Неверифицированная вероятность

Глава 1

НЕВЕРИФИЦИРОВАННАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ

(рассказ)

I. Брак

— Дело так себе, дружище.

Брак пялится куда-то мимо моей головы.

Левым глазом он почти ничего не видит, правым — терпимо. Чует интонацию. И то, что в руке мяч. Судя по тому, как шевелятся его уши, мяч интересует его куда больше слов.

Бросаю.

Мяч проскальзывает по полу, цепляет ножку стола и, лениво подпрыгнув, прокатывается между его лап.

Пес оборачивается на звук.

— Великолепно.

Он глядит вправо.

— Там стена.

Мы не торопимся. В его возрасте подъем с пола уже не движение, а заседание: передние лапы принимают решение быстро, а задние еще что-то обсуждают, требуют дополнительных гарантий и, кажется, письменного подтверждения. Наконец одна соглашается. Немного замешкавшись, присоединяется и вторая.

Брак ковыляет к стене, нюхает плинтус и поворачивает ко мне морду с выражением существа, которое честно исчерпало все разумные способы участия в чужой идиотской затее.

— Мяч слева.

Он поворачивается вправо.

— Это не то лево.

Натыкается на мяч задней лапой, вздрагивает, неуклюже крутится и едва не садится мимо собственного зада. Наконец, добыча в зубах.

Тычу в него двумя пальцами.

— Слепой.

Хвост шлепает по полу.

— Старый.

Еще быстрее.

— И ленивый.

Наконец, несет мяч.

Приходится уважать существо, которое так последовательно игнорирует обоснованную критику.

Беру мяч из мокрой пасти, Брак усаживается рядом и некоторое время внимательно смотрит мне в грудь. Почти попал.

— Но платят очень хорошо.

Уши тут же поднимаются — знает, что я направляюсь к холодильнику.

— Очень, — повторяю, доставая мясо.

Настоящее, если верить маркировке.

Кусок мышечной ткани выращен без ускорителей Meridian Soma, никогда не испытывал боли, не соприкасался с костью, кожей, внутренностями или каким-либо животным, прошел восемнадцать санитарных контуров и получил право называться естественным продуктом. Люди обожают естественное. Особенно после того, как его стерилизовали, сертифицировали и надежно изолировали от природы.

Браку все равно.

Отрезаю кусок.

— Поэтому, могу и не вернуться.

Он ерзает и бьет хвостом.

— Не драматизируй.

Бросаю мясо.

На этот раз ловит.

— Видишь? Идеальный вечер.

Брак глотает, почти не жуя, и немедленно забывает, что ел. В этом отношении память у него превосходная.

Сажусь на пол, прислонившись спиной к кухонной панели. Отсюда удобно чесать Брака между ушами и смотреть в окно, за которым все еще слишком светло. В этом секторе держат двадцатичасовой день: местные производственные линии лучше переносят длинные циклы бодрствования, а городская администрация давно решила, что солнце — слишком важная вещь, чтобы доверять его расписание планете.

Мне производительность никто не проектировал. К шестнадцатому часу искусственного полдня начинает ломить виски.

Делаю знак рукой – вот и световые фильтры.

Комната мгновенно стареет. Исчезает белесый блеск стен, кухонный металл тускнеет, в углах просыпаются тени. Так спокойнее.

Квартирка — служебный объем третьего класса. Разумеется, никакой службы у меня нет: доступ куплен у женщины, умершей за девять лет до нашего знакомства. Юридически здесь до сих пор она.

Иногда приходят сообщения от Calyx.

С поздравлениями.

Судя по корпоративной почте, покойная Феда Мир с каждым годом становится генетически здоровее, ответственнее относится к репродуктивному будущему и все ближе к идеальному возрасту для планового обновления клеточных резервов.

Недавно ей предложили сохранить яйцеклетки.

Ответил, что подумаю.

Теперь Calyx шлет напоминания чаще.

— Orison, — говорю я.

Брак облизывается.

— Не обольщайся, это не еда.

Погружаю пальцы в шерсть за его ушами. Еще густая, почти черная, не считая пары белесых островков.

— Хотя… может ты и прав. Зависит от того, кто спрашивает.

Orison Extrinsic Biology называют себя скромно: «исследователи». Calyx в пресс-релизах предпочитает ядовитое «операторы неконтролируемых наследственных рисков». Meridian — «поставщики нестабильных соматических платформ». Vesper — те вообще не говорят о них ничего, что само по себе громче любого заявления. Axiom раз в квартал пересчитывает индекс системной энтропии и неизменно ставит Orison на первое место.

Когда вся пятерка хором вопит, что шестой сбрендил, возможны два варианта.

Или шестой и вправду сумасшедший, или же у него есть что-то, чего жаждут те пятеро.

Мне ближе второе. За него лучше платят.

— Нужно взять образ, – чешу ему за ухом.

Брак укладывается на живот.

— Живой.

Морда опускается на лапы.

— Полностью согласен. Анахронизм. Красть военные криптоплазмиды и оцифрованные геномы куда проще.

Перебрасываю мяч из ладони в ладонь. За последние три дня слово «образ» встретилось в документах заказчика двадцать семь раз, а название объекта — ни разу. Сразу понятно, почему им нужен такой как я. Хороший посредник всегда сообщает ровно столько, чтобы исполнитель мог погибнуть профессионально, не успев перед смертью узнать лишнего.

— Центральный блок Orison, исследовательский сектор. Четыре оболочки допуска. Первая — гражданская сетка, за ней — сверка соматического профиля, потом – верификация эндокринной динамики. Рутина. Вот четвертая...

Брак дрыхнет.

Бросаю мяч — тот попадает ему в бок. Пес вскидывает голову, возмущенно моргает и смотрит на мяч.

— Четвертая — предиктивная.

Его взгляд почти на мне.

— Да, сейчас можешь и побеспокоиться.

Тот зевает так широко, что несколько секунд вижу все, что осталось от его зубов.

Предиктивную защиту особенно любят люди, никогда не заходившие туда, где она работает.

Обычный замок спрашивает: кто ты?

Хороший замок уже хочет знать, имеешь ли ты право войти.

Но Axiom умеют в безопасность, их контуру интересно другое: что ты сделаешь дальше? Если ответ укладывается в модель, остальные замки можно выбросить.

Бросаю мяч снова. Брак следит за ним головой, запаздывает, потом все-таки поднимается.

— Тридцать семь процентов.

Пес идет на звук.

— Это смерть.

Ухо дергается.

— Остальные шестьдесят три тебе тоже не понравятся.

Щелкаю пальцами — над полом тусклым неоном вспыхивает схема комплекса. Голубоватый свет ложится на шерсть пса, тот проходит сквозь девять этажей Orison и, немного подумав, устраивается прямо посреди центрального блока.

— Как ты догадался? Этот маршрут я и выбрал.

Он вздыхает и закрывает глаза.

— Но там либо лаборатория, либо криоконтур. Мда. В первом случае спалюсь, во втором — замерзну.

Брак чихает.

— Знаю, ты всегда был оптимистом.

Увеличиваю схему.

Данных мало. Неприлично мало даже для черного рынка.

Технические планы Orison обновляются каждые семь часов, внутренняя топология комплекса постоянно меняется: не стены, разумеется, хотя от этих я бы не удивился и стенам. Перемещаются лабораторные зоны, переключаются воздушные контуры, переназначаются трубопроводы, часть дверей утром ведет в один сектор, вечером уже считается входом в другой.

Корпорация, десятилетиями работающая с биологией неизвестного происхождения, довольно быстро приобретает привычку не доверять даже собственным коридорам.

— Да, могу и отказаться.

Брак открывает правый глаз.

— Теоретически.

Договор короткий. Черный рынок за последние сто лет сделал огромный шаг в сторону удобства клиента.

Объект — подтверждение образа – сумма — последствия.

В графе последствий — знак частного арбитража. Ни условий, ни пояснений не требуется. Люди, способные нанять такой арбитраж, считают крючкотворство дурным тоном.

— Уже запросил внутреннюю спецификацию, — продолжаю я. — Запрос заметили. Посредник знает, что я знаю. Orison, возможно, знает, что посредник знает, что я знаю. Видишь, вырисовывается почти дружеская компания.

Брак снова закрывает глаз.

— Вежливые люди на этом этапе заканчивают знакомство.

Он молчит.

— А невежливые?

Молчит.

— Вот и я так думаю.

На самом деле отказаться можно. Всегда можно. Невозможность слишком часто путают с ценой.

Можно взять Брака, покинуть сектор, купить транзитный геном и попробовать пройти на грузовой корабль. На первой проверке профиль примут, на второй возникнет вопрос к пропорциям тела, на третьей выяснится, что владелец генома ниже меня на двадцать сантиметров и шесть лет как отбывает карьерный контракт на Ио. После этого данные уйдут Calyx, а я, вероятно, снова увижу Лествицы.

Не те, из детства. Те давно закрыли — у старых воспитательных центров обнаружился неприемлемый уровень самоубийств среди персонала.

Впрочем, таких как я это не спасало.

Брак поднимает морду. Замечаю, что рука давно застыла у него на шее.

— Все хорошо.

Он смотрит мимо.

— Даже прекрасно.

Даю еще кусок мяса.

В Лествицах за ложь иногда не кормили. Метод считался мягким: голод должен был помочь ребенку связать неверное утверждение с неблагоприятным последствием и постепенно выстроить социально приемлемую модель поведения.

Это работало плохо – еще лет в восемь я научился лгать очень точно.

— Значит, идем.

Брак ест.

— То есть я иду. Ты остаешься.

Он перестает жевать.

— Даже не начинай.

Кусок наконец исчезает в пасти.

Киваю ему на задние лапы.

— И километра не осилишь.

Хвост ударяет об пол.

— Это не оскорбление, а медицинское заключение.

Еще удар.

— Meridian дал бы ту же оценку.

Брак тихо рычит.

— Ладно, с Meridian был перебор.

Хвост успокаивается.

Улыбаюсь. Или нет? Не уверен.

В девять лет воспитатель седьмой ступени объяснил, что естественные лица сложнее интерпретировать из-за некалиброванной лицевой мускулатуры. Не дефект, разумеется. В Лествицах слово «дефект» при детях старались не использовать. «Нерегламентированная вариативность».

Он говорил спокойно, почти ласково, а потом посадил меня перед зеркалом и попросил двадцать раз подряд воспроизвести дружелюбную улыбку.

На четырнадцатой я плюнул ему в глаз.

С тех пор стараюсь улыбаться реже.

Люди считают это характером. Характер. Старая ошибка, которой дали приличное имя.

Убираю схему. Брак старательно вылизывает пустую миску, поверхность блестит.

— Вернусь утром.

Язык елозит по металлу.

— Возможно, позже.

Миска безупречна.

— В крайнем случае придет женщина с третьего этажа.

Брак останавливается.

— Не смотри так.

Теперь он смотрит на холодильник.

— Она тебя кормит.

Морда медленно поворачивается к двери.

— У нее линия социальной поддержки. Она физиологически не может не любить старых собак.

Наконец, он почти попадает взглядом в меня.

— Знаю. Но придется немного потерпеть.

С соседкой мне повезло. Должность — кризисный медиатор четвертого класса, Vesper Hestia-9, ограниченная агрессивная обратная связь, усиленное распознавание чужого стресса, сниженная способность к длительному раздражению. Ей пятьдесят два, и за всю жизнь она ни с кем не поссорилась больше чем на пять минут.

Однажды спросила, не тяжело ли мне жить с таким характером.

Ответить честно не успел: через три минуты она меня простила.

Поднимаюсь. В шкафу три одинаковые куртки. Вернее, одинаковы только две. Третья же носит чужой эпителиальный профиль, четыре колонии синтетической кожи и весьма недешевый запах человека, пять месяцев назад погибшего на Титане.

Марек Сой, сотрудник Orison. Тридцать один год, Meridian C-18, усиленная минерализация поясничного отдела, стабилизированная воспалительная реакция легких, допуск третьего уровня. На черном рынке от него осталось больше данных, чем у некоторых живых.

После смерти Orison вернул себе лицензированные железы. Мозг забрал Vesper. Печень и часть костного мозга отошли Meridian Soma. Calyx предъявил права на четыре лицевых морфологических паттерна, защищенных наследственной лицензией. Да, не все идут вот так нарасхват, но и удивляться тут нечему. Предсказуемо.

Родственникам достались зубы.

Знаю, потому что куртку продал его брат. Хороший человек. Очень хотел еще раз увидеть лицо покойного — пришлось объяснить, что легальная реконструкция нарушит интеллектуальные права Calyx.

Он плакал, и я не стал торговаться.

Накидываю куртку, вот и запах Марека: слабая химическая горечь, которую система распознает как человека, а обычный нос — как плохо проветренную медицинскую палату.

У Брака в зубах мяч. Смотрит с виноватой хитрецой.

— Сейчас?

Мяч катится к моим ногам.

— Приятель, у меня работа.

Брак садится и ждет. Нехотя подбираю игрушку.

— Только один раз.

Бросок выходит с перебором — пес срывается с места, если это можно назвать срывом: медленно, криво, передние лапы уже бегут, задние договариваются с полом. Мяч ударяется о стену и возвращается почти к нему, но Брак проходит мимо.

Жду. Тот разворачивается.

— Брак.

Замирает.

— Здесь.

Идет на голос, осторожно ставя лапы. В нескольких шагах ошибается с направлением, приходится еще раз тихо щелкнуть пальцами. Наконец, тычется носом в колено.

Опускаюсь, обхватываю его за шею. Он пахнет старой шерстью, лекарством для суставов и мясом.

— Не привыкай.

Он лижет меня в подбородок — тру лицо рукавом.

— Ну вот опять. Зачем? Знаешь же.

Хвост стучит по полу.

— Совершенно неклассифицируемое поведение. Совершенно.

Выхожу. За дверью останавливаюсь и стою, прислонившись плечом к стене, пока из квартиры не доносится цокот когтей, а за ним — тихий металлический дребезг.

Пес вернулся к миске. Уже легче — всегда предпочитаю знать, чем заняты те, кого оставляю за спиной. Даже если это собака.

Особенно если собака.

***

У транспортной шахты — голо-баннер Calyx размером с планетарный транспорт: на белой панели, покрытой «естественным» омни-пухом спит ребенок — года три-четыре. Лицо симметричное, рот закрыт, ладони спокойно вытянуты вдоль тела.

Наверное, именно поэтому голограмма получилась удачной.

Те, что выживали в Лествицах, спали не так. Генетический сброд, брак третьего уровня для базовых линий или что похуже. Полный «аналоговый рандом». Шум. «Аналоговых» дикарей как я всего-то горстка. Статистическая погрешность. А других сбежавших из Лествиц и вовсе нет, уж я бы знал.

СЛУЧАЙНОСТЬ — ДРЕВНЕЙШАЯ ФОРМА БЕДНОСТИ.

Ниже, помельче, рубленым «честным» шрифтом:

ПОДАРИТЕ РЕБЕНКУ ПРЕДСКАЗУЕМОЕ БУДУЩЕЕ.

Останавливаюсь не из-за рекламы.

Мембрана турникета мигает желтым.

Один раз. И снова.

Камера-мотылек надо мной ищет гражданский профиль и, разумеется, не находит. Все как обычно: запрашивает соматический индекс, потом резервный наследственный пакет. Межпланетарный сетевой архив Calyx перебирает старые квантовые блоки, в которых мое существование значится все той же статистической погрешностью.

Жду.

Люди начинают расходиться.

Не демонстративно. Демонстративное избегание считается социальной агрессией и может снизить индекс кооперативности. Женщина слева вдруг тычет в уведомление на своем терминале. Мужчина за спиной выбирает соседнюю мембрану-турникет, хотя очередь там длиннее. Еще двое просто немного замедляют шаг, чтобы между нами образовалось безопасное, ничем не объяснимое расстояние.

Очень воспитанно. На неразмеченных стараются не смотреть. Вдруг заметишь что-нибудь человеческое.

Система заканчивает поиск.

ПРОФИЛЬ НЕВЕРИФИЦИРОВАН.

Всплывает вторая строка. Как будто чуть запаздывает.

ДОПУСК: ОСТАТОЧНЫЙ.

Мутная желтая мембрана моментально превращается в глянцево-прозрачное окно.

— Спасибо.

Система молчит. Сертификация Vesper умеет отличать благодарность от попытки установить эмоциональный контакт, она не тратит ресурсы на второе.

Спускаюсь.

До Orison сорок три минуты.

Расчет хороший. Это-то и должно было насторожить.

II. Шум

Найти вывеску Orison в секторе — еще та задача. Наверное, это единственная.

Корпорации любят собственные имена. Meridian ставит белый позвоночник на всем — от клапанов сердца до тел колонистов, которые никогда не смогут жить при земной гравитации. Calyx печатает свой лотос на дверях генетических резервуаров, бланках наследственного допуска и контейнерах для эмбрионального неликвида. Vesper гениально лаконичны — просто пустой круг. Разве что Axiom — те вовсе не используют логотипы и символику, видимо, им хватает того, что половина города просыпается, работает, покупает и размножается по рассчитанным ею моделям.

Orison занимает девять этажей здания, которое в муниципальном реестре значится распределительным центром атмосферной фильтрации.

Как положено, вхожу через отдел атмосферных фильтров.

Иногда документы говорят правду. Но не всю — это и пугает.

Куртка Марека сидит скверно. Рукава коротковаты, плечи тянет, по спине под тканью медленно расползаются синтетические колонии кожи, нагреваясь до температуры тела и выделяя нужный набор летучих соединений.

Первая дверь считывает эпителиальный ключ — прохожу.

Вторая измеряет пропорции. Тут чуть сложнее — Марек ниже меня. В подкладке работает корректирующая сетка: расширяет плечевой контур, немного меняет отражение тканей на глубинных сенсорах, визуально укорачивает бедро. Старый трюк. Дорогой. Для третьего поколения соматических сканеров почти бесполезный, но Orison почему-то держит второе.

Стою неподвижно.

По краю двери пробегает свет, задерживается на коленях и возвращается к плечам.

ДОПУСТИМОЕ СОМАТИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ.

— Спасибо, Марек.

Третья оболочка проверяет эндокринную динамику. Вот здесь нужно притормозить.

Прозрачная маленькая ампула быстро плавится в ладони без следа. Ну, не подведи. В ней не гормоны Марека — такая смесь улетучится за несколько минут, — а геномный слепок возрастной активности нейромедиаторов, которые заставят уже мое собственное тело изобразить знакомый системе рисунок.

Самое неприятное в чужом эндокринном профиле — не навязанные слепком желания и даже не боль.

Настроение.

Марек Сой входил на работу с устойчиво повышенным уровнем дофаминового ожидания. Судя по старым данным, он действительно любил Orison. Возможно, даже был счастлив.

Извращенец.

Чувствую, как ускоряется сердце. Еще немного — и пространство за дверью неожиданно начинает интересовать. Не в переносном смысле; хочется войти, посмотреть, увидеть, чем сегодня занимается лаборатория, кто пришел на смену.

На губах само собой появляется что-то похожее на улыбку.

Вспоминаю то зеркало в Лествицах.

Лицо возвращается в норму.

— Марек, ну ты и сволочь.

Дверь открывается, за ней — белый коридор.

Просто белый. Orison почти не использует стандартные спектры: разным лабораториям нужны разные длины волн, разная температура, влажность и состав воздуха, а немодифицированному человеческому глазу здесь отводится роль плохо совместимого периферийного устройства.

Вхожу. Минута — все спокойно. Еще одна.

На третьей навстречу идет лысый человек без ушей. Кожа от висков плавно уходит к шее, слуховые каналы отсутствуют. На гортани светится тонкая синяя пластина.

Смотрю ровно столько, сколько посмотрел бы Марек. Вот только сколько смотрит Марек Сой на человека без ушей?

Пару секунд? Может, вообще не замечает?

Человек приближается. Синяя пластина на горле дрожит.

— Добрый цикл.

Голос звучит из стены справа. Ага, этот из акустической линии — слышит через внутреннюю сеть и передает речь туда же. Чужие голоса не отвлекают, производственный шум не утомляет, при разгерметизации не лопаются барабанные перепонки. Наверное, непыльная специализация.

— Добрый, — киваю.

Проходим друг мимо друга.

Внутри скребет неприятная мысль: Марек отвечал на приветствия?

Гормональный профиль говорит, что, скорее всего, да. Старые сетевые записи показывают высокий индекс социальной вовлеченности. Но работники Orison? Здесь? В этом секторе?

За спиной тихо, никто не окликает, но это ничего не значит.

Предиктивная система никогда не сообщает человеку, что тот ошибся, просто начинает смотреть внимательнее.

По плану следующий поворот налево.

Сворачиваю направо.

Первое собственное решение после входа. Неправильное, следовательно, потенциально полезное.

Коридор сектора гидробионтов встречает йодным духом, зеленоватым светом и тремя лаборантами с прозрачными веками. Зрачки у одного из них медленно, не мигая, поворачиваются в мою сторону.

Поднимает голову. Не смотреть.

Встряхиваю податливо-эластичную «тряпочку» своего терминала — шарю глазами по пустому экрану, будто сверяю маршрут или пробегаю глазами срочное распоряжение. Любая разумная причина находиться в сорока метрах от сектора, куда Марек Сой при жизни заходил трижды.

Человек с прозрачными веками отворачивается.

Кажется, пронесло.

На развилке достаю доисторическую монету. «5 копеек». Судя по цвету — медный сплав. Настоящий, тяжелый, рисунок почти стерт. Орел — налево, решка — направо.

Орел.

Сворачиваю направо.

Не потому, что это неожиданно. Достаточно умная система первой предусмотрит детский фокус с нарушением придуманного правила. Монета нужна для другого: несколько секунд не знать собственного решения. Между мной и Axiom остается крошечный разрыв — система уже предполагает, человек еще нет.

Следующий поворот выбираю по числу креплений на вентиляционной решетке. Потом возвращаюсь, поднимаюсь этажом выше, спускаюсь на один и останавливаюсь перед автоматом питательных растворов.

Зеленый или бурый.

Беру зеленый. Кислая тина.

Возвращаюсь и покупаю бурый. Зеленый был лучше.

Если Axiom умеет предсказывать подобные решения, человечество совершенно напрасно потратило несколько тысяч лет на цивилизацию.

За двенадцать минут центральный блок становится ближе почти на сорок метров. Никто не останавливает, двери послушно расходятся, сотрудники Orison текут мимо своими маршрутами.

У мужчины впереди вместо волос колышется слой тончайших черных ресничек. Женщина у стены прижимает пальцы к гортани, и на ее запястье открывается маленький испуганный глаз — он смотрит прямо на меня, моргает и закрывается.

Нормальный рабочий день. Почти начинаю верить, что все получится.

— Марек Сой.

Голос возникает прямо возле лица.

Замираю со стаканом у губ. На поверхности напитка дрожит мое отражение — мутное, вытянутое, совершенно не похожее на Марека.

— Марек Сой, подтвердите текущую задачу.

Отпиваю. Кислота сводит язык.

— Транспорт биообразца.

Тупо. Понимаю прежде, чем стихает собственный голос. Хорошая ложь начинается с точного понимания вопроса, а причина, по которой система заговорила именно сейчас, пока не ясна.

— Уточните маршрут.

— Внутренний.

— Уточните маршрут.

Справа, за прозрачной перегородкой, женщина медленно вытягивает белую нить из существа размером с ребенка. Оно лежит в неглубокой ванне, подрагивает и дышит редко, с длинными паузами. Женщина напевает. Колыбельную?

— Заблудился.

— Марек Сой не демонстрирует пространственной дезориентации в знакомых средах.

А вот и она. Не лицо, не эндокринный фон. Слабость. И я выбрал не ту.

— После второго развода начал.

Система молчит.

В конце коридора бесшумно закрывается дверь. Почти одновременно исчезает проход позади, указатели на стенах бледнеют, белый свет сереет. За перегородкой женщина продолжает вытягивать нить из живого существа, будто меня уже нет.

Над потолочной линией проступают слова.

ПОВЕДЕНЧЕСКОЕ РАСХОЖДЕНИЕ.

Делаю еще глоток. Надпись меняется.

КЛАССИФИКАЦИЯ.

Ну давай. Секунды тянутся вместе с остатками кислятины, разъедающей мою «аналоговую» эмаль.

КЛАССИФИКАЦИЯ.

Axiom думает, и это должно льстить. Но мне все равно.

КЛАССИФИКАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.

— Какой ужас.

Строка гаснет. Короткая пустота кажется почти спасением. Система потеряла профиль, не понимает, кого видит, не может выбрать протокол. Возможно, неразмеченные действительно полезны хоть для чего-нибудь, кроме ухудшения статистики Calyx.

И внезапно вспыхивает мертвящими буквами.

НОВОЕ СОБЫТИЕ.

Замечаю собственный рефлекторный страх. Нет, не до дрожи — страх вообще переоценен. В правильной дозировке это просто способ заставить тело чуть быстрее выполнить решение, которое следовало принять раньше.

Чувствую, как холод медленно ползет меж лопатками.

Не преступник или диверсант. Не угроза. Для таких событий место в системе четко определено. Преступника задерживают, угрозу ликвидируют.

А вот «новое событие» сперва изучают. Хороший исследователь до окончания анализа сокращает число переменных…

Рву с места и на бегу бросаю стакан.

Первая дверь принимает аварийный импульс в последний момент, створки расходятся перед самым лицом. Вторая остается неподвижной. Срываю панель, пальцы ползут по служебным контактам: замыкание, смена полярности, еще одна пара — ничего. Дверь стоит.

— Хорошо.

Провожу пальцем по краю сенсора, пытаясь нащупать резервный контур. Пусто.

— Убедила.

Разворачиваюсь. Коридор безлюден — это плохой знак.

Ни охраны, ни криков, ни работников, испуганно прижавшихся к стенам. Orison просто выводит людей из пространства моих вероятных действий. Где-то в квантовых недрах Axiom здание режется на зоны, считаются двери, расстояния, скорость, усталость, старые привычки Марека Соя и поведение существа, которое им притворяется.

От запертой двери человек бежит. Поняв, что бегство очевидно, останавливается и возвращается. Слишком человеческие решения.

Монета ложится на большой палец, но подбрасывать ее смысла нет: два исхода, попытка нарушить результат, затем сознательный отказ от игры — Axiom знает все подобные цепочки. Любая попытка быть неожиданным начинается с вполне ожидаемого желания удивить.

Впереди стена — обычная декоративная панель, за ней, если верить старому плану, проходит технический объем.

А человек предсказуемо ищет дверь.

С разбега врезаюсь плечом.

Панель прочнее, чем выглядит. Боль вспыхивает так оскорбительно резко, что на миг перед глазами темнеет.

— Сука...

Второй раз бью ниже, туда, где материал немного отходит от несущей рамы, затем ногой, всем весом — край трещит, прогибается, из щели тянет жаром. Еще удар. Панель наконец проваливается внутрь, оставляя узкий черный разрез.

Технический канал.

За спиной едва заметно меняется свет.

Не оглядываюсь — протискиваюсь боком в щель, обдирая костяшки, тяну следом куртку Марека и пытаюсь поставить кусок панели обратно. Погнутое крепление не держит, край остается приоткрытым.

Грубо. Тупо, но на несколько секунд — достаточно.

Внутри темно. Ползу между кабелями и трубами, плечи цепляют металл, колени скользят по конденсату, плечо надрывается, немеет ладонь. Пространство впереди уходит глубже, и это немного успокаивает. Иллюзия.

Первые секунды — тишина.

И вдоль всего канала разом вспыхивает белая полоса света, оживает вентиляция.

Теплый сухой поток бьет в лицо, вытягивает влагу с губ. Запах собственного пота становится неожиданно явным — кислым, тяжелым, с горькой примесью смеси Марека.

Замираю. Воздух нещадно сушит кожу.

Нет, не очищают. Разделяют и убирают влагу, оставляя летучие соединения…

— Почерк Meridian... — срывается с языка мысль.

Значит, где-то рядом следопыт.

Не человек с хорошим носом — это было бы слишком мило. Химические линии Meridian создавались для поиска промышленных утечек, инфекций, нелицензированных микроорганизмов и продуктов распада. Человеческое тело для такого существа не тело, а огромное движущееся облако жирных кислот, бактерий, гормонов, выдоха, эпителия.

И особенно — страха.

Чем сильнее боишься следопыта, тем подробнее объясняешь ему, где находишься.

Сзади глухо ударяет металл — звук резонирует по контурам, но следопыт не торопится. Чувствую кожей, как он втягивает воздух, «калибрует» мой страх.

Заставляю себя думать о неуклюжем дряхлом Браке.

И ускоряюсь. Канал сужается — пропихиваю себя между пучками кабелей и вибрирующей решеткой возвратного воздуха. Слева поблескивают трубы охлаждения, впереди — поперечная перегородка.

Не поддается, сволочь.

Позади гремит металл — теперь гораздо ближе. Сейчас он втягивает воздух своими улучшенными пазухами или чем там его наградили в Meridian, вдумчиво читает оставленный мною химический дневник.

Был здесь... испугался... эндокринный слепок распадается... врезался плечом... адреналин растет… Примерно так эта тварь развлекается.

Куртка летит на трубы. Бесполезно — запах остается в коже, под ногтями, между зубами; собственное дыхание размазывает его вдоль канала, а вентиляция услужливо несет дальше.

На ближайшей трубе красная маркировка: КРИОКОНТУР. КОНТАКТ С КОЖЕЙ НЕДОПУСТИМ.

— Спасибо.

Рывком выворачиваю аварийный клапан.

В ту же секунду мир белеет. Холод бьет в глаза, под ребра, сквозь одежду. Первый вдох — ошибка: грудь мгновенно сводит, вместо воздуха — стеклянная крошка.

Судорожный глоток простреливает горло и шею. Перед глазами мечется белая муть, пальцы не чувствуют металла, колени сами складываются. Ползти. Только ползти, пока сосуды сжимаются, падает температура кожи и мое неклассифицируемое тело хотя бы ненадолго превращается для Meridian во что-нибудь менее очевидное.

Куда?.. Вперед. Почему?.. Потому что назад пахнет мной. Гениально, Рен.

Сердце бухает тяжело и редко, каждый удар расходится по телу, словно звук по пустой трубе. Сначала исчезает левая нога — не болит, просто ее больше нет. Потом — правая рука.

Перегородка впереди плывет. Еще немного... Совсем... Темнота накатывает удивительно мягко.

Сознание возвращается рывком — кто-то тянет за ботинок.

Мысль не успевает оформиться — только мгновенная, почти животная ярость. Свободной ногой бью в темноту — каблук впечатывается во что-то мягкое, хватка ослабевает. Переворачиваюсь на спину, пячусь по обледеневшему металлу и наконец вижу его.

Черные глаза, широкие неподвижные ноздри. По обеим сторонам шеи ритмично раскрываются дополнительные складки, втягивая воздух короткими толчками.

Смотрит куда-то мимо. Неудивительно, ведь для него мое лицо — просто декоративный нарост на источнике химических данных. Он втягивает свои складки глубже и на какой-то миг замирает — по едва заметному повороту его головы понимаю: внутри его специализированного мозга перестают сходиться карты. Старый след тянется в одну сторону, на трубах — пропитанная страхом куртка Марека. Мое собственное тело переохлаждено, кровоток изменен, кожа сухая как мел, и такая же белая. Мой эндокринный слепок распадается прямо перед его носом, стресс уже не соответствует существу, за которым он гнался минуту назад.

Вот он — шанс!

Выдернутый клапан все еще зажат в руке — удар приходится ему в висок. Следопыт валится на локоть и пытается вдохнуть сразу обеими складками.

Второй удар приходится прямо по ним. Оказавшись на удивление нежными, складки проваливаются и мгновенно рвутся. Шею быстро заливает темным, следопыт по-рыбьи разевает рот — видимо, пытается вдохнуть «по старинке», но из горла выходит только тонкое сипение.

— Ничего личного.

Голос скрипит наждаком — стужа опалила даже связки. Следопыт смотрит куда-то за плечо.

— Вот и хорошо. Я тоже не люблю долгих прощаний.

Задубевшими пальцами не сразу удается отстегнуть его терминал. Убираю за пазуху и снова ползу.

Нет, добивать не стану. Не из милосердия.

Просто по расчетам Axiom я уже должен был это сделать — нарушив их модель, я выиграю несколько секунд.

В терминале следопыта открыта карта охоты. На меня. Устраиваюсь в темной нише между двумя воздуховодами и смотрю, как Axiom превращает меня в цвет. На плане пульсируют зоны: красная, желтая, несколько серых. Мелькают цифры вероятностей.

Красный сектор — 74%. Сейчас я в сером — пока 12%.

Что ж, неплохо. Все пара секунд и мой «серый наливается желтизной. Черт!

39%. Не двигаюсь. 52% — сектор краснеет. Наконец, 81%.

— А ты быстро учишься.

Перебираюсь в соседний канал. Старый сектор почти сразу гаснет, новый желтеет. Подбрасываю монету.

Орел — значит налево. Ползу направо. Желтый. Возвращаюсь. Уже красный.

За что именно меня «ведет» система? Времени нет — вероятность растет дальше. Меняю направление — красная зона растекается следом.

И мне вдруг становится смешно. «Чистый аналоговый рандом» — вот моя суть, Axiom же моделирует ее лучше меня самого. «Взломали» мой рандом, значит? Но незнание собственного следующего действия не делает человека свободным. Axiom достаточно множества вариантов, которые выбирают люди, отчаянно старающиеся быть непредсказуемыми.

Значит, дело в монете… Значит... вернуться, остановиться и сделать сознательный промах, явную глупость.

Все это не хаос... поведение. А поведение повторяется. Даже когда смысл поведения — не повторяться.

Вероятность уже 93%. Прислоняюсь лбом к холодному металлу.

Марек Сой. Тридцать один год. C-18. Любил работу. Входил с повышенным дофаминовым ожиданием, никогда не терялся в знакомом пространстве и дважды менял эмоциональный профиль после развода. Что бы он сделал?

Нет, не побежал — сотрудников Orison учат не покидать сектор без прямой команды.

Он остановится... запросит маршрут... получит... и пойдет. Просто пойдет. Вот!.. Не пытаться быть собой — этого-то раз они ждут.

Девяносто семь процентов.

— Хорошо.

Выбираюсь из канала. Несколько десятков спокойных шагов, и я вливаюсь в поток сотрудников, поправляю куртку и иду, уткнувшись в помятый терминал следопыта.

Вероятность медленно падает. Восемьдесят. Не ускоряться.

Шестьдесят четыре.

На развилке машинально торможу перед указателем. Но Марек знает здание — прохожу почти без остановки.

Пятьдесят семь.

Поздно исправил, но система принимает поправку. У женщины впереди прозрачная кожа на кистях, под ней блестят сухожилия. Смотрю секунду. Не больше.

Сорок один.

Кто-то смеется у лабораторной двери.

Двадцать восемь.

— Марек?

Оборачиваюсь.

Женщина лет сорока. Серые глаза, обычные уши, обычная кожа. Вот это настораживает.

— Я думала, ты погиб.

— Я тоже.

Рука скользит к карману.

— Не надо, — говорит она.

Пальцы еще не коснулись инструмента.

— Чего?

— Того, что сейчас решил.

Улыбается ровно настолько, чтобы показать отсутствие угрозы.

Vesper. Ну разумеется.

— Все хорошо.

— Нет.

— Тебе страшно.

— Нет.

— Это не вопрос.

Почему-то хочется рассмеяться, хотя совершенно не смешно. Да, так они и работают.

— Вот.

— Что «вот»?

— Твое отрицание возникает раньше, чем ты оцениваешь утверждение.

Молчу.

— Знаю, это воспитательное, — продолжает она. — Не врожденное.

Внутри меня все неожиданно стихает — кажется, она видит даже это.

— Раннее? — бьет в ту же точку.

Отворачиваюсь.

— До десяти лет?

Прибавляю темп, но она не отстает.

— Изоляционное обучение?

— Отстань.

— Нет.

— Тогда пойду быстрее.

— Ты уже пробовал.

Смотрю на нее. Улыбки больше нет.

— Axiom не смог классифицировать тебя. Это редкость.

— Передай поздравления.

— Я не из Axiom.

— Жаль. С ними было уютнее.

Уголок ее рта едва двигается. Настоящая реакция или настроенная? С Vesper всегда так: вопрос обычно теряет смысл к третьей минуте разговора.

— Ты не любишь, когда тебя понимают.

— Я не люблю людей.

— Нет, — отвечает мгновенно.

Раздражение поднимается раньше, чем успеваю его прихлопнуть — она видит. Vesper читают каждого. Хорошо, если только читают. У нее уже все готово, чтобы начать переписывать. Меня.

— Людей ты переносишь. Ты не любишь зависеть.

Никак не реагирую — по крайней мере, мне так кажется.

— Как зовут собаку? — спрашивает она.

Останавливаюсь — она тоже. Экземпляры научных линий обтекают нас, не глядя — их маршруты уже учитывают препятствие посреди коридора.

— Понимаю. Тебе одиноко. Дай угадаю: неклассифицируемая линия или брак. Сколько лет?

Черт, практически сразу в точку! Брак. Адреса не знает. Еще пара минут, и я все перед ней разложу: паузами, отрицаниями, взглядом. Ей даже спрашивать не придется. Откликнуться на «Марека» было фатальной ошибкой. Как ни сопротивляйся, Vesper залезут тебе в мозг. Нежно, душевно. Заботливо. И отредактируют, если нужно — перепишут… Обрубать сейчас же.

Бью по аварийному сенсору.

Коридор мгновенно вспыхивает белым, двери открываются, люди замирают. Vesper делает шаг назад — рефлекс или рассчитанная безопасная дистанция, без разницы.

Хватает.

Дергаю на себя ближайшего лаборанта с прозрачными кистями и вталкиваю между нами. Не сильно, но тот орет так, будто ему сломали позвоночник. Видимо, его линия не предусматривает неожиданного физического контакта.

Бегу.

Лестница уходит вниз. Легкие после криоконтура режет болью, подошва дважды срывается с гладких ступеней.

Собака... Она сказала «собака», и я остановился. Вот что важно. Не имя. Не адрес. Остановился. Дал ответ. Очень профессионально, Рен.

На пятом пролете ступени кончаются, передо мной черная дверь.

Ни сенсоров, ни категорий допуска. Только строка:

АДАПТИВНЫЕ РЕГУЛЯТОРНЫЕ СУБСТРАТЫ.

И ниже:

НЕПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С НЕВЕРИФИЦИРОВАННЫМИ ГЕНОМАМИ.

В нескольких пролетах сверху — чьи-то шаги.

Достаю инструмент, времени в обрез. Но… черная плоскость сама уходит в стену. Замираю.

— Вот даже обидно.

Влетаю внутрь — дверь закрывается за спиной. На панели справа мигает:

ОБРАЗЕЦ НЕВЕРИФИЦИРОВАН. РЕГУЛЯТОРНАЯ АРХИТЕКТУРА НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.

— Что ж, рад, что пришелся ко двору.

Ни коридора, ни лаборатории в привычном смысле. Круглая комната метров пятнадцати в диаметре, темные стены, низкий потолок, несколько утопленных панелей без обозначений. В центре — прозрачный цилиндр с человеческий рост, наполненный мутной бесцветной жидкостью.

Внутри что-то растет. Сначала кажется — клубок тончайших корней. Почти прозрачные нити переплетаются, расходятся, снова соединяются; часть свободно колышется в жидкости, часть собирается вокруг темного плотного узла с кулак.

Делаю шаг в сторону — нити тянутся следом. Возвращаюсь — те тоже.

— Прелесть.

На цилиндре ни названия, ни предупреждения. Только служебный номер и маленький знак Orison у основания. Достаю терминал следопыта, цепляюсь за локальную сеть. Доступ ограничен: маршруты, зоны тревоги, химические протоколы. Исследовательские базы закрыты, но идентификатор цилиндра читается.

PALIMPSEST ADAPTIVE REGULATORY SUBSTRATE.

Палимпсест… Слово щекочет память.

Где же?.. Точно, аукцион!.. Лет семь назад. Секунды битого лабораторного видео и обрывок названия. За ту запись заплатили больше, чем стоит весь мой сектор. Продавца через сутки нашли... частично.

Возможно, тот аукцион был ловушкой. Поэтому заказчик и не назвал объект — пришлось бы добавить к сумме еще нолик.

Нити все еще тянутся в мою сторону. Образ. Живой.

За стеной что-то мягко ударяет. По периметру зала вспыхивает тонкая белая линия.

Карта охоты в терминале обновляется — красных зон больше нет. Весь нижний сектор теперь обозначен белым.

ПРОТОКОЛ ЛОКАЛЬНОЙ ИЗОЛЯЦИИ.

— Наконец-то определились.

Медленно обхожу вокруг цилиндра. Внизу — три сервисных порта: среда, стерилизация, третий закрыт механической крышкой, рядом — рычаг аварийного извлечения. Откидываю крышку, под ней — гнездо контейнера.

Пустое.

— Ну да.

Контейнер нужно принести отдельно.

Новый удар за стеной, следом оживает акустический канал.

— Не предпринимайте действий с субстратом, — голос спокоен.

— Поздно.

— Палимпсест не является объектом вашего заказа.

Замираю.

— Это неприятно.

— Ваш объект находится в другом секторе.

— Тогда почему дверь меня впустила?

Пауза.

— Ошибка.

— Orison признает ошибки?

— Не используйте аварийный порт.

Ладонь уже на рычаге.

— Вам бы следовало с этого начать.

Тяну.

Жидкость мгновенно уходит вниз. Прозрачные нити стягиваются к черному узлу, спрессовываясь в белесую массу, из основания выдвигается контейнер, и субстрат втягивается внутрь.

На его стенке вспыхивает: БИОСРЕДА НЕСОВМЕСТИМА.

А ниже — таймер. 00:10:59

— Вот теперь похоже на мой обычный рабочий день.

Голос за стеной меняется. Не интонацией — скоростью.

— Верните субстрат в основной контур.

— Не могу.

— Можете.

— Не хочу.

00:10:48

— Вне среды Палимпсест необратимо деградирует.

— Значит, откроете дверь.

Молчание.

— Иначе потеряете образ.

— Вы также потеряете образ.

Весь сектор на карте терминала изолирован. Единственный открытый маршрут — через два этажа технических перекрытий и лабораторную зону, куда, уверен, сейчас движется группа Meridian.

00:10:29

— А если разобью контейнер?

Голос отвечает не сразу:

— Не делайте этого.

— С чего бы?

— Субстрат способен взаимодействовать с биологическими тканями.

— Неужели? Без вас я бы не догадался.

— Неконтролируемо. Невозможно оценить вероятность летального исхода.

Смотрю на белесый узел — он больше не расправляется хаотично. Нити собрались у стенки контейнера — точно там, где лежат пальцы.

Перекладываю в другую руку — те медленно ползут следом.

— Совместимость?

— Что?

— С неверифицированным геномом.

Повисает тишина.

— Жду ответ, образ у меня.

— Данные отсутствуют.

— Лжете.

— Не верьте, это ничего не меняет.

00:09:42

Подношу терминал следопыта к контейнеру и включаю биометрический анализ. Он не предназначен для генетического сканирования, зато прекрасно различает химические профили и системные маркеры.

Строки бегут одна за другой:

РЕГУЛЯТОРНАЯ АКТИВНОСТЬ.

ПОЛИМОРФНЫЕ КОНТУРЫ.

АДАПТИВНАЯ РЕКОМБИНАЦИЯ.

Большинство терминов ничего не говорят.

В конце: ЦЕЛЕВОЙ ПРОФИЛЬ НЕ ОПРЕДЕЛЕН.

И чуть позже: ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ НАЛИЧИЕ НОСИТЕЛЯ.

Внутри все замирает от смутного предчувствия. Нити прижимаются к стенке возле ладони.

— Это не улучшение, — говорю я.

На той стороне молчат.

— Это интерфейс.

— Рен Келл.

Первый раз за вечер ко мне обращаются по имени.

— Верните субстрат.

— Для чего ему нужен носитель?

— Информация закрыта.

— Тогда скажите, от чего погибли предыдущие, — прощупываю почву.

На той стороне снова тянут время. Пальцы сильнее сжимают контейнер.

— Хорошо, сколько их было?

— Верните Палимпсест.

Значит, были. Погибли…

00:08:54

Осматриваюсь внимательнее — да, второй выход есть. Узкий сервисный люк у пола, почти слившийся со стеной. Терминал подтверждает: канал обслуживания уходит в старый воздушный контур, дальше — технический сектор.

Открываю фиксатор — пролезть можно.

Вот он. Выход. Уйти. Контейнер проживет восемь минут, до заказчика не добраться. Образ сдохнет, заказ провален, частный арбитраж аккуратно посчитает стоимость моих еще нужных органов...

00:08:27

Смотрю на люк. На контейнер. Нити покрыли почти всю стенку возле ладони.

Палимпсест… Семь лет назад, видео с аукциона. До этого — слух о постнатальной регуляторной архитектуре в утечке Meridian. А еще раньше — два специалиста Calyx исчезают после публикации о необратимой канализации искусственных линий.

Случайности... конечно. Обожаю их. Особенно те, что повторяются десятилетиями.

На запястье зудит старый шрам. Идентификатор Лествицы удален давно, но кожа выровнялась плохо, оставив плотный рубец.

«Архитектурная нестабильность превышает норматив коррекции», — так записали в медицинском файле. Мне девять. Три врача, воспитатель и женщина из Calyx за стеклом. Она объясняет, что вмешательство нецелесообразно. Не опасно. Не невозможно.

Нецелесообразно.

Дешевле научить быть полезным в пределах остаточных возможностей. Тогда я еще не знал, что значит «остаточный». Сбежал через год, когда понял.

00:07:39

— Рен, вы можете покинуть сектор через сервисный канал.

Он знает.

— Мы не станем препятствовать, — продолжает голос.

— Как великодушно.

— Оставьте контейнер.

— Нет.

— Субстрат погибнет.

— Откройте основной сектор.

— Невозможно.

— Ложь.

— Нет.

И ведь не врет. Просто боится открыть дверь. Боится того, что у меня в руках.

00:07:14

— Совместимость? Дайте прогноз.

— Его нет.

— Теоретически.

Молчание.

— Рен...

— Я не торгуюсь.

Человек тяжело выдыхает.

— Высокая регуляторная вариативность может увеличить вероятность первичного закрепления.

— А специализированные линии?

— Плохие кандидаты.

— Почему?

— Канализированное развитие.

Ответ вылетает слишком быстро — он знает это давно.

— А естественные геномы?

Тишина.

00:06:47

— Сколько их было?

— Верните контейнер, и все обсудим.

— Сколько?

— Это не имеет значения.

— Значит, много.

Нити уже покрывают стенку у моей руки.

00:06:22

— Как вводили?

За стеной молчат.

— Внутривенно?

— Рен, не делайте этого.

— Подкожно?

— Субстрат не является инъекционным препаратом.

Хорошо. Значит, вводили. Достаю меднабор — аварийный катетер подходит лучше всего. Разламываю упаковку.

— Последнее предупреждение.

— Первое звучало убедительнее.

00:05:54

У контейнера нет ручной крышки, только технологический порт снизу… совместимый с катетером. Случайность?

Можно уйти... Лествицы тоже любили давать «выбор». Есть сейчас или после наказания. Ответить правильно или повторить урок. Два варианта — оба принадлежат им. Настоящий выбор всегда выглядит хуже.

00:05:33

Вставляю катетер в порт.

— Рен!

Слышу его страх. Очень полезное чувство — позволяет быстро понять, где лежит чужая ценность.

— Спасибо.

— За что?

— За оценку риска.

Второй конец ввожу в вену. После холода руки слушаются плохо. Игла проходит сосуд насквозь, приходится вытащить и пробовать снова. На коже проступают темные капли. Нити внутри контейнера разом поворачиваются. Не к ладони — к крови.

— Отсоедините катетер, — тихо говорит голос.

Поздно — кнопка аварийного переноса уже нажата. Белесый узел внутри сжимается, нити одна за другой исчезают в нижнем порте. В трубке катетера мелькает мутная жидкость.

Ледяная. Нет... обжигающая! Жжение ползет вверх, доходит плеча. Хочется выдрать трубку вместе с кожей, но пальцы продолжают держать.

00:04:58: останавливается и гаснет таймер, сменяясь на два коротких слова:

ПЕРВИЧНОЕ ЗАКРЕПЛЕНИЕ.

Вытаскиваю катетер и лезу в сервисный люк.

За дверью непривычно тихо.

III. Палимпсест

На первом перекрестке — налево. Двадцать метров холодного металла впотьмах — чуть не влетаю головой в аварийную решетку.

— Дерьмо, — быстро разворачиваюсь, бросая ей вслед.

Нужен был правый рукав — только протиснувшись внутрь, до меня доходит: ведь с самого начала знал, что правый.

Стоп… Как это? Тьфу ты, нашел время рассуждать, как и что — просто маркировка на карте плюс периферическое зрение.

Ползу. То ли от смены обстановки, то ли от ползущих в голову левых мыслей, но жжение в руке постепенно затирается.

Терминал определяет меня еще где-то в лаборатории. Хм, Axiom обделалась? Потеряла меня после всего этого? Не сходится...

Да твою мать, что ж так туплю сегодня?! Просто обрубили скомпрометированный терминал.

Канал впереди обрывается в вертикальную шахту. Метров десять, а то и больше… Что-то многовато риска на сегодня.

В метре от головы — вкрадчивый шелест над тонким перекрытием. И снова. Шелест превращаемого в тонкую пыль песка под биокевларовым сапогом «красной» спецлинии охраны. Этих я чую за версту. Именно чую — бесшумный кошачий шаг услышать невозможно. Помогают разве что вот такие предательские песчинки под трехсоткилограммовой массой экзоскелета. Значит, не местные.

«Чистильщики» Meridian — эти не так любят дебаты, как тот дятел в лаборатории.

Рассусоливать некогда, прыгаю — ловлю силовой кабель, впиваюсь подошвой в профиль допотопного кабель-канала. Два метра вниз — перехват — и еще три. Отпускаю.

Сверхпрочный циклометалл пола резонирует по телу кувалдой — ступни и колени еле выдерживают, из легких выстреливает воздух. Спасаясь, суставы инстинктивно уходят в глубокий присед, ладони впиваются в мокрый монолит.

Пару секунд через зубы втягиваю воздух в такой вот «позе лотоса». Что ж, знал куда иду.

И до меня внезапно доходит…

Тот профиль кабель-канала… Но я не видел его сверху! В шахте света как у шахтерской линии в желудке… да и профиль утоплен в стену. Но каким-то макаром я безошибочно попал на его краешек подошвой — единственный выступ, нужный угол… Стоп… Да я тот кабель даже не видел!.. Просто прыгнул и вцепился — именно туда, где он был.

Периферическое… чушь, тут что-то другое. Запомнил схему? Ага. И рассчитал импульс прыжка.

— Черт! — над головой мелькает еле заметная тень.

Выстрела не слышу, но уже лечу в сторону, цепляю плечом кожух и вкатываюсь за толстый магистральный трубопровод — и только там меня догоняет оглушительный хлопок импульса. Там, где секунду назад была моя голова, вскипает и ослепительно брызжет окалиной металл.

Как минимум двое. Как я не заметил второго?

Некогда. Стены вокруг стонут и старчески кряхтят — титанический экзоскелет продирается к шахте.

Первый останется сверху — перекроет выход назад. Второй обойдет справа.

Не вижу его, не слышу знакомого шелеста шагов, но почему-то ясно представляю, как массивные нечеловеческой силы ладони экзоскелета играючи раздвигают трубы моего укрытия. Финита.

До узкого прохода слева метров восемь. Рывок — и ухожу с линии огня.

И внезапно остаюсь на месте. Не потому, что это тупик, как раз наоборот — единственный разумный выход. Просто я уже знал, что побегу туда. Видел решение прежде, чем успел его принять, — и теперь, как последний идиот, пытаюсь доказать самому себе, что могу выбрать другое.

Зловеще сгущается тишина.

Но следующая мысль прочищает голову не хуже лоботомии: останусь именно потому, что заранее видел бегство.

Значит, и это уже было учтено. Вот теперь уже как-то совсем неуютно.

Справа что-то едва слышно шуршит вдоль стены — «сбриваемая» экзоскелетом ледяная крошка. Чистильщик не торопится. Ему и не надо: первый держит шахту, второй выдавливает меня к проходу слева. К тому самому, который я уже выбрал.

Нет. Не выбрал.

Из-за трубопровода сначала появляется белое плечо, за ней — черная прорезь оружейного блока. Ствол еще только поворачивается, а тело уже бросает меня влево — ниже, быстрее, раньше, чем сознание успевает согласиться. Импульс вспарывает воздух там, где мгновение назад была грудь. Жар лижет спину.

Влетаю в проход — в тот самый чертов заранее продуманный проход.

Бегу, но даже не думаю о погоне — в голове бьется та же безумная мысль: я решил спастись или лишь догнал уже принятое решение?

***

Выбираюсь из сервисного канала в метрах сорока от внешнего контура Orison.

Люк открывается под потолком технического ангара, и последние метра три приходится балансировать на узкой балке над рядами атмосферных компрессоров. Внизу белеют машины — каждая с небольшой дом, меж ними снуют сервисные боты. Впрочем, тревога сюда еще не дошла: рабочие линии не суетятся, аварийные шлюзы закрыты. После погони вся эта безмятежность выглядит как-то подозрительно.

Рука уже не болит, сердце стучит непривычно ровно. Не мутит, зрение в порядке.

Может, Палимпсест так развлекается, наблюдает? А как надоест, наверняка убьет. Мысль сухая, как о чем-то далеком. Постороннем.

Спускаюсь по сервисной лестнице, пересекаю ангар и выхожу через ворота, которыми обычно вывозят использованные фильтрующие мембраны. Снаружи — погрузочная площадка, мокрый бетон, низкий серый свет.

И шесть силуэтов, ожидающих ровно там, где заканчивается единственный незаблокированный маршрут.

Та из Vesper стоит ближе остальных. Те же серые глаза, но ей уже не надо притворяться лабораторной крысой из Orison. Рядом высокий седой мужчина в светлом медицинском комбинезоне, двое представителей корпораций в темной униформе и человек, которого сначала принимаю за служащего Axiom: невзрачный, спокойный, без знаков линии или должности. Такие обычно выглядят именно так, когда их работа заключается в том, чтобы знать о тебе больше, чем ты сам.

Шестой — дед с непослушными белыми волосами и лицом, слишком дряблым для нынешних медицинских стандартов. Никакой корпоративной символики, только тонкий защитный костюм и небольшой терминал в ладони.

Тот смотрит на меня как врач, который еще не решил, поздравлять пациента или же вызывать утилизацию.

— Рен Келл, — произносит седой.

— Собственной персоной.

Голос хрипит после криоконтура — хорошо. Меньше соблазн сболтнуть что-то лишнее.

Vesper делает шаг вперед, но я смотрю не на нее. На деда. У остальных одинаковое выражение профессионального ожидания. От него одного исходит страх, который он тщетно пытается удержать за выражением «научного интереса».

Значит, этот знает больше остальных.

— Доктор Элиас Вейр, — представляется он. — Я не работаю ни на одну из пяти корпораций, хотя каждая из них в разное время платила мне за исследования. Это различие может показаться вам декоративным, но сейчас оно важно: я единственный присутствующий, кто заинтересован не только в сохранности Палимпсеста, но и в вашей жизни.

— Как трогательно.

— Не совсем. Просто вы не понимаете, поэтому прошу не уходить еще хотя бы пару минут. Я объясню, что произошло, а потом вы сами решите, насколько сильно хотите ненавидеть каждого из нас.

— Уже решил.

— Хм, тогда вам останется уточнить порядок.

Старик мне начинает нравиться.

Позади группы бесшумно открывается медицинский модуль. Ни охраны, ни оружия. Значит, стрелять не собираются. Или знают, что не понадобится.

Смотрю на Vesper.

— Заказ был вашим?

Она не отвечает — сейчас ей приходится не извлекать мою реакцию, а просто отвечать по существу. Куда менее привычная работа для ее линии.

— Заказ был изготовлен консорциумом, — наконец, отвечает серый человек из Axiom. Голос ровный: заранее понимает, какие слова вызовут сопротивление, подбирает формулировки. — Марек Сой существовал. Его смерть, личность и куртка не были инсценировкой. Уязвимость в системе Orison также была реальной, как и возможность воспользоваться его профилем. Мы не создавали для вас декорацию. Мы использовали реальные элементы и выстроили из них маршрут, вероятность прохождения которого для вашего профиля составляла четыре целых две десятых процента.

— Браво. И как распределились ставки?

— Для человека с устойчивой моделью это было бы ничтожно мало, — продолжает он. — Для вас — необычно высокая вероятность. Мы не знали, войдете ли вы в лабораторию. Только знали, что прямое предложение Палимпсеста вы отвергнете с вероятностью выше девяноста четырех процентов.

— Поэтому запретили.

— Поэтому создали обстоятельства, в которых запрет повысил ценность объекта именно для вас.

Он, видимо, считает, что честность после эксперимента уменьшает степень манипуляции. Как мило.

— А выход был настоящим? — спрашиваю я.

— Да, — подключается Вейр. — Если бы вы ушли через сервисный канал до закрепления, вас не остановили бы. Палимпсест погиб бы вне среды, заказ считался бы проваленным, а вы остались бы живы. Вероятнее всего.

— Вероятнее?

— После контакта с контейнером уже нельзя исключать поверхностную регуляторную реакцию, но полноценного закрепления не произошло бы. Это не тот ответ, который вам хочется услышать, однако другого нет.

— Значит, выбор был мой.

— Выбор был вашим, — наконец, просыпается Vesper, вкручивание мозгов по их части. — Условия выбора — нашими. Мы не могли заставить вас принять Палимпсест, не разрушив сам эксперимент. Субстрат закрепляется вокруг устойчивой цели носителя. Знаю, звучит непонятно, но это пока… Насильственное введение создало бы внешний конфликт, а не внутреннюю… задачу. Нам был нужен человек, который сам решит, что риск для него предпочтительнее возвращения в прежнее состояние.

Вот зачем оставили люк. Не для этики — для чистоты эксперимента.

— Сколько их было? — спрашиваю, играя желваками.

— Двадцать семь, — отвечает Вейр.

— Живых?

— Нет. Все двадцать семь носителей погибли. Некоторые в первые минуты, другие через несколько часов. Один прожил семнадцать часов. У каждого закрепление происходило по-разному, потому что Палимпсест не содержит готовой программы преобразования. Он находит устойчивое напряжение — цель, которой организм подчиняет решения на протяжении долгого времени, — и перестраивает регуляцию так, чтобы уменьшить препятствие между носителем и этой целью. И… он не отличает полезное изменение от смертельного, если оба ведут в нужную сторону. То есть, в сторону цели. Поэтому слово «адаптация» не вполне точно, правильнее — последовательная оптимизация с использованием тела в качестве материала.

— Выходит, я последний.

— Мы надеемся.

— Брехня.

Вейр устало кивает:

— Да. Если вы умрете, они продолжат. Если вы выживете, тем более.

Axiom тихонько кашляет, но никто не возражает. Вот она, свобода ученого — говори правду, пока она ничего не меняет.

Возможно, времени у меня нет совсем, но надо бы успеть понять настроение умов в этой дружной команде. Пять межзвездных корпораций, поделивших все сферы влияния, сплелись в один тугой клубок и вот-вот задушат друг друга. От нежности.

— Почему я? — бросаю им мяч.

Черт! Вейр снова отдувается за остальных, но с ним как раз все понятно:

— Потому что Палимпсест плохо работает с людьми, которых они сделали слишком хорошими.

Монументальный Meridian чуть поворачивает голову, но старик продолжает:

— Специализированные линии формируются внутри тысяч искусственных ограничений. Развитие канализировано: мышцы, нервная система, стрессовая реакция и поведение идут по узкому коридору, потому что именно это делает линию надежной и бесшовно встраивает ее в экономику — без этого было бы немыслимо освоение сотен колоний.

Палимпсесту требуется пространство для перестройки. Ваш геном хуже по большинству измеримых параметров — иммунная предсказуемость, регенерация, воспаление, продолжительность продуктивной жизни. Но в нем больше регуляторной вариативности, больше неустраненных конфликтов и обходных путей. Вы не лучший организм. Вы менее законченный.

— Сомнительный комплимент.

— Речь не о вас, вы и так все про себя знаете, я хочу объяснить вам то, что сейчас у вас внутри.

Женщина из Calyx с идеально симметричными чертами, наконец, решается восстановить статус кво:

— Ваша архитектура не считается дефектной в моральном смысле, Рен. — Голос теплый, почти материнский, что особенно мерзко. — Категория «неверифицированный профиль» означает только отсутствие подтвержденной модели развития и невозможность гарантировать медицинский результат. В детстве вам отказали в коррекции не из жестокости, просто риск вмешательства превышал расчетную общественную ценность результата.

— Знаю. «Нецелесообразно», — отвечаю я.

— Именно.

— Я и сам рад, что все так сложилось.

Calyx замолкает. Может, считает реплику эмоциональной и потому не требующей ответа.

Вейр не спускает глаз с моей левой руки.

— Что вы ощущаете?

— Холод.

— Внутри?

— Тоже.

— Может, что-то со зрением? Провалы памяти? Навязчивые последовательности действий? Ощущение, что решение возникает раньше, чем вы можете восстановить ход рассуждения?

Последний вопрос пугающе точен.

— Нет, — отвечаю я.

— Хмм… Знаете, если это начнется, — говорит Вейр, — не пытайтесь доказать себе свободу случайным действием. Один из тех… что были до вас, сделал именно это: начал предугадывать собственные решения: сначала на секунды, потом на минуты. Попытался совершить действие, которого не ожидал от себя, и обнаружил, что попытка уже присутствовала в прогнозе. После этого он стал усложнять проверки: монеты, боль, внешние команды, намеренное бездействие. Каждая проверка превращалась в новую входную переменную. И знаете, что делал Палимпсест?

— Просветите, профессор.

— Расширял модель, чтобы учитывать все возможные переменные! — выпаливает он, глаза горят.

— И что в итоге?

— Через шесть часов он перестал понимать, принимает ли он решение или всего лишь наблюдает, как оно возникает. Через семнадцать попытался удалить часть префронтальной коры. Палимпсест предсказал и это… но не счел препятствием для цели.

— А какова же была цель?

— Мы не знаем наверняка. Он отказался отвечать до закрепления, а потом формулировки стали противоречивыми. Скорее всего — исправить событие, которое уже произошло. Задача без существующего объекта и без критерия завершения.

— Забавно.

— Нет. Знаете, Рен, совсем нет, — он приближается на полшага. — Вам сейчас кажется, что главное — уйти от нас. Но бегство не завершит процесс. Если Палимпсест закрепился, он уже выбрал в вас то, что считает вашей устойчивой целью. Пока мы не знаем, что именно. И если эта цель несовместима с ограничениями человеческого организма, вы умрете не потому, что субстрат сломался. Вы умрете потому, что он неуклонно идет к вашей же цели.

— Это все?

Старик задерживает взгляд, затем кивает.

— Почти. Вы можете пройти в медицинский модуль. Мы не станем фиксировать вас и не попытаемся удалить субстрат без согласия. У нас есть аппаратура, которая позволит увидеть первые изменения и, возможно, выиграть время.

— Для кого?

— Для вас.

— Едва ли, — я усмехаюсь.

— Да, и для нас тоже, — признает он. — Не буду притворяться, что вы для этих людей важнее данных. Но пока что наши интересы совпадают.

За их спинами — элитный медицинский модуль. Такие я видел пару раз, и то — лишь в неприметной рекламе для «избранных». Мягкий обволакивающий кокон, новейшие технологии. Вся доступная диагностика и фармакология, которой не подозревают 99% линий. Элитарий ложится туда добровольно, ради собственного здоровья, для почти бесконечного продления жизни, для незыблемости собственной безопасности.

Лествицы тоже любили мягкие поверхности.

— Нет.

Вейр не спорит. Представитель Axiom, кажется, слегка удивлен — видимо, ответ был безошибочно рассчитан в его модели. Другой ответ.

— Вы вернетесь, — говорит женщина Vesper.

— Нет.

— Вернетесь не потому, что передумаете доверять нам. Вы не доверяете никому и не считаете изменение решения признаком рациональности, если его предложил другой человек. Но новые симптомы заставят вас искать сведения. А сведений о Палимпсесте вне Orison почти нет.

— Как раз это — не проблема. Вы же в курсе, за что мне платят.

— Мы учли это.

— Тогда не скучайте без меня.

Обхожу группу, никто не двигается. Лишь Вейр окликает, когда до края площадки остается несколько шагов:

— Рен?

Оборачиваюсь.

— Не проверяйте каждое свое решение.

— Вы повторяетесь, уважаемый профессор.

— Нет, я говорю не абстрактно. Чем чаще вы направляете внимание на процесс выбора, тем больше данных получает система о вашем сопротивлении. Ведите себя… как обычно. И найдите формулировку того, чего хотели… больше всего. Не последнюю цель. Не заказ. То, к чему возвращались, даже когда обстоятельства менялись.

— Зачем?

— Потому что Палимпсест знает это лучше вас самих. Неплохо, если вы научитесь… понимать друг друга.

IV. Мяч

По дороге домой то и дело ловлю себя на ожидании следующего решения, но постепенно меня отпускает. Повороты — это обычные повороты, прохожие не расступаются за секунду до моего шага, транспорт приходит с привычным опозданием.

Может, Вейр просто нагнал жути с тем, прежним носителем, чтобы я не сорвался с поводка? Смешно. Впрочем, яйцеголовые любят раздувать из мухи слона, иначе не дождешься финансирования.

Добираюсь до дома без приключений, хотя это само по себе напрягает.

Hestia-9 запечатывает пустую ампулу лекарства возле стеновой ячейки. Ее линия идеальна для ухода за одинокими стариками, неизлечимо больными — всеми, кого любят. Удаленно. Минимальная реакция отвращения, неограниченная переносимость однообразия, точное распознавание чужого дискомфорта и встроенная потребность доводить помощь до логического конца. Последнее делает ее прекрасной сиделкой, но совершенно невыносимой соседкой: выгнать ее можно только убедив, что все действительно в порядке.

Брак пытается подняться — задние лапы скользят, но он все-таки встает и, как обычно, смотрит мимо моего лица своей полуразвалившейся «аналоговой» оптикой.

— Лекарство мы скушали. — говорит Hestia. — Лежал возле двери два часа после вашего ухода. А час назад приходили двое — сказали, что из медицинской службы и что-то про биологическое воздействие.

— Впустили?

— Нет. После отказа в доступе они спросили, находится ли собака под присмотром. Я, разумеется, подтвердила.

— Спасибо, — буркаю я.

Впрочем, мой тон ее не задевает — вместо этого ее взгляд скользит по моему лицу и следу от катетера.

— Вам требуется осмотр. Температура конечностей ниже утренней, зрачковая реакция ускорена, да и еще след инвазивного вмешательства. Я могу вызвать службу без передачи персональных данных, если вы опасаетесь…

— Не надо, — прерываю ее.

Она замолкает, но не двигается.

— Я бы осталась в соседней комнате, на всякий случай.

— Спасибо, дорогая моя, но я справлюсь.

Но она оценивает не слова, а лишь мою способность пережить ближайшие часы без ее участия, и только потом кивает.

— Следующий прием лекарства через восемь часов. И… если ваше состояние ухудшится, достаточно один раз коснуться сигнальной полосы у двери, я приду.

— Спасибо, не стоит.

— Вы же знаете, я по-другому не смогу, — говорит уже в дверях.

Брак ковыляет ко мне.

Три шага, пауза возле нижнего выступа стены, поворот корпуса. Поднимет голову на звук дыхания и ткнется носом в колено.

Все именно так и происходит, я даже не вспоминаю последовательность — вижу ее целиком еще до первого шага. Даже ощущение влажного холодного носа возникает заранее, словно тело репетирует прикосновение за секунду до него. Нет, Вейр не врал…

Что же это за дрянь… Неприятно не потому, что Палимпсест предсказал собаку. Брак повторяет одно и то же годами, предсказать повадки пса несложно. Пугает другое: едва жест появляется передо мной завершенным, выполнить его… это как бы подчиниться. Чему-то, что успело решить раньше меня.

В моем терминале мигает уведомление частного арбитража:

ОБЯЗАТЕЛЬСТВО ИСПОЛНЕНО.

Вижу нули выплаты — ее провели в полном объеме, словно образ передан в стерильном контейнере, а не влит в мою вену. Пять переводов объединены одним контрактом: Calyx, Meridian, Vesper, Axiom, Orison — получается, оплата не за кражу. За закрепление.

Вдогонку прилетает сообщение от Вейра через одноразовый канал — там только архив двадцати семи носителей и короткое напутствие: «Ищите не изменения. Ищите цель».

Это не убежит. Самое время покопаться в собственном архиве.

Постнатальная регуляция, канализация специализированных линий, взрослая перестройка мышечной и нейронной архитектуры, старые утечки Orison… Последние лет десять я добывал данные, которые никто не просил добывать, и держал их под замком даже после того, как цена подскакивала в несколько раз.

Я не искал способ стать лучше. Лучше — их слово: лучше слышать, работать, помнить, реагировать. Любое «лучше» всегда означает функцию, а за любой функцией всегда стоит тот, кто ее назначил.

В голове всплывает то самое «нецелесообразно» от симметричной девы из Calyx. Не невозможно. Просто кто-то другой решил, где заканчиваются оправданные расходы на мое тело.

Брак ложится слева от кресла. Странно, я то был уверен, что тот ляжет справа без всякого Палимпсеста. Ошибка? Несомненно. Взгляд цепляется за куртку Марека на правом подлокотнике — ага, чужой запах занял привычное для Брака место.

Выходит, никакого чуда — просто в модели не было куртки. Палимпсест не всеведущ, он строит решение из доступных данных, но делает это быстрее и глубже, чем поспевает мое собственное сознание. Но как это «собственное» выделить?..

В старой медицинской карте светятся три знакомые строки:

АРХИТЕКТУРНАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ. НЕВЕРИФИЦИРОВАННАЯ ДИНАМИКА. ОСТАТОЧНЫЙ ДОПУСК.

И под этими гнилыми словами крутится вся моя жизнь.

Словно в противовес, вспыхивает одна короткая мысль:

НИКТО НЕ ДОЛЖЕН РЕШАТЬ ЗА МЕНЯ.

Вот оно… Именно это всегда было внутри, до любых заказов и денег…

Палимпсест не отвечает голосом и не посылает видений. Просто мысли, переживания, ненависть, жажда и страх кристаллизуются во что-то целое. Точнее — в цель.

V. Один процент

Архив Вейра до зевоты удобен. Одиннадцать носителей родились естественно, девять принадлежали к ранним линиям Calyx с не полностью канализированным развитием, семеро — результат нелегального смешения сертифицированных геномов. Возраст, состояние, способ закрепления различаются, но в каждой карточке есть поле, которое они, судя по всему, поначалу считали психологическим мусором: «Устойчивая целевая фиксация».

Палимпсест находил напряжение, которое человек годами поддерживал сам, и начинал уменьшать все, что мешало его разрешению.

Носитель 11-4 хотел избавиться от хронической боли. «Через три часа субстрат изменил таламические пути и подавил передачу болевых сигналов, одновременно разрушив регуляцию сна и дыхания.» Он умер без боли, что, вероятно, считается частичным успехом. Жаль, не для него.

Носитель 23-1 хотел вернуть дочь, погибшую после отказа Calyx в экспериментальной коррекции. Объекта уже не существовало, критерия достижения тоже. Палимпсест последовательно улучшал память, моделирование и способность реконструировать прошлое, пока мозг не начал тратить на расчет все доступное питание. Последние часы человек говорил с моделью ребенка, которая становилась точнее с каждой минутой и все равно не могла стать самой девочкой.

Выходит, для Палимпсеста существует только задача и доступный ресурс. «Вижу цель — не вижу препятствий.» У большинства носителей задача была конечной, но недостижимой. Чем ближе Палимпсест подбирался к невозможному пределу, тем агрессивнее расходовал организм.

Никогда не оказаться в чужой власти… — это не то, что можно получить здесь и сейчас. Не боль, которую можно отключить, и не событие, которое можно исправить. Цель, которую я сам еще не до конца понимаю... Возможно, именно поэтому я еще жив — ему есть куда двигаться, не сжигая носителя за несколько часов.

Терминал оживает без сигнала «входящего», всего пара строк:

«Мы не видим ваши решения. Судя по всему, вы — тоже. Axiom.»

Что ж, это уже интереснее. Я считал Палимпсест инструментом: он рассчитывает быстрее, я пользуюсь результатом. Axiom переворачивает все с ног на голову — между расчетом палимпсеста и мыслью в голове появился разрыв, и неизвестно, с какой стороны разрыва мое сознание…

С другой стороны, козырь у меня все же есть: Axiom только что подписались под тем, что потеряли механизм, на котором держится их власть… Да, именно. И им важнее всего то, насколько может быть «заразен» такой эффект. Они не могут без меня, но и у меня нет выбора — помочь могут только они.

— Да, дружище, как я и говорил, дело так себе, — задумчиво чешу Брака за ухом.

Вдогонку приходит еще одно сообщение:

«Сад. Верхний уровень. Через час.»

Ни обещаний, ни просьб. Знают, что ответы мне нужны не меньше, чем им самим.

«Сад» — так с подачи Calyx окрестили клоаку местного сектора, когда первые подпольные лаборатории стали выращивать человеческие ткани вне лицензированных резервуаров. Предполагалось, что это звучит как оскорбление: самовольная, неучтенная жизнь, сорняки среди сертифицированных линий.

А как по мне даже романтично.

Сад раскинулся на трех уровнях заброшенного транспортного узла. Старые платформы разрезаны перегородками из биопластика, грузовые шахты превращены в вертикальные лаборатории, а рельсовые каналы заполнены паром от нелегальных инкубаторов. Здесь меняют не лица и не пол — это все дешевая косметика. Здесь приобретают новые возможности.

Прохожу мимо девушки с четырьмя зрачками — та торгуется за модуль расширения ночного спектра. Продавец твердит, что новая сетчатка различает тепловые следы аж с двухсот метров, а она требует скидку — один зрачок реагирует на инфракрасный свет с задержкой.

Некий тип с прозрачной пластиной вместо грудины выбирает дополнительный фермент для переработки дешевого белка. В довесок ему тут же впаривают полметра тонкой кишки, выращенной из нелицензированной линии Meridian, уверяя, что с ним можно годами питаться колониальной пастой без ущерба для слизистой.

На верхнем уровне возле старого информационного пилона — знакомый серый тип из Axiom. На сей раз — просто серый, без корпоративного знака. В тот раз я его толком не разглядел. На вид лет пятьдесят, хотя в реальности может быть под двести. Лицо застывшее, невзрачное, разве что следы недосыпа вокруг глаз.

Прохожу в паре метров от него, притормаживая как бы невзначай.

— Саэль Мор, — тот делает ко мне шаг и представляется со сдержанно учтивой улыбкой. У Axiom вообще не в ходу эмоции — натянул улыбку специально для меня. Что ж, начало неплохое.

Киваю.

— А вы быстро выявили цель, — продолжает он. — Наши модели предполагали, что вам потребуется больше времени.

— Дрянные у вас модели.

— Мда… Выходит, не идеальные. Именно поэтому я здесь.

Мор не предлагает уединиться — вокруг уже достаточно шума, биологических помех и людей, чьи организмы не совпадают с официальными профилями. Именно такую маскировку Axiom и предпочитают.

— Палимпсест не делает вас непредсказуемым в некоем мистическом смысле, — продолжает Мор. — Он сокращает число промежуточных состояний, которые мы могли наблюдать и сопоставлять. Решение возникает раньше, чем поведение успевает оставить привычный след. Пока это касается только вас, проблема неприятна, но она локальна.

— Долго подводите.

Мор кивает на нижние уровни Сада, где не прекращается тихая, но бойкая торговля экзотическими ферментами, новыми железами и несертифицированными реакциями:

— Девяносто три процента внешних колоний принадлежат специализированным линиям. Распределение кислорода, смены труда, миграция, эпидемиологические контуры и репродуктивные циклы рассчитаны не только на количество людей, но и на устойчивость их поведения. Понимаете? Мы знаем, сколько работников не выйдет на смену после перегрузки, сколько родителей нарушит репродуктивную паузу, какое число пилотов откажется от сна. Это не диктатура прогнозов, Рен. Без такой повторяемости большая часть колоний просто не могла бы существовать.

— Как трогательно.

— Я не пытаюсь вызвать сочувствие. Объясняю масштаб. Если средний диапазон поведенческой реакции расширится хотя бы на процент, локальные модели начнут расходиться с реальностью. Сначала транспорт и трудовые графики, потом распределение ресурсов. Один процент не делает людей свободными и даже заметно не изменит отдельного человека, но для цивилизации, которая построена на девяностодевятипроцентной повторяемости, это начало каскада.

Он замолкает, еще не понимая, что именно только что произошло.

Внизу девушка с четырьмя зрачками наконец соглашается на установку. Чуть поодаль рабочий покупает регулятор сна, чтобы выдерживать вторую смену, подросток с серым клеймом остаточного допуска перебирает голограммы жаберных складок.

Не вирус — его найдут. И не код — вычислят. Но миллионы полезных поправок: сон, тревожность, восстановление, пищеварение, чувствительность к боли. Разные поставщики, разные школы регуляции, разные причины заплатить. Один побочный результат — немного шире допустимая реакция.

— Вы встретились со мной, чтобы сказать именно это? — спрашиваю я.

Мор долго глядит в никуда — интересно, о чем он думает после того, как в паре фраз проговорился про главную их уязвимость.

— Я хотел сказать… Предостеречь.

Но я уже иду к лестнице.

Саэль окликает:

— Рен, если ваша цель действительно состоит в том, чтобы вами никто не мог управлять, то такой путь ее не завершит. Хаос — это еще большая зависимость.

Киваю и машу ему рукой. Палимпсест уже связывает рынки, поставщиков, популярные модификации, корпоративные сигнатуры и линии, которые чаще других покупают нелегальные улучшения.

VI. Непрерывность

Первый крупный сбой Axiom называют редкой статистической флуктуацией: транспортный хаб Каллисто-14 принимает на четыре процента больше пассажиров от расчетного, резервные платформы включаются с опозданием, несколько тысяч человек проводят ночь в переходных секторах.

Неприятный укол корпоративному самолюбию.

Через неделю две профессиональные линии поддерживают забастовку. Странно, ведь их эмоциональные профили почти исключают коллективный конфликт. На Eos-7 колонисты вдруг отказываются соблюдать репродуктивную паузу, а пилоты грузового контура внезапно требуют пересмотреть цикл сна, который их предшественники спокойно выдерживали аж сорок лет.

Все эти ошибки не складываются в общую сигнатуру. Одни модификации выглядят как работа Meridian, в других находят старые регуляторные петли Calyx, от третьих попахивает экспериментальными протоколами Vesper.

Самое поразительно, что все эти «новшества» — не моих рук дело: люди самостоятельно добавляют стабилизаторы, соединяют несовместимые пакеты. Через месяц вариантов уже тысячи, и большая часть не содержит какой-либо исходной последовательности.

Общим остается только результат — человек располагает немного большим числом реакций, чем ему отвела линия.

Пять корпораций несколько недель обвиняют друг друга в сокрытии данных, пока разница между прогнозом и реальностью не становится для них слишком дорогой. Тогда они, скрипя зубами, объединяют в одну систему наследственные модели Calyx и соматические карты Meridian, поведенческие контуры Vesper с предиктивной квантовой генерацией Axiom. И еще Orison, куда же без них.

«НЕПРЕРЫВНОСТЬ. ЕДИНАЯ МОДЕЛЬ», — мелькает в новостях.

Непрерывность… Красивое слово, обещающее отсутствие разрывов и новых неизвестных. Сколько пафоса.

И пару дней система действительно справляется: транспортные графики выравниваются, трудовые контуры четки считывают смены, и несколько колоний безболезненно переносят репродуктивные циклы. Axiom пафосно заявляет, что расхождение локализовано.

На третьи сутки мне звонит Саэль Мор.

Голограмма выскакивает без запроса – его лицо прыгает на фоне серых стен аварийной лестницы. Дышит тяжело, ворот комбинезона расстегнут, шея блестит от пота. И куда подевалась хваленая невозмутимость Axiom?

— Это катастрофа, — выдыхает он, спотыкается и чуть не падает. — Думаю, вы в курсе, почему я звоню именно вам!

— Соскучились?

— Полчаса назад Calyx заблокировала все генетические резервуары, в которых обнаружены регуляторные сигнатуры Meridian. Meridian расценила это как нелегальный захват проприетарных наследственных каналов и в ответ отключила соматическое обслуживание шести станций Calyx. На совместном узле Цереры их службы безопасности открыли огонь. Восемнадцать погибших, Рен!.. И туда стягиваются красные линии обеих корпораций.

В канале что-то грохочет, у него за спиной мелькает аварийный голобаннер, слышен многоголосый приказ освободить сектор.

— А что же Непрерывность? — спрашиваю я.

— В ней-то и суть. Она обнаруживает в каждой модификаций признаки вмешательства всех корпораций. Calyx видит атаку Meridian, Meridian — подмену Calyx, Vesper фиксирует намеренное искажение поведенческих профилей обеими сторонами. Мы получили пять защищающихся контуров, где каждый обвиняет остальных.

— Значит, объединение прошло успешно.

Мор прижимается затылком к стене и несколько секунд просто дышит. Жду.

— Вы намеренно использовали разные корпоративные архитектуры, — наконец, шепчет он в пустоту.

— Просто людям нужны универсальные пакеты.

— Не играйте со мной! Вы понимали, что, объединив сигнатуры разных корпораций в одной модификации, вы просто их стравите!

— Нет.

Почти правда.

Все что я понимал, так это то, что разнородность исходников запутает Axiom. Но Палимпсест видел дальше: рано или поздно корпорации соберут данные вместе, тогда и начнется то, о чем он говорит.

— Остановите распространение, — говорит Мор. — Передайте исходную карту изменений, список каналов, поставщиков, любую структуру, которая позволит отделить ваш эффект, иначе мы будем считать это глобальным саботажем.

— Хм, такой структуры нет.

— Так найдите.

Какие же забавные эти корпораты — крючок уже глубоко, а они все торгуются.

Из глубины лестницы поднимается бронированный «красный» из Axiom и что-то говорит Мору — тот поспешно кивает и оборачивается ко мне.

— Meridian начала силовую изоляцию узла, я ухожу.

— Идите.

— Рен, если это и вправду вы…

Соединение обрывается.

А через час мое лицо появляется во всех транспортных терминалах и на панелях общественных секторов. Даже в новостных лентах Сада:

РЕН КЕЛЛ. НЕВЕРИФИЦИРОВАННЫЙ БИОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ.

ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В РАСПРОСТРАНЕННОЙ РЕГУЛЯТОРНОЙ ДИВЕРСИИ.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ИНФОРМАЦИЮ О МЕСТОНАХОЖДЕНИИ.

Ожидаемо. Поначалу вознаграждение до обидного невелико, к вечеру оно возрастает втрое. На следующий день от его суммы даже у меня загораются глаза.

Самое время взять отпуск: на нижнем уровне Сада есть списанный транспортный модуль, зажатый между старым туннелем и теплыми трубами инкубаторов. Связь почти не доходит, внутри – адская вонь из остатков питательных сред и удушливого антисептика, но все это не имеет значения. Главное – отсутствие на картах.

Идеальное укрытие, чтобы переждать бурю.

Calyx, Axiom и остальные ищут меня как умеют: перекрывают маршруты, анализируют покупки, просчитывают убежища и вынуждают друг друга закрывать все больше данных. В то же время «Непрерывность» фрагментируется все сильнее – война корпораций и не думает стихать.

Палимпсест не видит завтрашний день — он выдает общую идею событий. Сейчас – только терпение. Пока им нужен я — источник «отклонений» и козел отпущения, но скоро все изменится. Просто знаю, потому что знает Палимпсест.

За четыре дня войны Orison закрывает доступ к ксенобиологическим контурам, Vesper перестает актуализировать для Совета глубинные поведенческие профили линий. Axiom по инерции строчит свои прогнозы, но тонны оговорок превращают их в шум.

На пятый день Мор звонит снова: он в полутемном помещении, залитом малиновым светом аварийного голокуба. Комбинезон в пятнах, на столе — дыхательная маска. Какое-то время он просто молчит, сцепив в замок пальцы.

— Мы не можем без вас, — выдавливает и таращится на меня исподлобья.

— Ага, я видел объявления.

— На всем Арде-4 осталось одиннадцать часов гарантированного кислорода. Одиннадцать, Рен! Слышите?! Ну да, есть запас, но три системы распределения дают несовместимые маршруты: модель Meridian требует закрыть жилой сектор Calyx, а те считают это попыткой уничтожить своих носителей. Локальный контур Axiom больше не получает полных соматических данных от обоих! Транспортные флоты Meridian и Calyx стоят, потому что каждый прогнозирует захват управления другим. А на Церере уже не инцидент — там полноценная война.

— Самое время позвонить террористу.

— Мы звоним единственному человеку, который видел реакции всех пяти систем до того, как они закрылись. Палимпсест строит модель не по нашим данным, а по препятствиям вашей цели. Сейчас этими препятствиями стали корпоративные контуры. Вы понимаете их лучше, чем...

— Полный доступ, — резко обрываю.

Мор тихо матерится и закатывает глаза. Неожиданно даже для меня.

— «Непрерывность» предсказывала, что вы именно это и потребуете.

— И?

Он беспомощно моргает, рот судорожно кривится.

Вот и вся разница. Они знают мою реакцию, но это ничего не меняет. Предсказание не превращается в власть само по себе — власть у того, кто может захлопнуть дверь.

— П-полного доступа нет ни у кого, — взяв себя в руки, продолжает Мор. — Вся система — двенадцать защищенных контуров. Calyx не передает наследственные ключи Meridian, Vesper сохраняет автономию поведенческих архивов, Orison блокирует свои наработки и так далее. Совет ни за что не согласится сделать вас единственным держателем данных, тем более сейчас, когда вы официально обвинены в кризисе.

— Ух. И просьба, и обвинение. Хромает разве что логика.

— Рен, послушайте. Если мы не восстановим кислородный прогноз в ближайшие часы, придется отключать сектора вслепую. Речь идет о двухстах тысячах человек. После Арды начнут падать другие колонии, потому что транспортные и ресурсные циклы связаны.

— Значит, Совету придется поторопиться.

Мор смотрит с плохо скрываемым отвращением. Даже приятно.

— Вы создали эту ситуацию.

— Вы создали людей, которые не умеют жить без вашего прогноза. Я всего лишь добавил им… пару вариантов.

— Эти варианты уже убивают.

— Полный доступ.

— Что именно вам требуется?

— Все. Наследственные модели, соматика, поведенческие профили, закрытые пороги Axiom и все данные Orison по Палимпсесту. Если оставите хотя бы один закрытый участок, получите еще одну частичную модель и соответствующий список погибших.

— Вы хотите стать единственным человеком с полным доступом к архитектуре человечества?

— Поэтому вы и звоните мне.

Мор опускает голову. На столе рядом с маской вспыхивает сообщение — он читает, стирая пот со лба.

— Совет предлагает временный доступ к ресурсным контурам Арды, — машинально транслирует мне послание.

— Нет.

— Это позволит проверить…

— Проверили на двадцати семи. Третьего звонка не будет.

Отключаюсь.

Доступ приходит через девятнадцать минут. Не полный: они открывают кислородные модели, транспорт Арды и часть соматики Meridian. Палимпсест собирает рассыпающиеся данные почти мгновенно: Calyx завышает потребность своих жилых линий, Meridian скрывает реальные пределы нагрузки обслуживающего персонала, локальный Axiom все еще опирается на реакции, искаженные нелегальными пакетами.

Отправляю Мору исправленный маршрут — через два часа Арда подтверждает стабильное распределение.

Следом приходит запрос по транспортным флотам. Отказываю, пока не откроют миграционные профили и поведенческие контуры пилотов. Присылают — после пересчета корабли расходятся без столкновения.

Затем падает питание на станции Ганимеда. Для решения нужны наследственные ограничения Calyx и закрытые протоколы Vesper. Совет спорит сорок минут, теряет два сектора, после чего сдается.

Каждый спасенный узел доказывает одно: частичные модели корпораций больше не работают. Чем больше сведений проходит через меня, тем точнее становятся следующие решения и тем бессмысленнее двенадцать независимых контуров.

В документах я значусь внешним консультантом по кризисной архитектуре. Вскоре — временным координатором объединенного прогноза. Через несколько месяцев все запросы «Непрерывности» уже идут через один контур, а «временный» исчезает.

Моя свобода приобретает вполне практический вид: ни Calyx, ни Meridian, ни Vesper уже не способны повлиять на мои маршруты, закрыть доступ или назначить предел: для этого им пришлось бы отключиться от системы, без которой их колонии проживут несколько дней.

И тем не менее, я чувствую — Цель еще не достигнута.

Пилот грузовой линии нарушает маршрут, чтобы забрать жену с карантинной станции, и из-за одного человеческого решения приходится перестраивать снабжение трех колоний. На Ганимеде отказываются вводить рацион, потому что местные линии не доверяют внешнему прогнозу — вновь кто-то меняет условия.

Миллионы частных желаний постоянно сдвигают границы расчета — не отдают приказов, не ставят печатей, но все же заставляют отвечать.

Значит, власть никогда не принадлежала только корпорациям. Любая независимая воля способна превратить мой выбор в реакцию на нее. Та же дверь, только теперь ее держат миллиарды рук.

Палимпсест не предлагает решения. У него вообще нет ничего, кроме задачи и наиболее эффективного пути к ней.

В рабочем голотерминале глаз цепляется за новый протокол Vesper:

«ДОПУСТИМЫЙ ДИАПАЗОН РЕАКЦИОННОЙ ВАРИАТИВНОСТИ НОВОРОЖДЕННЫХ.»

Система предлагает сократить его на четырнадцать сотых процента. Этого почти никто не заметит: немного меньше необъяснимых отказов, случайных привязанностей, внезапных перемен маршрута.

Первый шаг всегда выглядит безобидно.

Эпилог

ОБЩЕСИСТЕМНАЯ ЛЕНТА «НЕПРЕРЫВНОСТИ»

«Совет утвердил восьмое сокращение допустимого диапазона реакционной вариативности новорожденных. Согласно расчетам Единой аналитической службы, изменение снизит вероятность непредусмотренного социального поведения еще на четырнадцать сотых процента.

Представители Vesper Standard подчеркивают, что коррекция не ограничивает личность и затрагивает только статистически опасные формы формирования решений.

Последние репродуктивные резервуары внешних систем переведены на Единый наследственный протокол. Естественное зачатие отныне классифицируется как создание несертифицированной регуляторной архитектуры и подлежит обязательной эмбриональной коррекции.

Ответственность родителей не является уголовной. Совет напоминает: наследственная случайность — не преступление, а устранимый риск.»

Число непредсказанных тяжких преступлений за прошедший год достигло статистического нуля. Впервые в истории человечества Единая модель зарегистрировала все значимые антисоциальные реакции до перехода к моторной фазе.

Архитектор Непрерывности Рен Келл назвал результат удовлетворительным.»

Новости мелькают без звука.

Город движется по рассчитанным потокам. Транспорт приходит вовремя, люди расходятся, не задевая друг друга, и никто внезапно не останавливается посреди маршрута, вспомнив о чем-то постороннем.

На столе лежит старый мяч. Покрытие давно растрескалось, на одном боку остались темные следы зубов. Медленно перекатываю его под ладонью, придерживая пальцем разошедшийся шов.

— Это действие не связано ни с одной задачей, — реагирует система. — Добавить его в личный прогноз?

— Нет… Не люблю, когда обо мне знают заранее.

© Кучумов Р. С., 2026