Нулевой Образец

Нулевой Образец

В человеческом мозге содержится около восьмидесяти шести миллиардов нервных клеток, и каждая из них связана с тысячами других. Мне всегда казалось удивительным, что столь сложное устройство способно породить нечто настолько непрочное, как человеческая личность. Достаточно небольшого кровоизлияния, удара по голове или нескольких минут кислородного голодания, чтобы навсегда исчезли воспоминания, привычки, любовь к музыке, ненависть к определённым людям и все те мелкие особенности, из которых складывается наше представление о себе. Между тем человечество потратило многие столетия, пытаясь доказать, что личность не ограничивается работой только нервной системы. Одни называли это душой, другие сознанием, третьи прибегали к столь сложным научным определениям, что за ними невозможно было различить никакого определённого смысла. Я принадлежал к последним, хотя теперь должен признать, что первые, возможно, были значительно ближе к истине.

С доктором Эдгаром Мортеном я познакомился за одиннадцать лет до его смерти, когда работал младшим преподавателем в медицинской академии Альбиона. В ту пору он уже пользовался известностью среди специалистов по экспериментальной неврологии, хотя широкая публика едва ли слышала его имя. Это был худой, необычайно высокий человек с длинными пальцами и невыразительным лицом. Я для себя в тот момент приметил, что он весьма схож с самим Августом Реином. Он почти никогда не улыбался, не интересовался политикой, совершенно не разбирался в живописи и, насколько мне известно, за всю свою жизнь не вступил ни в один брак. Всё свободное время он посвящал работе, а единственным развлечением считал древние шахматы, причём предпочитал играть против старых механических автоматов, поскольку, по его словам, машины гораздо реже обижаются на поражение. Наша дружба, если позволительно употребить столь близкое слово, возникла из общего интереса к трудам профессора Августа Реина. К тому времени от первых опытов знаменитого учёного нас отделяли многие десятилетия. Его разработки легли в основу целого ряда медицинских технологий, связанных с передачей и сохранением электрической активности нервных тканей. Некоторые ранние работы по-прежнему оставались за закрытыми дверьми, другие публиковались в настолько сокращённом виде, что невозможно было восстановить первоначальные методики. Однако именно с этих исследований началась современная нейроматричная медицина, позволившая возвращать подвижность парализованным людям и восстанавливать повреждённые участки головного мозга. Мортен относился к Реину с почти религиозным почтением, что иногда признаюсь пугало меня. В его кабинете висел небольшой портрет профессора, под которым был написан старинный латинский девиз: Non omnis moriar. Однажды, ещё в начале нашего знакомства, я спросил, почему он выбрал именно эту надпись. Мортен некоторое время рассматривал портрет, затем ответил, что смерть представляет собой не столько биологическое событие, сколько техническую неисправность, с которой медицина рано или поздно научится справляться. Обязательно научится. Я рассмеялся, приняв это замечание за обычное учёное бахвальство, но он не разделил моего веселья и попросил больше не употреблять слово невозможное при обсуждении человеческого мозга. Впоследствии наши встречи стали редкими из-за того, что я оставил преподавание и поступил на службу в медицинское управление северных провинций, тогда как Мортен возглавил небольшой исследовательский институт на южной окраине Альбиона. Мы продолжали обмениваться электронными письмами, преимущественно по вопросам профессионального характера, но последние два года его ответы становились всё короче. Иногда он неделями не реагировал на мои сообщения, а однажды почтой прислал совершенно пустой лист. Да, тот самый, который в конверте и с печатью, я в тот момент даже ненароком понюхал бумагу. На листе не было ни слова и как бы я не пытался обнаружить возможный отправленный мне секрет. Белый лист для меня остался просто белым листом. Впрочем, уже позднее, когда я собирался выбросить конверт, мне удалось заметить особенность. Если поднести бумагу к яркому свету, на её поверхности можно было различить несколько крошечных проколов, настолько тонких, что при обычном освещении они оставались совершенно незаметными. Отверстия располагались на первый взгляд совершенно беспорядочно, хотя расстояние между некоторыми из них казалось подозрительно одинаковым. В конце концов я решил, что Мортен воспользовался старой бумагой, случайно повреждённой каким-нибудь канцелярским приспособлением, и больше к этому вопросу не возвращался.

О смерти доктора я узнал семнадцатого ноября из короткой газетной заметки. Сообщалось, что известный специалист по восстановительной неврологии скончался в собственной лаборатории от обширного кровоизлияния в мозг. Ему было шестьдесят восемь лет. Похороны были закрытыми, поскольку ближайших родственников у покойного не обнаружилось. На следующий день мне позвонил сотрудник юридического направления научного наследия и сообщил обстоятельство, которого я никак не ожидал: согласно завещанию Мортена, все его личные бумаги, научные журналы и неопубликованные материалы переходили в моё распоряжение. Включая доступ к некому нулевому пациенту. Признаться, известие это поставило меня в некий тупик. Мы с Мортеном поддерживали добрые отношения, однако в последние годы виделись чрезвычайно редко, а наша переписка ограничивалась преимущественно научными вопросами. У него имелись коллеги, многолетние сотрудники и ученики, куда лучше знакомые с его исследованиями. Почему же из всех этих людей он выбрал именно меня? Особенно странным казалось упоминание нулевого пациента, о котором я прежде никогда не слышал. Я даже переспросил, не произошла ли какая-нибудь ошибка, но представитель управления заверил меня, что именно моё имя было указано в завещании, а регистрационный номер личности тому подтверждение. Никаких объяснений своему решению Мортен не оставил, и я решил, что ответы, возможно, найдутся среди его бумаг. Я прибыл в институт спустя три дня после похорон. Здание стояло на невысоком холме, в стороне от жилых кварталов, окружённое старым садом и невысокой кирпичной оградой. Когда-то здесь располагался частный санаторий, и от прежних времён сохранились широкие коридоры, высокие потолки и большие окна, выходившие на заболоченные луга. Я помню, что ещё у ворот почувствовал неприятный химический запах, напоминавший смесь антисептика и нагретой электро изоляции. Меня встретил помощник директора, некто господин Фелпс, человек лет сорока с рыхлым лицом и воспалёнными глазами. Он выглядел так, словно не спал несколько суток. Узнав цель моего приезда, Фелпс заметно обрадовался и сказал, что все документы уже приготовлены и ожидают меня. Когда мы проходили по главному коридору, я обратил внимание на нескольких рабочих, снимавших со стен старые коммуникационные панели. Провода свисали из отверстий целыми пучками, а на полу стояли ящики с разбитыми приборами.

— У вас смотрю тут ремонт? — спросил я.

— В некотором роде можно сказать и так.

— После смерти директора обновляете институт?

Фелпс поколебался.

— Как раз таки он и распорядился демонтировать оборудование. Ещё при жизни. А раз документ был подписан, то и работы должны быть выполнены.

Мы остановились возле закрытой двери. На металлической табличке значилось: Лаборатория экспериментальной нейрофизиологии. Секция IV.

— Доктор Мортен в последние недели был нездоров, — продолжал мой спутник. — Он почти не покидал института и требовал отключать всю аппаратуру после шести часов вечера. Чтобы вы понимали, совершенно всю. Иногда собственноручно выдёргивал кабели из распределительных шкафов. Мы думали, что у него развивается старческое расстройство. К сожалению, теперь уже ничего нельзя установить.

Он говорил таким тоном, каким обычно сообщают о досадной административной неприятности. Однако когда я попросил показать помещение, где умер доктор, Фелпс побледнел и ответил, что доступ туда временно запрещён.

— Из-за полиции я полагаю? — предположил я.

— Если бы, но нет. Как вам сказать, просто там ещё не всё приведено в порядок.

В кабинете Мортена меня ожидали шесть больших деревянных ящиков, наполненных рукописями, пластинами памяти и медицинскими журналами. На столе лежали его очки, старинная авторучка и толстая тетрадь в чёрном переплёте. Портрет Реина по-прежнему висел на стене, но латинская надпись под ним была заклеена широкой полосой непрозрачного скотча. Я осторожно отклеил его и обнаружил, что кто-то процарапал на деревянной раме несколько слов: я был неправ.

— В документе говорилось так же про некого нулевого пациента. — спросил я.

— Смею признаться, я даже не представляю о ком идёт речь, пациентов в институте более нет. Быть может среди его архива вы сможете что-то найти, а я со своей стороны если что либо обнаружу, то незамедлительно сообщу вам.

— Да, конечно. Спасибо мистер Фелпс.

Я забрал весь архив и перевёз в свой офис. В течение первых двух недель работа с его архивом не представляла для меня особого интереса. Большую часть материалов составляли протоколы испытаний искусственной нервной ткани, таблицы электропроводимости, медицинские заключения и многочисленные черновики статей, которые Мортен по каким-то причинам так и не решился опубликовать. Из этих документов следовало, что около девятнадцати лет назад институт приступил к разработке нейроматричного заменителя, в основе предназначенного для восстановления повреждённых участков спинного мозга и что уж там греха таить, и самого мозга. Препарат получил обозначение НМ-17 и первоначально представлял собой полупрозрачную волокнистую массу, способную принимать электрические импульсы живой нервной ткани и передавать их с минимальными искажениями. Результаты первых испытаний казались исключительными. Люди с тяжёлыми повреждениями позвоночника возвращали подвижность конечностей. Пациенты, прежде утратившие способность ощущать прикосновения, снова чувствовали тепло и холод. В нескольких случаях удалось восстановить зрительные функции после разрушения определённых участков нервных путей. Однако вскоре комиссия прекратила финансирование проекта, сославшись на недостаточное изучение долговременных последствий. В официальных материалах упоминались воспалительные осложнения, иммунные реакции и психические расстройства, возникшие у части пациентов после операции. Странности же начинались в личных записях Мортена.

Первый необычный случай относился к преподавателю математики по имени Генрих Вальд. После промышленной аварии мужчина утратил чувствительность правой руки, и пересадка искусственной ткани позволила ему восстановить почти все двигательные функции. Полгода состояние пациента оставалось удовлетворительным. Затем Вальд начал жаловаться на ночные непроизвольные движения пальцев. Врачи объясняли это нарушениями нервной регуляции, но сам больной настаивал, что рука двигается осмысленно и самостоятельно. По словам его супруги, однажды ночью он проснулся оттого, что собственные пальцы медленно сжимали его горло. Вальд попытался отвести руку другой рукой, однако ничего не получалось и мужчине пришлось ударить запястьем о край кровати, чтобы освободиться. Через месяц преподаватель обратился к хирургу с просьбой удалить восстановленный участок нервной ткани. Получив отказ, он самостоятельно отсёк себе кисть промышленным резаком. На одном из листов фамилия лечащего хирурга была исправлена от руки. Первоначально она значилась как Жаров, однако первую букву кто-то зачеркнул. Я не придал этому значения, решив, что речь шла об обыкновенной ошибке при заполнении медицинской карты. В заключении сообщалось, что пациент находился в состоянии тяжёлого психоза из-за переработок и необходимости подрабатывать в местах производства тяжёлых газов. Мортен же оставил на полях короткую запись: росле ампутации движения пальцев продолжались. Я перечитал эту фразу несколько раз, пытаясь понять, что именно он имел в виду. Возможно, речь шла о фантомных ощущениях, хорошо известных медицине ещё с древности. Однако на следующей странице обнаружилась фотография небольшого лабораторного контейнера, внутри которого лежала отсечённая кисть. К пальцам были прикреплены электроды. Под снимком стояла дата, соответствовавшая шестому дню после ампутации, и подпись: Реакция на звуковые раздражители сохраняется. Поразительно. Цикл 317.

Второй случай оказался ещё более неприятным. Пациентка по имени Марта Элден, тридцати девяти лет, лишилась зрения вследствие повреждения зрительных нервов. После операции с использованием НМ-17 зрение постепенно восстановилось, но через три месяца женщина начала видеть в помещениях посторонних людей. Сначала это были неопределённые силуэты, возникавшие на периферии зрения, однако позднее она стала различать лица, одежду и движения. Видения не исчезали при закрытых глазах. Более того, пациентка утверждала, что некоторые фигуры смотрят на неё так, словно пытаются понять, видит ли она их. Судя по документам Мортен лично беседовал с женщиной. В сохранившемся протоколе приводился следующий разговор. В верхней части документа стояло обозначение обследования Е-19, однако первая буква была перечёркнута тонкой линией. Рядом Мортен собственноручно вписал новое обозначение, значение которого мне выяснить не удалось.

— Вы понимаете, что эти люди могут быть лишь временными зрительными галлюцинациями?

— Понимаю, доктор.

— Тогда почему они вас так пугают?

— Мне кажется что некоторые из них словно понимают, когда я на них смотрю.

— Что вы имеете в виду?

— Обычно они стоят неподвижно, практически никогда не ходят. Но стоит мне обратить свой взгляд на солнце, они тут же поворачиваются и все смотрят на меня.

— Они с вами разговаривают?

— Не сказала бы, разве что пытаются.

— Прикасаются?

— Нет. Но вчера один из них подошёл очень близко. Это была пожилая женщина в белой больничной рубашке. У неё не было нижней челюсти, а язык свисал на грудь. Она пыталась что-то сказать, но я слышала только влажное бульканье. Потом она попыталась взять меня за руку. Я ничего не почувствовала, однако утром на запястье появились синяки.

Через девять дней Марта Элден ослепила себя раскалённой металлической спицей. Вопреки ожиданиям врачей, видения не исчезли. Женщина утверждала, что теперь видит призрачные фигуры ещё отчётливее, поскольку настоящие предметы больше не мешают их различать. Последняя запись относилась к её пребыванию в закрытой психиатрической лечебнице. Пациентка отказывалась спать и отказывалась есть, постоянно просила прогнать всех этих людей. Особенный ужас внушал ей мужчина с хирургически вскрытой спиной, который каждую ночь становился ближе. В конце концов женщину нашли мёртвой. Она задохнулась, затолкав себе в рот простынь.

Третий пациент, некий Артур Белл, последняя буква «л» в фамилии по неизвестной причине была зачёркнута, страдал тяжёлым поражением периферической нервной системы. Плюс, судя по датам он был одним из первых пациентов института. Первые недели после пересадки НМ-17 его состояние заметно улучшалось, однако вскоре мужчина начал жаловаться на необычные ощущения, возникавшие без всякого внешнего воздействия. Сначала ему казалось, будто по коже медленно ползают насекомые, забираясь под одежду и собираясь в складках живота. Бел просыпался посреди ночи оттого, что кто-то словно проводил острым предметом вдоль его позвоночника, оставляя длинные, мучительно саднящие порезы. Иногда он чувствовал, как невидимые пальцы сжимают его горло, и хватался за шею, пытаясь освободиться, хотя дыхательные пути оставались совершенно свободными. Позднее появились боли, которые пациент уже не мог описать привычными словами. Ему казалось, что внутри живота медленно раздвигают органы, что кто-то просовывает руку между рёбрами и сжимает лёгкое, а затем, не отпуская его, начинает поворачивать. Во время одного из приступов Бел уверял врачей, что чувствует, как у него извлекают глаз из глазницы, причём ощущает не только мучительное натяжение зрительного нерва, но и холод воздуха на обнажённой внутренней поверхности века. Осмотр не обнаружил никаких повреждений. Особенно тяжёлыми были приступы, сопровождавшиеся ощущением переломов. Мужчина подробно описывал, как ломаются кости его пальцев, как острые обломки медленно проходят сквозь мышцы и упираются в кожу изнутри. При этом он не мог пошевелить рукой, поскольку всякая попытка движения вызывала новую волну боли. Рентгеновские снимки неизменно показывали совершенно здоровые кости. Со временем ощущения стали ещё более противоестественными. Бел жаловался, что иногда чувствует себя сразу в нескольких телах. Однажды он пришёл в сознание после продолжительного приступа и рассказал, что одновременно ощущал собственные руки, прикованные к больничной койке, чьи-то босые ноги, стоявшие на холодном каменном полу, и чужую грудную клетку, которую с силой раздвигали хирургическими инструментами. В другой раз он начал кричать, что ему отрезают язык, хотя в действительности спокойно лежал на кровати. Врачи пытались успокоить его, но пациент захлёбывался слюной и настойчиво повторял, что чувствует собственный язык отдельно от тела, будто тот всё ещё лежит на металлическом столе и кто-то медленно протыкает его иглой. Наиболее странный случай произошёл во время очередного обследования, когда Бел вдруг принялся умолять врача прекратить операцию над какой-то женщиной. Он называл её по имени, утверждал, что чувствует разрез на её животе, и с ужасом описывал, как холодный инструмент касается внутренних органов. Между тем в палате не проводилось никаких процедур, а сам пациент находился под наблюдением уже несколько часов. Мортен отметил, что во время подобных приступов Бел иногда называл незнакомые имена, говорил о помещениях, в которых никогда не бывал, и упоминал обстоятельства чужих смертей, о которых не мог иметь никаких сведений.

В последние месяцы состояние мужчины стало совершенно невыносимым. Он почти перестал спать, поскольку всякий раз, закрывая глаза, ощущал себя в чужом теле, нередко подвергавшемся мучительным повреждениям. Однажды Бел сообщил, что в течение нескольких часов чувствовал, как его медленно сжигают. В другой раз он ощущал удушье и давление воды в лёгких, продолжая при этом свободно дышать. Иногда приступы накладывались друг на друга, и тогда пациент кричал, что не понимает, какую именно боль испытывает. Он неоднократно просил врачей удалить пересаженную ткань, но Мортен отказал, сославшись на опасность повторного вмешательства. Последняя сохранившаяся запись относится к посещению палаты Бела местным врачом. Мужчина сидел на полу, прижимая ладони к ушам, и утверждал, что слышит крики людей, которых не может увидеть. Он умолял дать ему что-нибудь, что поможет избавиться от ощущения боли. Через четыре дня Артура Бела нашли мёртвым возле вскрытого электрического распределительного шкафа. Обе его руки были обожжены почти до костей, а на ладонях обнаружились многочисленные повреждения. В медицинском заключении причиной смерти значилась остановка сердца вследствие поражения электрическим током. Однако на полях отчёта Мортен оставил небольшую запись, которую я заметил не сразу: Пациент утверждал, что при электрическом воздействии чужие ощущения на несколько секунд прекращаются. Необходимо выяснить, происходит ли это вследствие подавления нервной активности или по иной причине. Ниже, уже другими чернилами, он дописал: После смерти Бела количество независимых реакций в контрольном образце увеличилось на одну.

К тому времени я уже начал подозревать, что Мортен обнаружил нечто значительно более серьёзное, нежели обычные побочные явления экспериментального лечения. Из девятнадцати пациентов, чьи истории болезни сохранились в архиве, одиннадцать умерли при обстоятельствах, связанных с тяжёлыми психическими нарушениями. Четверо просто исчезли из всех сводок. Двое в данный момент находились в закрытых лечебницах. Судьба остальных оставалась мне так же неизвестной, но они не были под грифом пропажи. Объединяло их одно обстоятельство, каждый из них после пересадки искусственной ткани рано или поздно начинал жаловаться на ощущения, происхождение которых невозможно было объяснить состоянием собственного организма. Наиболее тревожной оказалась запись, сделанная Мортеном за три года до смерти. Она состояла всего из двух предложений: сегодня мы впервые доказали, что боль передаётся между независимыми образцами. Если измерения верны, расстояние не имеет никакого значения.

Я вернулся в институт в начале декабря, намереваясь получить доступ к материалам, не вошедшим в переданный мне архив. Фелпс встретил меня без особой радости. За прошедшие недели здание заметно опустело, часть сотрудников была уволена, некоторые лаборатории закрылись, а по коридорам уже не разносились привычные звуки медицинского оборудования. Помощник директора сообщил, что учреждение готовят к продаже частной компании Эйдолон Биосистемс, крупной медицинской корпорации, головной офис которой располагался в Альбионе. Мне было известно, что компания занималась разработкой искусственных нервных тканей, нейропротезированием и восстановлением повреждённых участков головного мозга, однако её основные исследовательские учреждения находились не на Кларионе, а на Луне, где за последние десятилетия сформировался один из крупнейших центров экспериментальной нейрофизиологии.

— Странно, — заметил я. — Насколько мне известно, у Эйдолона нет действующих лабораторий на Кларионе. Зачем им понадобилось покупать старый институт?

— Насколько я понимаю, само здание их интересует меньше всего, — ответил Фелпс. — Речь идёт преимущественно об оборудовании, патентах и оставшихся исследовательских материалах. Всё, что представляет какую-либо ценность, собираются переправить на Луну. Остальное, вероятно, продадут или уничтожат.

— Включая архивы Мортена?

— Те, которые ещё находятся здесь. Ваше наследство, разумеется, никто трогать не собирается. По крайней мере, пока.

Последние слова он произнёс с некоторым раздражением, после чего объяснил, что представители компании уже несколько раз посещали институт и проявляли необычайный интерес к ранним исследованиям нейроматрицы. Особенно их занимали материалы, связанные с работами Августа Реина. Фелпс признался, что не вполне понимает причину такого внимания, поскольку большая часть соответствующей документации была передана государственным учреждениям ещё много десятилетий назад. После закрытия первоначальных исследовательских программ почти всё сохранившееся оборудование и архивы Реина вывезли с Клариона на Луну, где для их изучения создали специальные лаборатории. По словам Фелпса, именно на основе этих старых исследований впоследствии и возникло несколько направлений, которыми теперь занимался Эйдолон Биосистемс.

— Выходит, они намерены вернуть себе собственное наследство? — спросил я.

— Можно сказать и так. Хотя меня несколько удивляет, что компания такого масштаба заинтересовалась нашим скромным учреждением. Господа из Эйдолона имеют в распоряжении лаборатории, с которыми мы не могли сравниться даже в лучшие годы. Что нового они рассчитывают обнаружить в старых приборах Мортена, я совершенно не представляю.

— Возможно, их интересуют результаты последних опытов.

Фелпс посмотрел на меня и на некоторое время замолчал.

— Вот именно этого я и опасаюсь, доктор. Некоторые из этих результатов лучше бы вообще никогда не покидали стен института.

— А государственное управление не возражает против передачи столь старых исследований частной компании? — поинтересовался я. — Насколько мне известно, часть подобных материалов до сих пор находится под ограничениями.

— Насколько я понимаю, Эйдолон давно работает по государственным контрактам, — ответил Фелпс. — Более того, некоторые его лунные лаборатории имеют особый статус и обслуживают исключительно правительственные исследовательские программы. Впрочем, я никогда особенно не интересовался их внутренним устройством. Меня лишь удивило, что представители компании получили разрешение ознакомиться с нашими архивами почти сразу после подачи заявки, тогда как обычному университетскому исследователю пришлось бы добиваться подобного допуска годами.

Когда я упомянул о пациентах НМ-17, лицо его изменилось.

— Вам не следовало читать эти бумаги, не понимаю, зачем Мортен оставил истории болезней вам. — произнёс он.

— Вас что-то в этом смущает?

— Да, конечно, вы совершенно ни коим образом не связаны с данным проектом. И не понимаете, на что пришлось пойти многим, кто тут работал.

— Имеете ввиду людей, которые умерли после операций?

— Люди часто умирают после операций, доктор. Особенно в таких местах, как это. — Он тяжело, очень тяжело вздохнул.

Мы долго сидели друг напротив друга, разделённые письменным столом, на котором лежала стопка документов. Наконец Фелпс вынул из кармана небольшой ключ и положил его передо мной. Он сказал, что Мортен и правда оставил отдельное распоряжение относительно материалов четвёртой лаборатории и данные о том самом нулевом пациенте якобы находятся там. После смерти директора помещение следовало полностью уничтожить, однако руководство института не решилось выполнять приказ до завершения юридических процедур. Теперь там оставалось несколько старых аппаратов, архивная консоль и шкаф с экспериментальными образцами.

— Вы конечно можете посмотреть, — сказал Фелпс. — Только прошу вас ничего не трогать.

— Хорошо, я постараюсь.

— Охх, хотя мне всё равно осталось тут недолго. Делайте что хотите. С юридической точки зрения, вы можете это сделать.

Четвёртая лаборатория располагалась в подземной части здания. Спустившись по узкой лестнице, я оказался в длинном коридоре с низким потолком, вдоль которого тянулись старые трубопроводы. Помещение оказалось просторнее, чем я предполагал. В центре стоял большой операционный стол, окружённый сложной конструкцией из манипуляторов, мониторов и измерительных приборов. Слева находились несколько герметичных шкафов. Справа, рабочее место оператора с архивной консолью, на поверхности которой виднелись многочисленные царапины. Воздух пах застоявшимся спиртом и чем-то сладковатым, напоминавшим начинающее разлагаться мясо. Я включил консоль от переносного аккумулятора, который предусмотрительно захватил с собой. На экране появились старые каталоги. Большинство записей было повреждено. Среди файлов обнаружился небольшой фрагмент старой регистрационной ведомости, относившейся ещё ко времени первых исследований Реина. Документ содержал несколько последовательностей буквенных обозначений, расположенных в плотные горизонтальные строки. Некоторые символы повторялись, другие встречались лишь однажды, но никакой закономерности в их расположении я не заметил. Судя по сохранившимся пометкам, ведомость использовалась для учёта ранних экспериментальных образцов, однако соответствующие пояснения были утрачены. Я скопировал её вместе с остальными материалами и вскоре переключился на более интересные записи.

Архивный фрагмент R/0-17

01: АЛБЮЦДНОУФЪ

02: ЦЕУФНЬБЖГСА

03: ПРГПЦЬАФВГО

04: КЙЛКЮЦВМЬАЩ

05: ВОДТЗРЗАЩИЁ

06: ИНДФРЪЁЙЧГО

07: ЪГМЛЛТТФЬЩЯ

Первоначальный формат записи не установлен. Сопроводительные сведения отсутствуют.

Но один файл, обозначенный как Операция 47, внутренний протокол к счастью удалось восстановить почти полностью. Запись начиналась с изображения хирургического помещения. На столе лежал мужчина средних лет, худой и с заметными следами предыдущих операций на позвоночнике. Его руки и ноги были закреплены ремнями. Возле стола находились трое хирургов, две медицинские сестры и сам Мортен. Из сопроводительного заключения следовало, что пациент страдал прогрессирующим разрушением пересаженной нервной ткани и добровольно согласился на её удаление. В заключении также упоминался экспериментальный препарат с обозначением Ц-4, причём первая буква была зачёркнута и заменена другой. Подобные исправления встречались мне в документах Мортена и раньше, поэтому я не стал уделять им особого внимания. Операция началась обычно. Врачи вскрыли старый рубец, осторожно раздвинули мышцы и обнажили участок позвоночника. Пациент находился под местной анестезией и сохранял сознание, поскольку исследователи намеревались наблюдать его реакции в ходе процедуры. Смею заметить я не понимал, почему именно под местной анестезией. На двенадцатой минуте хирург обнаружил, что искусственная ткань значительно разрослась внутри его тела. Тонкие сероватые волокна оплетали нервные корешки, проникали между позвонками и уходили в окружающие мышцы. При прикосновении инструментов отдельные участки волокон начинали сокращаться, словно мелкие черви.

— Они реагируют на механический раздражитель, — заметил один из хирургов.

— Разумеется, — ответил Мортен. — Это ведь нервная ткань.

— Но мы ещё не затронули соединения связанные с центральной системой ткани. Данная реакция нова для нас.

— Значит продолжайте.

Когда хирург попытался отделить первый пучок волокон, пациент вскрикнул. Это был короткий, совершенно обыкновенный крик человека, почувствовавшего боль. Врач остановился, проверил анестезию и попросил мужчину немного потерпеть. Затем инструмент снова коснулся ткани. На этот раз пациент закричал значительно громче. Его тело выгнулось, ремни натянулись, а пальцы судорожно сжались. Он кричал и умолял прекратить операцию, повторяя, что чувствует, как его режут и словно вспарывают живот, хотя хирургические инструменты находились возле позвоночника. Мортен с холодными нотками в голосе приказал продолжать. Следующие минуты оказались настолько мучительными для просмотра, что мне несколько раз приходилось останавливать запись. На экране было видно, как врачи последовательно отделяют разросшиеся волокна, а пациент мечется на столе, пытаясь освободиться. В какой-то момент он начал кричать одновременно о боли в ногах, руках, груди и голове. Потом его голос изменился. Мужчина произносил слова, не относящиеся к операции, называл незнакомые имена, просил отпустить детей и умолял какого-то человека перестать бить его по лицу. Простыми словами он начал бредить. Хирург предположил, что пациент находится в состоянии тяжёлого психического возбуждения. Мортен потребовал записывать каждое его слово на отдельную аппаратуру. Наконец один из врачей полностью отделил небольшой участок искусственной ткани и положил его в металлический лоток. Пациент мгновенно перестал кричать, его дыхание стало частым и поверхностным, но через несколько секунд он сумел повернуть голову и посмотреть на врача.

— Верните, — прошептал он.

— Что вернуть?

— Верните её...

Хирург посмотрел на Мортена в недоумении.

— Пациент просто дезориентирован и в шоковом состоянии из-за боли.

— Верните её, — повторил мужчина. — Пожалуйста. Прошу вас... верните её... Она там одна, совсем одна...

В этот момент камера зафиксировала движение в металлическом лотке. Отделённый кусочек ткани медленно сокращался, меняя форму. Он был не больше человеческого пальца и напоминал сероватый комок мокрых нитей. Когда одна из сестёр коснулась его хирургическим пинцетом, пациент снова закричал. Мужчина бился в ремнях, извивался, срывал голос, а затем начал захлёбываться собственной слюной. Его лицо покраснело, из носа потекла кровь. На мониторе сердечной деятельности возникли резкие нарушения ритма. Один из хирургов приказал немедленно прекратить эксперимент, однако Мортен словно не слышал его. Он смотрел на маленький кусочек ткани в лотке с чувством великого открытия.

— Ещё раз, — произнёс он.

Сестра отказалась выполнить это поручение, тогда Мортен взял пинцет сам. Он осторожно сжал сероватый комок и немного приподнял. На операционном столе мужчина издал такой звук, что я невольно отодвинулся от экрана. Это уже не было человеческим криком. Казалось, из его горла одновременно вырывались несколько голосов, наложенных друг на друга. Мортен отпустил нервную ткань обратно в лоток, а пациент умер через четыре минуты от остановки сердца. Но запись продолжалась ещё какое-то время. Врачи пытались реанимировать мужчину, пока Мортен проводил измерения отделённого образца. Приборы показывали устойчивую электрическую активность, несмотря на отсутствие кровоснабжения, дыхания и какого-либо физического соединения с человеческим организмом. Позднее на экране появились результаты спектрального анализа. Они представляли собой наборы сложных кривых, значение которых я понял далеко не сразу. В конце записи Мортен, оставшись один в операционной, произнёс несколько слов, обращаясь, по-видимому, к собственному диктофону:

— Мы удалили одиннадцать граммов ткани. Пациент к сожалению умер, что касается количества регистрируемых нервных структур, то их количество не уменьшилось. Напротив, их стало больше. Я насчитал четыреста семь независимых реакций на болевой раздражитель. Четыреста семь, хотя прежде мы наблюдали лишь одну. Не могу пока объяснить происхождение остальных.

Он некоторое время молчал и смотрел на мёртвого пациента.

— Возможно, нам следует пересмотреть само понятие независимой нервной системы. Каким то образом, она словно начинает жить своей собственной жизнью.

Запись оборвалась. Я сидел в пустой лаборатории, не чувствуя холода, хотя температура здесь едва достигала четырнадцати градусов. На экране неподвижно застыл последний кадр: металлический лоток с небольшим сероватым комком внутри. Неожиданно мне показалось, что за спиной кто-то вздохнул. Я обернулся, моё сердце заколотилось словно я пробежал только что целый марафон.

Никого не было.

На следующий день я обратился к доктору Альберту Бетвору, специалисту по нейрофизиологии, с которым прежде неоднократно сотрудничал. Я не стал рассказывать ему об обстоятельствах смерти Мортена и ограничился просьбой изучить несколько экспериментальных записей. Бетвор согласился, хотя предупредил, что не занимается практической медициной уже более десяти лет. Мы провели вместе почти шесть часов. Он внимательно просмотрел результаты измерений, несколько раз возвращался к определённым фрагментам и в конце концов попросил показать ему первоначальные расчёты. По его словам, Мортен использовал необычную методику анализа электрической активности, позволявшую выделять устойчивые структуры сигналов внутри общего нервного шума. Для упрощения обработки Мортен пользовался системой из тридцати трёх условных обозначений, каждое из которых соответствовало определённому типу регистрируемого импульса. В его старых рабочих тетрадях сохранилась таблица, где каждому обозначению был поставлен в соответствие один из знаков русского алфавита, включая редко употребляемую букву «ё». По всей видимости, учёный использовал эту систему исключительно ради удобства при составлении сравнительных таблиц. Бетвор не придал ей особого значения, заметив лишь, что подобные условные обозначения часто встречаются в лабораторных архивах и сами по себе ничего не говорят о природе исследуемых сигналов.

Это само по себе не было открытием. Подобные методы применялись для изучения памяти и передачи двигательных команд. Однако в архивных данных обнаруживалось обстоятельство, которое Бетвор счёл невозможным. Один и тот же набор нервных импульсов возникал в нескольких образцах одновременно. Причём образцы находились в разных лабораториях.

— Насколько далеко друг от друга? — спросил я.

— Судя по документам, один был здесь, в Альбионе, другой аж в северной провинции. От одного пациента до другого было почти восемьсот километров.

— Возможно, что они получали общий внешний сигнал в одно и то же время?

— Возможно конечно. Но тогда мы должны были бы обнаружить в истории канал передачи, общее согласование времени и всё подобное...

Бетвор открыл новую таблицу и указал на несколько последовательностей чисел.

— Посмотрите вот на это. В первом образце возникает реакция на раздражитель. Через очень короткое время точно такая же структура регистрируется у второго пациента. Затем, что самое невероятное у третьего. Затем у четвёртого. Задержка была настолько мала, что приборы не позволяли установить порядок распространения. Судя по записям, образцы специально разместили в разных лабораториях, чтобы исключить возможность обычной передачи сигналов. Но каким образом между ними сохранялась связь, я совершенно не понимаю.

Он увеличил участок диаграммы.

— Здесь же мы видим, как раздражение было нанесено только первому образцу ткани. Остальные находились в изолированных контейнерах.

— Почему это так важно?

— Потому что они не просто повторяют чужой сигнал. Они реагируют на него.

Я попросил объяснить подробнее. Бетвор некоторое время подбирал слова, затем привёл пример.

— Если ударить человека по руке, его нервная система передаст сигнал боли в мозг, а мозг ответит определённой реакцией. У одного человека это будет попытка отдёрнуть руку, у другого вырвется раздражительный крик, а у третьего, например вообще сознательное подавление движения. Знаете, как в те моменты, когда на вас несётся поезд. С болью бывает так же. Но если электрическая активность первого человека вызывает осмысленные реакции в нервной ткани второго, который физически никак не связан с первым, приходится допустить существование неизвестного нам способа передачи информации между... — тут он немного запнулся. — Даже не знаю, как сказать, между живыми организмами.

Я тут же вспомнил слова Мортена о расстоянии.

— Вы хотите сказать, что эти ткани разговаривают друг с другом, словно... — на этот раз запнулся уже я. — Словно деревья в лесу?

Бетвор поморщился.

— Я не употреблял бы такого выражения. Но если говорить совсем просто, то кажется да. Именно это следует из его измерений. И это просто невероятно.

Последующие дни мы посвятили более глубокому изучению архивов. Постепенно перед нами начала складываться картина, значительно более неприятная, чем предполагали первые записи. Оказалось, что искусственная ткань НМ-17 производилась не из обычных синтетических материалов. Основой служила особая нейропроводящая масса, полученная из старого института нейроматричных исследований. Первоначальная технология была разработана ещё в эпоху ранних опытов Реина, хотя точное происхождение исходных образцов оставалось неясным. Мортен считал, что обнаружил способ создавать устойчивые нервные структуры, способные существовать независимо от человеческого организма. Его первые опыты подтверждали эту гипотезу. Небольшие фрагменты ткани, отделённые от основного образца, продолжали сохранять электрическую активность. Более того, в течение нескольких дней эта активность усложнялась. Возникали новые последовательности, которые не соответствовали первоначальным параметрам. В какой-то момент исследователь заметил, что отдельные образцы начинают реагировать на одинаковые раздражители совершенно согласованно. Он предположил существование неизвестного физического взаимодействия и начал проводить эксперименты с расстоянием. Образцы отправляли в различные города, помещали в экранированные камеры, погружали в жидкости, полностью изолировали от электромагнитного излучения. Но связь всё равно сохранялась. Затем Мортен попробовал уничтожить один из образцов. Его нагрели до температуры, при которой белковые структуры полностью разрушались. Приборы зарегистрировали короткую вспышку электрической активности, после чего ткань превратилась в обугленный остаток. Но в тот же момент остальные образцы ответили мощным синхронным импульсом. Их активность возросла почти в шесть раз. Мортен записал, что впервые наблюдал явление, напоминающее коллективную реакцию на смерть отдельного элемента системы. В дальнейшем он попытался вновь проверить эту догадку. Здесь начиналась наиболее отвратительная часть его исследований. В одном из протоколов описывался опыт, при котором живой фрагмент искусственной ткани помещали между двумя металлическими пластинами и постепенно увеличивали давление. При каждом сжатии другие образцы начинали генерировать сложные электрические последовательности. Когда давление становилось достаточным для разрушения клеточной структуры, регистрировалась короткая серия чрезвычайно интенсивных импульсов. Мортен назвал это реакцией тревоги. Спустя месяц он повторил эксперимент, используя ткань, извлечённую из пациента, погибшего при операции. Реакция оказалась значительно сильнее. В последнем опыте образец поместили в специальную камеру и подвергли многократному механическому раздражению. На протяжении четырнадцати часов исследователи регистрировали устойчивую активность всех связанных образцов. К концу эксперимента электрические последовательности приобрели характерную периодичность, которую один из сотрудников сравнил с человеческим плачем. После этого Мортен прекратил опыты. По крайней мере, так следовало из официального журнала.

Пятнадцатого декабря мне позвонил Фелпс. Его голос звучал необычайно тихо, словно он опасался, что кто-то услышит разговор. Он сообщил, что подготовка института к продаже вступила в заключительную стадию и оставшиеся сотрудники должны покинуть здание к концу недели. Большая часть оборудования уже была отключена, а передачу имущества представителям Эйдолона намеревались завершить в ближайшее время. Затем спросил, удалось ли мне найти в архиве что-нибудь, касавшееся последних экспериментов Мортена. Я ответил утвердительно.

— Тогда вам следует приехать, — сказал он. — Я понял, что значило нулевой пациент...

Когда я прибыл, уже смеркалось. В здании почти не горел свет, а центральное отопление работало с перебоями. Фелпс встретил меня возле служебного входа и, не говоря ни слова, повёл в подземную часть института. Мы прошли мимо четвёртой лаборатории, затем свернули в узкий коридор, заканчивавшийся тяжёлой герметичной дверью. На ней не было никаких обозначений. Фелпс долго возился с замком, прежде чем дверь открылась. За ней находилось небольшое помещение с толстыми стенами, оборудованное системой автономного электроснабжения. В центре комнаты стоял цилиндрический контейнер из прозрачного материала, заполненный мутноватой жидкостью. Внутри плавало нечто, напоминавшее человеческий головной мозг. Однако при ближайшем рассмотрении я понял, что ошибся. Объект состоял из множества тонких сероватых волокон, переплетавшихся в неправильный клубок величиной с крупную дыню. Некоторые волокна свободно колыхались в жидкости, другие образовывали плотные узлы. В нескольких местах сквозь ткань проходили небольшие красноватые сосуды, хотя никакого кровоснабжения, насколько я мог судить, не существовало. К контейнеру было подключено множество измерительных приборов. И все они по прежнему работали.

— Что это? — спросил я.

— На сколько могу судить исходный образец со времён зажжения Лазаря.

— Вы говорили, что всё оборудование и образцы были вывезены.

— Да, так и есть. Обнаружили её совершенно случайно, когда рабочие начали демонтировать старые коммуникации. Сначала я решил, что передо мной давно заброшенное техническое помещение, но затем нашёл архивные записи и понял, что за стеной находилось одно из первоначальных хранилищ со времён Реина. Я не стал никому сообщать о находке, пока не выяснил, что именно здесь сохранилось. И смею вас заверить, доктор Мортен пользовался этой комнатой тайно ото всех.

— Как это понимать? — спросил я, переводя взгляд с Фелпса на содержимое цилиндра. — Вы хотите сказать, что всё это время под институтом находилась неизвестная лаборатория, о существовании которой не знал даже помощник директора?

— До недавнего времени не знал, доктор. А теперь, судя по обнаруженным документам, выясняется, что эта лаборатория должна была исчезнуть ещё несколько десятилетий назад. Во всяком случае, именно так утверждают государственные архивы.

Фелпс подошёл к одному из приборов и осторожно провёл пальцем по металлическому корпусу. Под толстым слоем пыли обнаружилась небольшая пластина с выбитыми цифрами и почти стёртым изображением солнца, окружённого расходящимися лучами. Такой знак я уже встречал в старых публикациях, посвящённых первым исследованиям Августа Реина. Впоследствии от него отказались, когда работы профессора получили государственное значение, однако некоторое время этот символ ставили на экспериментальной аппаратуре, изготовленной непосредственно под его руководством. Фелпс заметил мой интерес и предложил посмотреть на нижнюю часть контейнера. Там, возле соединения стеклянного цилиндра с металлическим основанием, находилась ещё одна пластина. Надпись на ней была почти неразличима, но после более ближнего изучения мне удалось прочитать обозначение Р-0 и дату, относившуюся к периоду первых опытов Реина, ещё до того, как зажжение святого Лазаря сделало его имя известным каждому образованному человеку. Я невольно отступил от контейнера и посмотрел на Фелпса, ожидая какого-нибудь разумного объяснения, однако тот лишь тяжело вздохнул.

— Понимаете, доктор, после первых государственных расследований почти всё оборудование Реина, сохранившиеся образцы и первоначальные исследовательские архивы были изъяты из частных учреждений. Позднее их перевезли на Луну, где создали специальное хранилище и несколько исследовательских лабораторий. Я кажется уже говорил вам об этом. Наш институт в те годы ещё не существовал в нынешнем виде. Согласно сохранившимся документам, его полностью освободили, а помещение впоследствии заложили кирпичом. Я нашёл акт приёмки, транспортные накладные и даже подпись государственного инспектора, удостоверявшего, что ни одного образца на Кларионе не осталось. Между тем, как видите, кое-что осталось.

Он произнёс последние слова с таким выражением, будто речь шла о неправильно оформленном имуществе, обнаруженном во время инвентаризации. Я вновь посмотрел на сероватый клубок. Теперь мне казалось, что отдельные его волокна двигались не вследствие циркуляции жидкости, а самостоятельно, причём некоторые из них медленно вытягивались в сторону стеклянной стенки и затем втягивались обратно. Если Фелпс не ошибался, перед нами находился один из первых образцов нейропроводящей ткани, изготовленных ещё в лаборатории Реина. Не исключено, что самый первый. Каким образом он оказался здесь, почему его не вывезли вместе с остальными материалами и какое отношение к нему имел Мортен, оставалось совершенно непонятным. Я высказал предположение, что надпись могла быть перенесена со старого оборудования, однако Фелпс покачал головой и указал на небольшой архивный терминал, установленный возле контейнера. Оказалось, что за последние дни ему удалось восстановить часть первоначальных регистрационных данных. Образец действительно числился под нулевым номером, а его спектральная характеристика совпадала с той, которую в самых ранних публикациях Реин приводил в качестве эталонной. Сходство было настолько точным, что случайное совпадение следовало исключить. При этом первоначальная масса образца составляла всего несколько граммов. Я посмотрел на огромный комок, плававший передо мной, и невольно попытался представить, сколько времени потребовалось ему, чтобы разрастись до нынешних размеров.

— Вы сообщили об этом в управление? — спросил я.

Фелпс посмотрел на меня с таким ужасом, словно я предложил ему собственноручно поджечь институт.

— Разумеется, нет. И вам настоятельно советую этого не делать. Вы хоть представляете, какие вопросы последуют за подобным сообщением? Государство считает, что все первоначальные образцы находятся в лунных хранилищах. По крайней мере, те, которые не были уничтожены. Существует официальный перечень, утверждённый несколькими комиссиями. И вдруг выясняется, что один из важнейших объектов той эпохи десятилетиями находился в частном институте, причём использовался для исследований, не имевших соответствующего разрешения. Нас спросят, откуда он взялся. Кто его сюда доставил. Почему он отсутствует в документах. Кто позволил Мортену работать с ним. И что, по-вашему, я должен ответить? Что обнаружил за стеной комнату, о существовании которой ничего не знал?

— Но ведь это правда.

— Правда не освобождает от необходимости нести ответственность, доктор. Особенно когда речь идёт о государственном имуществе подобной ценности. Вы к сведению, тоже причастны лишь потому, что Мортен оставил свои архивы вам.

Он замолчал и поправил очки. Я заметил, что руки у него дрожат. Некоторое время мы стояли возле контейнера, наблюдая за неторопливыми движениями сероватых волокон. Мне хотелось спросить, почему Фелпс, понимая опасность находки, не распорядился немедленно уничтожить её, однако ответ был настолько очевиден, что я воздержался. Перед нами находилось нечто, к чему, возможно, прикасался сам Реин. Объект, переживший несколько поколений учёных и сохранившийся вопреки всем распоряжениям государственных комиссий. Для истории науки он представлял бы исключительную ценность. Для исследователя нейрофизиологии его значение вообще было трудно оценить. И всё же я не мог избавиться от мысли если все страдания пациентов Мортена происходили от материала, выращенного из содержимого цилиндра, то перед нами находилось не столько научное достояние, сколько источник болезни, природу которой мы ещё не понимали.

— Тогда его следует уничтожить, — произнёс я наконец.

Фелпс медленно повернул голову.

— Что?

— Вы сами сказали, что не можете сообщить о нём правительству. Но оставлять его здесь ещё опаснее. Мортен проводил опыты с этим материалом почти двадцать лет, и вы знаете, чем они по итогу закончились.

— Доктор, я понимаю ваше волнение, однако прошу вас подумать, прежде чем делать подобные заявления. Это может быть единственный сохранившийся образец первоначальной нейроматрицы Реина. Уничтожить его означало бы уничтожить часть научной истории человечества. Представьте, что кто-нибудь обнаружил подлинный первый двигатель межзвёздного корабля, а затем решил переплавить его в иголки. Вы же образованный человек.

Фелпс отвернулся, и я понял, что спорить будет бессмысленно. Я понимал его доводы и сам испытывал благоговейный трепет перед столь древним научным открытием. Но при этом не мог забыть истории пациентов Мортена и потому по-прежнему сомневался, имели ли мы право сохранять подобный образец. Да и он уже принял решение. Вероятно, принял его ещё в тот день, когда впервые обнаружил надпись на контейнере. Подобно Мортену, он видел в серой ткани прежде всего величайшее научное открытие и лишь во вторую очередь причину многочисленных человеческих смертей. Я хотел было напомнить ему, что именно такое отношение к исследуемому предмету нередко приводило к наиболее чудовищным преступлениям в истории медицины, но в этот момент один из приборов коротко пискнул. На его экране появилась новая последовательность электрических импульсов. На соседнем мониторе одновременно открылся протокол автоматической регистрации, состоявший из нескольких коротких числовых последовательностей. Большинство из них представляло собой беспорядочные сочетания двузначных чисел, однако одна строка почему-то была отделена от остальных пробелами и косыми чертами. Я переписал её в свою записную книжку, поскольку подобного способа группировки прежде не встречал: 17 06 18 03 29 14 / 02 29 13 / 15 06 / 25 06 13 16 03 06 12. Фелпс взглянул на запись и предположил, что программа попросту неверно обработала один из сигналов. Я согласился с ним, поскольку никаких видимых причин считать эту последовательность чем-то необычным не было.

Фелпс наклонился к монитору, несколько раз нажал на клавиши и сообщил, что подобные всплески возникают каждые несколько часов, хотя внешних раздражителей на образец не воздействуют. Иногда они совпадали с изменениями температуры или давления жидкости, но чаще не имели никакой видимой причины. Впрочем, значительно больше меня заинтересовало другое обстоятельство: количество одновременно регистрируемых независимых реакций превышало четыреста. Я сразу вспомнил последние слова Мортена в записи операции сорок семь.

— Четыреста семь? — спросил я.

— Вчера было четыреста двенадцать. Сегодня утром четыреста четырнадцать. Сейчас, кажется, четыреста пятнадцать. Не знаю, что именно считает эта аппаратура. Мортен оставил множество обозначений, но почти нигде не объяснил их значения.

— Вот бы сопоставить изменения с записями других образцов...

— Других образцов здесь больше нет.

— Здесь нет. Но часть материалов и оборудования отправили на Луну, как вы и сказали. Возможно, вместе с ними вывезли и ткани, полученные из этого первоначального образца.

Фелпс задумался. Я видел, что мысль ему понравилась, хотя сам испытывал от неё совершенно противоположное чувство. Если Мортен был прав и расстояние действительно не влияло на связь между образцами, то содержимое цилиндра могло сохранять контакт с тканями, находившимися за пределами Клариона. Более того, за прошедшие десятилетия часть подобных препаратов могла попасть в медицинские учреждения других миров. Мы не знали, сколько искусственной нервной ткани было изготовлено на основе первоначального материала, сколько раз её воспроизводили и какое количество людей получило её в ходе операций. В официальных отчётах значились девятнадцать пациентов Мортена, однако архивы содержали упоминания о поставках другим исследовательским группам, а значит, действительное число могло оказаться значительно больше. Я вдруг подумал, что четыреста пятнадцать независимых реакций вовсе не обязательно означали четыреста пятнадцать отдельных образцов. Возможно, каждая принадлежала человеку, когда-либо соприкасавшемуся с этой тканью. Но тогда мне пришлось бы признать, что некоторые из этих людей продолжали каким-то образом существовать даже после собственной смерти.

— Доктор, — произнёс Фелпс, прервав мои размышления, — есть ещё одно обстоятельство, о котором я должен вам сообщить.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне. Бумага была плотной, с водяным знаком государственного архивного управления. В верхней части значился регистрационный номер, ниже находилось несколько абзацев сухого служебного текста. Из него следовало, что в течение последних суток была обнаружена попытка обращения к материалам, относящимся к закрытой программе ранних нейроматричных исследований. Управление требовало предоставить сведения обо всех лицах, имевших доступ к соответствующим архивам, а также немедленно прекратить любые работы с документами до прибытия уполномоченной комиссии. Особое внимание обращалось на то, что допуск к архивам не мог передаваться по наследству, завещанию или гражданскому соглашению. В последнем абзаце говорилось, что лица, ознакомившиеся с материалами без установленного разрешения, подлежат обязательному изолированному опросу.

— Когда вы это получили?

— Сегодня утром.

Я перечитал уведомление. На первый взгляд оно не содержало ничего особенно угрожающего. Государственные архивы всегда отличались болезненным отношением к собственным правилам, а закрытые научные программы находились под ещё более строгим надзором. Однако меня насторожило упоминание об обращении к материалам. Мы с Бетвором работали преимущественно с личными документами Мортена, переданными мне совершенно законно. Затем я вспомнил, что несколько дней назад Бетвор пытался проверить происхождение одной из спектральных последовательностей через академическую справочную систему. Он жаловался на отсутствие сравнительных данных и отправил запрос в центральный реестр, надеясь получить хотя бы сокращённые таблицы. Ответа мы так и не дождались. В тот момент мне не пришло в голову, что сама попытка поиска могла привлечь чьё-то внимание. Теперь же я начинал понимать, что старые научные архивы охранялись гораздо тщательнее, чем следовало ожидать от исследований, которым исполнилось несколько десятилетий.

— Сегодня со мной так же связался представитель управления. Он назвал ваше имя, имя доктора Бетвора и поинтересовался, какие именно документы вы успели изучить. Я ответил, что не располагаю подобными сведениями. Тогда он спросил, сохранились ли в институте оригиналы записей Мортена. Я сказал, что все материалы переданы вам согласно завещанию. После этого разговор закончился.

— Как-то всё это странно.

Фелпс некоторое время молчал. Затем подошёл к двери и проверил, закрыта ли она.

— Я работаю здесь достаточно давно, доктор, и за эти годы мне приходилось иметь дело с государственными комиссиями. Обычно они начинают с требования представить документы. Затем присылают инспектора, составляют акт, изымают материалы и только после этого выясняют, кто нарушил установленный порядок работы с государственными образцами. Их же интересовали исключительно люди, которые его читали.

— Вы предполагаете, что нас собираются арестовать?

— Ничего не могу вам сказать. На данный момент они ещё не знают, что у нас нулевой экземпляр ткани. Что будет, когда они узнают об этом, а они обязательно узнают, я не знаю.

Я достал телефон и попытался связаться с Бетвором. Аппарат несколько раз подал сигнал вызова, затем сообщил, что абонент временно недоступен. Я повторил попытку, воспользовавшись другим каналом, но получил тот же ответ. Вспомнив, что Бетвор иногда оставлял рабочий терминал включённым даже ночью, я отправил короткое сообщение с просьбой немедленно связаться со мной. Сообщение было доставлено почти сразу, однако ответа не последовало. Я убрал телефон и вновь посмотрел на государственное уведомление. Фелпса гораздо больше беспокоила судьба нулевого образца. Обнаружение столь ценного материала в частном институте неизбежно вызвало бы вопросы, на которые он не мог ответить. Между тем уничтожить находку он тоже не решался.

Прежде чем мы покинули лабораторию, Фелпс показал мне несколько последних измерений. Оказалось, что в нулевом образце продолжали возникать электрические последовательности, соответствовавшие нервной активности пациентов, умерших десятилетия назад. Я предположил, что ткань каким-то образом сохранила их реакции, подобно тому как человеческий мозг сохраняет воспоминания. Однако Фелпс обратил моё внимание на то, что последовательности изменялись в ответ на новые раздражители. Приборы регистрировали не простое воспроизведение когда-то записанных импульсов, а сложную ответную деятельность. Особенно неприятным казалось то, что некоторые реакции возникали одновременно, словно несколько независимых нервных систем продолжали взаимодействовать внутри одного образца. Мы не располагали достаточными основаниями говорить о сохранении человеческого сознания, но и объяснить происходящее обычными свойствами искусственной ткани не могли.

На следующий день Бетвор наконец ответил. Его сообщение пришло ближе к полудню и было выдержано в привычной для него суховатой манере. Он сообщил, что накануне получил официальное приглашение в государственное архивное управление, где ему предстояло дать некоторые разъяснения относительно происхождения изученных нами документов. По всей видимости, чиновников заинтересовал его недавний запрос к закрытым материалам, а также несколько сравнительных таблиц, которые он пытался получить через академическую сеть. Бетвор не выражал особенного беспокойства. Напротив, он надеялся, что личная беседа с сотрудниками управления позволит наконец выяснить, какие из ранних исследований сохранились в государственных хранилищах и почему доступ к ним до сих пор столь строго ограничен. В конце письма он даже пошутил, что впервые за многие годы получил приглашение в научное учреждение, где его, вероятно, будут больше расспрашивать, чем слушать. Я пожелал ему удачи и попросил непременно сообщить о результатах встречи, особенно если удастся узнать что-нибудь о происхождении нулевого образца. На этом наша переписка закончилась.

Два дня спустя мне позвонил его племянник. Я не сразу понял, зачем родственник Бетвора разыскивает меня в рабочее время, и поначалу решил, что доктор попросил передать какие-нибудь документы. Однако молодой человек говорил необычайно тихо и несколько раз запинался, прежде чем сумел сообщить, что его дядя умер. Бетвора обнаружили утром в номере служебной гостиницы, расположенной неподалёку от здания архивного управления. Накануне вечером он вернулся после беседы с государственными служащими, поужинал в гостиничном ресторане и поднялся к себе. По словам администратора, доктор выглядел совершенно здоровым, лишь пожаловался на усталость и попросил разбудить его в восемь часов. Когда утром он не ответил на вызов, служащие открыли дверь запасным ключом и обнаружили его лежащим возле письменного стола. Прибывшие врачи установили, что смерть наступила несколькими часами ранее вследствие обширного кровоизлияния в мозг.

Я был искренне потрясён. Бетвор, разумеется, уже не принадлежал к числу молодых людей, однако отличался крепким здоровьем, много ходил пешком и с некоторым удовольствием рассказывал, что за последние десять лет ни разу не обращался к врачу по серьёзному поводу. Ещё совсем недавно мы провели вместе столько часов, изучая измерения Мортена, и я прекрасно помнил, с каким оживлением он обсуждал результаты. Теперь мне было трудно представить, что этого человека больше нет. Я выразил соболезнования его племяннику и предложил помощь в устройстве похорон, но тот поблагодарил меня и ответил, что семья уже занимается необходимыми приготовлениями. Перед окончанием разговора я поинтересовался, удалось ли Бетвору рассказать родственникам о результатах посещения управления. Оказалось, что вечером он действительно позвонил домой, однако говорил преимущественно о бытовых вещах и лишь вскользь упомянул, что встреча затянулась дольше ожидаемого. Никаких жалоб или признаков недовольства в его словах не было. После разговора я долго сидел за письменным столом, не находя в себе желания возвращаться к работе. В памяти невольно возникли обстоятельства смерти Мортена. Он тоже скончался от кровоизлияния в мозг, причём совершенно неожиданно для окружающих. Сходство показалось мне неприятным, хотя я прекрасно понимал, что подобные заболевания встречаются достаточно часто, особенно у людей пожилого возраста. Две внезапные смерти ещё не свидетельствовали ни о какой закономерности, а предполагать преступление лишь на основании одинаковых медицинских заключений было бы совершенно безосновательно. Я решил, что просто слишком много времени провёл за изучением мрачных историй болезни и теперь невольно ищу скрытый смысл даже в самых обыкновенных несчастьях. Тем не менее вечером, прежде чем покинуть кабинет, я открыл последнее сообщение Бетвора и перечитал его ещё раз. Особенно мне запомнилась его шутка о предстоящей беседе. В то время она показалась мне вполне характерной для старого учёного, привыкшего относиться к чиновникам с некоторым снисхождением.

Вскоре комиссия прибыла и в институт Мортена. Фелпс успел сообщить мне, что представители управления интересовались прежде всего происхождением старых образцов и тем, кто имел доступ к архивам Реина. По его словам, чиновники потребовали провести полную инвентаризацию оставшегося оборудования и передать им все материалы, которые могли иметь отношение к ранним нейроматричным исследованиям. Таким образом, существование скрытой лаборатории рано или поздно должно было обнаружиться. Понимая это, Фелпс попытался добиться официальной регистрации нулевого образца в качестве исторической научной ценности с последующей передачей в музейное или университетское хранилище. Он надеялся, что подобный статус позволит сохранить уникальный материал и защитить его от уничтожения или дальнейших экспериментов. Последний раз, когда мы разговаривали, Фелпс признался, что представители комиссии отнеслись к его предложению с неожиданным раздражением и отказались даже обсуждать возможность независимого хранения образца. Через несколько дней связь с ним прекратилась.

О смерти Фелпса я узнал из короткого сообщения, опубликованного в местной газете. Его обнаружили в собственной квартире спустя два дня после нашего последнего разговора. Согласно медицинскому заключению, причиной смерти стало обширное кровоизлияние в мозг. На этот раз я уже не мог отнестись к известию с прежним спокойствием. Трое людей, имевших непосредственное отношение к исследованиям Мортена, умерли за столь короткое время от одного и того же заболевания. Я понимал, что подобное совпадение не являлось доказательством преступления, однако всё чаще возвращался мыслями к Бетвору и его последней встрече с представителями государственного управления. Особенно меня беспокоило, что Фелпс скончался вскоре после того, как попытался официально зарегистрировать нулевой образец.

Официальное сообщение о закрытии института появилось в газетах в конце недели. В нём говорилось о нарушениях правил хранения экспериментальных материалов и необходимости полной ликвидации учреждения. Там же упоминалось, что ранее согласованная продажа здания компании «Эйдолон Биосистемс» временно приостановлена до завершения государственной проверки. Позднее мне попалась короткая заметка о том, что оставшееся научное оборудование будет передано в распоряжение специальной комиссии по сохранению исследовательского наследия. В списке организаций, которым предстояло обеспечить транспортировку и хранение материалов, значился и «Эйдолон». Меня несколько удивило, что корпорация, лишившаяся возможности приобрести институт, тем не менее получила право распоряжаться частью его содержимого. Однако подобные соглашения между государственными учреждениями и крупными научными предприятиями заключались достаточно часто.

Настоящие подозрения возникли у меня после разговора с молодым лаборантом, работавшим в четвёртой лаборатории. Он сообщил, что незадолго до закрытия института получил доступ к внутреннему реестру сотрудников и приглашённых специалистов, подлежавших государственной проверке. Напротив фамилий Мортена, Бетвора и Фелпса стояла одинаковая отметка: «Допуск закрыт». Сам по себе этот факт не представлял ничего необычного, поскольку все трое к тому времени уже умерли. Однако лаборант обратил моё внимание на даты внесения изменений. Согласно реестру, допуск Бетвора был закрыт ещё утром того дня, когда он отправился на встречу с представителями архивного управления, тогда как его смерть наступила лишь следующей ночью. Возле фамилии Фелпса стояла дата, также предшествовавшая его смерти. Я предположил, что записи могли относиться к административному отстранению от работы, но молодой человек возразил, что в подобных случаях использовалось совершенно другое обозначение. Ещё более странным было то, что изменения вносились от имени сотрудников специального отдела, обслуживавшего одновременно государственное архивное управление и несколько исследовательских учреждений корпорации «Эйдолон Биосистемс». На следующий день я попытался связаться с лаборантом повторно, но его телефон оказался отключён, а в администрации института мне сообщили, что такого сотрудника у них никогда не числилось.

К этому времени я уже передал государственному управлению большую часть архива Мортена. У меня оставались лишь несколько копий измерений, сделанных совместно с Бетвором. Просматривая их, я обнаружил обстоятельство, которому прежде не придал значения. Число независимых нервных реакций в нулевом образце увеличивалось даже после прекращения всех экспериментов. Причём среди последних последовательностей встречались такие, которые не соответствовали ни одному известному пациенту. Мортен оставил возле них короткую пометку: Новые источники. Происхождение неизвестно.

Я долго пытался понять её значение. Если отделённые фрагменты ткани сохраняли связь с первоначальным образцом, новые реакции могли поступать из других лабораторий, в том числе с Луны, куда десятилетия назад перевезли оборудование Реина. Но существовало и другое, значительно более тревожное объяснение. Возможно, ткань не просто сохраняла следы людей, когда-либо связанных с ней. Возможно, она продолжала присоединять новые сознания, даже когда сам первоначальный образец оставался нетронутым.

Через несколько дней мне поступило приглашение явиться в государственное управление для заключительной беседы. Письмо было составлено в самой вежливой форме, однако в приложении содержался подробный перечень документов, которые я продолжал хранить у себя. Среди них значились даже копии измерений, о существовании которых я никому не сообщал. Я вспомнил Бетвора, умершего после такой же встречи, Фелпса, исчезнувших сотрудников и странную отметку в служебном реестре. Впервые мне пришло в голову, что все эти смерти могли вовсе не быть случайными. Более того, после разговора с лаборантом я уже почти не сомневался, что за ними скрывалось нечто гораздо более зловещее, чем простое совпадение. В назначенный день я не явился на беседу. Вместо этого я покинул Альбион, взяв с собой лишь самое необходимое и небольшой накопитель с последними записями Мортена. Я не знал, действительно ли меня разыскивают, и ещё меньше понимал, какую именно тайну пытается сохранить государство. Однако одно обстоятельство не давало мне покоя. Если нулевой образец Реина обладал способностью удерживать человеческое сознание после смерти тела, то десятки подобных препаратов, вывезенных на Луну, могли сохранять внутри себя нечто гораздо более сложное, чем отдельные воспоминания. И если многочисленные реакции действительно принадлежали людям, умершим много лет назад, оставалось выяснить, почему некоторые из них продолжали изменяться, словно их обладатели всё ещё жили и чувствовали боль.

Последний раз я открыл записи Мортена уже в дороге. В конце одного из протоколов обнаружилась короткая последовательность, повторявшаяся с незначительными изменениями на протяжении нескольких десятилетий. Рядом находилась пометка, сделанная рукой покойного исследователя: При повреждении любого образца реагируют остальные. Иногда ответ возникает одновременно во всех образцах, и установить первоначальный источник раздражения невозможно. Однако оставался вопрос, на который я не мог найти ответа. Откуда появился самый первый образец, если даже в первоначальных документах Реина отсутствовали сведения о его изготовлении? Был ли он действительно создан в лаборатории или великий учёный лишь обнаружил нечто, чему впоследствии научился придавать искусственную форму?

Я не знаю, что стало с нулевым образцом после закрытия института. Возможно, его уничтожили, а возможно, вывезли на Луну вместе с остальными материалами. Если Мортен был прав, то где-то до сих пор существует нервная ткань, сохраняющая сознания давно умерших людей. Я размышлял об этом, наблюдая за мелькавшими за окном огнями небольших поселений, когда среди наскоро собранных бумаг обнаружил старый конверт с почерком Мортена. Внутри лежал тот самый чистый лист, который доктор прислал мне за несколько лет до своей смерти. Не знаю, почему я сохранил его, а тем более зачем взял с собой. Я поднёс бумагу к небольшому светильнику над столиком и вновь заметил крошечные отверстия, которые когда-то показались мне случайными повреждениями. Однако теперь, при более внимательном рассмотрении, их расположение вызвало у меня некоторое недоумение. Все проколы находились на одинаковом расстоянии от ближайших воображаемых линий, словно бумагу поместили в старое механическое устройство, предназначенное для обработки регистрационных карт. Мне стало любопытно, какое именно приспособление могло оставить столь правильные следы. Я достал записную книжку и, пользуясь краем пластиковой карточки вместо линейки, перенёс расположение отверстий на бумагу, обозначив каждый прокол небольшим кружком, а остальные позиции точками.

· ○ · · · · · · ○ · · · · · · ○ · · · · · ○ ○ · · · · · ○ · · · · · · ○ · · · · · · ○ · · · · ○ · · · ○ · · · · ○ · · · · · · · · ○ · · · · ○ · · · ○ · ·

Получившийся рисунок напоминал схему какого-то давно забытого механизма, хотя никакой пользы извлечь из него мне не удалось. Я ещё некоторое время рассматривал лист, пытаясь понять, почему Мортен отправил мне именно его, но затем почувствовал знакомую тупую боль за глазами. За последние несколько часов она беспокоила меня уже дважды, и я объяснял её усталостью и недостатком сна. На этот раз неприятное давление быстро усилилось, так что мне пришлось закрыть глаза и откинуться на спинку кресла. Когда я вновь посмотрел в окно, поезд уже миновал станцию, названия которой я совершенно не помнил. Я решил, что незаметно задремал, хотя почему-то не мог вспомнить и самого момента отправления. Убрав письмо обратно в конверт, я спрятал его среди остальных документов. Почти сразу после этого дверь моего купе открылась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, одетый в неприметный серый костюм. Он вежливо осведомился, свободно ли место напротив, и, получив мой ответ, устроился у окна. Некоторое время мы ехали молча. Затем незнакомец достал из кармана небольшой футляр, положил его на столик и с некоторым сожалением произнёс, что наша встреча могла бы состояться при более приятных обстоятельствах. Я уже собирался спросить, что он имеет в виду, когда мужчина назвал меня по имени и поинтересовался, удалось ли мне установить происхождение нулевого образца.