О некоторых проблемах сов

Глава 1

Каждое утро я покорно, ворча и раздражаясь, слушаю побудку будильника. Каждое распроклятое утро я выползаю из постели и далее, все более и более расстраиваясь и злясь, совершаю то, что другие делают на автомате, а некоторые даже и с удовольствием — просыпаюсь. Рассыпая кофе по столу, я кое-как организую себе турочку, а потом сижу, скорчившись, на табурете рядом с плитой и караулю свой напиток пробуждения. Кофе по-восточному начинает действовать где-то с третьей чашки, а до этого я вял, зол, и бессмысленно жесток. Вот так, сначала убедить себя с помощью запахов свежсваренного кофе, кофеина и тепла в том, что я проснулся, следом, пока не осознал, как же я спать хочу, быстро встать и засуетиться между холодильником и плитой, потому что начали подтягиваться остальные домочадцы, радостно кудахча насчет кофе, чаю, и что-нибудь горячее и сладкое просят. Любовь ко мне прямо пропорциональна тому, насколько я оправдаю запросы.

Дорога в метро проходит в полудреме, я вяло перевожу взгляд с одной блестящей детали на другую, лишь бы не задремать совсем. Вот перед носом блеснули кольца. Слишком ярко блестят — фианиты, наверное, а вот поблескиваетет чей-то шарф или даже палантин с люрексом, Поблизости вспыхнул и замерцал синий свет — у кого-то, значит, большой экран смартфона... глаза перебегают от блеска к вспышке и благодаря этому я не задремываю до объявления станции, на которой пора выходить. Собственно, вот сейчас, когда я встаю перед самыми дверями вагона, я и просыпаюсь, пусть ненадолго, но я приятно свеж и деятелен. Пройти быстрым шагом четыре троллейбусные остановки до моей работы — какое прекрасное ощущение! Очень помогает то, что минут пятнадцать-двадцать моего пути проходят, с одной стороны, мимо большущих газонов и я могу смотреть на прогуливающихся собак, а с другой стороны — очень красивые дома в стиле модерн. Пока они есть, дорога сама по себе приводит в самое радостное и возвышенное настроение, прямо до того мига, пока я не приду к себе. И вот тут из меня словно выпускают пар, я оседаю внутренне и сутулюсь внешне, получая на вахте ключ, и теперь только свежесваренный кофе спасет мою умственную активность. Хорошо. что поутру почти не приходится говорить, остальрное я успешно делаю в состоянии предзасыпания. Так я существую часов до трех. Раза два сварив кофе, все-таки к трем часам я просыпаюсь окончательно и становлюсь деятелен и предприимчив. Сейчас я могу все — даже выдержать очередной напор наших светских дам.

Официально у дам нашего отдела есть должности и обязанности, но это не настолько очевидно и заметно в сравнении с демонстрацией нарядов, причесок и бесконечным общением. Где-то после часу дня на стол в центре нашей рабочей комнаты извлекаются упаковки с нарезками и слетаются из комнат ближних и не очень говоруны, ради того чтоб себя показать и бутерброд схомячить. Разговоры самые изысканные, с воспоминаниями о тех великих персонах, которые некогда трудились (и гоняли в хвост и гриву этих говорунов), с рассказами о приключениях самих дам в ближних и дальних странах. А еще обязательно новости оперы — оперу и выставки любят наши дамы самой нежной любовью. Ближе к четвертому часу дня светские дамы и прочие говоруны собираются все-таки свернуть свой салон и расползтись по рабочим местам с зеркалами, а уж сразу после четырех гомон, грохот и стук каблуков сигнализирует, что дамы отправились на покурить перед дорогой и скоро можно будет работать. В пять часов наступает самое рабочее настроение. Я, такой любитель поработать после завершения официального рабочего времени не один, нас много, и старейшая сотрудница ближней части нашего этажа Эмма регулярно по вечерам после девяти проходит, звонко топая, по этим старинным гнутым дугою коридорам, проверяя двери и выгоняя сотрудников, кто совсем засиделся. Мы покорно всё выключаем, и понуро выползаем к вахте — и оттуда в ночь, неприютную сырость, снова в знобкий и тяжелый полусон. Как бы нам хотелось поработать и быть наедине с делами еще часок!

Сама по себе работа в институте (в это институт, кто бы что ни думал) — редкая удача, потому что тут хотя бы часть времени занимаешься действительно прекрасными вещами, прекрасными в своей реальности, ощутимости, когда видишь, как задуманное, твоя догадка, лихорадочная вспышка — вот оно, нашел, есть! Лично мне в самом деле нравится суметь найти нечто такое, о чем только догадывались, а оно и в самом деле существует. Немного греет самолюбие в те редкие случаи, когда осиливаешь протолкнуть публикацию в рецензируемый журнал. И тогда даже упомянут о тебе зарубежные, с позволения сказать, коллеги.И процитируют.

Самые лучшие минуты те, когда ко мне на кофеек около тех же трех часов и начала разгона дамского салона изящных сплетен приходит Лаврик. Знакомы мы с лихих аспирантских времен, когда были мы самонадеянны, веселы, всегда готовы к приключениям, хотя и самого умеренного вида. Вспоминается с нежностью беленая известкой печка-голландка на старинной даче, которую круглый год снимали наши общие приятели, в той печке в летние месяцы мы хранили запас белого польского сухого — только там никто из гостей не догадывался поискать вино, когда происходила лихая аспирантская вечеринка, с девушками, гитарой, где правил бал кто-то очень остроумный и вообще мир полон предчувствия нежности и величия. Когда я вижу Лаврика, бочком, осторожно протискивающегося к моим столам, я чувствую, что все же что-то неизменно с тех пор: самые лучшие, самые яркие идеи вспыхивают у нас не при встрече, а именно тогда, когда мы начинаем прощаться и опять застреваем в дверях с разговором о самом важном. Мы вместе сдавали кандидатские минимумы, вскоре, друг за другом защищались, женились, с некоторой виноватостью бросали курить, искали подработки, чтобы хоть как-то выжить, не бросая работу в институте. Осталось прежним понятное и принятое обоими нами желание говорить обо всем и искать истину, просто так, потому что это все-таки нужно — истинные результаты.

Очередная наша блестящая затея началась, как многие другие, из-за жуткой необходимости, в момент дикой нехватки времени ни на что, когда, кажется, даже я, всегда тихий и улыбчивый, могу больно ушибить взглядом. А рот вообще стараюсь не открывать — потому что в такие времена ядовит до крайности. Шло заполнение всяких таблиц, что, с одной стороны, работа на удивление дурачковая — переносить в эксельную таблицу данные из текстов и других таблиц, - а с другой — никто точнее тебя не разберет, какие именно данные нужны. С отвращением тыча пальцами по клавиатуре, то и дело вызывая эту пакость — таблицу символов, я бесился в бессильной злобе. Этот пошлый Exel, этот пошлый я, эта... форма Приложений, и почему так много сил уходит на то, чтоб преодолеть внутреннее сопротивление при выполнении этой очевидно незамысловатой работы: распознать немногие определенные символы и перенести это все в другой документ? Каждый год в конце ноября — отчеты, каждый год — сдача материала в лабораторные монографии по теме, и опять и снова — приходят светлые идеи и можно бы их проверить, а ты лупишь по клавишам, тоскуя и внутренне сопротивляясь неизбежной и необходимой (в буквальном смысле не обойдешь) работе над отчетом. К моменту полного моего осатанения на чай к дамам в кабинет явилась очередная, кажется, библиотекарша, и только появление Лаврика предотвратило то, что, наверное, давно должно случиться было: я им так и не сказал, как они мне мешают. Лаврик взглянул куда-то мимо всех, кивнул и приветствуя, и показывая, что зовет меня, и бегом скрылся за дверью. Повод хорош, да и три часа — время кофе. Я очень люблю бывать у Лаврика в его подвальном царстве. Во-первых, Лаврик, как многие обитатели старых городов, любит старинные вещи. Он обожает их бескорыстно, нежно, собирая чугунные утюжки, которыми, при большом умении. действительно можно гладить, стоит только нажечь угольков и насыпать в их чрево (а еще покачать этот утюг, чтобы уголья разгорелись и прогрели тяжеленное чудовище), у него стоят старые, работающие и нуждающиеся в починке Зингеры, столики и этажерки, которые когда-то были дешевой дачной мебелью, а теперь — раритет и антиквариат; у него потрясающие склады старинных флаконов из-под реактивов, коробочки от конфет, старинные инструменты самого непонятного назначения, и все это Лаврик складывает, как Плюшкин, на шкафы и полочки. Его стол я обхожу очень почтительно и соблюдая дистанцию, ибо это чревато: все ящики обязательно выдвинуты, из пары нижних будут торчать молоток и пассатижи, и нет никаких гарантий, что за дверцей не притаилась недавно получившая разводку пила, жаждущая проверить себя в деле. На столе у него — высоко организованный хаос, иногда даже можно угадать, что именно создается, но, главное, на столе вытяжного шкафа все идеально чисто и сейчас нас явно ждал кофе — то есть, Лаврик все приготовил, мне осталось только сварить. Этого я ему доверяю редко, только уж если я сам совсем плох. Я излагаю Лаврику свою грусть-тоску, а Лаврик смотрит и рационализирует, рассекая на фрагменты и составляя совсем неожиданно из тех же кусков совсем иное целое. — Значит, дело в том, чтобы изменить свое состояние? Работать без внутреннего сопротивления? Я тут же принялся бегать кругами, засунув руки в карманы халата поглубже, и говорить, что нет же, не совсем так — это простое послушание, исполнительство, у меня всегда (и у всех прочих) есть стадия оценки, это и есть "торможение", а потом меня и вообще понесло: отчего бы автоматические процессы, вроде составления отчетов, не делать и в самом деле автоматически? Есть же у нас автоматическая нервная система? Управляет всеми полыми внутренними органами - как-то: кровеносной системой, всем желудочно-кишечным трактом — дела все ответственное, от которых отвлекаться нельзя. И специально выделенная система с автоматическими рефлексами справляется хорошо. Поза тоже поддерживается автоматически. А тут — как бы создать шаблон поведения и чтоб отчет был... ну, как ходьба хотя бы. Какая бы рационализация была! Быстро, как двадцать минут до метро — проскакал по бумагам, ведь нас даже не задерживает и не затрудняет ни смена погоды, ни переходы дороги? Я сладострастно мечтаю, старательно обходя все более высовывающиеся навстречу мне какие-то клещи и отвертки из ящиков стола Лаврика и, враз выговорившись, вдруг замолкаю, опустошенный и потерянный, уставившись глазами в еще одну подробность стола Лаврика: большую хрустальную вазу, которая полна огрызков карандашей, ручек (скорее всего, не пишущих), гвоздиков, болтиков, мелких монет, кусочков проволоки и конечно, там еще скальпель, жуткого вида гинекологический пинцет и опять несколько отверток. Сегодня там красуется еще маленькая красная ручная дрель, похожая на игрушечный автомат. — Интересно, но невыполнимо. Пока — невыполнимо, — уверенно заключил Лаврик, — ты сегодня до девяти? Еще зайдешь? Лучше часов в семь — у тебя новый пик будет. Лаврик, еще студенческих лет начитавшись про биоритмы, продолжает строить графики умственной и физической активности, и утверждает, что может с некоторой небольшой погрешностью предсказать, в какие дни все получится особенно хорошо, а в какие — нет. Наши дамы про свои дни черного невезения у него обязательно узнают, и в эти даты мы наслаждаемся тишиной: как правило, хотя бы половина из них оказываются дома в отгулах. Да, а я, согласно его наблюдениям, надолго и прочно занесен в "совы". то есть к людям, категорически неспособным радоваться жизни в первую половину суток, с утра. Я ни на минуту не поверю, что в этих пиках активности что-то есть, но спустя четыре часа как минимум кофе я захочу. — Может, ко мне? Есть печенье. — Нет, я кое-что думаю. И ты мне будешь нужен здесь. Я поспешно удаляюсь, потому что до семи надо самому кое-что успеть: знаю я эти идеи — будет захватывающе, мы ухлопаем кучу времени и прервемся только когда нас выставит Эмма. Новая идея и способ решения могут отдавать детским идиотизмом при дальнейшем рассмотрении, а могут оказаться блистательны и потом будем удивляться: как раньше это никто не видел? Только бы он не затеял повторять опыты Дельгадо! У Лаврика очень ловкие руки. и электроды, думаю, он бы раздобыл или сделал бы их — но бритый череп и контакты внутричерепные носить не хочу. Впрочем, это слишком очевидный путь, и очевидно тупиковый.

К семи часам к Лаврику я успел, прибыл с пакетом крекеров и надеждой в этот же вечер добить хотя бы один из списков для отчета. На горизонте маячила возможность написать заявку на грант. Поэтому ко всему имеющемуся надо успеть сегодня просмотреть свежие публикации о прокрашивании нейронов на предмет выделения адренэргических рецепторов. Вот опять — прочесть и выделить описание методики и сделать список реактивов — задача простая, но где ж взять программу, чтоб просканировал текст, а она, умница, уж сама нужное отсеяла? Да, только новое выделить.

Лаврик к моему приходу, оказывается, расчистил половину своего старинного грандиозного стола (поди, такие делали для писцов в очень давние времена, чтоб всю деловую переписку разложить и переписать набело красивым почерком, с умеренными и самыми почтительными завитушками) и даже добыл какие-то бутерброды. Это заставило напрячься — еще и взгляд у Лаврика стал острый и оценивающий, прямо как в давние времена, когда он для опытов ловил бездомных кошек. До того беспечно наслаждавшиеся жизнью помоечницы под этим взглядом ощущали себя потенциальной добычей и удирали, спасая вдруг ставшей драгоценной, жизнь. Лаврик не то, чтоб не любил их — просто тема у него была такая, с исследованием электрической активности мозга кошек, что неизменно требовало хотя бы кошку для хронического опыта. Поэтому кошек Лаврик знал и понимал хорошо, а я не забыл про исследования центров эмоций, потребностей и удовольствий Дельгадо, которые были в наши студенческие времена едва ли не сенсацией. Про то, как рубильником можно выключать ярость начальства тогда шутить было весело. Лаврик кивнул на разогретую уже плитку — вари кофе, — и занялся хозяйством на столе. Я отогнал всякие смутные подозрения и занялся кофейком, вот, уж готов... и тут едва не подскочил, расплескивая кофе — потому что Лаврик смотрел именно тем отрешенно-проницательным взглядом которым оценивал головенку кошки — достаточно ли удобна для работы. Чрезкожная электростимуляция! - сказал он, и мне стало неуютно. Точно на мне опыты ставить сейчас начнет. Он как-то отрешенно покачал головой и сказал, что будем заниматься постижением дзен аналитически. Все, как положено по европейской позитивной науке — последовательно и с точным измерением. Пока еще смутная идея, которая охватила Лаврика, была следующей — мозг постоянно в работе, вот только внешние воздействия не всегда направлены на оптимизацию, все больше жрут ресурс паразитными процессами. Не успел я проглотить один из коварно предложенных бутербродов с чашкой удачно сваренного кофе, как Лаврик уж был готов к первому этапу исследований — он подступился ко мне с мелким прибором с кучей электродов-отведений и скомандовал закатать рукав. Я с трудом узнал игрушку. Две шкалы — частота импульсов и величина напряжения. Пара реостатиков — регулируется это очень плавно — и, разумеется, у него готова табличка для автозаполнения. За считанные двадцать минут я о себе узнал много нового — к примеру, что я равнодушен к прикосновениям холодного металла, но стекающая капля раствора электролита делает меня ржущим от щекотки мучеником, что расположение акупунктурных точек на мне стандартно, и что у меня проблемы с давлением. А то: иначе с чего бы мне постоянно кофеиниться? Меня отпустили с миром и еще с обещанием поделиться концепцией на выходе, у вахты. Концепция оказалась, по-моему, бредовой, слишком простой, и потому, может, где-то было рациональное зерно — смоделировать такое внешнее воздействие магнитными полями, чтоб у человека поддерживалось в мозге оптимальный баланс возбуждения и торможения, да еще бы и на положительных эмоциях, как бывает в моменты счастливых предвкушений. Методика отрабатывалась как-то скачками, налетами. Если сначала Лаврик все оглядывался на здоровенную распечатку с акупунктурными точками, то вскоре забросил это дело, потому что резкое падение сопротивления на коже в точечных участках было налицо, о чем свидетельствовали разные ощущения — от легкого пощипывания до дикой боли, когда электрод попадал в эту самую точку. Значит, искать их, как китайскому лекарю, с иголками необязательно. Мы сделали что-то вроде щеток из электродов — стало удобнее. С частотой импульсов проблем не возникало — на этот счет была неплохая литературная подборка. Но напряжение? Вот это была задачка: что же мы моделируем — исцеление мозга от болезни, или общее оздоровление? Немного утешало то, что вреда в любом случае ожидать не приходилось — наш водопроводчик, однажды заметивший на столе разложенные щетки электродов, радостно сообщил, что вот такой штукой некогда выводил себя из похмелья — и принялся показывать у себя на темени, куда следует приложить напряжение, чтоб сразу «как рукой». Мы с доверием отнеслись к сообщению — сочинять водопроводчик, кажется, не умел совершенно, приборов же разного назначения в свободном доступе в институте хватало — мог и в самом деле электоростимулятором пользоваться когда-то. Если жив — значит, уцелеем и мы. Данные накапливались, мы немного нервничали, и, кажется, топтались на месте — никакого прорыва, никакого улучшения, никаких тенденций. Глухо. Фиксация значений напряжения, графики дыхания, тесты на внимание и логику — все это казалось таким заурядным, тупым накопление фактов. Почти не сговариваясь, мы решили прерваться — да и праздники очередные были на носу и домашние намекали на посильную помощь. Так получился перерыв в неделю.

В те самые потрясающе бездельные последние дни года, когда по большей части официальные бумаги сданы, дамы взвинчены и порхают по коридорам в черном и блестящем, разнося ароматы оливье и водки, единственный шанс сохранить душевное равновесие — увильнуть в лабораторию и заняться тем, до чего руки обычно не доходят. Так мы с Лавриком оказались в лаборатории, уткнулись сначала в распечатки наработанных данных, а потом посмотрели друг на друга и рассмеялись: как просто! — Ритуля! - сказал Лаврик. — Она, искрометная наша! - согласился я. Была в институте в очень стародавние времена милая библиотекарша, Маргарита, от которой глохла и замирала техника. Это ее появление заставляло компьютеры бормотать влюбленный бред и из-за нее жевали бумагу принтеры и ксероксы. Маргарита смущалась, краснела, и тут начинали волноваться сотрудники — ибо в такой момент самые стойкие аппараты сдавались под натиском харизмы Ритули, даже перезагрузка не сразу выручала. А дело было в исключительно большом заряде статического электричества, что было заметно иногда в поздний час в темном коридоре: силуэт Маргариты отчетливо искрил синим. Именно это воспоминание и было последней искрой: сделать надо все иначе! Смысл воздействий — не в приложении точно такой же разницы потенциалов, а в создании именно сходной картины биотоков. То, чего мы хотим — имитация творческого состояния. Лаврик тут же выделил подходящий кластер данных, и, разумеется, приступил к проверке гипотезы на моей персоне. Наложение компенсирующих токов должно было создать именно такой рисунок распределения электрической активности на коже, как бывал в моменты нашей удачной работы. Как хорошо, что можно и регистрировать, и раздражать одним и тем же электростимулятором — надежность данных при такой методике только выше. Только мы решились — оказалось, что для полноценного воздействия не хватает отведений и нужно срочно изготовить еще четыре: попарно на точки обезболивания и так называемые «проводники» - вспомогательные акупунктурные точки. Слов нет приличных, чтоб передать, как мы изливали досаду и сомнения насчет затеи, возможности сделать все это своими руками и «на коленке», но я с грохотом рылся в запасах своих и у Лаврика, и методом ненаучного тыка мы нашли из чего и сообразили — как, и все-таки сделали эти отведения! Надо ли говорить, что без обязательной и легендарной синей изоленты не обошлось? Включили, протестировали — все работает, импульсы одинаково и синхронно подаются на все контакты. И мы рискнули. Мной. Сначала было только знакомое покалывание, потом — как-то холодно стало и, кажется, я попытался разобраться в ощущениях, задремал... Вокруг, оказывается, простирается ровное непрозрачное сияние. Тишина. Неподвижность. Покой больший, чем всемогущество. Так легко и без напряжения совершается все — но ничего и не должно совершиться. Я бы мог видеть все бывшее, и все будущее, но это все не имеет смысла. Сияние. Покой. Идеальное равновесие. Я не удивлен, я — даже не он, не она, я все сразу и еще оно. Это высший миг и далее только полная безмятежность. — Ох, ты ж, черт, где это я накосячил? — встревоженно бормочет Лаврик и, кажется, норовит протирать мне физиономию мокрым полотенцем, — ты хоть жив?! Я постарался подавить в себе всплеск прямо-таки зевсового гнева, не схватить его и не шмякнуть оземь (ишь, как разобрало, при моих-то посредственных физических данных) и прошептал: - Ты лишил меня нирваны. Я уже был там. - Какого дьявола?! Ты там был прекрасный, как царевна в гробу хрустальном; так, быстро кофе и рассказывай, что это было! - Там был покой и равновесие... кофе давай. Нирваны было жаль до слез: когда я еще раз такое испытаю? Оно было лучше моих снова про детство, про блики от воды и первые модели лодочек, которые гордо уплыли от меня. Давно это было: сделал своими руками и сам все испробовал. Все плавает-ходит. Злость побушевала, но я привычно задавил ее в себе, как бы не задеть, не причинить кому обиды. Осталась тонкая, как воспоминание о звуке флейты, грустное ощущение. Сиятельное состояние сменилось — и теперь думалось на удивление легче, хотя точно нужен был сторонний критик: сам я все находил идеальным, любая идея была восхитительна и схемы экспериментов набрасывались с легкостью, удивившей даже Лаврика. Выдохся я совершенно внезапно и впал в уныние — если эффект такой нестойкий, наверное, не стоит возиться, пойти, и присоединиться ко всем этим, с оливье и выпивкой? Все без толку. Я едва пересилил себя и остался, не пошел к дамам напиться, когда Лаврик, суетясь и испуганно поглядывая на меня, принялся заново что-то пересчитывать, совать мне на проверку таблицы, и стал сличать цифры. Неточности и опечатки виделись сразу, только едва хватало сил их исправить. Взгляд легко, не задерживаясь, скользил и виделось... странно так — все последовательности складывались в некий узор. Это было приятно и воспроизводимо. Вот, кажется, я уловил, что он, Лаврик, от меня хотел — и быстро сделал приближенную последовательность. - Может, все же смоделировать? Просчитать сначала. - Когда у нас будет хотя бы элементарный массив данных, то, конечно, модель... - и тут Лаврик с интересом посмотрел на меня, - Давай. Пока набросай на математически недостоверной выборке. Для прикидки. Наверное, это я зря взялся... никакой уверенности в результате не было — но привычный вызов в памяти таблиц Exel прошел без всякого сопротивления и я быстро прикинул, что и как... Если не вдаваться в подробности, то я минут за тридцать, оказывается, провернул работу, на которую понадобилась бы неделя. Даже выпить расхотелось. А дамы нас не тревожили! Кажется, мы нашли нечто. Но находка, или совпадение еще проверять и проверять. На ком? И я с интересом смотрю на Лаврика. Поехали?

Стадии нирваны он перенес практически без внешних перемен — я даже обзавидовался. Стадия зевсова гнева прошла блестяще — выдрал из электростимулятора проводки контактов и молча вышел из лаборатории. Я - следом. Лаврик дошел до моего кабинета, где, видимо, в самом разгаре был обмен самыми удивительными историями, случившимися с дамами за отчетный период: кого провожали, кому завидовали, кто получил целых два знака внимания. Шум с присюсюкиванием был отчетлив, и резкая тишина буквально обрушилась и отсекла время на фрагменты «до» и «после». Резко задвигались стулья и дамы, даже не бормоча ничего, живо собрались, салаты и бутерброды исчезли — я над плечом Лаврика видел это поразительное действо — приобретение бабским загончиком рабочего вида. Лаврик при том молчал, он только присутствовал. Когда обернулся ко мне, я чуть не брякнул «эка, харизма прет» и поспешил выйти из поля действия его харизмы электрического происхождения. Зевс, настоящий Зевс — так и гнет шеи взглядом. Кто бы мог такое предвидеть? Это надолго? Судя по стойкости эффекта возбуждения (а это было именно возбуждение, такой волевой напор, пробивающий буквально любую преграду навылет), Лаврик был почти чистым холериком, и я рискнул предположить, что это растянется как раз до утра. А утром будет как раз всплеск аналитических возможностей. Это же понятно: фазовость! Торможение и возбуждение, всплеск работоспособности и утомляемость — все сменяет друг друга циклически, вот так, парой пиков, и снова начинается новый цикл. Наверное, синхронизацию лучше проводить по утрам. Лаврик выслушал это, величественно склонив голову, а затем решительно прошел к компьютеру — благо, дамы уже занялись работой и не мешали. Жест — и я сразу понимаю, что мне предлагается воспроизвести ту модель. А легко! Вот только он так смотрит, ободряюще и защищая — и все легко. Без проблем. Или в самом деле наработался новый образец работы, или наша стимуляция еще действует. В общем, приятно и результативно. Но по коридору уже топочет Эмма — через двадцать минут она пойдет обратно, вырубая свет и гремя ключами. Нехорошо старушку утруждать, и мы торопимся успеть завершить работу и собраться на выход раньше. Этих двадцати минут нам и хватило, чтобы рассчитать оптимальную модель для коррекции состояний, прийти к выводу что лучше быть двухфазными, с парой рабочих пиков в сутки — утром и вечером, - а еще люто пожалеть о несдержанности Лаврика-Зевса. Дамы нашли собеседниц по дороге, и, уходя, мы слышали под сводами нашего полуподвального этажа чирикающие рассказы о двух маньяках с дикими взглядами. Нет, мымры, вы еще не знаете, какие мы маньяки. Я уже понял, как вас заставить работать без светских бесед.

На следующий день я вставал кажется, еще тяжелее, чем обычно. Хотелось в сон, закопаться в теплые нежные ощущения, не вылазить из греющего... постой! Вот оно — повтор! Хотя и слабый отблеск, воспоминание, но это она — нирвана! Непривычный гнев охватил меня и я с яростью вылетел на кухню: опять, наверное, посуда в раковине?! И дрыхнут все до упора. Я безжалостно включил полный свет, кипя праведным гневом, сделал несколько гимнастических движений и занялся кофе. Все, что хочешь сделать — делай сам! Остальные пусть поступают так же. На кой мне этот завтрак из сластей — просто кофе, просто пару ложек чего-то, и я пошел. В метро привычное мерцание и блески, толкотня и мне проще прижаться к двери и тихо стараться дремать, не привлекая внимания и не засыпая вполне. Но теперь, явно наблюдая и сохраняя вполне обычную внимательность на лице, я стал одновременно видеть все-все свои бумаги: что нужно доработать — и как; что придется вернуть на доработку, и как озадачить дамочек, чтоб и присесть до обеда не было возможности. Хватит с меня их. Вспомнил, как зовут того электрика, который практически не пьет, и который, наверное, сможет починить наш электронейростимулятор. Итак, проблема сов нами была решена — для двух конкретных научных сотрудников одного из очень многих институтов. Теперь мы с легкостью вскакиваем по утрам, когда за окном темень или зябкое летнее утро, резво, как пташки, делаем зарядку и без завтрака выпархиваем на работу — бегом, бегом, пока там только уборщицы гремят ведрами и растворяются в табачном дыме призраки покойных академиков — еще в париках и туфлях с пряжками. Мы быстро производим стимуляцию — сначала починенным прибором, а потом каким-то специально рассчитанным Лавриком рационом, чтоб не потерять драйв и бодрость. И тогда наступает нечто лучшее, чем нирвана — мы можем все. На самом деле — все: и просмотреть кучу статей, как перелистать, и написать отзыв, и пересмотреть отчеты по грантам, еще и писать статьи сил хватает. И эксперимент! В кои-то веки я не сомневаюсь года по два — стоит ли начинать, и как взяться за добывание оборудования? Лаврик теперь ходит важно, изо всех сил придерживаясь своей «божественной моды» - он блестяще справляется с этим состоянием, оборудование не ломает, только пара особенно истеричных дам уволилось — а остальное теперь очень хорошо. И даже стол стал выглядеть несколько менее расхристанным, зато он куда-то днями иногда ездит, и возвращается с глазами, полными неземного блаженства. Он шепчет «конфокал» - и мы понимаем: опять наснимал микрофотографий или целый фильм про динамику формирования синапсов. В дурацкое время вынужденного физиологического спада мы сожалеем, что анимагия невозможна. А то бы перекидывались двумя котами и мирно восстанавливали бы силы, подремывая у самых ламп, отсыпались бы на верху, на шкафах с документацией — только не с формалиновыми препаратами. После трех опять жизнь прекрасна — отлично думается, пишется, планируется, а потом и воплощается.

Я впервые с аспирантских лет перестал сожалеть о том, как оно все сложилось.