Неучтённые связи

Глава 1

Я знаю: когда мой брат летел с моста, он осознал свою ошибку. Но он уже летел с моста.

Тем вечером я был за тысячи километров от Максима – задержался в учебной комнате, залип в лабиринте данных, как обычно. И вдруг коротко запульсировал на ладони мой Мирр – интерфейс цифрового двойника. Я подумал, пришло сообщение, но нет: поднял ладонь, взглянул – ничего, а в голове в тот же миг пронеслась странная, как будто чужая мысль: «Слабоумие и отвага».

Пройдёт совсем немного времени – и я узнаю, что за сигнал поймал мой цифровой двойник. Я узнаю, как всё случилось.

Максим. Мой брат-близнец. Юная легенда кибер-паркура. Он снова победил в виртуальном чемпионате и в компании приятелей вывалился из бара в тёплый звонкий вечер.

Тихий парк, далеко разносящийся смех и пьяный восторг от бурлящего адреналина. «Умные» столбы поворачивали головы, освещая дорогу идущим, биолюминесцентные панели рисовали динамичные световые инсталляции – рекламу дневной художественной выставки. Чавкали урны, перерабатывая набросанный за день мусор. Где-то вдали тарахтел курьерский дрон. Скромно сиял круглосуточный пункт аренды роллеров с автопилотом…

Декорации к вечной игре, в которой жил мой брат.

Пешеходный мост десятиметровой высоты, соединяющий верхние террасы и нижний уровень парка. Что видел Максим вместо перил – бескрайнюю беговую дорожку?

Мой брат идёт по перилам легко, словно танцуя, «Проходкой тени». Еле заметный шаг в сторону, небольшой разворот, баланс на грани. Абсолютный контроль и грация, иллюзия невесомости.

Его приятели хохочут, подбадривают, кто-то восторженно свистит. Кто-то активирует Мирр и снимает проходку, чтобы выложить во Фликер. Под ногами Максима пульсирует сигнал парковой автоматики: «Опасность! Стой!». Поднимаются тонкие, едва ощутимые барьеры из лазеров, интегрированных в перила.

Мой брат смеётся и ускоряет шаг, его движения всё резче. «Поворот-петля», «Танец на лезвии». Автоматика уже настойчиво шлёт голосовые предупреждения из скрытых динамиков. Мирр на ладони Максима тревожно вибрирует, светит красным, проецирует текстовые сообщения на кожу: «Высота! Опасность!»

Максим не обращает на них внимания. Игровая дорожка поддержит любой его манёвр. Прыжок с разворотом, пируэт, резкая остановка и новый рывок…

А потом прыжок с переносом веса за пределы центра тяжести. В виртуальном мире с его идеальным балансом, точками захвата и отсутствием гравитации Макс восстановил бы равновесие мгновенно и эффектно.

В реальности была гравитация и десять метров высоты над асфальтированной пешеходной дорожкой.

В реальности был громкий, надрывный вопль множества голосов: «Ма-акс!» Он прострелил вечерний парк, слился с воем автоматики, глухим ударом и хрустом ломающихся костей.

В тысячах километрах от Максима, в сибирском техно-университете, мой Мирр полыхнул лиловым. А потом кто-то выбил воздух из моих лёгких, и я потерял сознание.

***

«Ты прячешься в своих цифрах, а я живу!» – кричал Макс, когда я объявил, что меня пригласили на обучение в техно-университет «Синтезы» – научно-исследовательского кластера в Сибири. Родители были в восторге: в их семье вырос вундеркинд! Мои способности заметили и оценили на высочайшем, выше некуда, уровне!

Я и сам был в восторге. А Максим взбесился. Он только что впервые победил в крупном турнире по кибер-паркуру, окончательно уверовал в собственную исключительность. Мои «циферки» он никогда всерьёз не принимал, считал их раздражающей причудой – в то время как сам жил на вечной волне адреналина.

Я уехал, Макс остался. Два года мы почти не разговаривали – так, скупые поздравления в праздники…

– Виктор! Виктор!

Я лежу на полу. Голова гудит, Мирр на ладони неистово пульсирует, я даже сквозь веки вижу вспышки: мой цифровой двойник рисует светом хаотичный, болезненно пульсирующий узор.

Не сразу понимаю, что меня трясут за плечо.

– Вить!

Открываю глаза. Надо мной склонилась Анна – подруга детства, и по её лицу я понимаю, что всё плохо. Я ещё не знаю про мост, крики и хруст костей. Я помню только отголосок чужой мысли: «Слабоумие и отвага» и дикое поведение своего цифрового двойника.

И я не знаю, почему всё это связывается в моём сознании именно с братом. Словно внутри лопнуло что-то невидимое, прежде натянутое до предела.

Сажусь, таращусь на Анну – наверное, совершенно безумно.

– Что с Максом?

Она вздрагивает, потому что я же не мог знать. Она рассказывает. Про парк, «Танец на лезвии» и ролик, таки выложенный во Фликер. Про скорую, которую вызывали одновременно Мирр Максима и парковая автоматика. Каждое слово обжигает, как кислота. «Черепно-мозговая, массивное кровоизлияние». И ещё: «Травматическая кома». И «глубокое угнетение сознания»...

Я рассказываю про странные сигналы своего цифрового двойника и как я оказался в отрубе на полу. Осмыслить и обсудить это мы не успеваем: Мирр сообщает о видеовызове от отца. Наверняка он звонит мне не в первый раз. Наверняка родители позвонили Анне, когда не смогли связаться со мной.

Я отвечаю на видеовызов, взмахом подключаю Анну к звонку. Вижу палату реанимации, солидного лысого врача, омертвевшие лица родителей. Тусклая голограмма висит над мед-коконом: медики получили доступ к Мирру Максима, вывели проекцию его цифрового двойника. Жутко видеть застывшую голографическую копию брата – и самого себя. Большой OLED-экран встроен в изголовье мед-кокона, мигают синим порты микро-инфузионных насосов.

Окружённый паутинкой едва заметных нитей-капельниц, идущих от микропортов, облепленный медицинскими патчами, в капсуле мед-кокона лежит Максим. Изломанный, серо-бледный, с прилипшими к голове тёмными волосами. На лице несколько свежих шрамов, уже обработанных нано-регенераторами.

Это сломанное тело в мед-коконе не могло быть моим братом-близнецом. Что-то случилось с моей головой, когда я наконец увидел Максима. Что-то случилось с моим цифровым двойником – Мирр толкнулся в ладонь тяжело и тоскливо, как прихворнувший щенок, перед глазами полыхнуло, на голову как будто надели толстую шапку.

Вспышка. «Диффузное аксональное повреждение, дезорганизация нейронной активности, критически низкий уровень мозговой…»

Вспышка. Мёртвые глаза родителей. Рука доктора тянется к проекции цифрового двойника Максима, я подаюсь вперёд, точно могу ему помешать.

Вспышка. «…позволяет сравнить показатели с базовой нормой... массив данных, собранный цифровым двойником за все восемнадцать лет... завотделением и больничный искин... однозначно неблагоприятный прогноз …»

Вспышка. Мирр Максима светится серым. Он умирает?

Вспышка. «В медицинском полисе по достижении совершеннолетия указал... отказ от искусственного поддержания жизни при необратимом отказе мозговой активности... вероятное скорое отключение систем...»

Вспышка. Анна прижимает одну ладонь ко рту, другой хватает меня за руку.

Мой Мирр запульсировал – словно входящий вызов – налился лимонно-зелёным, взбрыкнул оранжевым и вдруг словно взорвался мощным, хаотичным свечением. И я почувствовал этот «входящий вызов» – как вчера в моей голове откуда-то появились не мной сказанная фраза, так сейчас появились отголоски эмоций.

Совсем слабые, искажённые, словно из-под толщи воды. Страх. Отчаяние. Тень надежды.

– Подождите! – услышал я собственный крик и вскочил.

Родители и доктор обернулись, Анна отшатнулась.

– Никакой у него не отказ мозговой активности! Он борется!

На лице доктора было лишь безысходное, скорбное сочувствие.

***

«Вместе мы герои,

Лужи нам – моря.

Если ты со мною,

Не страшна беда».

Наша с Максом детская песенка преследовала меня неотрывно.

– Ань, я не рехнулся! Мой Мирр ловит какие-то сигналы! Я знаю, они от Максима! Я чувствую, ты понимаешь, он как будто заперт, заперт в темноте и кричит. У него как будто нет рта, но он кричит!

Мы с Анной нарезаем, наверное, двадцатый круг по эко-кампусу, по лабиринту дорожек, имитирующих лесные тропинки и струящиеся потоки воды. Сидеть на месте я сейчас не способен. Сжимаю виски.

К счастью, Анна, в отличие от родителей и докторов, не считает, что я просто рехнулся от горя.

– Я помню, какими вы были в детстве, – говорит она. – До того как мы стали подрастать и выбирать свои дороги, между вами была сильная связь. Вы понимали друг друга с полувзгляда и, мне казалось, даже разговариваете без слов.

– Мне тоже так казалось.

Именно из-за нашей связи с братом-близнецом я заинтересовался наукой в детстве. Я всегда знал, что чувствует Максим – ощущал его радость, азарт или тоску так же ясно, как слышал звуки или чувствовал дуновение ветра на коже.

Наши Мирры, цифровые двойники, никогда не фиксировали сигналов, которыми можно было бы объяснить «эмпатические волны» или «близнецовые телепатии» между нами, но мы чувствовали! И мне было ясно, что если с научной точки зрения это не объясняется – значит, передо мной белое пятно на карте познания, и я могу его закрасить со временем. Я могу сделать открытие в области биологии или физики.

В школе я всё плотнее и глубже изучал биологию и генетику, потом биоинформатику и нейронные сети. Максим не разделял этой нарастающей научной лихорадки. Он занимался спортом, обретал известность в кругах кибер-паркура, гнался за адреналином, покорял новые высоты. А мой интерес к чистой биологии угасал с годами, по мере того, как мы с братом отдалялись друг от друга.

По иронии судьбы, наша детская эмоциональная близость, которая привела меня в науку, постепенно исчезла именно потому, что я занялся наукой. От той привязанности давно ничего не осталось, только старая песенка теперь настырно всплывает из глубин моей памяти:

«Вместе мы герои,

Лужи нам – моря.

Если ты со мною,

Не страшна беда»

–Возможна какая-нибудь нейронная синхронизация цифровых двойников, Ань? Мы же однояйцевые близнецы, генетически почти идентичны – и наши цифровые двойники тоже. Что если они могут синхронизироваться? Улавливать какие-то мельчайшие колебания, ничтожные импульсы…

Анна поднимает руку, и я умолкаю.

– Вить, никакие стандартные системы не отследят такой связи. Ведь цифровой двойник постоянно собирает такую массу данных: от пульса и гормонального фона до финансовых операций! Классические системы обучаются на чистых сигналах.

– Я знаю. Если в данных есть погрешности, если они слабые и зашумленные, алгоритмы их просто отсекают как фоновый… – Я топаю ногой, и дорожка подо мной меняет узор. – Я не об этом говорю! Ты меня не слушаешь. Доктор меня не слушает. У него данные цифрового двойника Максима, круглосуточного мониторинга, анализов, у него прогнозы больничного искина и собственный двадцатилетний опыт. И ещё у него данные медицинского полиса: не поддерживать жизнь искусственно при необратимом отказе мозговой активности! Меня даже родители не слушают! Я никому не могу объяснить, что это не необратимый отказ! Я чувствую эмоции Макса, понимаешь, наши цифровые двойники…

Резко разворачиваю к Анне ладонь. Мирр рисует на ней хаотичные узоры из серых и рыжих нитей, он не унимается и не гаснет с того момента, как Максим упал с моста. Анна смотрит на меня, нахмурившись, и я вдруг понимаю, что орал сейчас на весь кампус. На нас оглядываются ребята, гуляющие по соседним аллеям, пролетающие мимо на скейтах. Над яркими клумбами жужжат репеллент-дроны, отпугивают невыводимую, вечно лезущую в лицо сибирскую мошку.

– Будь добр, перестань кричать, – говорит Анна сухо. – Я на твоей стороне. Я тебе верю, я же помню, какими вы были в детстве! Просто…

– Просто нужен другой подход.

Я смотрю на Анну, она смотрит на меня, и я понимаю, что мы думаем об одном и том же. Анна занимается экспериментальными квантовыми вычислениями. Её научрук – Еремеев, профессор-флуктуация, специалист по неудобным истинам, заноза в боку академического истеблишмента.

Впервые за сутки я чувствую искру надежды.

– Думаешь, есть шанс?

– Если профессор сможет нам помочь, если он получит доступ к данным цифрового двойника Максима… и если твой двойник ловит его сигнал активности – мы найдём эту связь!

***

– Мы будем искать то, чего не видят стандартные системы!

Доктор Еремеев взбудоражено-сосредоточен, взъерошены длинные волосы, пего-седые. Старомодные очки в тонкой проволочной оправе на ястребином носу. Мирр профессора то и дело вспыхивает янтарным.

– Обычные системы, приборы, нейросети, которые работают с цифровыми двойниками, фильтруют шум, чтобы…

Профессор бросает взгляд на Анну.

– Избежать перегрузки систем, – подхватывает та. – Выделять только значимые паттерны.

– Совершенно точно. Стандартные системы отбрасывают то, что не укладывается в их модели. Врачи Максима видят «отсутствие мозговой активности», ведь больничные искины фильтруют шум. Но что если шум — это и есть сигнал?

Доступ к данным удалось получить через официальный запрос к федеральной базе цифровых двойников «по экстренной медицинской необходимости» — бюрократический лабиринт, который каким-то образом перепрыгнул профессор Еремеев.

– Мы будем искать нестандартные корреляции между данными двух цифровых двойников. Искать связь между сигналами твоего Мирра и активностью цифрового двойника Максима. Мы выделим и проанализируем данные, которые обычные системы игнорируют.

Как найти связь между неизвестными ранее типами данных? Где взять на это достаточно мощности? Как найти структуру в хаосе? Это знает разве что профессор-флуктуация да его экспериментальные квантовые компьютеры.

Мозг человека и в обычном-то состоянии – немыслимо сложная система, а мозг человека с черепно-мозговой…

Три дня и две ночи превратились в мучительный марафон. Мне казалось, низкий вибротон квантового компьютера проник под кожу и теперь врастает в кости.

Голографические проекции отображали бескрайние массивы биометрических данных. Динамические топологические карты активности, где слабые сигналы обозначались как резонирующие точки внутри клубистой невнятности. Матрицы корреляций, в которых квантовый алгоритм находит тонкие и устойчивые сплетения между сенсорными «шумами», которые улавливает мой Мирр, и данными цифрового двойника Максима. Проекции постоянно трансформировались, то обнажая, то закрывая обрывки структуры, которые мне не говорили ни о чём.

Я искал в них порядок, искал систему, бесплодно и мучительно.

Больница запретила визиты к Максиму, теперь я не мог даже увидеть брата. Его врач не шёл со мной на контакт. Отец терпеливо выслушивал, вздыхал и раз за разом пытался мне втолковать, что объективные данные, прогноз искина, сравнение медицинских показателей с нормой активности Макса до трагедии, которую предоставляет его цифровой двойник…

Никто не хотел слышать, что я чувствую эмоции Максима. Растерянность. Тоску. Страх. Мольбу. Одиночество.

Мама тоже меня не слышала. Она то плакала, то уходила в воспоминание о наших с Максом детских годах, и чём больше она вспоминала, тем сильнее я сознавал пропасть, которая образовалась между мной и братом за последние годы. Она стала такой привычной, что я даже не смотрел в её сторону. Не отваживался подойти к её краю и заглянуть в бездну.

Мы с братом почти не общались. Мы злились друг на друга. Каждый думал, что знает, как правильно жить эту жизнь, и хотел доказать свою правду другому.

Но единственная правда в том, что связь между нами невозможно разрушить. И её сейчас пытались нащупать нейронные сети, работавшие на принципах суперпозиции и квантовой запутанности. Они ничего не фильтровали и не выбрасывали, а исследовали все возможные состояния и взаимосвязи внутри данных, просеивая терабайты информации.

«Вместе мы герои,

Лужи нам – моря.

Если ты со мною,

Не страшна беда».

Хаотичные облака данных постепенно обретали структуру. Сначала в них появлялись лишь отдельные резонирующие точки, затем они складывались в мерцающие нити, которые прорастали через массив. Нити сплетались, рвались, переплетались снова.

– Вот!

Палец Еремеева повис над сетью.

– Активность в пределах двух-трёх нановольт. Минимальная, но организованная. Стандартные медицинские системы интерпретируют это как артефакты сенсоров или деградацию сигнала, но квантовые алгоритмы смогли её изолировать.

Мой Мирр обжёг ладонь, словно раскалённый: цифровой двойник Максима атаковал меня потоком сигналов. А потом мерцание моего Мирра стало синхронизироваться с вязью, которая плелась в голографической проекции.

К горлу подкатил ком.

– Паттерны активности цифрового двойника Максима точно коррелируют с несанкционированными шумами, которые регистрирует твой Мирр. — Профессор хлопнул себя ладонями по ляжкам. – Синхронизированные низкочастотные биоэлектрические импульсы, эмпатический резонанс между близнецами! Вот они, неучтённые связи!

Страх. Надежда. И жгучее, опаляющее желание жить – я уже не понимаю, чьи это чувства.

У Макса сохраняется мозговая активность. Его нельзя отключать от систем жизнеобеспечения! Мы вырвали доказательства из цифрового небытия!

Мой Мирр пульсирует – удивительно, но в этот раз он действительно сигнализирует о звонке. Звонит отец, и голос у него безжизненный, как шелест осенних листьев:

– Витя, консилиум соберётся через час. Они будут решать… вопрос отключения.

***

— Вы не понимаете! Мы говорим о беспрецедентном случае! — голос Еремеева грохочет могучим прибоем, но для тех, кому он звонит, это лишь раздражающий фон. — Нельзя игнорировать эти неучтённые связи!

Секретарь консилиума вежливо и спокойно твердил, что повлиять на состав участников невозможно. Еремеев сбрасывал звонок, тут же снова куда-то звонил, сбрасывал, искал.

– Не приняв во внимание эти корреляции, вы совершите чудовищную ошибку, вы совершите преступление!

Лечащий врач Максима устало вздыхал:

— Профессор… Еремеев, да? Я ценю ваше неравнодушие. Но состояние пациентов диагностируется по протоколам, с участием больничного искина, нашего опыта, объективных показателей цифровых двойников. Ваши же выкладки, извините, вообще за рамками медицинских компетенций. Консилиум примет решение, исходя из интересов и состояния пациента. Даже если мы вынуждены будем причинить боль его семье.

Еремеев горячился, дёргал пряди пего-седых волос, пытался объяснить разницу между классическими и квантовыми вычислениями. Но для врача это был просто набор заумных терминов, странная идея-фикс незнакомого человека, не имеющего даже медицинского образования.

С кем бы Еремеев ни пытался связаться – на той стороне была глухая стена. Нет, люди на другом конце связи не злились, не ненавидели, не стремились доказывать кому-то свою правоту. Они действовали в рамках своих компетенций и задач: стоять на страже интересов пациента, следовать его воле. И брать на себя всю тяжесть последствий.

Разве можно их в этом винить?

Профессор-флуктуация носился по кабинету, пытаясь теперь задействовать свои связи в научном мире, чтобы кто-то из академического истеблишмента помог ему получить допуск на консилиум.

Мой мир сузился до пульсирующего узора на ладони. Ужас. Надежда. Воля к жизни.

– Я должен быть рядом. Без меня он не справится.

Резко поднимаю голову. Анна, бледная и осунувшаяся, кивает:

– Профессор может и не пробиться. Или его просто не станут слушать.

– Слушать, – повторяю я эхом. – Когда-то я плотно изучал биологию. Ты знаешь, что у умирающих последним отключается слух? Человек перед смертью всё глубже уходит в себя, всё меньше реагирует на окружающее, но он слышит. До последних минут он слышит, с ним можно разговаривать.

Взмахиваю рукой, обращаясь к Мирру. Ближайший самолёт до родного города через час. Отдаю команды: купить билет, зарегистрировать меня на рейс. Аэротакси довезёт до аэропорта за двадцать минут. Самолёт будет лететь полтора часа. Ещё минут двадцать до больницы.

Время утекает, как кровь из раны.

— Я должен быть с ним, – хватаю Анну за руку. – Максим должен меня услышать, должен знать, что он не один, что я его не бросил…

Анна кладёт вторую ладонь на мою руку. Её глаза блестят. Профессор что-то тараторит вполголоса – не знаю, с кем он разговаривает. Надеюсь, с кем-то, кто поможет. Хватаю дата-носитель с копией данных квантового анализа – наши неучтённые связи.

Коротко обнимаю Анну и бегу, не понимая даже, что вижу перед собой. Отдаю Мирру команду вызвать отца:

– Что бы ни решил консилиум, не дай им отключить Макса без меня. Слышишь? Не дай его отключить без меня!

Мчусь по коридорам.

Мирр на ладони пульсирует настойчивым лимонно-желтым. Надежда. Надежда. Надежда.

Лёгкие горят. Вылетаю из здания, едва не сбивая с ног преподавателя градостроительной геоинженерии. Под безмятежным летним небом уже висит аэротакси, вызванное Мирром.

«Вместе мы герои,

Лужи нам – моря,

Если ты со мною…»

Я лечу к тебе, брат.

Только дождись меня.