меня слышите!

- Слышу, слышу, - тот же голос где-то ближе. Справа из-за того куста в форме оплавленного шара? - Не кричи. И так все орут.

Ольга рванулась на голос и чуть не нос к носу столкнулась с Луисом. Он обнаженный стоял перед ней, не проявляя никаких признаков беспокойства, словно всё происходящее было сном. Точно, это должен быть сон. Это же дикость какая-то. Это же невозможно, чтоб такое в реальности происходило.

- Ты мне снишься? - с надеждой спросила Ольга.

- Конечно же нет. Просто ты очень устала. Я переоценил твои силы. Тут слишком много целей для тебя одной. Ты должна пойти со мной, - Луис показал на открывшуюся прямо в воздухе дверь, ведущую в какое-то фиолетовое помещение. В его голосе едва чувствовалось разочарование с нотками нетерпения.

- А они? - Ольга повела рукой вокруг.

- Они умрут, - пожал плечами Луис. - И я тоже, если задержусь. Так действует защитное поле. Иди сюда.

- Нужно забрать хотя бы часть пострадавших, - упрямо помотала головой Ольга.

- Ты никому не поможешь, - без эмоций ответил Луис. - Это ты причина их мучений.

- Ты не Луис! - в сердцах замахнулась на него Ольга, но у неё не было сил чтобы бросить в него хотя бы ком земли.

- Даже когда вы пытаетесь быть гуманными, всё равно остаётесь агрессивными обезьянами, - резюмировал Луис и вытащил из воздуха какое-то светящееся лассо. - Значит будет по плохому, моё милое чудовище

- Оставь её в покое, - рядом с Ольгой возник ещё один Луис. Такой же обнаженный, но уж точно не безэмоциональный. В такой ярости она его ещё ни разу не видела. Словно пригибаясь под ветром, он шёл к первому. - Сам ты чудовище! Оля, иди ко мне.

- Дефективный, ты ещё жив? Я это исправлю, - первый Луис взмахнул своим лассо, и раздался щелчок, перекрывающий гул голосов. От лассо осталась выжженная полоса в траве.

- Это ты дефективный, - прыжок, удар светового хлыста, - у тебя ампутировали человечность, а вместе с ней совесть и сострадание.

- Я добьюсь, чтобы этих бездушных тварей истребили. Всех до единой! - Новый удар хлыста. В голосе первого Луиса ясно читалась ненависть. - Только так можно нас всех спасти от этой заразы!

- Тут только одна бездушная тварь. Ты! - в этот раз второй Луис не смог полностью уклониться и зашипел от боли. Ольга поняла, что ещё один такой удар, и всё будет кончено.

Она рванулась под этот удар, прикрывая безоружного Луиса своим телом. Обжигающая боль облила волной правую руку. Безоружный Луис голыми руками схватился за лассо и дёрнул вооруженного на себя. Ускользающим сознанием она успела увидеть, как два Луиса сцепились над ней в безобразной смертельной схватке без правил.

***

Ольга очнулась в кровати. В своей комнате в общежитии. Ощупала правую руку. Всё в порядке. Значит всё же кошмар. Приснится же такое. Что выкрали прямо из дома и выкинули в какой-то лаборатории. Потом город этот для канареек. Два Луиса. Ольга натянула одеяло на глаза и заплакала. Пока никто не видит, можно. Во сне было целых два, а в реальности больше ни одного. Дура! Какая ж я дура! Зачем я его к отцу повезла?

Стыдно вспомнить, но я ведь сперва подумала, что отец его убил. И маму значит тоже. А потом мама пришла и начала объяснять, что Луис настоящий инопланетяне. И мам - тоже. Она ещё может периодически приходить к папе, а с Луисом пока непонятно. Амнезия от соприкосновения с человеческим сознанием у них. Луиса лечить надо. От меня. Словно я болезнь какая. А я просто замуж хотела. Я думала у нас любовь. Настоящая. А у него выбора не было оказывается. Импринтинг. Кошмары ему потому и снились. А теперь мне снятся. И поделом.

Ольга выплакалась и вытерла лицо уголком одеяла. Надо собираться на работу. Всё равно ведь не заснуть теперь.

Она последний раз всхлипнула и вдруг обратила внимание на запах. Пахло кофе и пышками.

Вера, Надежда, Ника

- Какая ты у меня красивая, настоящая принцесса! - мама восторженно осмотрела Веронику со всех сторон. Это почему-то раздражало. В свои неполные четырнадцать Ника уже не хотела быть куклой, которую наряжают в разные платья.

- Осторожно, мама! - Ника резким движением попробовала увернуться от падающей кружки из-под кофе, которую мама случайно свернула локтем со стола прямо на Нику. Платье, которое они делали почти два дня к завтрашней постановке, едва не испортили.

- Всё хорошо, - папа флегматично подстраховал, поймав кружку в полёте.

- Извини, - дежурно извинилась мать. Для неё было привычно ронять всё, на чём не сосредоточен взгляд, и что кажется ей неважным в данный момент, а потом извиняться. Почему-то это тоже сегодня раздражало. Да что за день сегодня такой?

- Спасибо, папа. А тебе как? - Ника ожидающе посмотрела на отца.

- Замечательно, Ника, - без эмоций ответил папа. Ника сразу поняла, что ему абсолютно всё равно, что за платье затеяли его жена с дочкой и зачем. От этого стало ещё и обидно.

Ладно, платье барышни готово. С крестьянкой уже проще. Надо ещё раз проверить, насколько она помнит текст. Текста в разыгрываемой сцене было много, и Вероника с отчаянием поняла, что времени совсем мало. На стих Лермонтова уже не хватит. Придётся надеяться, что не вызовут. Сценка важнее, сценка это на всех.

***

Сценку отыграли хорошо. Вся школа аплодировала. Не без накладок, конечно. Валерка местами свою роль забыл, но Вероника подготовилась и к этому. Заранее на веере сзади разместила его текст, а не свой. Правда выглядело это местами довольно смешно. Когда Валерка застывал, силясь вспомнить следующую реплику, Ника обмахивала его веером, словно он перегрелся. Но залу понравилось. Однако долго радоваться успеху не пришлось. Та же учительница литературы, которая только что переживала за своих учеников на конкурсе, влепила Веронике двойку за не выученный стих. А когда Вероника попробовала оправдаться, что у неё было мало времени из-за сценки, ей поставили в пример Валерку. Он-то стих выучил.

После уроков Ника бросилась к единственному, что могло помочь ей смириться с явной несправедливостью мира - к мольберту. В этот раз Нике следовало заняться крыльями. Крылья не получались, хоть тресни. А как рисовать птиц без крыльев? Нет, можно было пока ограничиваться сидящими голубями или кляксами воробьёв, но на это будущий великий художник согласна не была.

- Кхм, - мать неодобрительно привлекал внимание дочери, неожиданно подойдя со спины. - А уроки?

- Успею, - меньше всего на свете Вероника сейчас хотела отвлекаться от рисования.

- У тебя же двойка по литературе! - возмутилась мать, только что не тыкая Веронике в лицо дневником. Двойка там была огромная, красная и с пояснением. 'Не учила!!!' За сценку, к которой столько готовились, оценки не полагалось. - А ты опять малюешь!

- Я рисую, - тихо но твёрдо ответила Вероника.

- Мы об этом уже говорили, - твёрдости в голосе матери было не меньше. - Всё бесполезное для людей только в свободное время. И не раньше!

- А от латыни твоей мёртвой какая польза? - не выдержала Вероника. Зря. Не надо было поднимать эту тему. Мать была против рисования. Её очень огорчило, что Вероника выбрала дополнительные занятия именно по нему, а не кружок латыни. Спасибо папе, что помог отстоять.

- Как, какая польза? - мать всплеснула руками. - Огромная польза! Лучше выучить её сейчас. Потом на медицинском времени не будет.

- Хорошо, - собрав всю свою волю в кулак, Вероника резко захлопнула мольберт. Без папы этот разговор грозил закончиться руганью. - Сначала выучу стихи.

Не было смысла говорить, что единственный вариант, которым Вероника пошла бы в медицинский добровольно - анатомический театр. Потому что трупы не сопротивляются.

***

Вечером перед сном Вероника слушала лёжа в кровати, как мама плачет на плече у папы на кухне. Что отвечал папа, было неслышно.

- Как она может быть такой эгоисткой?

- ...

- Картинки эти для неё важнее людей!

- ...

- Но она же птичек рисует!

- ...

- Где мы ошиблись? Может я...

- ...

- Психологом? Да она же не слышит никого и злая всегда!

- ...

Вероника заткнула уши руками и попробовала уснуть, уткнувшись лицом в мокрую подушку.

***

- Первая колонка работает с Крыловым. Вторая - с Эзопом. Третьей остаётся Лафонтен, - литераторша распределяла очередную коллективную работу по классу. - Времени на подготовку даю целую неделю.

- А можно третьей колонке Эзопа? - подняла руку Вероника.

- Нельзя! - резко ответила литераторша. - Что выпало, то выпало.

- Но у меня... - Ника не успела договорить.

- И пересаживаться нельзя! - взвизгнула литераторша, увидев как с третьей колонки на вторую перескочил Димка.

Дело было плохо, призналась себе Вероника. Пока мама с папой в командировке, о районной библиотеке не может идти и речи. В школьной про Лафонтена ничего нет кроме рамочных сведений, когда он жил и что писал. Из его басен доступен только кусочек из учебника французского языка. В домашней библиотеке Ники есть весь Крылов и Эзоп, а Лафонтена нет. Нужна помощь. Одной не вытянуть.

Димка ничем не поможет. У него дома из книг только детективы, которыми так гордится его мама. Ну почему нам не задали что-то про Мегрэ? Рита болеет. Ванька с Денисом просто не придут на этот урок. Остаётся только Алиска. У них, конечно, отношения не очень, но выбора нет. Надо договариваться.

Договориться не получилось. Алиска заявила, что плясать под чью-то дудку не будет. Особенно, когда на этой дудке играет какая-то цыганка. Вероника к цыганам относилась без предубеждений, но её задел сам факт того, что хотели обидеть. Поэтому она не стала в который раз уточнять, что папа кубинец, а не цыган и просто с размаху надела Алиске на голову цветочный горшок. Вместе с цветком. Получилось грязно, и пришлось самой прибирать. Родителей, конечно, вызвали в школу. Вернее попробовали. Вероника честно дала классной три номера телефона, по которым можно было до них дозвониться. Если повезёт. Классной ожидаемо не повезло.

***

- Опять двойка по литературе? - было видно, мама устала настолько, что не могла даже прилично разозлиться. Только спросила - Почему на этот раз не подготовилась?

- Материала не было, - честно ответила Вероника. - У нас нет Лафонтена. И ни у кого из одноклассников его тоже нет.

- А зачем в русской литературе Лафонтен? - не поняла мама. Сил взмахнуть руками у неё не было. На руках отчетливо отпечатались недавно снятые резиновые перчатки. Ника поняла, что пациентов у мамы в этот раз было очень-очень много. Маму было жалко.

- Не знаю, - не менее честно призналась Вероника.

- Но ты ведь исправишь, доченька? - мама посмотрела на Нику с надеждой. На щеках и носу у мамы были глубокие красные рубцы от медицинской маски.

- Нет, - оценка была уже в журнале. Сделать с ней ничего было нельзя.

- Как нет? - всполошилась мама.

- А так, - вздохнула Вероника, не пытаясь что-то объяснить. Повезло, что подошёл с вещами папа, и неприятный разговор оборвался.

Сделать действительно ничего было нельзя. Оценку не только внесли в журнал, но и сделали это публично, словно казнь на эшафоте. Но это было не всё. На этой неделе распределяли путёвки в лагерь. Вероника очень хотела попасть в Снежок. Там была художественная группа. Но путёвки распределяли по результатам того злополучного открытого урока, к которому она не подготовилась. И никакой путёвки ей не досталось вообще. Двоечникам путёвки не положены.

Когда литераторша это объявляла, то смотрела прямо на Веронику. Вероника назло ей не заплакала, хотя подмывало. Лицо девочки превратилось в железную маску. Литераторшу такая реакция не удовлетворила. Нику подняли с места, и литераторша прямо спросила её, поняла ли девочка урок?

Вероника урок поняла. По-своему. Бледная от ярости, она заявила, что больше не участвует в коллективных школьных мероприятиях. Ни в каких и никогда. И тогда двойка торжественно была проставлена в журнал.

***

Вероника больше не была отличницей. Без коллективный мероприятий даже на средние четвёрки к концу года было выйти трудно. Но данное слово Ника держала твёрдо. Очередная сценка? Без Ники. Сбор всем классом металлолома? Без Ники. Выезд с выступлением перед ветеранами? Без Ники. Всё без Ники. Это было жутко трудно. Несколько раз она почти сорвалась.

Но были у этой твёрдости и другие последствия, куда более горькие чем плохие оценки. Свой мольберт с мелками и красками зарёванная Вероника чудом нашла на помойке, опередив мусоровоз на пару часов. А папку с этюдами не нашла вовсе. Вот тут Ника сорвалась. Нагрубила матери, и они безобразно поругались. Потом Нике было стыдно. Мама ведь хотела как лучше. Она просто не понимает. Никто не понимает. Даже папа.

Без путёвки летом оставалось либо сидеть в жарком и пыльном городе, либо ехать к деду в деревню. Деда Ника любила. Он точно не будет мешать ей рисовать. Дед вообще редко кому-то в чём-то мешал. Но если уж что-то решал - переубедить его было невозможно. Видимо упрямство у Вероники от него. Но как довезти до деда мольберт? Если мать увидит, после скандала отделаться поисками на помойке уже не выйдет.

Мольберт был относительно невелик. Для мольберта. Считай, небольшой деревянный чемоданчик с отдельно крепящимися ножками. Но в обычном чемодане его не спрятать. Особенно длинные ножки. Что же делать? Вероника не смогла придумать ничего лучшего, чем взять вместо чемодана старый отцовский рюкзак. Он был размером почти с саму девочку, и мольберт там просто тонул. Но его ведь надо чем-то прикрыть? И чтоб потом ещё поднять этот рюкзак. И как-то объяснить, почему именно его?

Вероника не любила врать и не особенно умела, но тут это было необходимо. К счастью, родители сразу поверили в походные задания от школы. Папа даже обрадовался, что Нике это интересно. Сложнее было с наполнением рюкзака. Но тут папа помог. Получилось здорово. Хоть сейчас забрасывай Нику на необитаемый остров с таким рюкзаком - выживет.

***

Дед, как всегда, жил по строгому, почти военному графику. От Ники он такого не требовал, но как-то само собой получалось, что они вместе рано вставали, а потом находилась масса срочных дел. Если бы старый лесник не пропадал в лесу по полдня, Вероника могла бы и устать, не угнавшись за ним. Впрочем, и сама Вероника пропадала в том же лесу. Правда, сначала не очень далеко от дома. Там где удобно было рисовать. Но после нескольких неожиданных визитов родителей решила поискать более укромное место.

В тот раз Вероника навьючила на себя уже привычный рюкзак и направилась по тропинке, по которой раньше не ходила. Промелькнула у неё мысль, что странно, когда недалеко от дома есть неизвестная тропинка, но быстро стало не до того. Тропинка вывела Нику на совершенно замечательную поляну с огромным плоским камнем, к которому будто специально прилагались камни поменьше, образующие ступеньки. Отличное место для художника. Светло. Ровно. И от комаров отбиваться не надо. Жаль даже, что раньше не нашла и потеряла почти две недели.

Вероника открыла учебник и остановилась на главе с крыльями. Если не получается с птичьими, может взять бабочку или жука? В учебнике предлагали рисовать с натуры, если возможно. Конечно, возможно! Должны же в лесу быть жуки и бабочки? Ника немедленно приступила к поиску подходящей модели и почти сразу нашла жука. Очень странного жука. У жуков должно быть шесть лапок и две штуки больших прочных надкрыльев, верно? У этого всё было не так. Привычных лапок у него не было вовсе, зато надкрыльев было как раз шесть штук. Вероника потыкала жука палочкой. Жук открыл свои надкрылья, под которыми оказались неожиданно большие прозрачные крылышки, и улетел.

Мысленно пожав плечами Ника немедленно нашла нового. Тоже шестикрылого. Это было уже странно. Но совсем странным было то, что произошло сразу после.

- Я готов к своей судьбе, человек, - заявил неизвестно откуда тихий голос. - Только сделай всё быстро.

- Вы жук? - удивилась Ника. - Простите, товарищ жук. Я не собираюсь делать вам ничего плохого. Просто хочу вас нарисовать.

- Так нарисуй, - голос явно исходил не от жука, а откуда-то сверху. - Я не буду пытаться сбежать.

Ника подняла голову и обнаружила над собой что-то вроде большой шестикрылой совы парящей в воздухе. Только у этой совы не было ни глаз, ни клюва. Непонятно даже, откуда бы у неё мог исходить голос.

- Спасибо за разрешение, - вежливо поблагодарила Ника. - Скажите, я что в сказку попала?

- Мне неизвестно, как у вас называется это место, - ответила сова. - Возможно, оно называется Сказка.

- Ничего себе, - Вероника ущипнула себя за руку, но не проснулась. И призналась, - только я наверное не смогу вас быстро нарисовать. У меня не очень получаются крылья.

- Ты жесток, человек. Но у меня нет выбора.

- Если вам не нравится, я могу вас не рисовать, - насупилась Ника. Конечно, было бы замечательно нарисовать эту странную сову, но если она будет обзываться, то пусть рисует себя сама!

- Правда? - голос стал громче. И вопрос он задал с какой-то неправильной интонацией. Словно бы не вопрос озвучил, а просто сомневается в собственных словах. - Ты меня отпускаешь?

- Даже если бы я хотела вас поймать, как бы я это сделала? - рассудительно ответила Ника. - У меня ни сети нет, ни ружья.

- Я не знал, что людям для нарисования нужны дополнительные устройства, - голос явно удивился. - Все источники утверждают, что люди нас нарисовывают без этого.

- Врут твои источники, - заключила Ника. И осмелев добавила, - как сивый мерин.

- Я не понимаю, зачем животному вида лошадь, лишенному репродуктивных органов, искажать информацию? - явно запуталась сова. - Мой переводчик сломался?

- Это выражение такое, - нахмурилась Ника. - Я думала, его все знают. А у вас механический переводчик? Как в книжке про инопланетян?

- У вас есть обучающие материалы про нас? - вместо ответа задала свой вопрос сова.

- Учебники? Нет, - рассмеялась Ника, - просто сказки для взрослых. Так вы с другой планеты?

- Нет. Это ты, человек, с другой планеты, а я у себя дома, - ответила сова, - в Сказке, если тебе так удобнее.

- Да тут дедушкин дом в километре. Ну, может в двух, - возразила Ника. Страшно не было. Она чувствовала себя героиней Изумрудного города. Сама понимала, что это глупо, но ощущение сказки было сильнее здравого смысла.

- Это абсолютно исключено. Логовища людей есть только на Земле. Здесь их нет, и никто бы не стал селиться вблизи от таких опасных существ. Уж я так точно.

- Я не опасное существо, - обиделась Ника. И вдруг поняла, что не представилась. - Меня Никой зовут. Вернее Вероникой, но это слишком длинно, и я так не люблю.

- Меня зовут Бирюзово-Оранжево-Розовый, - в ответ представилась инопланетная сова. Или его правильнее называть филином, раз он представился в мужском роде?

- Это очень длинно. Я не запомню. И не выговорю. Можно я буду называть вас Бор, товарищ инопланетянин? - предложила Ника.

- Мне всё равно. Можешь называть как хочешь. После нарисования у меня не будет ни имени, ни памяти, ни личности.

- Не буду я вас рисовать. Вы гадости говорите. И слова коверкаете.

- Хорошо. Мне нравится, что ты не планируешь моё нарисование. А про слова все вопросы к переводчику. Я не знаю твоего языка. Я просто художник, живущий уединенно. Ты напугала меня своим вторжением в мой дом.

- Этот камень ваш дом? Вы художник? - от удивления Ника забыла недавнюю обиду.

Разговаривали они с Бором ещё долго. Выяснилось, что домом Бора был целый остров, на котором они сейчас находятся. Что рисует он мысле-картины, а не на бумаге или холсте. И ещё много чего интересного. Но самое жуткое, что для Бора и других инопланетян люди - страшные чудовища, которые любого инопланетянина могут превратить в человека и стереть ему память, если доберутся. Именно этот чудовищный процесс переводчик Бора почему-то обозвал нарисовыванием. А чтоб не добрались, вокруг Земли выстроена специальная защитная стена. Но даже она не всегда помогает, и инопланетян иногда прямо через неё как-то затягивает на Землю. Далеко не всех потом удаётся спасти. А Бор живёт один, и был уверен, что его точно никто искать не будет и вовремя не поможет.

Тут Ника вспомнила, что её наверняка тоже будет искать дедушка и даже наверное уже ищет. Надо как-то срочно вернуться на Землю. На что Бор предложил вернуться тем же способом, которым она прибыла. Но ведь Ника просто шла по тропинке? Никакого космического корабля у неё в рюкзаке нет. Однако других идей пока не было. Вежливо попрощавшись и упаковав в рюкзак драгоценный мольберт, Ника двинулась по тропинке обратно. И надо же - действительно вышла к дому дедушки.

Может Бор в чём-то ошибся?

***

На следующий день Ника, конечно же, отправилась в гости к Бору. Найти нужную тропинку оказалось нетрудно. По ней Ника вышла на знакомую поляну с камнем. Но Бора там не было. Ника немного расстроилась, но рассудила, что у него видимо какие-то дела, и решила пока заняться тем, чем планировала изначально - рисованием. С этой целью она поймала очередного жука и приступила к делу. Бор появился лишь когда она уже собиралась уходить. В этот раз он уже не боялся Ники. Она извинилась, что пришла снова без приглашения. И если он не хочет, то она больше не будет его беспокоить. Просто трудно спросить разрешения с Земли, ведь ему сюда даже телеграмму не отправить. Бор разрешил приходить почти в любое время. Но просил дальше поляны не заходить и никого с собой не приводить. И не обижаться, если сам Бор будет занят и не придёт. И не приглашать его на Землю. Мол, Бор верит, что дедушка у Ники добрый, но рисковать Бор не хочет.

Так они и общались день за днём. Ника приходила к камню и пыталась учиться рисовать по учебникам. А когда у Бора было время - они рассказывали друг другу что-нибудь. Бор признался как-то, что её рассказы о Земле для него очень важны. Они позволяют ему рисовать необычные мысле-картины. А Ника в свою очередь предложила сделать портрет самого Бора. Когда наконец поверила, что крылья у неё хоть сколько-нибудь получаются.

***

Это существо, Вера-Ника, было удивительно. От его присутствия Бирюзово-Оранжево-Розовый испытывал такой творческий подъём, какого с ним не случалось уже много тысяч больших циклов. Это было опасно. Каждая встреча могла быть последней. Но оно того стоило. Тридцатицикловое отшельничество не дало и доли процента того эффекта, что он получил от общения с этим жутким обаятельным хищником.

Отшельник давно мучился от творческого кризиса. У него многие циклы не было новых вопросов с необычными ответами. Как давно он делился? Даже позабыл и не смог сходу вспомнить без инфорали. И что это было за деление? Стыдно вспоминать. Два-брат отличался тем, что закончил с мысле-картинами и переключился на другие занятия. Ещё пару раз так поделиться, и с карьерой художника можно будет попрощаться надолго, если не навсегда. Но этот человек, Вера-Ника... Отшельник сделал уже две мысле-картины, пока общался с ним. И это обещало быть только началом.

Подумать только, как сильно можно ошибиться, полагаясь исключительно на инфораль и чужемысли. Бирюзово-Оранжево-Розовый до сих пор считал людей псевдоразумными хищниками. Опасными, но неинтересными для того, кто исследует саму мысль. Какая глупость! Какая самоуверенность! Уже то, как человек дал отшельнику наименование, вызывало восторг, когда Бирюзово-Оранжево-Розовый дал себе труд это наименование проанализировать.

Бор. Почему Бор? Фонтан смыслов, среди которых первое точное попадание, которое переводчик выдал не сразу. В химическом плане бор был крайне прочным на растягивание. Человек мгновенно оценил неподатливость отшельника к преобразованию. И в то же время это наименование чётко отражало окружение сформированное отшельником на острове под свои нужды. Лес. Т.е. отражало суть отшельника дважды. И это наименование выдало существо, чей разум не имеет доступа к чужому сознанию или инфорали! Выдало моментально!

Человек Вера-Ника получал всю информацию через скудный набор органов чувств. И утверждал, что для людей это нормально. И при этом никакого деления с получением знаний от родительской особи! Разум Вера-Ники был буквально чист, ведь он существует менее сотни малых циклов. Если бы инфораль формировалась столько времени, она была бы абсолютно не функциональна. А ведь разум человека существовал почти в информационной блокаде. Одна мысль о том, чтобы контактировать с миром только через искажение атмосферы или изучение отраженных световых лучей, вызывала у отшельника ужас, а для них это был нормальный режим существования.

Человек Вера-Ника даже создавал картины, демонстрируя творческий потенциал. Да, это было всего лишь наложение слоёв грязи на специально подготовленную основу, а не прямая манипуляция мыслями, но в этом была даже своеобразная красота замысла. Человек использовал собственное несовершенство органа чувств и создавал объект, который намеренно воспринимался человеком неправильным образом, провоцируя правильные мысли. Сама концепция была сходна с классическими мысле-работами, по которым учился отшельник, и на которые его народ потратил многие тысячи больших циклов, пусть и давно. А тут неимоверно юное существо, которое не все готовы признавать разумным. Отшельник немного жалел, что не может воспринять картины Вера-Ники с теми искажениями, что дают её органы восприятия. Даже если отрастить нужный орган, его собственное сознание так не обмануть.

Или сама концепция обмана. Сознательная передача неверной информации в созидательных целях. Это казалось полной глупостью, но для людей имело смысл. Если ты не можешь объединить сознание с собеседником и вынужден угадывать его мысли по косвенным данным, то лгать можно. Человек Вера-Ника предупреждал, что "лгать плохо", но тем не менее восторженно отзывался о сказках. Сказки оказались не местом, как ошибочно изначально предположил отшельник, неверно трактуя перевод, а целым комплексом методов по созданию альтернативной реальности. Без инфорали и её симуляционного или процедурного моделирования.

Причём использовался этот комплекс в обязательном процессе "воспитания". Что выглядело неимоверно жутко для Бирюзово-Оранжево-Розового, поскольку ближайшим аналогом "воспитания" для его народа был процесс исправления социально опасных членов. Бывало такое, что в процессе деления один или даже несколько потомков принимали такие ответы на важные вопросы, что становились опасными для окружающих. Их приходилось воспитывать, редактируя дефекты сознания через внешнее воздействие. Многие выбирали смерть в качестве лучшей альтернативы. А у людей через это проходили практически все.

Причём альтернатива для людей была, но приводила к плачевным результатам. Тот из них, кто не проходил воспитание оставался фактически неразумным. У него были только базовые рефлексы. Человек Вера-Ника таких называла "Маугли". Т.е. для людей жуткий процесс воспитания был эволюционной необходимостью. Это, конечно, объясняло, почему люди не видят ничего плохого в том, чтобы напрочь стереть сознание соплеменников отшельника, но менее страшным происходящее от этого не становилось.

Отшельник расспрашивал человека Вера-Нику, насколько болезненным был её процесс воспитания и с ужасом узнал, что тот ещё не закончился. Более того, её родительская особь в процессе воспитания стремится ограничить творческую деятельность человека Вера-Ники. Одно то, что родительская особь жива и настаивает на её приоритете в решении вопросов, было для отшельника омерзительно противоестественным, а уж то, что кто-то стремится искоренить создание картин, вовсе не укладывалось в разуме. Человек Вера-Ника буквально спасалась на острове отшельника от неимоверного ужаса. И это поставило перед Бирюзово-Оранжево-Розовым сложный вопрос.

Что же ему теперь делать? Он планировал при первых же признаках нарастания опасности включить недавно установленное им защитное поле. (Тогда физическая природа острова стала бы неприемлемой для человека Вера-Ники, а не подлаживалась под его биологически потребности. Тогда можно было бы надеяться, что человек хотя бы из самосохранения уйдёт и больше не будет приходить.) А теперь получается, что это обречёт разумное (в чём отшельник теперь был твёрдо уверен) существо на утрату себя. С другой стороны, раз это было в природе людей, так имел ли право отшельник вмешиваться в этот естественный процесс? И не было ли его поведение продиктовано эгоизмом, стремлением удержать свой собственный творческий процесс?

Вопросов было так много, что Бирюзово-Оранжево-Розовый с удивлением понял, что скоро разделится. И может быть даже не на две-три особи, как обычно, а на куда большее число.

***

Вероника задумчиво перебирала эскизы. Вроде бы ей удалось в набросках ухватить суть внешнего вида Бора. Крылья у него, конечно, сильно сложнее, чем у птиц или жуков, но с учётом работы со светом из одиннадцатой главы должно получиться лучше. Надо будет попробовать ещё раз. Ника задумчиво откусила кусочек мелка, словно в руках был обычный карандаш. Выплюнула. Прислушалась. Кто-то идёт. Судорожно засунула эскизы с мелком под подушку и на всякий случай выключила настольную лампу.

Голос похож на мамин, но точно не она. С кем это говорит дедушка? Ника осторожно выглянула из комнаты. И с радостным воплем бросилась к гостье.

- Бабушка!!! Ты приехала!

- Конечно, Ника, - бабушка явно не без труда подхватила сильно подросшую внучку на руки. - Я же не могла пропустить твой День Рождения?

- Так это ещё когда будет... - отмахнулась Ника.

- Послезавтра, если не ошибаюсь, - бабушка подмигнула.

- Ой, точно, - Ника вдруг поняла, что совсем потерялась с днями. Это значит, мама с папой завтра тоже приедут. Если командировки не будет. Как не вовремя.

Бор только недавно разделился. Инопланетяне оказывается делятся как амёбы. Их теперь семь штук. И непонятно, кто из них Бор. Сами говорят, что сразу все и одновременно никто. Каждый из них как бы улучшенный Бор. Но каждый по-своему. И часть завтра-послезавтра улетит. Останутся только двое. Если сейчас не зарисую, то потом будет поздно. А как я их зарисую, если к празднику все готовиться будут? Тут по лесу не походить. Может повезёт, а? Может мама с папой заняты будут? Вероника поймала себя на мысли, что ей стыдно. Нельзя вот так надеяться, что они пропустят её День Рождения. Раньше она бы на такое жутко обиделась. А теперь получается, что она маму с папой любит меньше, чем хочет нарисовать Бора. И это неправильно.

Вероника сильно задумалась, как правильно поступить. К счастью, бабушка не заметила внутренних переживаний Ники и, опустив её на пол, снова повернулась к дедушке. Ему она сказала, что выбралась бы раньше, да на работе большой завал. Прохудилась какая-то сеть, и теперь у неё в ведомстве все боятся, что кто-то протечёт или уже протёк. Дедушка в этих словах что-то понимал и участливо кивал. Ника вдруг поняла, что даже не знает, кем работает её бабушка. И где. Вот если бы Бор спросил про бабушку, что бы она ответила? С папиными родителями понятно, папа когда-то в детстве потерялся, и теперь никто не знает, где их искать. А с мамиными? Это Боры не могут со своим бабушками-дедушками поговорить. Они и так всё помнят, что те делали и думали. А людям надо. Но потом, решила Вероника. Сначала надо предупредить друга, что она какое-то время не сможет заходить в гости, чтобы не волновался. Ника быстро. Одна нога здесь, другая там. Завтра утром.

***

- Мам, она сбежала, - Ольга всхлипнула.

- Ну что ты такое говоришь, доча? - Надежда обняла дочь, и та уже не сдерживаясь зарыдала в объятиях матери. - Зачем ей куда-то сбегать? Да ещё и перед своим Днём Рождения.

- Она совсем от рук отбилась, - всхлипывала Ольга. - Учёбу забросила. Почти не разговаривает со мной. Даже с отцом не говорит.

- Успокойся, - мама погладил Ольгу по голове. - Это просто возраст такой. Пройдёт.

- Я такой не была! Мы с тобой всегда ладили! - возмутилась Ольга.

- Ещё как была, - рассмеялась мама. - И сейчас со мной споришь.

- Я чуть-чуть...

- И ещё чуть-чуть добавляла Софья, - улыбнулась мама. - А вместе от вас двоих папа в лес убегал прятаться.

- Она тоже в лес убежала! - Ольга сжалась. - Это тоже из-за меня?

- Из-за себя, - Надежда убедилась, что дочь больше не плачет. - Ты пойми, ей сейчас очень трудно. Она сама не знает, как себя вести. Как ребёнок она уже не может, а как взрослая, ещё не умеет.

- Я боюсь за неё, - призналась Ольга.

- Да ничего с ней в лесу не случится, - успокоила дочь Надежда. - Она его теперь не хуже Яна знает.

- Я не об этом, - помотала головой Ольга. Она протянула матери помятые альбомные листки с рисунками, - смотри, что я у неё под подушкой нашла.

- Рисунки, - не теряла благорасположенность мать, - ты же сама жалела, что так круто поступила с её увлечением и выкинула тот колотый мольберт?

- Но не такие же! - Ольга пальцем показала на один из них. - Это нечеловеческое в ней что-то проснулось.

- Ох! - резко изменилась в лице Надежда и выдрала рисунок из рук Ольги, - я его знаю! Мне надо идти. Срочно.

- Мама... - ойкнула Ольга.

- Всё будет хорошо, - сухо и деловито ответила Надежда. - Я разберусь. Это по моей части.

- Хорошо? - в голосе Ольги не было доверия, но Надежда уже выбежала из дома.

Из пачки рисунков, которую Ольга продолжала держать в руках, выпал листок с черно-белым наброском невиданного на Земле шестикрылого существа.

***

Бор смотрел на два-братьев, ожидая их реакции. Можно было объединить сознания и узнать всё гораздо быстрее, но такой способ казался Бору интереснее.

- Ты вызываешь опасения, - Бело-Красно-Охровый первым принял игру, - твоя одержимость человеком безрассудна.

- Но кто-то из нас должен был принять эту безрассудность, - вмешался Бирюзово-Оранжево-Красный. - Если не он, то им мог бы быть я.

- Ты не выбрал себе в качестве имени абракадабру, оскорбляющую окружающих, - Бирюзово-Серо-Синий, выразил общее мнение, витавшее в воздухе.

- Это жертва, - не согласился кто-то из два-братьев. Все начали вещать одновременно.

- Это вызов!

- Это опасность! Он спровоцирует человека!

- Чушь!

- А если "Бор" захочет показать своему разлюбезному человеку что-то кроме острова?

- Это недопустимо! Нельзя подвергать опасности других!

- Кто не готов - может уйти!

- Нельзя оставлять его одного!

Бор понял, что для начала достаточно, у него даже крылья заболели от напряжения. У людей на такой случай, как говорила Вера-Ника, имеется порядок ведения обсуждения. Два-братья и Бор таким не владели, что превращало обсуждение в "Ералаш". Если Бор правильно понял, то это слово обозначает жуткий беспорядок, где все друг-друга не слышат и не понимают. Пришлось объединять сознания, чтобы разобраться.

Разумеется, решение Бора принять столь необычное имя не понравилось никому кроме него. Но у Бора были аргументы. Кто-то из них в любом случае будет последним, кто общается с девочкой. Тот, кого она называет Бором. И этот последний будет рисковать больше всех. Если кто и будет преобразован, то именно он. Разве не логично выбрать то имя, что соответствует его задаче? Но прочие не соглашались с ним. Имя должно отражать свойства личности. Единство и борьбу свойств характера. А он будет просто Бор? Нельзя вести себя так пессимистично, словно его уже преобразовали. В итоге Бор согласился, что имя Багряно-Оливково-Рыжий тоже хорошее, но он примет его только когда общение с девочкой закончится.

Бор солгал. Оказывается при объединённом сознании это всё же возможно. Если немножко верить в свою ложь. Если верить, что общение с Вера-Никой закончится. Он не тот кто будет писать мысле-картины, но он увидит её картины. Рано или поздно.

***

Вероника раньше очень любила дни рождения, но сегодня почувствовать праздничную атмосферу не получалось. Мама с папой приехали, и мама даже ни на что не ругалась. Приехала тётя Софья с близнецами и дядей Максимом. Но близнецы ещё маленькие и не считаются. Хотя Ника была неожиданно рада крикливым двоюродным братьям. Почему-то было приятно, что они отвлекают на себя внимание. Без них все бы смотрели на Нику, а она всегда испытывала неловкость, когда на неё смотрит много глаз. Это на сцене можно сосредоточиться на роли, а тут на чём? Ну, не на торте же?

Хотя торт с четырнадцатью свечами был такой, что сосредоточиться на нём вполне стоило. Это как же такую кучу свечей задуть с одного раза? Раньше дедушка всегда откуда-то добывал тоненькие, а в этот раз каждая свеча была с большой палец. Впрочем, на большом торте они смотрелись на своём месте. Может ещё кто приедет? Ника обратила внимание, что бабушка куда-то запропала. Но ведь без неё не начнут? Или её отозвали на работу?

Но нет, бабушка зашла в комнату и поманила Нику к себе.

- Внучка, надо поговорить, - бабушка была неожиданно серьёзной, - пока все за стол не сели. Пойдём.

- Что случилось, ба? - вышла за бабушкой на крыльцо Вероника.

- Садись, - никогда Ника не слышала такого тона от бабушки. Так говорил школьный психолог. Такому участливому но твёрдому тону подчиняешься прежде чем успеваешь понять, что делаешь. Ника села на скамейку рядом с бабушкой. - Ян говорит, ты последние несколько недель постоянно одна наведываешься в лес. Это правда?

- Ну да, а что такого? - Ника не понимала, что она на этот раз сделала не так.

- Надеюсь, что ничего, - бабушка положила Нике руку на плечо. - Пока ничего. Но я должна исключить вероятность несчастного случая.

- Бабушка, ну ты что! Я осторожная, - возмутилась Ника.

- Я не о тебе. Я о нём, - перед носом у Ники оказался её собственный рисунок. На рисунке был Бор. Плохо нарисованный. Ника была недовольна этим наброском. - Да, я знаю про твои визиты к нему.

- С ним всё в порядке! - Ника почувствовала себя так, словно её выставили голой на всеобщее обозрение. - Он сам разрешил!

- Он не имел права тебе такое разрешать, - спокойно но с нажимом ответила бабушка. - И никто не знает, как долго он ещё сможет выдержать твоё присутствие.

- Это не ваше дело, - на глазах Ники выступили слёзы.

- Это моё дело, - не согласилась бабушка. - Моя работа, следить, чтобы никто не пострадал.

- Я не такая, как все! - лицо Вероники побледнело. Она сжала кулачки, - я никого не превращаю. Это вы лезете ко мне. Что бы я ни делала, всё неправильно!

- Может быть, ты действительно не такая, - неожиданно согласилась бабушка. - Но рисковать в данном случае нельзя. Ты хоть знаешь, кто он?

- Инопланетянин? - предположила Ника.

- Он очень известный художник, - Ника вспомнила, как Бор пытался показать ей свою последнюю "мысле-картину". Ника не умела смотреть по инопланетянски, и Бор использовал свой механический переводчик. Получилась музыка. Необычная. Такой или хотя бы похожей Ника раньше нигде не слышала. - Если он пострадает, очень многие разозлятся на людей.

- А ты откуда знаешь? - с подозрением спросила Ника. - Тебе к ним можно?

- Мне... Я... - бабушка глубоко вдохнула. - Я не всегда была человеком.

- Что??? - Ника вскочила со скамейки.

- Сядь! - рявкнула бабушка. И тут же сменила тон, - прости, пожалуйста, я не хотела так резко. Об этом трудно говорить.

- Ты скрывала? Всё время скрывала? - мысли Ники смешались в разноцветный вихрь.

- Дедушка знает. И твоя мама тоже. И папа, конечно, - начала перечислять бабушка.

- А я? Почему мне никто никогда ничего не говорит? - Ника опустила голову.

- А ты бы поверила? - с сомнением протянула бабушка. И противным голоском продолжила, - внученька, знаешь, тут такое дело, бабушка твоя инопланетянка. Не-не, это точно ещё на маразм. Верь мне.

- Я и сейчас не верю, - сначала без эмоций ответила Ника, но не удержалась и в конце всё же хихикнула, представив такой разговор. - Погоди, получается, ты всё помнишь!

- Не всё, - покачала головой бабушка. - Я много лет совсем ничего не помнила о своей старой жизни. Пыталась вспомнить, кем была раньше, и не могла. И мне ещё повезло, как мало кому, что вспомнила хоть что-то.

- Вот куда ты уезжаешь всё время, - вдруг поняла Ника. Бабушка кивнула.

- Мы не можем рисковать безопасностью твоего друга, - напомнила бабушка. - Он ни в кого не превращался, потому что ты ещё не полностью выросла. Но каждый день риск многократно возрастает. Понимаешь?

- Понимаю, - насупилась Ника. Ей не хотелось, чтобы Бор забыл о себе. Бабушка была права. Наверное.

- Хорошо, тогда пообещай мне, что больше не пойдёшь к нему, - вкрадчиво попросила бабушка. - Пока мы не найдём безопасного варианта.

- А зачем меня просить? - опустошенно ответила Ника. - Вы же можете меня просто не пустить. Как всегда.

- Могу, но не сразу, - мягко не согласилась бабушка. - Прореху в сети так быстро не закрыть. И гораздо лучше, если ты будешь принимать правильные решения самостоятельно. Даже трудные.

- Хорошо, - непослушным голосом пообещала Ника.

***

Мысли Ники, как осколки разбитой кружки плавали в разлитом по полу кофе. Бабушка - инопланетянка. Бора нельзя видеть. Рисунки нашли. Ника силилась собрать всё в единое целое, но ничего не получалось.

Ника как в сценке играла хорошую девочку на Дне Рождения, но внутри всё ходило ходуном. Хорошая девочка надела праздничное платье с омерзительным бантом. Хорошая девочка одним выдохом задула все свечи на огромном торте. Хорошая девочка смирно ела этот торт и улыбаясь принимала поздравления. Хорошая девочка даже пообещала маме, что в этом году будет вести себя лучше.

Но когда все вышли во двор, чтобы вручить Нике подарок, хорошая девочка кончилась. Пока все смотрели на какую-то большую коробку, которую папа приволок из сарая, и успокаивали братиков-близнецов тёти Софьи, Ника устало прислонилась к стене дома. Ей было наплевать на подарок, что бы там внутри ни было. Неожиданно для себя самой Ника сорвала бант с платья и, бросив его на землю, припустила бегом к той тропинке, что вела к Бору. Она должна была хотя бы попытаться попрощаться с ним, пока это возможно. Просто должна.

Родные заметили отсутствие Вероники очень быстро, но она сбежала так резко и незаметно, что не сразу поняли где её искать. Кричали, звали... И только когда стало ясно, что её нигде рядом нет, бросились искать в лесу. Так и не подаренный новый мольберт остался одиноко стоять во дворе не распакованным.

***

Когда Ника добежала до поляны, сердце билось так, что казалось вот-вот выскочит. Дыхание перехватило, и вместо того чтобы нормально позвать Бора получался какой-то тихий хрип.

Ника немного успокоилась и забралась на камень. Её же не догнали? Всё получились. Надо только отдышаться. Сейчас Бор найдётся, и можно будет поговорить. Пусть даже последний раз. Ника внимательно оглядывала небо над поляной в поисках шестикрылого силуэта, но его нигде не было. Наверное, Бор был занят. Как не вовремя. Но если позвать, он обязательно отзовётся. Всегда отзывался.

Она отдышалась и начала звать. Сначала как обычно, потом громко, потом срывая голос. Бор не прилетал. В какой-то момент она наконец опустила взгляд на землю и увидела почему. По другую сторону камня на траве лежал с закрытыми глазами обнаженный рыжеволосый мальчик, примерно её возраста.

- Нет! Бор! Не надо! - Ника в ужасе бросилась к нему и начала тормошить. Но душащие слёзы ничем не могли помочь. Её же предупреждали, а она не послушала... - Я не хотела! Превратись обратно. Пожалуйста... Ну, пожалуйста..

- Вера-Ника, ты чего ревёшь? - вдруг открыл глаза мальчик. - И где твой мольберт?