Немой берег

Утренний паломник

Лес ещё хранил зелёный окрас, расцвечиваясь по опушке и верхам островками жёлто-красных листьев. Но по утрам с озера уже отчётливо тянуло холодом, и у Баса мёрзли босые ноги. Он старался бежать быстро, вприпрыжку, словно показывая миру, что ему очень даже весело, и вовсе не его зубы начинают то и дело отбивать дробь.

Мальчик оглянулся. Придорожный трактир, обнесённый частоколом, таял в туманной дымке. Народу понаехало – уйма! «Утренний паломник» наполнился посетителями всех мастей – от обедневшего дворянина, у которого не хватало денег на более подходящий по рангу городской постоялый двор, до втиснувшихся впятером в самый дешёвый номер пилигримов с Рорика – восточной окраины королевства. Попадались и вовсе странные типы: в старый телятник въехал жутковатый старик с двумя страхолюдными подручными. В трактире шептались, что он колдун и чернокнижник, что в его чудовищно длинном, словно гроб для великана, сундуке хранятся магические снадобья, поэтому от старика так воняет всякий раз, когда он появляется трактире. Вся эта компания съехалась к началу Паломничества – трёх дней, когда можно попасть в рай.

Бас присел на корень дуба и начал быстро растирать ледяные ступни. Лес просыпался: гулко разносились крики птиц, поскрипывали старые стволы могучих деревьев. Издали долетал тревожный плач чибиса. Мальчику почудился женский голос. Он насторожился, замерев с закинутой на колено ногой. Но лес звучал привычно. Бас перекрестился и побежал дальше.

Озеро спокойно плескалось о каменистый берег. Бас ещё с прошлого лета присмотрел плоский валун посреди выступающего в воду небольшого язычка. Камень окружало несколько осин, закрывая от возможных любопытных глаз из леса. Здесь, встав на колени, он молился, обращаясь к середине озера.

– Боже, прости за то, что обиделся на хозяина, господина Гильома. Он добрый человек и всегда обо мне заботится. Мне стоило смотреть под ноги, и тогда я не разлил бы похлёбку. Боже, ещё помоги Роже поправиться. Без него трудно работать, а он болеет второй день. И ещё, Боже, позаботься о моей матушке, где бы она ни была…

Бас остановился, ему опять послышался женский голос. Он помотал головой, отгоняя наваждение.

– А ещё, Господи, можно мне в этом году увидеть ангела? Вблизи, – торопливо добавил он.

– Я же говорю, здесь кто-то есть! – раздался совсем рядом звонкий голосок. – Филипп, ты оказался не прав, признай. Признавай, Филипп!

Мрачный баритон проворчал что-то в ответ.

Бас вскочил с колен и замер. Сквозь ветки осин на него смотрело чудо.

– Как тебя зовут? – спросило чудо. Юная леди в дорожном одеянии разглядывала его с удивлением и некоторым вызовом. За её спиной высился чернобородый ратник, держа под уздцы двух лошадей.

– Филипп, кажется, он не умеет говорить, – сообщила бородачу леди.

– Позвольте мне, Матильда.

Филипп недобро посмотрел на Баса и гаркнул:

– Где здесь трактир, малец? «Утренний паломник» или как там?

– Так точно, господин! – оживился мальчик, услышав знакомое название. – Нужно пройти через лес. Тут близко.

– Как тебя зовут?

– Бас, господин.

– Его зовут Бас, Матильда, – сообщил спутнице бородач. – Говорить может, не кусается.

– Браво, Филипп! – леди захлопала в ладоши. – Что ты здесь делаешь, Бас?

– Я… – мальчик сконфузился. Он стеснялся говорить, что он молился, а больше всего его смущала сама девушка. Такое белое лицо он видел только у высокородных дам, когда они приезжали посмотреть на Паломничество.

– Меня зовут Матильда, – сказала леди. – Тебе не холодно?

– Нет, моя госпожа, я привычный. Я прихожу сюда посмотреть на озеро.

– А отсюда видны Врата? – с любопытством поинтересовалась Матильда.

– Да, – почему-то обрадовался Бас. – Только их невозможно разглядеть. Они лишь сияют, как самая светлая из башен.

– Как ты хорошо сказал, – улыбнулась она. – Проводишь нас к трактиру?

– Провожу, госпожа!

– Пожалуйста, зови меня просто Матильдой. Я тебя даже не старше, да и нам с Филиппом лучше…

Она замялась. Бас вдруг понял, что эта прекрасная леди действительно ещё подросток, несмотря на горделивую осанку.

– Нам лучше не выделяться, госпожа, – подсказал Филипп.

Бас открыл было рот сказать, что невозможно спрятать солнце между подсолнухов, но, наткнувшись на выражение лица Филиппа, благоразумно промолчал.

***

– Что ты знаешь о Вратах, Бас?

Они неторопливо двигались по лесу. Матильда шла так близко от мальчика, что тот жмурился от неведомых чувств, неожиданно проснувшихся в груди. Филипп следовал за ними, но поскольку Бас его не видел, то воображал, будто это он, один, добрый рыцарь Себастьян, ведёт сквозь чащобу прекрасную принцессу.

– У нас их не называют Вратами, госп… то есть Матильда.

– А как их называют?

– Просто Рай.

– Просто Рай, – повторила она. – Значит, ты живёшь в преддверии рая, Бас?

– Мы все так считаем, – серьёзно ответил он.

– Здесь нет разбойников?

– Так Церковь объявляет Божий мир, все бароны клянутся не воевать друг с дружкой, а наш добрый герцог приказывает охранять дороги. Как-то раз Фульк Рыжий попытался обложить данью идущих паломников. И это в дни Божьего-то мира! Герцог не стерпел и как направил туда своих сыновей! Два года они осаждали баронский замок!

– И захватили?

– Конечно! Нельзя нарушать Божий мир. Фульк оказался клятвопреступником, и Небеса покарали его.

– А полгода назад Фульк почему-то стал графом Ораста у короля Флавиуса, – вдруг закончила Матильда.

– А замок… – Бас осекся. – Откуда ты знаешь?

Матильда вымученно улыбнулась.

– Мы давно в дороге, – подал голос Филипп. – Слухами земля полнится.

– Да, слухами, – эхом отозвалась Матильда. – Скажи мне, много ли паломников попало в рай?

– Да кто же их считал? – искренне удивился Бас. – Они же назад не возвращаются!

– Может быть, они и не попадают?

– Не, так не может быть, – покачал головой Бас. – Столько праведников ушло… Взять хотя бы старика Эльмерика, никто про него плохого слова не сказал, трудился всю жизнь. Два года назад он вошёл в воды озера, скинул рубаху и поплыл. А вдали встал на ноги и пошёл, пошёл… Прямиком в Рай… Ну или во Врата, как ты называешь.

– Ты это видел? Своими глазами видел? – требовательно спросила Матильда.

– Нет. Но не будут же люди врать? Да не только Эльмерик…

– А про Иоанну что люди говорят?

–– Про вернувшуюся из Рая? Эту сказку мне в детстве рассказывали.

– Сказку?

– Ну да. Про то, как Иоанну хотели выдать замуж за некрасивого богача, а она ушла в Рай. Ангелы её желание исполнили – вернули назад, когда богач умер. И жила она долго и счастливо, только ничего не помнила про Рай.

Бас в конце своего рассказа не удержался и фыркнул, но, заметив, что его спутница помрачнела, смутился.

– Знаешь… Я в прошлом году ангела видел!

– Да? – Матильда подняла на него голубые глаза. – В озере?

– Да! Он пролетел над плывущими паломниками. Только на миг я увидел, как он блистает золотом. Мой друг Роже рассказывал, что ангелы любят солнечный свет.

– Бас, а я тоже могу увидеть ангела?

– Они обычно невидимы.

– Понятно, – как-то совсем по-взрослому кивнула Матильда.

– Надо молиться и верить, – горячо воскликнул Бас. – Тогда точно увидишь, Матильда! Молитвы благородных чище наших, и Господь их наверняка все слышит!

Филипп осторожно кашлянул.

– Далеко ещё, Бас? – спросила она.

– Нет, совсем рядом. Вот там, – показал рукой Бас, жалея, что дорога так быстро закончилась.

– Послушай, – Матильда приблизилась к нему. – Я не хочу, чтобы мой приезд вызвал много разговоров. Я прошу тебя, беги в трактир и никому не говори, что нас видел. Мы придём позже. Пообещай мне, Бас!

– А, – мальчик расстроился. – Я думал… да, госпожа, обещаю!

– Просто Матильда, – она легко погрозила пальчиком. – И ничему не удивляйся, когда мы снова увидимся.

Девушка ласково улыбнулась ему.

– Я буду ждать этого, Матильда, – выпалил разволновавшийся Бас и помчался через опушку к маячившему в отдалении трактиру.

– Лучше было бы дать золотой, – ворчливо заявил Филипп, доставая из седельных сумок потёртые плащи.

– Мне иногда кажется, что ты ничего не понимаешь в людях, мой верный друг, – легко улыбнулась Матильда. – Золото оскорбило бы его.

Филипп промолчал. Он накинул на её плечи Матильды плащ и критически осмотрел.

– Волосы нужно убрать, госпожа. И лицо у тебя слишком белое для этой глуши.

– Не знала, что ты куртуазен, Филипп, – легко засмеялась Матильда. – Дай-ка мне зеркало.

– Я-то не… Как ты сказала? Короче, я не тот, но точно скажу, что никакой маскарад нас надолго не спасёт.

– А нам надолго и не надо.

***

Бас быстро бежал к трактиру через поле. Солнце уже поднялось, и его восторг от необычной встречи уступил место страху, что он слишком задержался.

– Ты где шлялся, балбес? – трактирщик Гильом набросился на него во дворе. – Завтраки пора подавать! Роже не справляется.

– Роже поправился? – обрадовался Бас. – Я за него…

– Жулик твой Роже и притворщик, – плюнул Гильом. – Пошёл быстро к Курту!

Бас уловил момент, когда нога Гильома поднялась для пинка, и побежал. Удар задел его по касательной. Мальчик преувеличенно громко взвизгнул и дал стрекача. Он давно усвоил, что трактирщик не успокоится, пока не выдаст оплеухи.

Бас быстро втянулся в привычную беготню, разнося подносы с мисками и горшками, которые наготовил толстый Курт. Пилигримы с Рорика ели у себя, не спускаясь в общий зал, им полагался большой чугунок с кашей. Поднос с бульоном Курт сунул в руки горбатому слуге купца. Его хозяин, не вставая, лежал в кровати. Он приехал издалека то ли в надежде на чудесное исцеление, то ли просто умереть у священного озера.

Расправившись с номерами, Бас спустился вниз. Несмотря на солнечное утро, в трактире было сумрачно и холодно. У открытого камина крутился Роже, раздувая огонь. Зал постепенно заполнялся постояльцами, громко требующими завтрака.

Большая порция жаркого вместе с двумя ковригами хлеба полагались старику-колдуну и его молчаливым спутникам.

– Где тебя черти носят? – крикнул старик. – Почему Жером должен ждать? Верно, ребята?

Безголосые парни послушно кивнули, глядя на мясо.

– Вам хлеб, мясо будете жрать, когда Жером в Рай попадёт, – буркнул старик. – А ты, мальчик, брысь отсюда! А, стой! Где вино? Вина мне! Бегом-бегом!

Бас наткнулся на кривую Сильву, племянницу трактирщика.

– Колдун вина просит, – сообщил он.

– Несу уже, – проворчала Сильва. – Хозяин тебя ищет. Там какие-то новые приехали. Наедут, уедут, чем люди живут только…

У ворот трактирщик раскланивался перед рыжебородым воином и его молодым оруженосцем, удивительно похожим на Матильду.

***

Басу нравились вечера в трактире во время Паломничества. Можно было не опасаться нападения разбойников или того хуже – визита местного барона с друзьями. Трактир становился средоточием людей и историй со всего королевства, а иногда и диких земель – сплетни, басни и легенды лились со всех сторон.

Сегодня зал затих, внимая заезжему барду. Даже старик Жером не отпускал привычных язвительных комментариев, а слушал, делая вид, что дремлет.

Я – Чёрная птица, милая принцесса.

Вестник Колдуна из Дальнего Леса,

Что, отрекшись от радостей земных,

Стал повелителем судеб людских…

Немолодой певец вытягивал слова, отбрасывая с лица засаленные пряди волос. В особо драматических местах он помогал себе игрой на лютне.

Бас заметил, что в зале появились Филипп с Матиасом, как он представил своего оруженосца. Ничего необычного – рыцарь с молодым спутником спустился в зал пропустить стаканчик винца и послушать барда. В полутьме общего зала трудно было узнать в Матиасе леди. Почему Матильда прячется? Отец не хотел отпускать в дальнюю дорогу? Или она важная особа?

– Ай! – вскрикнул Бас.

– Что застыл? Быстро отнеси вина господам, – жарко прошептал в ухо трактирщик. – А то ещё схлопочешь!

Бас побежал к столику Филиппа и Матильды.

– Налей! – хмуро приказал Филипп.

Бас поспешил наполнить деревянные кубки. Матильда не реагировала, её внимание приковывал бард.

Что суждено – случится.

Тонка и неизбывна нить

Твоей судьбы, девица,

Ведь ты решилась полюбить!

– Чего встал? – буркнул Филипп Басу, макая рыжую бороду в кубок.

– Прошу прощения, господин, – пролепетал Бас.

– Эй! Бутыль оставь, шальной.

Филипп с усмешкой проводил взглядом убегавшего мальчишку и налил себе ещё.

– Витает в облаках, богомолец.

– Или влюбился, – коротко ответила Матильда.

В балладе о любви наступал драматический момент.

Неизменен жизни круг, –

Печально молвит птица. –

Ключ открывает вход,

Но ждет тебя темница.

– Ох, найдут нас, Ма… Матиас, – тихонько сказал Филипп. – Мне голову снесут или в темницу, а тебя… Но, может, и к лучшему? Зачем тебе это озеро?

А бард продолжал:

Лёд сердца не растопит даже пламя,

Уснул навек герой её романа.

И виновата в том она,

С тех пор она всегда одна…

– Филипп, всё решено, – огрызнулась Матильда. – И ты поклялся мне помочь, так? Гусиное сало достал?

– Завтра будет.

Бородач молча опустошил бокал.

***

Трактир гудел до раннего утра. Поклонники напоили барда до полного бесчувствия. Остальные пели, пили, орали, плясали с девками, словно завтра наступало светопреставление, и нужно было успеть догулять и долюбить. Люди привыкли мерить свою жизнь этапами, ступенями, за которыми открывается новое и можно с чистой совестью забыть прошлые грехи. А завтра Паломничество, трехдневное присутствие Высших сил на грешной земле. Кто знает, вдруг оно перерастёт в Последний Суд? Значит, надо грешить, вести праведную жизнь всё равно поздно, а так хоть будет в чём покаяться!

Бас едва успел поспать пару часов в каморке на чердаке, которую делил с Роже. Утро, впрочем, оказалось тихим. Все ушли на торжественный молебен к озеру. Исключение составил старик Жером, который, проклиная всё и вся, требовал от трактирщика срочно и немедленно найти ему портниху, поскольку «этим балбесам ничего нельзя поручить, даже просушить не могут». И, к удивлению и радости мальчика, в трактире остались Филипп с его мнимым оруженосцем. Матильда куталась в плащ, скрывавший фигуру. Они завтракали торопливо и молча, так что Бас только подносил яичницу, кувшин с молоком и уносил обратно опустевшие тарели. Но когда Филипп пошёл проведать лошадей, а Матильда направилась к лестнице, Бас заметил, как она легко улыбнулась ему.

«Помоги ей, Господи, не знаю в чём, но помоги, – сказал про себя Бас, чувствуя, как замерло от волнения сердце. – Она такая красивая. А красивым нужно помогать, Господи!»

После заката стали возвращаться паломники. Бас, разнося пиво, слушал, как они рассказывали друг дружке о Рае. Всё-таки миг появления золотого свечения посреди озера не оставлял равнодушными даже самых прожжённых бродяг. И стоило невесомым контурам Врат воссиять над водой, как что-то мирное входило в людские души. Если Врата ждут паломников, значит, Бог ещё с ними, значит, у мира есть шанс и надежда.

Пришедший на голоса старик Жером всё расспрашивал, кто из баронов приехал, да сколько стражи у причалов.

– Бароны! – с гордостью отвечали ему. – Подумаешь! Сам король приехал.

– Слава Флавиусу Милосердному! – орали соседние столы.

– А стреломётов у стражи нет? – вертел головой Жером.

– Да что тебе стреломёты? Ты не поверишь, с кем был король!

– Не поверишь!

– Сам Фульк Рыжий рядышком ехал! Нынче граф Ораста!

– Выше бери!

– Куда выше-то?

– Королевский зять! Дочку за него король отдаёт! Наш герцог удавится от злости!

– Ха-ха! Вот король засадил занозу в задницу вашему герцогу!

– Ты поосторожней с языком-то? Укоротят ведь!

– А дочка? Дочка-то как? Красавица?

– А король что, дурак, тебе её показывать?

Когда Бас дополз до своей каморки, была уже глубокая ночь. На соседнем тюфяке похрапывал Роже.

– Кто здесь? – испуганно вскрикнул он, проснувшись. – А... ты.

– Я тихонько.

Бас поправил соломенный тюфяк и встал на колени.

– А мне такой сон снился, – ухмыльнулся Роже, наблюдая, как напарник бормочет слова молитвы. – Что наша Сильва купается ночью голая. А я в кустах…

– Роже! – досадливо воскликнул Бас.

– Да хватит тебе лоб крестить. Спать же хочешь?

– Уже нет.

– Тогда слушай про Сильву.

– Нет!

Бас перекрестился напоследок и улёгся. Хорошо, что утром все паломники снова ринутся к озеру и можно будет подремать прямо в зале. Интересно, а Матильда снова останется в трактире?

– Роже?

– Чего?

– А ты уже влюблялся?

– Я же говорю, что Сильва сзади очень даже. Не видно, что кривая.

– Роже!

– А что? Ты спрашиваешь про любовь – я отвечаю.

– Это не любовь.

– А что такое любовь?

В темноте любопытство Роже казалось искренним.

– Любовь – это когда девушка как ангел. Ты превозносишь её. Коснуться не смеешь. Ты любишь её как Рай – он греет тебя всю жизнь, но войти грешным ты не сможешь. Что ты смеёшься?

– Ты в бароны собрался, что ли? Чтоб дама сердца была?

– Мне кажется, я влюбился.

– В кого это?

– Я не могу сказать.

– Да ладно! Ты не скажешь старому другу Роже? Не поверю!

– Не могу.

– Сильва?

– Тьфу на тебя.

– С ней можно договориться. Знаешь, она…

– Отстань, Роже! Я сплю, всё!

– Ладно. Мне тоже пора, забегался совсем. Гильом за гусиным салом посылал, я две деревни обежал. А там ещё ищейки всякие.

– Собаки, что ли?

– Сам ты собака! Ну, даёшь! Солдаты какие-то. Ищут беглого рыцаря с девкой.

– С кем, с кем?

Роже, рассказав, тут же задремал, а Бас всё смотрел в темноту открытыми глазами. Его охватила тревога. Трактир спал, изредка поскрипывая старыми половицами. Мальчик вскочил на ноги и, боясь передумать, стал быстро спускаться с чердака по приставной лестнице. У нужной двери он на мгновение замер, поправляя рубаху, и с замиранием сердца тихонько постучал.

За дверью послышался шорох. Кто-то дышал в доски, силясь разглядеть полночного гостя через щёлочки.

– Это Бас, – прошептал мальчик.

Дверь приоткрылась ровно настольно, чтобы Бас увидел рыжую бороду Филиппа и его глаз, оглядывающий коридор.

– Я один.

Филипп поманил его внутрь.

Посреди комнаты, освещённой лунным светом, стояла встревоженная Матильда, укутанная в свой неизменный плащ.

– Что такое? Что случилось? – спросила она, подходя вплотную.

– Матиас, – у Баса перехватило дыхание от её близости. – Мой друг Роже рассказал, что в деревне появились воины. Они ищут хорошо одетых мужчину и девушку.

– И ты решил, что это мы? – вмешался Филипп. – Почему…

– Погоди, – остановила его Матильда. – Рассказывай дальше.

– Роже говорит, что обыскивают все поселения и трактиры. По приказу короля. До деревни, где он их видел, полдня пешком. Я решил предупредить тебя, Ма… Матиас.

– Благодарю тебя, – серьёзно сказала Матильда. – Иди спать и никому ничего не говори.

– Хорошо.

– Погоди.

Она взяла его за руку и, потянувшись, поцеловала в щёку.

– Ты славный. Не обижайся на меня.

– За что? – пролепетал испуганный и обрадованный Бас.

– За всё. Прощай.

Она кивнула Филиппу, и тот, не церемонясь, взял Баса за плечо и выдворил в коридор. Мальчик успел заметить, как другой рукой он прячет в ножны кинжал.

***

Его разбудили проклятия Гильома, которые он изрыгал вполголоса, стоя на нижней жёрдочке шаткой лестницы. Карабкаться выше на чердак трактирщик не рисковал.

– Вставайте, черти! Быстро! Хорьки сопливые!

Бас тронул свернувшегося во сне Роже.

– Проспали? – встревожился тот. – А?

Бас спустился первым, получив от разъярённого Гильома подзатыльник. Роже спрыгнул, сразу закрывая голову.

– За что, хозяин? – жалобно крикнул он, получив свой тумак.

– Тихо! Бегом встречать гостей! Солдат накормить и выставить лучшего вина! Напоить! Лошадей накормить и гмм… тоже напоить! А ещё почистить, почистить! – Гильом схватил Роже за ухо и направил в сторону лестницы.

– Бас, – сказал трактирщик, снизив голос. – Проведай-ка этого Филиппа. Ну, спроси, не надо ль чего. Меня сержант просил, чтобы удостовериться. Давай!

«Ох, принесла нелёгкая, – раздавалось за спиной. – Святой Марк, пожертвую телёнка в храм, ей-богу. Только пронеси, чтоб трактир оставили».

Бас проделал ночной путь по длинному коридору медленно, словно пытаясь что-то придумать. Хотя, что ещё можно придумать? Он постучался и, не услышав ответа, спросил:

– Господин, доброе утро! Желаете завтрак?

В ответ – тишина. Он тронул ручку, и дверь легко открылась. Комната была пуста.

Филипп и Матильда исчезли вместе со всеми вещами. Но их лошади, великолепные по сравнению со стоявшими рядом клячами, остались. Видимо, беглецы не решились ночью поднимать шум, требуя открыть конюшню или ломая замки. Гильом показывал сержанту стойла, подобострастно кланяясь. Сержант, хмурый неприветливый мужик, раздавал команды и рассылал гонцов. Трактир стал напоминать военный лагерь.

– Говорят, украли что-то у самого короля, – шепнул Басу Роже, улучив минуту. – Сильва подслушала.

– Что они могли украсть?

– Откуда я знаю? Золото какое-нибудь. А я сразу заметил, что борода у Филиппа крашеная. Он когда вино пьёт, краска слезает.

– А чего ты молчал-то?

– А какое моё дело?

– Ну, вот и не треплись!

– Да что ты дёргаешься? – удивился Роже. – Найдут их быстро. Они же без лошадей. Где им спрятаться? Весь лес прошерстят.

Бас вздрогнул.

– Да, Роже, – сказал он. – В лесу им точно не спрятаться.

***

Священное озеро, казалось, не имело берегов, настолько оно было велико. Бас не мог разглядеть другой берег даже в самую ясную погоду. А второй день Паломничества выдался ещё и туманным – водная гладь подёрнулась дымкой, из которой, словно из самого сердца водных глубин, выступали золотые силуэты башен райских Врат. Никто никогда не видел их вблизи. Корабли и лодки в дни Паломничества были под запретом, а в увеличительных стёклах, что иногда привозили с собой паломники, Врата расплывались в невнятное сияние.

Второй день. День, когда к озеру везут преступников из ближайших графств, предавая их Божьему суду. По этому поводу толпа вокруг обширных дощатых мостков собралась особенно многочисленной. Посвободнее было только у помоста для благородных – здесь зевак оттесняла стража.

Преступники – в первой группе был десяток мужчин и женщин – выглядели хмуро и безнадёжно. Только один, явно юродивый, скалился по сторонам и мычал на сопровождавших охрану монахов. В невольных паломников из толпы летели огрызки яблок и комья глины. Народ развлекался.

Бас наблюдал за происходящим сверху, сидя на толстом суку сосны. Он прибежал к берегу, бросив трактир, понимая, что Гильом его непременно накажет. Да и искать людей, твёрдо решивших спрятаться, тоже неразумно. Но он очень хотел снова увидеть Матильду. А спрятаться она могла лишь среди толпы. Бас разглядывал людские головы, пытаясь найти знакомые фигуры, но пока тщетно.

Преступников тем временем довели до мостков, где монахи, надрываясь, громко запели молитвы. Над озером поднимался ветер, и осуждённые ёжились в своих дырявых одеждах.

– Добрые люди королевства! – взял слово герольд герцога. – Эти убийцы, растлители и еретики предаются на милость Божью! Как у разбойника, первого попавшим в Рай, у них есть шанс раскаяться в последний миг и дойти до Рая. Да свершится Божий суд!

Сгрудившихся преступников согнали в воду. У мостков глубины было по грудь. Какая-то женщина, громко плача, пыталась взобраться назад, но её тычками копий сбрасывали обратно. Толпа улюлюкала. Юродивый, беспричинно смеясь, побрёл вдоль, пытаясь выйти к берегу. Его отгоняли копейщики, но он возвращался. Видя это, герольд кивнул арбалетчикам. Предсмертный вопль заглушило довольное гудение толпы. Это сломало оставшихся, и один за другим они поплыли к золотому мареву.

Люди подбадривали их возгласами и ругательствами. Кто-то тянулся на мысках, пытаясь разглядеть пловцов, пока те не потерялись из виду. А монахи снова принялись распевать псалмы, готовя очередную партию осуждённых, но тут произошло незапланированное. Из-за мыса показалось судно – небольшая лодка с парусами разных форм и размеров. Парусник, ловя ветер, быстро приближался к мосткам. В толпе встревожились.

– Запрет же!

– Кару накликает!

– Господи, прости!

Забегали стражники. Арбалетчики сделали выстрел, но болты не долетели. Герольд требовал срочно отыскать и прикатить стреломёт.

– Эге-гей! – заорал с парусника знакомый Басу голос. – Знайте старика Жерома! Он отправляется в Рай!

Парусник, заложив лихой вираж, взял курс прямиком к Вратам. Бас знал, что должно было произойти – умники или глупцы, пытавшиеся нарушить запрет, находились и раньше. Ангелы озера таких наказывали сами. Стоило паруснику пересечь невидимую черту, как из пустоты в воду плюхнулось бревно и, оставляя пенный след, понеслось к паруснику. Но Жером тоже знал, что должно произойти.

Паруса, повинуясь какому-то механизму, резко сложились, и судно, потеряв ход, пропустило рвущееся к столкновению бревно впереди себя. Пенная борозда описала полукруг и громыхнула, подняв целый фонтан озёрной воды. С высоты упало новое бревно, и снова, сменив одномоментно курс, парусник миновал угрозу. Басу показалось, что сквозь грохот он слышит довольный смех Жерома.

Паруса вернули прежнюю форму, и маленький кораблик отважно устремился вперёд. Однако у защитников Врат тоже имелись козыри. В небе материализовалась огромная человекоподобная фигура, сияющая золотом, за её спиной смутно угадывались крылья.

– Ангел! – завопили на берегу.

Из рук ангела вылетели снопы прерывистого света, упершиеся в парусник Жерома. Бас слышал дробный звук, словно быстро-быстро стучал по наковальне молот кузнеца. Свет буквально испепелил кораблик, оставив на его месте только дымный след, и ангел тут же скрылся.

По берегу прокатилась волна восторга. Даже сновавшие в толпе карманники забыли о своих делах и орали вместе со своими жертвами. Так мощь ангелов-защитников себя ещё не проявляла.

Поэтому никто особо не заметил, как на мостки неспешно вышел подросток, завернутый в шерстяной плащ. Бас увидел его, отвернувшись от взорвавшейся лодки. Что-то в фигуре показалось настолько знакомым, что сердце замерло, и он широко открытыми глазами смотрел на то, что происходило далее.

Подросток одним движением скинул плащ, и Басу, а также мгновенно затихшей толпе, предстала в ослепительной наготе юная девушка. Миг тишины, за который в сердце Баса успело расцвести и помрачнеть от предвидения беды прекрасное чувство, закончился, когда Матильда нырнула в серую гладь и ловко поплыла к центру озера.

– Потонет же! – воскликнула какая-то женщина, крепко прижимавшая к груди младенца. Её возглас словно сорвал запрет молчания, и люди вновь загомонили. Отпускали сальные шуточки, кто-то предлагал ставки. Завязалась драка, в которой Бас углядел крашеную бороду Филиппа.

Бас за те мучительные минуты, пока Матильда уходила всё дальше к Вратам, медленно, но неотвратимо осознавал, что она не вернётся, никакой Рай не откроет перед ней свои Врата, её настигнет усталость и холод и, взмахнув напоследок тонкой рукой, она уйдёт под воду. А с ней утонет нечто, что дало ему новую веру – веру в красоту этого мира, веру в любовь.

– Нет! – крикнул он, когда Матильда превратилась в едва различимый силуэт.

Бас спрыгнул с ветки, сшибив зазевавшегося нищего. Он рвался к берегу, расталкивая людей, не слыша потока проклятий и насмешек, тянувшихся шлейфом. Он пробежал мимо бессильно и неумело плакавшего Филиппа, увернулся от арбалетчика, и вырвался на мостки.

Рёв толпы, усиливавшийся за его спиной, сбивал с толку, но образ Матильды, образ чудесной любви был сильнее. Бас не сразу понял, что рёв этот одновременно глас восхищения и вопль ужаса. Только в этот миг он понял, что бежит по озёрной ряби, легко касаясь ступнями прохладной воды. Бежит на глазах разношёрстных кричащих людей, бежит под приглядом неумолимых ангелов места сего. Мысль о невероятности вкралась в его разум, и он провалился в водную толщу, захлёбываясь и бессмысленно дёргая руками и ногами. Бас не умел плавать.

*в рассказе использованы стихи автора

Галерея

Память у людей коротка и избирательна. Как хороший богослов может подобрать нужную цитатку для оправдания любого безобразия, так и наша память подбрасывает подходящие фрагменты. Но есть же объективность? Есть же то, что существует на самом деле? Не трактовки, не измышления, а голые неаппетитные факты? Человечество обязано их знать, обязано хранить в своей совокупной памяти. Пусть отдельные люди живут фантазиями и ложью, человечество в целом должно сохранять свою коллективную холодную голову. Ради выживания, ради эволюции. Хотя… Вот зал ужасов двадцатого века. Но ведь эти осколки истории тоже кто-то подбирал для меня? Формировал мой вкус, мои эмоции и, в конечном итоге, мировоззрение?

От близкого двадцатого века становится неуютно, слишком страшно видеть людей, отстоящих от нас всего на несколько поколений. Это вам не какой-нибудь Древний Египет, который никак не воспринимается подлинным, потому что мозгу не за что зацепиться, нет знакомых деталей. Правильно всё-таки установлен барьер в 80 лет – нечего ближе заглядывать, своих предков видеть. Так и до вуайеризма недалеко. Это не значит, что хроноскопы не шарят по делам недавних лет, но только операторы у них не историки, а следователи или члены парламентских комиссий.

Лиза тряхнула головой: "Правильно, говорила мама, слишком я умная, слишком". Хроноскопия потрясающий инструмент – цельный кусок прошедшего времени, проигрывающийся вокруг тебя. Галерея двадцатого века осталась за спиной.

Она знала, куда пойдет дальше – в Средневековье, к своему загадочному рыжему рыцарю. (В глубине души Лиза всякий раз корила себя – стоит погрузиться в более близкую эпоху, как тут же хочется сбежать куда-нибудь подальше). Она вздрогнула – телефон в сумочке беззвучно вибрировал. "Вадим… Какой талантливый человек – умудряется звонить в самый неподходящий момент!" – Лиза вздохнула, мельком глянув на своё отражение в стеклянной витрине. На тонком лице застыла смесь задумчивости и легкого презрения. Красивое лицо, правильно мама говорит. "Нет, Вадим, не сейчас… Сначала ирландец конца двенадцатого века, он мне ближе, ты уж извини"...

***

Галерея «фрагментов средневековой жизни» была едва ли не самой длинной. Экспозиция в основном касалась Восточной Европы, но было несколько хроноскопий из Германии и Франции – турниры и эпизод Столетней войны. Лиза подозревала, что дело в приступе маркетинговой болезни устроителей – на боевые картинки легче заманить подростков. Впрочем, особого эффекта это не оказывало, если не считать школьных экскурсий. А уж фрагмент с её любимым рыцарем интерес вовсе не вызывал. Наверное, потому что из почти получаса сцены только пара минут касались собственно боя.

Вот он – рыцарь в помятых доспехах. Супервест покрыт зелёными пятнами перемежающихся крестов и трилистников. За шлемом посверкивают глаза – Лизе помнила, что они голубые. Редчайший случай для рыжих. Жеребец у зеленого рыцаря невысокий, но совершенно спокойный – стоит не шелохнувшись, словно не животное, а робот. А ведь даже шор нет – значит, наездник абсолютно уверен в его бесстрашии. Вокруг деловито возятся оруженосцы в одежде герцогских цветов. Ирландец беден и собственных помощников не имеет. Наверняка третий сын захудалого феодала – первому поместье в наследство, второго папаша отправил по духовной части, а третьему – коня да доспехи, и сам добывай себе место под солнцем.

А вот соперник богат – роскошный чёрный конь, закрытый красной попоной с золотой вышивкой. Доспехи у рыцаря воронёные, выкованные, судя по угловатым формам, у лучших немецких оружейников. Наверняка Нюрнберг, вряд ли барон Карл Гугенхайм заказывал по дешёвке. Гугенхайм очень плотный – Лиза назвала бы его толстым, но язык не поворачивался так обзывать турнирных бойцов. Броня усиливает эффект массивности – чёрный рыцарь выглядит несокрушимым гигантом. Но молодой ирландец знает, как его побить – у барона слепой шлем, он слишком осторожничает, а зелёному рыцарю терять нечего.

Телефон снова напомнил, что она живёт в двадцать первом веке. Лиза выругалась про себя, но схватив телефон так цепко, словно желая придушить, побежала искать укромное место. И улыбку, нужно надеть на себя милую улыбку – глупо, конечно, если не пользоваться видеосвязью, но привычно.

***

Конь чёрного рыцаря нервно бил копытом – неужели чует, что в этот раз хозяину не повезёт? Лиза прикрыла веки, вбирая в себя звуки далёкой арены – всхрапывание лошадей, невнятный гомон толпы, насмешливое воронье карканье. Запахи волновали не меньше – воздух прошлых веков удивительно свеж, а тут ещё дразнящий ноздри дымок от костров и разнообразные запахи готовящейся пищи. Даже вездесущее амбре от навоза не портило впечатления. Впрочем, в музее ставили фильтры – острота запахов глушилась, но Лизе хватало и намёка.

С закрытыми глазами она становилась будто равной участницей. Это из-за неё схлестнутся два рыцаря, это она благосклонно взирает на них, готовя вышитый платок – главная награда победителю. Воображение – великая вещь – зрение упрощает, отдаляет от действа, мешает насладиться той жизнью. Хотя Лиза и так всё прекрасно помнит: вот взыграл рожок, тупо впились в размякший луг копыта, коротко крикнули всадники, подбадривая лошадей. Несколько томительных мгновений – сердце замирает, как у непосредственных зрителей. Трибуны знати замолкли, равняясь в тишине с простолюдинами, даже нахальные птицы притихли. Все следят за стремительно сближающимися поединщиками. И как кульминация – треск, оглушительный треск ломающегося копья. Черный рыцарь, не удержавшись, слетает с седла, глухо за шлемом выплевывая ругательства. Его слава непобедимого турнирного бойца сломалась как джост об баронский шлем.

О! Гугенхайм будет пытаться отомстить, ища обидчика по турнирам. Лиза хорошо изучила участников – тех, о ком сочли нужным упомянуть современники и соизволили отследить вездесущие историки со своим мудрёным оборудованием. Зелёный рыцарь не появится на турнирах, получив от Аделины заветный трофей в довесок к золотым монетам чемпиона, он отправится в Святую землю. Аделине не суждено выйти за него замуж – рыцарь изберёт её дамой сердца, а на таких не женятся, их воспевают, возносят на недостижимый смертными пьедестал, но никак не обмирщают свадьбами и грязными младенческими пелёнками.

А ведь Аделине он понравился. Лиза по-женски чуяла это. Пара долго, пока хроноскоп фиксировался на том, как оруженосцы расчищают арену, разговаривала друг с другом. Юная дочь герцога всё ближе склонялась к юноше, который вдохновенно говорил её что-то. Жаль, что их едва видно за фигурами приближённых герцога.

Зелёный рыцарь исчезнет – кроме молвы о крестовом походе Лиза нашла только один слух, которым герцог увещевал свою несчастную дочь, якобы сгинул рыцарь в морской стихии, так и не добравшись до заветной Палестины.

А бедная Аделина оказалась весьма упрямой особой: добрых три года отказывала женихам, то ли ожидая возвращения своего рыцаря, то ли собираясь уйти в монастырь. Наконец, отец убедил принять сватовство графа Бетюнского (не оставаться же старой девой, двадцать лет уже девице!). Но до брака дело не дошло – Аделину подкосило моровое поветрие, гулявшее по герцогству. Для тех времён столичный замок слабое препятствие для эпидемии. Впрочем, Лиза романтично считала, что дело в психосоматике – не будь разбитого сердца, глядишь и мор обошёл бы Аделину стороной.

Хроноскопия застыла в ожидании запуска нового цикла.

«До встречи, зелёный рыцарь, – мысленно попрощалась Лиза. – Жаль, что ты так хочешь в Палестину. Бедная девушка».

***

Аед отстегнул шлем, одаривая толпу развесёлой улыбкой,– было в ней что-то беззаботное и по-детски непосредственное. Рыцарь не пытался строить из себя сурового воина, привыкшего к победам, или насмехаться над поверженным соперником. Он искренне радовался своему удачному бою. Сердце Аделины неприятно кольнуло – она на миг почувствовала, что для рыцаря награда от герцогской дочки не так уж много и значит. А её… А её почему-то это волнует. Она хочет, чтобы он ей также улыбался. Лично ей.

– Я преклоняю перед вами колени, – сказал рыцарь и тут же выполнил сказанное. А ещё улыбнулся, заглядывая в душу синими глазами. Эта синева роднила их с небом.

По платку потянулись вышитые птицы, перелетая из рук в руки.

– Я сохраню его, – пообещал Аед. – И выполню обеты ради вас, прекрасная дама. В Святой земле ваш образ будет вдохновлять меня на подвиги.

Ритуалы закончились. Вокруг шумели вассалы и гости герцога, ожидая следующей схватки. На арене возились помощники, выковыривая несчастного барона из доспехов и растаскивая куски и щепки разлетевшегося джоста. А они продолжали говорить:

– Зачем ты идешь в крестовый поход? Это благородное дело, я знаю. Но что тебя туда зовёт? Богатства? Подвиги?

Рыцарь взглянул на неё серьёзно. Улыбка куда-то исчезла – он словно постарел на добрый десяток лет.

– Мне трудно говорить об этом, госпожа.

– Даже мне? – за кокетством оказалось трудно скрыть интерес, и он почувствовал это.

– Вы посчитаете меня странным.

–- Вовсе нет (или что-то другое), – серьёзно ответила она.

– Говорят в Святой земле небо ближе всего. Легче говорить с Богом.

– С Богом?

– Да. Понимаете, госпожа, мне кажется, что небо следит за нами. Я хочу знать, кто это – Бог или дьявол.

– Ты странный рыцарь, – признала она. – Небо и сейчас наблюдает за тобой?

– Да. Весь этот бой с меня не сводили глаз.

Аделина помолчала. Проще посчитать его блаженным, но она чувствовала, что это не так, а заставлять себя верить в удобные объяснения она ещё не умела.

– Ты хочешь увидеть Бога и ищешь дамы сердца? Ты не только странен, но и противоречив.

– Ничуть. Мне кажется, что у Неба глаза женщины.

***

Хроноскопия застыла, смешав краски в причудливые пятна и полоски. Индикатор тревожно мигал – поломка. Смотрительница, ворча, для чего-то несколько раз нажала на кнопку перезапуска. Убедившись, что машина не хочет налаживаться сама собой, она закрыла зал. «Эти хроноскопии ни на что не годны», – подумала она. Как человек в возрасте, она терпеть не могла технических новинок. А хроноскопии вызывали ещё и моральное отторжение. «Будто подглядываешь за кем-то в замочную скважину, – жаловалась она подругам за чаем, – а вдруг там твои предки? Покойные! Я вот не хотела бы, чтобы за мной подглядывали». Подруги поддерживали её абсолютно.

Воспоминание об этом совершенно её успокоило, и она успела сделать вежливое (но непреклонное) замечание слишком громко разговаривавшей парочке. О том, что стоит отправить заявку на ремонт, она вспомнила к закрытию. Что, хоть и парадоксально, но снова убедило почтенную работницу в полной никчемности хроноскопии.

***

– Мне иногда снятся яркие сны. Странные сны. Словно я в Святой земле пленён сарацинам. Эти язычники чудно одеты, я никогда не видел таких одежд. У них в руках нет ни сабель, ни луков. Будешь смеяться, но мне кажется, что они очень не хотят, чтобы я умирал. А вокруг стоят старые некрасивые женщины и смотрят на меня. Ты, наверное, думаешь, почему я решил, что это Святая земля?

Конь фыркнул, подозрительно косясь на хозяина большим глазом.

Аед приложился лбом к лошадиной морде.

– Прости, Гром. Я знаю, что пьяных ты не любишь. Но Палестина… И Аделина… А барон…

Аед похлопал себя по щекам. Стойла перед ним слегка расплывались. Он встряхнулся и вышел в ночь.

+++

Вадим отвёз её домой. Как кавалер он оказался очень упорен: его не останавливало, что Лиза совсем не восхищалась его успехами в бизнесе ини рассказами о путешествиях. Только в танце она немного оттаяла – вёл он неплохо. Когда она сидела в машине, вполуха слушая, как Вадим расписывает свой дом в Испании, перед глазами маячило укоризненное мамино лицо. Мама без слов спрашивала: «Ну этот-то чем не кандидат?»

Перед подъездом он попытался её поцеловать, чуть ли не силой притянув к себе, но Лиза ловко успела подставить щёчку. Кажется, он даже искренне удивился, что она не в восторге.

Чёрная машина унесла Вадима прочь, недовольно рыча мотором. Над Москвой сквозь редкую облачную пелену пробивались звёзды. Завтра будет холодно. Как там её рыцарь? Перед глазами снова всплыло материнское лицо, и Лиза, вздохнув, пошла домой.

***

Ночь… Время тревоги и время возможностей. Днём над тобой лишь солнце, а в ночи луна и мириады звёзд. Хотелось чего-нибудь неведомого, но великого. Умчаться за тридевять земель, биться с сотней врагов, любить ослепительных красоток. Весь мир спал, ожидая действия. Хмель медленно покидал его.

Что-то случилось днём. Аед вспомнил об Аделине. Разоткровенничался. И зачем? Совсем юным Аед с дядюшкой Йорком попал на турнир в Лейнстере. Взрослые ничего не замечали, а вот он почуял – небесный взгляд, что проникает в самую душу и шарит, шарит там, оценивая, взвешивая. Страшно, но недоброго в Небе не было. Любопытство. И жалость. Сильная жалость. Аед рассказал тогда дядюшке Йорку и пожалел – тот смеялся над ним целый год и перестал только, когда Аед стал показывать воинский талант. Хорошо тренировал его дядюшка, упокой Господи его душу.

Небо нашло Аеда через несколько лет на турнирах в Англии, через которые король Ричард собирал воинство для крестового похода. Будучи сквайром, Аед то и дело ловил на себе это внимание Неба. Тогда он понял, что поход угоден Богу – иначе не стали бы с небес так приглядывать за будущими крестоносцами.

Аед никому больше не рассказывал об этом, твёрдо решив, что он тоже когда-нибудь отправиться в Палестину. Но вот перед герцогской дочкой не удержался. А всё потому, что с Неба на него в тот день посмотрели по-особенному, с новым чувством. Его будто бы любили.

Аделина-то выслушала его. Не обсмеяла. Поверила. Даже жаль, что ему ничего с ней не светит. Аед никто для герцога. Как бы отец ни любил свою дочь, но за нищего рыцаря он её не отдаст.

Аед задрал голову. Светила застыли, словно отказываясь мерцать. Звездное полотно будто стало твёрдым, тянущимся к земле. Оглушающая тишина обступила Аеда – селяне, животные, леса не смели издать ни звука. Небесное молчание спускалось к нему, стирая границы духовного и земного миров. Он машинально перекрестился и шагнул вперёд и вверх.

***

Разбитая витрина, застывшая мёртвой двумерностью «Сцена средневековой жизни – турнир». Тело в поддоспешной телогрейке лежит на полу, вытянув руку, словно в попытке до деревянной зрительской скамьи. Собравшиеся смотрительницы возбуждённо перешептываются, глядя на бригаду медиков, сосредоточенно возящихся с реанимационным блоком.

Лежащий знаком даже со спины. Лиза, по непреодолимому зову поспешившая сюда к открытию, хмурится, заметив непокорные рыжие вихры. «Вот твоя Палестина, вот твоя Святая земля, – мысли сами лезут в голову, не спрашивая разрешения». Дело невероятное, невозможное, но Лиза уверена в состоявшемся. Она привыкла к взглядам сквозь время, привыкла шагать через барьеры, почему бы и тем, на кого она смотрит, не шагнуть навстречу? Дышит ли он вообще?

Тело рыцаря замершее, как разбитая хроноскопия, как картина, под цепким взором ценителя. Вся наша жизнь, как картина в безлюдной галерее…

Окно

– Здравствуйте! Аристарх Павлович? – молодой человек улыбался радостно и чуть-чуть заискивающе. Румянец бил сквозь щёки – на улице стоял славный морозец. Юноша был молод и жизнерадостен.

– Приветствую, молодой человек, – вальяжно ответил хозяин квартиры. Его роскошный халат со свисающими «помпонами» прикрывал мощное, слегка грузное тело. Обшлаги были присыпаны табаком, погасшая трубка торчала из-под густых вислых усов. Под мышкой он держал свежую газету, название которой гость рассмотреть не смог, за исключением обилия «ятей» в заголовках. – Какими судьбами?

– Меня зовут Арсений, – представился молодой человек, – я от профессора Ступицына.

Видя, что хозяин явно не помнит, кто такой профессор Ступицын, Арсений смутился и добавил:

– Он сказал, что вы ищете помощника. Профессормой дальний родственник. Он из Риги.

– М-м-м… – задумался хозяин.

– Дорогая! – вдруг звучно спросил он. – Ты помнишь профессора Ступицына?

Из глубин квартиры мелодичный женский голос нежно сообщил:

– Конечно, Аристарх. Это наш человек.

Не факт, что Аристарх Павлович вспомнил, кто такой профессор Ступицын, но ответ его явно устроил.

Со словами «да-да, конечно же, голубчик» он изобразил руками и газетой радушный жест. Они прошли в оказавшуюся неожиданно просторной почти квадратную залу, набитую совершенно не связанными друг с другом вещами. Половину одной из стен занимал футуристического вида монитор с выступающими по бокам колонками, изобилующий выдвигающимися девайсами разного рода. Сейчас чудо техники показывало только плавающий незнакомый лейбл. Напротив монитора место пустовало, видимо, предполагалось смотреть в экран стоя. Правый угол комнаты был заставлен открытыми книжными шкафами под потолок, забитыми книгами, рулонами плакатов, чертежей, рукописей и прочим. За этой «мечтой букиниста» не сразу был заметен письменный стол, тоже не избежавший участи погребения под бумагами.

Другой угол, видимо, обставлял совершеннейший сибарит. Арсений увидел роскошный бар, уставленный бутылками и несколько встроенных пивных кранов. На стойке, под выступающей из стены бочкой (Арсений не успел понять, настоящая она или просто декор) рядком стояли бокалы, стаканы, фужеры и прочая около алкогольная атрибутика самой разной формы.

Обладательницы женского голоса Арсений не обнаружил. От созерцания залы его отвлекли неожиданно громкий забористый мат и лошадиное ржание, донёсшиеся из окна. Гость покосился на полоску стекла, выглядывающую из-под плотной занавеси. За окном светило яркое солнце и виднелся кусочек безмятежно голубого неба. Молодой человек задумался и не сразу ответил на обращение хозяина. Тот слегка поморщился и сказал:

– Располагайтесь…

Аристарх Павлович махнул в сторону уютной ниши с двумя креслами. Он успел обзавестись объемистым бокалом вина.

– Итак, вы историк. Какой курс? – хозяин грузно уселся в кресло.

– Третий. Как я уже говорил, профессор Ступицын…

– Да я понял. Зачем вам история, скажите на милость?

– В смысле? Я собираюсь получить профессию.

– Но почему не бухгалтера?

– Ну, это же скучно, – возразил Арсений.

– А история – весело? – Аристарх Павлович откинулся в кресле.

– Конечно, – не очень уверенно ответил студент. – Узнаёшь своё прошлое…

– И зачем?

– Ну как… – Арсений растерянно развёл руками, но, спохватившись, бодро отрапортовал: «Без изучения истории мы должны признать себя случайностями, не знающими, как и зачем мы пришли в мир, как и для чего в нем живём, как и к чему должны стремиться».

– У вас отличная память, – изобразил аплодисменты Аристарх Павлович и тут же парировал: «История ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков».

– История позволяет лучше узнать своих предков.

– С живыми предками вы можете поговорить сами, а мёртвые давно мертвы, – возразил хозяин. – И вряд ли наука оживит их для вас.

– Я смогу написать книгу, статью, где на основе исторических фактов прошлое оживёт, – настаивал студент. – И я буду счастлив.

– Хороший бухгалтер сведёт годовой баланс за неделю-другую, – лениво сказал Аристарх Павлович. – Монографию вы будете писать полгода-год. Да и не позволит вам никто писать живо и свободно, пока не станете хотя бы кандидатом наук. Не слишком ли редким будет счастье?

Возникла неловкая пауза. Аристарх Павлович томительно долго возился с трубкой, с видимым наслаждением набивая её табаком и изредка поглядывая из-под густых бровей на замершего гостя.

– Итак? – хозяин закончил с трубкой и теперь щёлкал допотопной массивной зажигалкой.

За окном неожиданно прогрохотал гром, и крупно забарабанили капли. Студент вздрогнул. «Что за денёк, – подумалось ему. – Утром заносит снегом, днём поливает дождём».

– Мне кажется… – сказал он, – я не понимаю, зачем вы меня спрашиваете об этом. В конце концов, моя мама хотела, чтобы я стал историком. Я так понимаю, в память об отце-историке.

– О! – хозяин задрал трубку вверх. – Мы подошли к самому главному. К личному. Собственно, только это и имеет значение. Вы помните вашего отца?

– Нет, какой там, – студент махнул рукой, – это скорее семейная легенда. Мать познакомилась с ним в августе 1991 и там же рассталась. Сами понимаете, танки, ГКЧП, хаос. Всего несколько дней, как всё рухнуло, но потом появился я. А отец исчез. Я, признаться, не знаю, почему она его считает историком. Впрочем, неважно.

– Однако впечатляет, – покивал хозяин. – Страна исчезла, но появились вы. А что же ваша мама? Не пыталась искать отца?

– Она вскоре уехала к родственникам в Эстонию. Собственно, мы вернулись всего несколько лет назад. Мама хотела, чтобы я учился в русском университете.

– И на историческом факультете, – добавил хозяин.

– Ну да.

– Но мы с вами только что выяснили, что это не лучше бухгалтерии.

– Вы не правы, – с жаром ответил студент. – Я так не сказал.

Он хотел продолжить, но форточка распахнулась, и в комнату ворвался шум толпы и возвышенный мегафонный голос:

– Наша демонстрация – наглядное подтверждение единства народов Советского Союза.

Хозяин поморщился и закрыл форточку.

– А что это, Аристарх Павлович? – спросил студент. – Что за шествие?

– Я вам объясню, – коротко сказал хозяин, возвращаясь на место, – но сначала закончим наше собеседование.

– Я хочу понять, что случилось с Россией. И что делать дальше, – глухо сказал студент. – С прибалтийских окраин ничего не увидишь. Там только пенсионерам из богатых стран жить хорошо.

– Понять можно то, что давно завершилось, – возразил хозяин, отставив бокал. – В том, что не завершилось, надо просто жить.

– Просто – это как? – хмуро спросил Арсений.

– Жить, не пытаясь разбираться и выяснять, как именно всё устроено, – снова взял бокал Аристарх Павлович. – Потому что когда выяснишь, делать уже ничего не захочется.

– Почему это? – недоверчиво спросил Арсений.

– Понимаете, ничего изменить невозможно, – спокойно ответил хозяин. – Потока истории не исправить. Можно лишь исполнить роль – достойно или не очень. С аплодисментами или без.

– Чьими аплодисментами?

Аристарх Павлович молча указал пальцем в потолок.

– А сами-то вы как живёте?

– Я стремлюсь понять. Завершённый процесс виден во всех деталях и взаимосвязях. Только законченное творение проявляет свою истинную красоту, – сказал Аристарх Павлович и, упреждая Арсения, добавил. – Но не для действия. Понимания мне достаточно. Ну и, желательно, чтобы этому процессу ничего не мешало.

– Но вы же сами говорите, что понять можно то, что уже закончено. Но история не окончена.

Профессор помолчал, перекатывая остатки вина в бокале.

– Увы, окончена, и мне это достоверно известно, – сказал он, глядя на переливы рубиновой влаги.

– Вы ждёте объяснений? – Аристарх Павлович залпом допил вино и посмотрел на Арсения.

– Они будут короткими на первый раз, – сказал он и, не дожидаясь ответа, продолжил,– Я работаю на организацию, которая в деталях знает конец человеческой истории. Эта организация может при желании назвать точную дату и описать событие, приведшее к финалу человечества. Я этого слышать не захотел, мне достаточно знать, что это будет не скоро. Их интересует наша история. В каждой эпохе, в каждом крупном населённом пункте они имеют своих агентов. В Москве один из агентов –я. Вы меня внимательно слушаете, Арсений? – прервал речь Аристарх Павлович.

– Я? О, да, – вымученно улыбнулся тот.

– Вы интересовались окном. Пойдёмте-ка.

Хозяин царским движением распахнул занавесь. Студент увидел неширокую улицу старой Москвы. Расположение домов казалось прежним, но вот вывески, прохожие – всё было иным. По грязной улице изредка проезжали открытые экипажи. Вдоль домов, старательно обходя лужи, пробиралась бледная публика: мелькнул бородатый коробейник, юркая фигура в чёрном с развевающимися полами – то ли монах, то ли чудак, парочка весёлых барышень в схожих сарафанах. На углу, как, впрочем, и сейчас, сидели нищие. Из арки, поправляя портупею, вышел околоточный.

– Как это понимать? – спросил студент.

– Это окно показывает прошлое. Я запрограммировал смену каждые десять минут. Время то же, что и у нас, но день всякий раз разный. Сейчас, на минуточку, за окном 26 апреля 1912 года.

– То есть, это правда? Про организацию?

– Да.

– Я себя как-то странно чувствую, – пожаловался Арсений.

– Вы не этого ожидали? Понимаю. Но вы вольны уйти.

– Нет, погодите,. – он потёр руками лицо. – Я хочу разобраться. Кто они?

– Давайте вернёмся в кресла, – предложил хозяин. – Отвечая на ваш вопрос, скажу, я не знаю, кто они. Может быть, даже не люди. Мы взаимодействуем только через линии передачи информации.

– Через Интернет, что ли? – хмыкнул Арсений.

– Почти, – усы собеседника дрогнули в улыбке. – Таймнет, так сказать. Они по каким-то причинам не хотят или не могут действовать сами, поэтому присылают задания агентам. Мне нужно присутствовать на всех мало-мальски крупных событиях в городе. Фиксировать их на специальную камеру. И писать отчеты. Они предпочитают личные впечатления. Бывают особые задания на несколько суток, но это редкость. Вообще не рекомендуется покидать эту квартиру на срок более двенадцати часов.

– Мы здесь, – профессор обвёл руками комнату, – находимся вне времени. Попасть сюда можно только посредством агента. И из этой квартиры можно выйти в принципе в любой день любого года.

– В принципе? – переспросил Арсений.

– Это регулируют работодатели, – пожал плечами профессор. – Они определяют повестку дня. И, как в реку, в один день нельзя войти дважды.

– Чтобы не встретить себя?

– Да, – кивнул Аристарх Павлович. – И покидать Москву нельзя. Вообще есть масса ограничений. Но оно того стоит. Пятнадцать лет интереснейшей работы с хорошей оплатой и последующим пожизненным обеспечением.

– Аристарх Павлович, зачем вам помощник? – просто спросил Арсений.

– Вы ещё не поняли? Профессор Ступицын – тоже агент, и он послал вас сюда как кандидата на моё место.

– Ага, – сказал Арсений. – Но… Он же…

– Вы уезжаете из родных мест, – загибал пальцы Аристарх Павлович, – родственники остались в Прибалтике, наверняка в Москве мало кто есть из родных, вы молодой интересующийся человек… Я очень хорошо понимаю предложение Ступицына.

– Но я не хочу самоизолироваться на пятнадцать лет! – громко сказал Арсений.

– Вы думаете, в университете и дальше в аспирантуре, в возне с архивами, постоянной нудной писанине, при вечной нехватке денег вам будет лучше? Да и не самоизолируйтесь, Бога ради, ближайшие годы я вас всё равно к оперативной работе не допущу – будете помогать мне здесь.

Арсений умолк. Его прежний энтузиазм улетучился, но и уходить он не хотел. Вид из окна не давал ему покоя.

– Я вас уговорил? – ухмыльнулся хозяин.

– А вы не боитесь, что я расскажу про всё это?

– И вам поверят? – прищурился Аристарх Павлович. – Даже если такие найдутся, то вместо моей двери они попадут в квартиру совершенно посторонних людей. Это место хорошо спрятано.

– Я смогу отказаться?

– До первого выхода в прошлое.

– Хорошо, – храбро сказал Арсений.

– Отлично. Остались формальности, – подмигнул Аристарх Павлович. – Надо выяснить, насколько вы вредный человек. Пройдите-ка вон в ту кабинку – он ткнул пальцем в дверь.

– Хорошо, – кивнул Арсений, – а что это значит?

– Надо выяснить, не будущий ли вы ниспровергатель основ. Ленин 2.0, к примеру. Эта машина показывает процент флуктуаций, связанных с вашим, как бы это лучше сказать, «изъятием из нормального временного потока». Если ниже двух процентов, то всё нормально.

– А если выше?

– Тогда, – Аристарх Павлович развел руками, – придётся вас убить. Вы слишком много знаете.

Он выдержал микроскопическую паузу и рассмеялся.

– Не бойся, студент! Вряд ли ты вообще значим для истории.

Арсений зашёл в кабинку, осветившуюся мягким желтоватым светом. Хозяин видел его как тёмный силуэт. Он улыбнулся, вспомнив себя полтора десятка лет назад, когда сам таким же силуэтом торчал в чулане, считая секунды. Пожалуй, он сейчас даже завидовал этому юноше. У него ещё остались иллюзии молодости, он ещё способен верить в лучшее будущее. На загоревшемся табло мигало «98,2%».

– Как же так? – пробормотал он. – Как так? Что мне с тобой делать?

– Дорогая, – негромко позвал Аристарх Павлович. – Я правильно понимаю, что это не вариант нового Ленина?

– Совершенно, Аристарх, – откликнулся женский голос одновременно с загоревшимся монитором. – Скорее всего, этот юноша…

– Умолкни.

– Что делать дальше? – спросил силуэт из кабинки.

– Всё уже, – глухо ответил хозяин.

Арсений вышел, свет погас.

– Всё в порядке? Аристарх Павлович?

Тот сидел в кресле и задумчиво играл вновь наполненным бокалом.

– Аристарх Павлович?

– Ох, прости, – ответил он и поставил бокал на столик. – Осталась ещё одна формальность. Видишь на столе шлем? Одень, пожалуйста. И застегни под подбородком.

– А это зачем? – спросил Арсений, путаясь в застёжках.

– Это на предмет темпоральной… аллергии. Да. Проверка, – хозяин смотрел в сторону. – Нащупай там кнопку, слева.

– Да, есть. Нажимать?

– Погоди. – Аристарх Павлович подошёл поближе, так, что Арсений почувствовал, как тот шумно и часто дышит. – Как говоришь, зовут твою маму?

– Лиза.

– Лиза, – задумчиво повторил Аристарх Павлович. – То есть Елизавета?

– Нет, – Арсений попытался помотать головой, но шлем был слишком тяжелым. – Изабелла.

– Да. Точно.

– Что вы сказали?

– Жми на кнопку, Арсений.

***

Спустя несколько минут Аристарх Павлович выговаривал вконец растерянному молодому человеку.

– Я не хочу вступать ни в какие ассоциации. Вы достали со своими буклетами. Сколько можно отрывать людей от работы!

– Но я же…

– Вот и идите своей дорогой, давайте-давайте, любезнейший, – Аристарх Павлович чуть не вытолкнул студента на лестницу. Дверь он захлопнул изо всех сил и тут же бросился к монитору.

– Компьютер! – крикнул он. – Дорогая!

– Слушаю тебя, Аристарх, – может быть, ему показалось, но женский голос звучал мягче обычного.

– Окно в август 1991 года!

– Прости, Аристарх. Лимит исчерпан.

– Июнь! Июль!

– Лимит исчерпан. Ты же знаешь, там было много работы.

Да. Он это хорошо помнил. Работодателей интересовали настроения людей, и Аристарх мотался по Москве днём и ночью. Он уже и не помнил, где встретил Лизу. Или Изабеллу, как шёпотом признавалась она в темноте гостиничного номера. Как её искать? Зачем он выставил этого студента? Страх. Страх, что жизнь за окном дотянулась до него и раскрыла инкогнито.

– Усни, дорогая, – приказал Аристарх Павлович. Экран погас, и в тёмном отражении он увидел своё лицо, утратившее последние признаки барства. Щёки побледнели, в глазах обозначилась какая-то давняя тоска. Сорваться с места, добежать… Куда? Да и зачем? Время ушло. Как уходит песок в песочных часах. То его было много, и вот упала последняя песчинка. И нету сил. Никаких сил.

«Я внутри, по сути, машины времени, и у меня этого времени нет», – подумал он и неожиданно для себя нервически засмеялся.

Раздался хлопок. Аристарх вздрогнул. За окном слышались ещё хлопки и громкие ликующие крики. Разномастная толпа срывала со зданий двуглавых орлов. Кто-то радостно хохотал. То тут, то там запевали «Марсельезу». Отчаянно сигналили редкие автомобили, пытаясь продраться сквозь людской поток. Царил хаос, отвратительный, непонятный, тревожный, но столь же кипучий и живой. Аристарх решительно задёрнул штору.

***

Арсений, словно в тумане, вышел на перекрёсток. Снег валил белой стеной, светофоры еле виднелись. Сквозь пургу брели по своим делам москвичи. В голове шумело и, перейдя дорогу, он не сразу понял, что его окликнули. Чуть в стороне от людского потока стоял профессор Ступицын.

– Арсений, – сказал он подошедшему юноше, – постойте рядом. Нам нужно ещё пару минут.

– Как вы здесь оказались? – спросил студент.

– Я здесь и был, – ответил Ступицын. – Не волнуйся, тебе стерли память только за последние три часа. Некоторое время будет казаться, что ничего не можешь вспомнить. Потерпи.

– Чего мы ждем? – Арсений посмотрел на профессора, переводящего взгляд от арки к верхним этажам и обратно.

– Мы ждём нашего любезного Аристарха…

– Кого?

– Всё, – сказал Ступицын, – посмотрев на часы. – Аристарх выходит на пенсию.

– Что? – Арсений нахмурился. – А… Кажется, я начинаю вспоминать. Я должен был поговорить с ним. Всё прошло успешно?

– В каком-то смысле да, – морщинистое лицо Ступицына исказила неясная гримаса. – Легенда сработала, но Аристарх… Если бы он бросился за тобой или заорал бы через своё чудо-окно, мы бы предложили ему работу в центре. Не наблюдателем, как эти пятнадцать лет, а вершителем, созидателем неведомого будущего. Но он выбирает определённость. Как, впрочем, и большинство последних кандидатов.

Одним дублем

Хорошо колесить по среднерусским дорогам в конце августа. Лето ещё не сдало своих позиций: солнышко светит ярко и ласково, рощи качают густыми гривами листвы. Даже кокетливые жёлтые и красные пятна в кронах скорее напоминают эксперименты с причёской у юных девушек, чем признаки старения.

Намёки осени тоже хороши: воздух становится прозрачнее и звонче, пряный аромат начинающего увядания врывается в салон машины, завлекая помимо воли в приятную убаюкивающую ностальгию.

– Как чудесно! – выдохнул Андрей.

Он крутил руль в поэтическом настроении. Подходил к концу короткий отпуск, и пока всё шло просто замечательно. Его молодая жена утопала в переднем сидении, задорно закинув ноги на приборную панель. Кто говорил, что у них с Галюней какие-то проблемы? Никаких проблем. Едут вместе, душа в душу практически. Хотя её настрой, судя по репликам, был не столь возвышенным, но тоже приятным.

Они возвращались с фестиваля КультПозиция – немного провинциального, но разнообразного и забавного. Как всё, что вдали от Москвы, фестиваль был не столь пафосен и богат, сколь искренен и радушен к участникам. Последний день Андрей и Галя смотрели авторское кино. Картины, конечно, отличались малобюджетностью, но поскольку делались увлечёнными людьми, некоторые вещи оказались просто фантастическими.

– Они всё-таки геи, – заключила жена.

– Устроители? – усмехнулся Андрей. – Судя по стоимости абонемента, то несомненно. Или ты о ком, въедливая моя?

– Да об этих братьях. Звонарёвы? Заводские?

– Звонковские, Галиночка.

– Ну да.

– Какие они геи, если братья?

– А почему они не могут быть геями? – искренне удивилась Галя. – Да и вообще какая разница? Вон Вачовски были братьями, да стали сёстрами. На Матрицу это никак не повлияло. На первую, естественно.

Андрей пожал плечами. Ему, по совести, и продолжения «Матрицы» нравились. Но ввязываться сейчас в спор не стоило. Как бы там ни было, фильм Звонковских был и вправду хорош.

– О них почти ничего нет в сети, – задумчиво сказала Галя.

– Ты поэтому решила, что они нетрадиционной ориентации? По нынешним временам, об этом наоборот кричат.

– В России? – ядовито уточнила жена.

– Нуу…

– То-то. Я нашла несколько фотографий с ними на каких-то американских форумах кинолюбителей.

– И что пишут?

– Участники фестиваля представили картины… Что-то в таком духе. Обе фотки были в обнимку с режиссёрами…ммм… так сказать, натуралистического кино.

– Думаешь, они американцы? Фоновая картинка у них прям голливудская получилась.

Галя не ответила, вновь уткнувшись в телефон.

Андрею сюжет фильма Звонковских поначалу показался банальным. Несчастный главный герой приходил в себя в инопланетной тюрьме. Во всяком случае ядовито-лиловые стены, сочащиеся какой-то дрянью, указывали именно на это. Бедняга мотал головой и настойчиво тёр глаза, видимо, не веря происходящему. И всё это без единого звука. Нужные пояснения иногда вставлялись а ля классическое немое кино. Режиссёрский ход странный, ну да ладно. Кое-кто такое даже хвалил. Первоначально вялая динамика усилилась, когда из тюремной стены полезло нечто змееобразное и зубастое. К счастью, забывчивые тюремщики оставили незакрытым лаз размером с форточку, так что герой, мигом протиснувшись в него, выбрался наружу. А дальше… он только и делал, что бежал и бежал, главным образом затем, чтобы его не сожрала местная фауна. Собственно, фильм так и назывался «Побег». Впрочем, в финале у беглеца появилась цель – вдали маячила классическая тарелка НЛО. Вблизи тарелки и происходила финальная сцена…

– Концовка сильная, – сказал Андрей. – Неожиданная. Я думал, что спасётся.

– Ага. Схомячили его славно. Но этот перец тоже молодец – мог и посмотреть, что там за углом.

– Он же расслабился – почти добежал до корабля. Всё логично.

– Да ну. Никакого тебе катарсиса, никакого диалога. Даже непонятно, кто его похитил-то.

Жена укоризненно покачала головой. Когда ей что-то было непонятно, то никак не могла успокоиться. «С такой дотошностью следователем в прокуратуре работать надо!» Андрей почувствовал, что начинает злиться. Не стоило, совсем не стоило. Вечер ещё только начинался. Он несколько раз глубоко вздохнул, как учили на йоге.

– Откуда они откопали актёра? Такие натуральные эмоции. Андрюш, ты фамилию не запомнил?

Андрей покачал головой.

После фильма зал долго аплодировал двум братьям, что синхронно кланялись с маленькой сцены. А потом начался долгожданный фуршет с вином. Дешёвого вина было много и под него хорошо говорилось. Между зрителями, режиссёрами, актёрами и прочей счастливой киношной братией чувствовалось полное единение душ и сердец. Имена Эйзенштейна, Тарковского, Бергмана, Тарантино звучали со всех сторон. Похвалы с каждой опустошённой бутылкой становились всё цветастее. Долговязые Звонковские в кургузых пиджачках расхаживали неразлучной парочкой по лужайке, принимая поздравления и, в свою очередь, выдавая дежурные тосты. Говорили они забавно, будто одну речь делили на двоих. Андрей заметил, что они на деле ничего не пили. Ходили с будто приклеенными к левым рукам пластиковыми стаканчиками с красной жидкостью, окунали туда губы, но вина не становилось меньше ни на гран.

–- Актёр американец, – вдруг сказал он.

– С чего это ты взял? Фильм же без слов.

– Он матерился в начальном эпизоде. По губам можно было прочитать. А ещё он негр.

– Ну и что? Мало у нас негров?

– В Костроме?

– Я лично видела двоих.

– Очевидно, на вокзале. В проезжающем поезде.

– Да ну тебя, зануда.

Это прозвучало почти ласково. Андрей улыбнулся и снова обратился к красотам дорожно-осеннего пейзажа. Солнце почти село, и небо окрашивалось в томительный нежно-розовый цвет. Его мысли сами собой вновь переключились на фильм. «Картинка в начале была схожа, – вспомнил он. – Когда этот несчастный герой выбирался из клетки, небо было таким же. Неужели Звонковские снимали осенью на закате? Но в потом была явно компьютерная графика. Облака в кадре жуткие – кинжальные, с кровавыми краями. Брр… Таких не найдёшь ни в Костроме, ни на Техасщине».

Солнце скрылось. Небосвод проклюнулся бесчисленными яркими точками звёзд. Небо приблизилось и стало так огромно, что, казалось, можно захлебнуться от звёздного света. В голове затолпились, требуя простора, поэтические метафоры. Андрею захотелось остановить машину у ближайшей опушки, расстелить скатерть так, чтобы на ней мигом оказалось вино и экзотические закуски. А самому читать жене стихи. Да так читать, чтобы восторгу не было предела. А потом…

– Вот же зараза, – с горечью сказала Галя, убирая телефон.

Андрей очнулся. Галя раздражённо барабанила пальцами по дверце автомобиля.

– Не переживай, – отозвался Андрей. – Актёр-таки американец, верно?

– Интернета нет, – мрачно сказала она. – Где сигареты?

– В машине не курим.

– Ты уныл, мой муженёк.

Галя скорчила рожицу и полезла в бардачок. Оттуда полетели расчёска, какие-то тюбики и прочий хлам. Андрей поморщился. «Опять моя дражайшая закусила удила. И слова поперёк не скажешь».

– Как ты думаешь, какой у них был бюджет? Графика очень достойная.

– Я спрашивала, – глухо сказала Галя из бардачка.

– Я не помню.

– Ты отходил к столику.

Жена воспряла с победным видом. В руке у неё была мятая пачка.

– И что?

– Сказали, что всё делали сами.

– Врут, – убеждённо заявил Андрей. – Не похожи они на программистов.

– Они сказали, что делали всё сами, – повторила Галя. – Только актёр был приглашённый. Кстати, и к нам клинья подбивали – не хотим ли мы у них сыграть.

– Глупости!

– Согласна.

– Да я не про то. Не могли они так напрограммировать!

– Это не компьютер, – ответила Галя. – Зажигалка есть?

– В машине не курим, – твёрдо повторил Андрей.

– Я открою окно.

– Вот уж нет. Запах будет держаться неделю.

– Аарр, – досадливо закатила глаза Галя. – Опять ты за своё. Отпуск у нас, неужели не можешь расслабиться.

Андрей закусил губу и открыл водительское окно.

– Кури, – решительно сказал он.

– Нет уж.

– Кури-кури.

– Отстань.

Андрей пожал плечами и закрыл окно.

– А ещё там компьютерная графика. И Звонковские – вруны, наверняка платили большой студии.

– Это павильон.

– Графика.

– Павильон.

– Графика!

Бах! Андрей не сразу сообразил, что произошло. Всю ночную красоту вдруг словно погасили: небо почернело, асфальтовая дорога исчезла во мраке. В панике он ударил по тормозам и только после понял, что выключились фары и вообще вся электроника.

– Эй! – протестующе вскрикнула Галя.

Она с болезненным выражением на лице тёрла лоб. Андрей совсем забыл, что Галя не пристёгивалась.

– Что случилось?

– Аккумулятор, – неуверенно предположил Андрей.

– А чего шёпотом?

Андрей несколько раз включил-выключил зажигание. Двигатель не реагировал.

– Ничего не понимаю. Техобслуживание проходил месяц назад.

– А может… ой-ой-ой!

Галя испуганно взвизгнула.

Машина вместе с ними дёрнулась и, набирая скорость, стала подниматься вверх.

– Что это?

– Свет! Видишь!

– Это что, НЛО что ли?

– Под Костромой?

– А что? Думаешь, что под Костромой не водятся НЛО?

Андрей осёкся. Их втащило в себя нечто, напоминавшее шляпку чёрного груздя, поставленную на попа. Он запоздало подумал, что можно было бы выскочить из машины. Но хорошая мысля приходит опосля, это все знают.

Отверстие под машиной схлопнулись, и они на мгновение оказались во тьме.

– Где мы? – тихонько спросила жена.

– Внутри НЛО.

– Понятно, – сказала Галя сверхспокойным голосом. В салоне что-то щёлкнуло.

– Что ты делаешь?

– Прикуриватель работает, – ответила жена.

– Ты обалдела?

– Мне что и сейчас нельзя закурить?

Андрей хотел было сказать что-нибудь обидное, но тут зажёгся свет. Оттенок был приятный, с изумрудными отливами, но мерцал столь немилосердно, словно похитители проводили тест для эпилептиков.

«Контакт ведь предстоит, – с удивлением подумал Андрей, прикрываясь рукой от мерцания. – А у меня с собой ни документов толком, ни артефактов. Даже страховка просрочена».

– Вашу ж мать, – выдохнула Галя.

Посреди небольшого ангара, где теперь стоял их автомобиль, гостей приветствовала знакомая парочка.

– Звонковские, – радостно воскликнул Андрей. – Смотри как машут.

– Как один, – мрачно согласилась Галя. – Ты понимаешь, что происходит?

– Стоит выйти и спросить.

– Ты первый.

Андрей осторожно открыл дверцу. Воздух был как воздух.

– Рады вас видеть! – пропели своими одинаковыми голосками Звонковские. Братья успели переодеться – вместо пиджачков на них серели столь же невзрачные комбинезоны.

– Какого чёрта вы нас… задержали? – Галюня тоже решила выйти.

– Нам понравилось, как вы приняли наш фильм. – Звонковские зазвучали знакомой полифонией. – Замечательно! Прелестно! А на западном континенте картину раскритиковали. Мещане! Лицемеры! Им не понравилось, что погибает чернокожий. Смешно! Нелепо! А здесь такой душевный приём!

– У вас неплохое кино, – осторожно заметил Андрей, переглянувшись с Галей. – Нам понравилось.

– Чудесно! Восхитительно! Мы вдохновились и решили продолжать. Однозначно! Несомненно! Но сиквел должен быть круче! Да! Да! Будут новые герои, на этот раз двое. Вы как раз подходите!

– Неужели? – голос у Гали стал тонкий-тонкий.

– Мы вас поздравляем дорогие мои! Ура! Ура! Для прошлого фильма пришлось брать шестьдесят четыре актёра! Трудно! Замороченно!

Андрея осенило.

– Вы что, это по-настоящему снимали?

– А разве может быть иначе? Странно! Невозможно! Но мы в вас верим, вы справитесь за один дубль! Дублем! Одним!

– Андрей…

– Только натуральные съёмки, тут всего восемь световых лет лёту. Быстро! Мгновенно! На планете всё готово! Монстры! Ловушки!

– Андрей!

– А?

– Где у тебя ломик?

– В багажнике. А что?

– Я им сейчас речь поправлю, режиссёры, блин!

– Не рекомендуем применять физическое воздействие. Никак! Нельзя! Применим парализаторы, а от них тошнит. Сильно! Ужасно!

Андрей представил себе инопланетные кроваво-чёрные облака. Меж угольных валунов скользят зубастые змеи, с неба каждую минуту может свалиться шестилапая птица. И посреди всего этого Галя с ломиком наперевес. «Всё-таки я её люблю, – улыбнулся он. – Не на тех вы напали, Звонковские!»

– Сиквел будет круче! – объявил Андрей.

Матерь богов

Дед пришёл в деревню вместе с хорошо знакомым мне Никодимом. Был он, несмотря на отсутствие по локоть правой руки, жизнерадостен, нахален и дымил как паровоз своей самокруткой.

– Мне сказали, что у тебя есть трактор, – заявил Дед, тыча мне в лицо культей. Дым путался в его растрёпанной бороде и тонкими струйками пробирался к красному мясистому носу.

– А ты кто вообще такой? – поинтересовался я, поглядывая на Никодима.

– Я? – усмехнулся Дед. – Я твой билет в рай. Только к старшим нужно обращаться на «Вы».

– Нам действительно нужен трактор, – вмешался Никодим. – Ты говорил, он на ходу.

– Скорее всего, – я пожал плечами, стараясь смотреть исключительно на Никодима. – Горючки уже год нет от слова «совсем».

– Горючее у нас есть, – сказал Никодим. – Нужно проехать без малого двести километров и вернуться назад.

– Четыреста километров? – я присвистнул. – Друг ты мой Никодимчик, закончилось время таких походов. Сейчас от деревни до деревни живым бы добраться.

– Это важно, Андрей, – настаивал Никодим, хмуря непролазные брови. – Наши отцы решили ему помочь.

Дед в это время нетерпеливо обмеривал шагами единственную комнату моей избёнки, рассматривая висевшие на стенах картины и вырезки из журналов, разбросанные в слесарном углу инструменты.

– И их отцы не глупцы, хочу я сказать, – вставил Дед. – Всё-таки наше поколение ещё способно видеть дальше собственного носа. Не то что вы, вьюноши.

Мы с Никодимом переглянулись. Никодим, серьёзный мужик лет сорока, слегка развёл руками – дескать, я его не по своей воле привёл.

– Ты, кстати, нам тоже нужен, – бросил Дед через плечо. – Без механика нам не добраться.

– Чего? – возмутился я. – Я на кого деревню оставлю? Нас и так полтора мужика здесь.

– Почему полтора? – нахмурился Никодим. – А Тимоха что?

– Умер Тимоха, – хмуро сказал я. – Четвёртый день.

– Не отпевали? – спросил Никодим.

– Нет, – сказал я, отводя глаза. – Некому.

– Нехристи, – констатировал Никодим, перекрестясь.

Я промолчал. Деревня таяла. Если ещё два года назад мы могли отбить отряд мародёров в полтора десятка голов, то сегодня уже вряд ли. Впрочем, и мародёров не наблюдалось. Наше Туроверково было далеко от ближайшего крупного города, а горючее стало ценнее лекарств и патронов, да и грабить у нас было уже нечего. Скотина дохла, урожаи были чахлые. И солнце мы видели всё реже. Над Туроверково, над тайгой, над остатками России, а может, и над всем миром плыло беспросветное свинцовое небо.

– Вам надо перебираться к нам, – сказал Никодим.

Я скривился. Конечно, он был прав. Старообрядцы крепко держались друг друга, их было много, и они оказались подготовлены к нынешнему вялотекущему апокалипсису лучше других. У них был шанс выжить. Но жить с ними – значило стать ими, а этого я не хотел.

Я надеялся, наверное, на свою удачу. Меня вовремя исключили из института, после чего, помыкавшись два года в большом городе, я вернулся в деревню. Поэтому, когда началась война, призвать меня не успели. А потом нужно было просто выживать.

– Не упрямься, – Дед навис надо мной, как утёс. – Ты сможешь взять, что захочешь, и вернуться.

– Взять где?

– В раю, – засмеялся он, показывая крепкие желтоватые зубы. – Там молочные реки и кисельные берега, там оружие и броня, там хлеб и вода.

– Он сумасшедший? – прямо спросил я у Никодима.

– Отцы решили ему помочь, – твёрдо ответил тот, уклоняясь от прямого ответа.

– Ты что, не знаешь, куда он собирается ехать?

– Знаю, – неохотно признался Никодим. – Но не верю. Ты нам нужен, – переменил он тему. – Нам нужен ты и твой трактор. О деревенских не беспокойся, мы пришлём охрану.

– Великолепно, – сказал я. – Просто великолепно.

***

Наш путь шёл вначале по старой асфальтовой дороге вдоль реки Верхушки. Дорога была сплошь ухабы, но и ехали мы не на легковом автомобиле. Приходилось спешить. Сентябрь доживал последние дни, в идеале до места назначения мы потратим неделю или дней десять по сухому пути. Но октябрь в наших краях непредсказуем, и путешествие становилось рискованным мероприятием.

Впрочем, в таинственном конечном пункте должна была остаться часть нашей экспедиции и часть груза, так что обратный путь предполагался налегке. Правда, Никодим намекал, что мы чем-то загрузимся, но это всё было туманно и невнятно.

Трактор кряхтел и пыжился, но ехал довольно уверенно. Мы с Дедом делили кабину, остальные ехали в прицепной волокуше. Компания в итоге собралась странная. У Деда оказался небольшой гарем из трёх молодых женщин, подобранных им по дороге в наши края. Как я понял, никакого сексуального подтекста в их отношениях не было, хотя периодически он хлопал по заднице то одну, то другую, отвешивая солёную шутку.

Позже на стоянке я разговорился с одной из девушек – Юлей.

Дед нашёл её в областном центре, одном из пощажённых в ходе обмена боеголовками. Власти тщетно старались выстроить карточную систему и совладать с уличными бандами. Юля потеряла в ходе эпидемии всех родных. Когда она встретила Деда ничего, кроме медленной смерти среди отключённых от света и тепла домов, ей не светило. И Дед просто решил вытащить её из гибнущего города и повести в обещанный рай.

Что это за рай, никто из нас толком не знал. А Никодим отмалчивался. Зачем нужно было разводить секретность, мне и сейчас непонятно. Видимо, Дед и старейшины старались максимально сократить число посвящённых, просто на всякий случай. Даже Никодимов младший брат – Арсений, не расстающийся со своей винтовкой, на вопросы о дедовом «рае» пожимал плечами. На стоянках он регулярно уходил в дозор, возможно, заодно рассчитывая подстрелить какую-нибудь живность. Но северный лес словно вымер. На покрытых пылью пожухлых листьях, укрывавших землю, за все дни пути мы не видели никаких следов.

Никодим был с женой Марьей – худой крикливой бабой неопределённого возраста, которая с первого дня взялась наводить порядок в женском хозяйстве и командовать прочими. Если её крики становились слишком уж громкими или раздражающими, то рядом с ней быстро оказывался муж и требовательно дёргал за рукав, словно мальчик-переросток мать, и она тут же смолкала. Сам Никодим на каждой стоянке скрупулёзно проверял запасы чистой воды, возился со счётчиком радиации, сверялся по карте и компасу. С Дедом он был предельно вежлив и старательно подчёркивал своё подчинение ему. Но при этом чувствовалось, что за этим стоит какая-то сделка, взаимный договор.

Я вёл трактор, слушая Деда, который мог то целыми часами трепаться про прежние времена, то молчать целый день, уставившись на тянущуюся тонкую полосу дороги, и машинально покусывая бороду. Про войну и то, что было после, Дед вспоминать не любил. Добиться от него, чем он занимался в эти годы, было совершенно невозможно. «Мир рухнул, – слышал я в ответ. – Ну и хрен с ним. Вон у меня бабы живут и рады, а ты всё копаешься в прошлом. Забудь. Его нет». На вопрос, куда мы таки едем, отвечал всегда прибаутками и, если бы не непреклонная решимость Никодима, я бы плюнул на всю эту затею.

Как Дед смог убедить старейшин-старообрядцев, до сих пор ума не приложу. Нагрянуть к этим людям, и в мирное-то время не жалующих посторонних, да ещё с тремя непонятными тётками, да ещё со своими ухмылочками да вечной табачной вонью, и убедить отправить мужиков за тридевять земель! Впрочем, я довольно скоро убедился, что Дед бывал в этих краях ранее. Переправляясь по дряхлому деревянному мосту через узкую изгибчатую Верхушку, мы вступили в Полозово – одноуличную деревеньку.

Я здесь никогда не был, но слышал, что несколько семей всё-таки ещё оставались. Дома стояли пустые, церковь производила такое впечатление, словно в неё попала авиационная бомба. Никаких звуков, птиц или домашних животных. Пока наши женщины ахали от всего этого запустения, Дед, молодцевато выпрыгнув из кабины, заявил, что до войны здесь было определённо хуже. И, не тратя времени, зашагал к, видимо, знакомому ему крепкому дому, стоявшему на отшибе.

Именно там мы нашли её – грязную, тощую девку с раскосыми глазами и спутанным комком длинных волос. Она ослабела от голода, почти не могла говорить, да и это мало нам помогло бы – по-русски она не понимала ни слова. Дед окрестил её Ёмой. Как она оказалась здесь? Как выживала? Никодим, указав на характерные кровоподтёки, предположил, что она сбежала от мародёров, которые таскали её за собой для развлечений. В любом случае, этого мы никогда не узнали. Дед распорядился обустроить ей лежанку в волокуше, в полузакрытом свинцовом «гробу» (с его помощью мы пытались создать некое подобие карантина). Теперь эта аборигенка тряслась вместе с нами.

***

На стоянках иногда разыгрывалась такая картина: Дед проповедовал, во всяком случае, манера и содержание его речей вызывали именно эту ассоциацию.

– Прошлого нет, – вещал Дед. – И настоящего нет на самом деле. Пока настоящее не определилось, куда оно идёт, его нельзя считать временем. Это безвременье. Безвременье, в котором мы с вами сегодня благополучно пребываем. В конце концов, простое выживание, которым сейчас занято всё человечество, никогда не являлось целью само по себе. Ну, или, как минимум, на сколько-нибудь заметную перспективу. Как только мы обретём цель, куда мы с вами движемся, мы обретём смысл, а обретя смысл, мы обретём Будущее.

Деда, казалось, не смущало, что слушали только преданные ему женщины. Никодим сидел боком к огню, повернувшись к Деду спиной. Выражение его лица было задумчивым, но, казалось, что к звучавшей речи эта задумчивость не имеет отношения. Он выуживал из своих бесчисленных карманов то ножичек, которым меланхолично чистил ногти, то кусочек сухарика, то спутанные рыболовные крючки. Его жена возилась с посудой, разогнав помощниц.

Я, расстелив брезент, бездумно грелся у костра. Удивительно, что сейчас я подробно могу воспроизвести слова Деда, а тогда они словно погружали меня в медитативный транс. Мне было просто хорошо – тепло от огня, от звяканья посуды в предвкушении ужина, от отсутствия тракторного грохота, и дедовская проповедь была как сказка на ночь.

Дед пыхнул самокруткой и продолжил:

– В сущности, текущий момент ничем для нас не отличается от предыдущих эпох. В любое время человеческой истории можно найти моменты, когда выжить казалось лучшим и единственным смыслом жизни. Но в реальности, в конечном итоге, выживали не они, а те, – он усмехнулся, – кто желал странного. Или уж, во всяком случае, получался их вариант будущего, даже если они сами погибали.

– Апокалипсис, скажете вы? – спрашивал Дед неизвестно кого сквозь искорки костра. – А что это? Конец света? Пока мы живы, можем мыслить и чувствовать, строить планы – конца света нет. А если вдруг мы потеряем такую возможность, то будет новая реальность, которую всё равно не представить. И, насколько я понял, даже отцы-старообрядцы не верят, что это конец времён.

Я косо взглянул на Никодима. Тот никак не отреагировал, хотя мне показалось, что он напрягся.

– Куда мы едем, Дед? – задал я прямой вопрос.

– В Будущее, – коротко ответил он.

Вряд ли меня устроил ответ. Мне показалось, что можно наконец-то прервать заговор молчания, и я приготовился задать ещё один вопрос. Но тут из темноты нарисовался взволнованный Арсений и стал что-то шептать Никодиму. Мы все невольно прислушались.

Никодим сел ровнее. Он явно предпочёл бы не передавать содержание сообщения, но в ситуации, когда на него глядели почти все участники похода, кроме ещё не пришедшей в себя аборигенки, смолчать он не смог.

– Возможно, впереди кто-то есть, – сказал он, глядя на Деда. – Арсений слышал шум двигателя. Ветер сегодня с северо-востока, значит, кто-то едет перед нами.

***

– Мы здесь, – Никодим, сидя на корточках, водил метровой палкой, как титанической указкой, по расчищенной земле. – А их лагерь тут. Транспорт и точно трое мужчин, может, больше. Вооружены. Местность тут вся в рытвинах и балках, подъехать мы можем только этим путём.

– И как раз наткнёмся на них, – заметил я. – Поэтому они лагерь здесь и разбили. Умные.

– За ними дальше овраг, – не то уточняя, не то констатируя, обронил Дед.

Никодим посмотрел на Арсения.

– Овраг, – откликнулся тот своим звонким и чистым голосом. – Я хотел проползти и зайти к ним с тыла, но наткнулся на ловушку. Не смертельно, но они точно бы поняли, что кто-то рядом.

– Умные, – повторил я. – Но что они здесь забыли?

– Возможно, то же, что и мы, – предположил Никодим. Он поднялся, отряхивая штаны, и небрежно спросил: – Ты-то что скажешь, Дед?

– Арсений, – обратился Дед к юноше. – Любезный мой, скажи, пожалуйста, овраг, который ты видел, он узкий, напоминает прорезь в земле? И туда есть пологий спуск, возможно, около лагеря этих чужаков. Так?

– Спуска не видел, – ответил Арсений. – Но овраг похож. Будто топором рубанули сверху.

– Похоже, мы на месте, – обернулся Дед к Никодиму. – И, вероятнее всего, они пришли за тем же самым, что и мы. Это ответ на твой явный вопрос.

Никодим открыл было рот, но Дед его перебил:

– И я не заводил нас в ловушку, я не знаю, кто это. Это ответ на твой скрытый вопрос.

– Как так случилось, что они и мы посреди бескрайней тайги встретились именно в этом месте и именно в это время? – Никодим словно рассуждал вслух. – Пусть они знают место, но время?

– Ты не прав, – вмешался я неожиданно для самого себя. – Зачем Деду тащить нас сюда, если он мог приехать с ними?

Никодим помолчал. Иногда он довольно туго соображает.

Чуть поодаль появилась жена Никодима, не решаясь подойти ближе.

– Сейчас, – буркнул он и отошёл.

– А дозорных они не выставляли? – спросил я Арсения. Мне не хотелось молчать, а продолжать скользкую тему без Никодима не стоило.

– Не знаю, – просто сказал Арсений. – Я лежал около часа, наблюдая за лагерем. Никого не видел.

– Это про нашу попутчицу, – сказал Никодим, вернувшись. – Марья говорит, что она бормочет что-то на непонятном языке. Женщины волнуются, считают, что она… Ладно, это потом. Что мы будем делать? Обходить их и идти дальше… или?

– Это то место, – сказал Дед. – Поэтому только «или». Надо поговорить с ними. В конце концов, пострелять мы всегда успеем…

– Ты уверен, что место то?

– Скорее всего – да. Всё-таки прошло лет пятнадцать.

– Но почему они ещё не вошли внутрь? Они же здесь как минимум сутки, – спросил Никодим.

– Внутрь? – переспросил я, но никто не отреагировал.

– Они не могут. Нужен ключ. А ключ есть только у меня, – Дед хлопнул себя по груди здоровой рукой.

– И каков план? – повернулся к нему Никодим.

– Ослов и учёных на середину, – буркнул Дед, задумавшись о чём-то.

– Что?

– Я говорю, женщин и трактор оставим в тылу. Сами выдвинемся навстречу с белым флагом. Лучше идти на переговоры мне одному, поскольку стрелок из меня никудышный. Вы займёте позиции сзади, за деревьями, так, чтобы вас было видно, но, сколько вас, понять было бы сложно. Согласен?

– Пойдём вдвоём. А в остальном годится, – кивнул Никодим. Он посмотрел на меня и протянул палку. – На!

– Это ещё зачем? – удивился я.

– Целиться будешь, – без улыбки пояснил Никодим. – Они же не знают, сколько у нас стволов.

– Ааа… – без энтузиазма протянул я. – А ничего посущественнее нет?

Никодим подумал секунду и извлёк из одного из своих карманов ракетницу.

– Это на крайний случай.

– Само собой, – согласился я.

– Не дрейфь, Андрюха, – подбодрил меня Дед.

Тупорылая военная машина была обшита металлическими пластинами. Я успел насчитать несколько бойниц, прикрытых лючками по бортам. Грузовик производил впечатление кустарного БТР-а, сделанного местными умельцами. Я пытался прикинуть, сколько человек могло бы уместиться в крытом кузове. Получалось много, но, скорее всего, большую часть груза занимали снаряжение и бензин.

БТР стоял метрах в ста пятидесяти от наших позиций. Видно было, как у грузовика засуетились две фигуры в военном камуфляже без знаков различия. Оружия у них я не заметил, во всяком случае, они им не размахивали.

Я обернулся на Никодима, тот поймал мой взгляд, но не отреагировал, продолжая смотреть на поле и взъерошенный затылок Деда, изучавшего в бинокль неприятеля. Арсений вцепился в винтовку. Глядя, как он, высунув кончик языка, смотрит в прорезь прицела, я вдруг успокоился. Арсений был знатный охотник, и у этих двоих в случае чего шансов спастись не было.

Дед выступил вперёд, поднял грязновато-белую тряпку и неторопливо зашагал к грузовику. Никодим шёл на шаг сзади.

– Эй! – крикнул Дед, старательно водя над головой флагом. – Мы хотим просто поговорить.

***

Дед со Штехелем договорились быстро. Это был худощавый мужчина лет сорока, всегда идеально выбритый, с коротким чёрным волосом на крупной голове. Звали его то ли Владимир, то ли Валентин, я так и не запомнил. Его подчинённые, и мы вслед за ними, называли его Штехелем. Говорил он сухо, короткими резкими фразами. Он привык верховодить, а когда не мог этого делать, то речь становилась язвительной.

Вместе со Штехелем оказалось двое спутников – молодых, что довоенную пору и не помнили. Их БТР оказался хорош для блужданий по нашим бескрайним просторам, экипированы они были тоже неплохо. Но вот смысл в такой кочевой жизни они явно подрастеряли – все, кроме Штехеля, выглядели потухшими и безынициативными. Первый – небольшого роста, Паша, был нервный псих, вечно размахивающий автоматом. Чем эта компания занималась в годы после войны, осталось загадкой. Колун – второй член команды Штехеля – позже обмолвился, что они подряжались охранять торговые караваны, но неудачно. То ли торговля захирела, то ли им не удалось защитить от мародёров караван. Сюда они забрели по инициативе Штехеля, который распространялся о цели экспедиции так же пространно и невнятно, как наш Дед. Короче говоря, ничего они не знали и ничего не ведали, полагаясь на своего вожака. И, судя по всему, не так уж и хотели знать. Интересная это черта – жить бездумно одним днём – шкуру сберечь можно, а поговорить с человеком не о чем.

Моё любопытство о цели нашей экспедиции таки удовлетворилось утром следующего дня. Большая делегация: Штехель со своими подручными, Дед, я и Никодим пошли к тому самому обрыву. Никодим озабоченно поглядывал на удивительно светлое небо.

Дед производил впечатление необычайно бодрого человека. Спозаранку побрился, изведя два котелка чистой воды, и теперь сиял неожиданно гладкой кожей.

Когда мы подошли к началу грейдированного спуска, уходившего вниз между скальных срезов, Дед не выдержал и так прибавил шагу, что мы были вынуждены перейти на бег. Еле догнав, я слышал, как он напевает себе под нос «по долинам и по взгорьям…», что для него считалось верным признаком хорошего настроения. Ширина оврага оказалась больше, чем виделось издали – наш трактор и БРТ спокойно могли бы разминуться на спуске.

Но сам вход напоминал лаз в небольшую пещеру, которая выглядела бы естественной, если бы не тщательно выровненное дно перед ней. Машина сюда въехать не могла. Пещерный неосвещаемый коридор шёл зигзагом. Два наших фонарика выхватывали из темноты сначала скальную породу, потом стены стали металлическими. Мы все, кроме Деда, невольно жались к середине. Коридор вывел нас в просторный круглый вестибюль со сводчатым потолком. Определить его размеры мешала темнота, плохо рассеиваемая фонарями штехелевских парней.

Посреди вестибюля возвышался, словно вросший в пол, большой шар с металлическим блеском, отчего зал напоминал планетарий. Рядом была свалена какая-то аппаратура со спутанными разноцветными проводами и помигивающим зелёными и красными огоньками экранчиком. Штехель тут же сказал:

– Когда касаешься шара, срабатывает сканер. Но ничего не происходит. Мы пытались обойти замки.

Он по-хозяйски махнул рукой в сторону электронного хлама.

– Я так понимаю, сканер считывает биометрические характеристики гостя. Но вот какие именно, не очень ясно. Возможно…

– Всё понятно, – царственным взмахом прервал его Дед. – Я бы на вашем месте прибрал своего взломщика. Иначе могут быть последствия.

– Какие? – тут же спросил Штехель.

Но Дед не удостоил его ответа. Он прошёлся кругом по залу, по-братски похлопывая стены рукой.

– То самое место, – сказал Дед, завершая обход. – Здесь второй вход в противоатомный бункер. Главный вход закрыт после загрузки оборудования, и открыть его можно только изнутри. Там, в глубине, запасы, которые должны позволить выжить большой группе людей после атомной войны. Война, как вы в курсе, состоялась. Значит, самое время использовать бункер во благо.

– Я до войны работал в компании, поставлявшей сюда припасы, – заявил Штехель, выслушав Деда. – К сожалению, я не знал точного места расположения бункера. Пришлось долго искать.

– Вы хотите сказать, что бункер пуст? – недоверчиво спросил я, оглядывая присутствующих. Никодим безмолвствовал, а штехевлевцам словно было всё равно.

– Там должна быть группа учёных, – сказал мне Дед, – которые, скорее всего, спят холодным сном.

– Скорее всего? – переспросил я. – То есть вы сами точно не знаете?

Штехель противно усмехнулся, глядя на нас.

– Я предлагаю войти и разобраться на месте, – заявил он. – Если, конечно, вы действительно владеете ключом.

– Да, – согласился Дед. – Сейчас самое время проверить. Поэтому забирайте своего взломщика и ждите нас снаружи.

– Что? – обескураженный Штехель невольно переглянулся со своими сторонниками. – Такого уговора не было.

– Я сказал, что открою бункер, и я его открою. Но не собираюсь показывать всем подряд, как это делается. Поэтому вы сейчас пойдёте наружу вместе с моими компаньонами. И не вздумайте фокусничать, вы не знаете здешней системы безопасности, а вот я об этом представление имею.

Дед во время своей речи словно вырос. У меня сложилось впечатление, что если раньше он был просто уверен в себе, то стены бункера дали ему ту точку опоры, которая воистину способна перевернуть мир. С некоторым злорадством я видел, как парни Штехеля вытянулись стрункой и всем своим видом показывали готовность исчезнуть в любой момент. Но Штехель упрямо склонил свою чёрную голову и процедил:– Ты откроешь бункер, вы зайдёте в него, и ты закроешь вход. А нам останется только пинать стены.

– Мои друзья остаются с вами, – парировал Дед. – Зачем мне бросать их? И потом, Штехель, ты же хочешь, чтобы этот Сезам открылся? А без меня сделать это ты не можешь, в чём уже убедился.

– Я не знаю, насколько они тебе друзья, – продолжал Штехель. – Так уж случилось, что судьба свела нас здесь вместе, значит, нам вместе и идти дальше. Я не хочу сказать, что нам нужно срочно всем начать доверять друг другу. Наоборот. Нам стоит приглядывать друг за другом. Поэтому ты покажешь всем нам, как открывается этот бункер.

– Я могу и не открывать, – угрожающе сказал Дед.

– Можешь. А я могу приказать своим парням выкинуть вас отсюда.

– Я согласен со Штехелем, – неожиданно сказал Никодим.

Мы обернулись на него. Никодим в своей нелепой куртке, с обрезом в руках и мятущимися тенями от фонарей на лице выглядел зловеще.

– Объяснись, – Дед выглядел потрясённым.

– С нашей стороны четверо мужиков, считая тебя, Дед, – спокойно начал объясняться Никодим. – У Штехеля трое, включая его. Мы вооружены. Я думаю, мы вполне можем перестрелять здесь друг друга и остаться ни с чем. Поэтому, если Штехель хочет присутствовать при открытии бункера, пусть присутствует. И я останусь. Остальные покинут зал.

Мы все напряжённо переглядывались. Штехель хмурился, пытаясь найти контраргументы, Дед с удивлением, словно впервые, рассматривал Никодима. А я вдруг поймал на себе взгляд нервного Паши с автоматом и отчётливо понял, что стрельба может начаться в любой момент.

Но тут прибежал Арсений и сходу завопил:

– Буря!

***

Небеса мрачнели быстро и страшно. Волокушу мы в спешке бросили в лагере, еле прикрыв брезентом. Трактор и БТР Штехеля удалось дотянуть до ложбины. В теснине у входа было относительно тихо, порывы ветра залетали изредка.

– Это метель, – сказал Никодим. – Пропала наша волокуша, не откопаем.

– Что же с нами будет? – озабоченно вскинула руки Марья.

– На всё воля Божья, – сказал Никодим и перекрестился.

Женщины отставали, Ёма едва могла идти. Я видел, как её подхватил Арсений.

– Быстрей, – замахал рукой идущий вслед Штехель, указывая на почерневшее небо.

В ложбину ворвались вихри колючего снега. Многоголосый вой затопил всё вокруг. Сквозь него был еле слышен зычный голос Деда:

– В пещеру! Все!

Мы пробежали сквозь идущий извивом коридор в знакомый мрачный вестибюль. Помещение, наполняясь людьми и свистом долетавшего ветра, оживало. Мне чудился не скучный сферический зал, а таинственная утроба левиафана, поглотившая нас, как Иону чрево кита. Мы жались друг к другу, вздрагивая от грозного голоса бури, и невольно ожидали то ли гибели, то ли чудесного спасения.

Тревожное чувство усиливал включающийся то и дело рубиновый глаз сканера, скудно освещавший нежданных гостей.

– Все здесь? – окликнул Дед.

– Колун, включи фонарь, – приказал Штехель.

Рубиновый глаз сменил цвет на зелёный.

– Смотрите! – закричал кто-то из штехелевских парней.

Металлическая плита вдруг пошла в сторону, открывая проём, манящий тусклым красноватым светом.

– Наконец-то! – победно воскликнул Дед.

– Как он открылся? – недоумённо спросил Штехель. – С чего?

– Входим! – воззвал Дед и прошёл внутрь. Никодим поднялся и пошёл следом, остальные потянулись за ним.

– Айда! – махнул своим Штехель.

Бункер меня поначалу разочаровал – было ощущение, будто мы оказались на скучном этаже обычного многоэтажного дома. Ряд лифтов, казённого вида краска и тревожное аварийное освещение.

***

Буря бушевала несколько дней. Я не могу сказать сколько. Да и никто из нас, даже педантичный Штехель, не засёк время входа в бункер. Нас ошарашили богатства, представшие перед нами.

Если ещё день назад группа Деда и отряд Штехеля были затерявшимися в тайге оборванцами, ищущими способ выжить, то сейчас всякая нужда отпала. В бункере мы обрели и надёжнейшую крышу над головой, и пищу, и современнейшее оборудование. Одно осознание того, что здесь можно безбедно и безопасно прожить остаток жизни, переворачивало мировосприятие с ног на голову. Наверняка не один я задумывался: а не пригрезилось ли нам всё это великолепие в последний миг коллективного безумия погибающих под снежной бурей людей? Впору было поверить в чудо.

Дед, наверное, чувствовал подобные настроения. И потому, когда мы спустились всем гуртом на грузовом лифте на базовый первый уровень подземного убежища, он, поманив за собой Штехеля и Никодима, гордо пошёл по явно знакомому коридору куда-то вглубь. За ними увязался один из штехелевских спутников – Павел, кажется. Я, переглянувшись со стоящим с поднятым ружьём Арсением, пошёл тоже. Дед вёл нас к гению этого дома.

Мне показалось, что шли мы очень долго, но, судя по всему, так сказывалась необычность переживаний, да и идти было непросто. Коридор освещался таким же, как в вестибюле, аварийным тусклым освещением, которого едва хватало, чтобы не спотыкаться. Впрочем, наш Дед шагал широко, игнорируя одни повороты и ныряя в другие. Ошибся он только раз, когда, пройдя очередной перекрёсток, заворчал и вернулся назад, приведя нас к распахнувшимся дверям в нечто, напоминавшее центр управления.

– Узрите, – сказал Дед голосом пророка, дождавшись когда загорится яркий свет и все насмотрятся на пульты и экраны. – Это Кибела, центральный компьютер нашего бункера. Здесь оперативный зал для управления ею.

– Кибела? – переспросил Штехель. – Древнегерманская матерь богов?

– О, да, – улыбнулся дед. – Создатели данного места были людьми образованными.

– И где они сейчас? – спросил Никодим. – Кто-то же нас впустил, я полагаю?

– Впустил вас я, – веско сказал Дед. – Попрошу этого не забывать. И без меня вы здесь не откроете ничего, любезные мои.

– Я не уверен, что к лифтам дорогу нам проложил ты, – вежливо, но твёрдо возразил Штехель. – Как ты вообще связан с этим местом?

– Кибела! – воззвал Дед.

– Слушаю вас, Александр! – женский голос неожиданно зазвучал словно отовсюду. Мы вздрогнули, озираясь. Паша вскинул короткий автомат.

– Ты меня знаешь, Кибела? – спросил Дед.

– Конечно, Александр, – подтвердил компьютер.

– Представь меня моим спутникам.

– Степанов Александр Анатольевич, старший техник службы технического сопровождения и контроля, – аттестовал его компьютер. – Статус: находится на больничном. Продолжительность: 14 лет, 11 месяцев, 29 дней.

– Завтра юбилей, – пробормотал рядом со мной Паша.

– Доступ ограничен до момента восстановления в Проекте, – закончил Компьютер.

– Я вернулся на службу, – заявил Дед. – Требую полного восстановления.

– Отказано. Требуется согласие вышестоящего руководства.

– Где же оно? На другом уровне?

– В комплексе отсутствует руководство.

Дед слегка нахмурился и уточнил:

– А Учёный совет? Неужели не достаточно его санкции?

– Достаточно. Но Учёный совет также отсутствует. Комплекс находится в режиме ожидания старта Проекта, наличие людей не предполагается.

***

Бункер пустовал с точки зрения персонала, но не с точки зрения ресурсов. Дед не обманул– здесь были изумительные медицинские отсеки с неисчерпаемым запасом препаратов, вакцин и даже протезов. Третий уровень напоминал титанический магазин-склад, в котором можно было найти всё – от перфоратора до говяжьих консервов. Жилые отсеки второго уровня словно готовились к принятию легиона обслуживающего персонала. Дед говорил о пяти сотнях семей, но я думаю, он сильно преуменьшил. Я даже сейчас, вспоминая, ёжусь от огромности этого уровня, бродить по которому можно было часами, и автоматика послушно следовала за тобой, освещая коридор с символику кварталов и отсеков на одинаковых стенах.

А вот ниже мы попасть не могли. Компьютер честно докладывал, что ещё семнадцать этажей наличествуют под нами, но доступа туда нам не полагается. Штехель сотоварищи пытался вскрыть шахту лифта, но был остановлен Дедом, который резонно предупредил, что Кибела может применить против них спецсредства. Впрочем, к этому моменту Штехель убедился, что пробраться сквозь бронированную дверь к лифтам на нижние уровни невозможно. Поэтому пробормотав что-то вроде «взрывать к чёртовой матери», он убрался в свой «штаб», как они называли занятые, нарочито особняком от остальных, четыре жилых отсека.

Интересно, сколько денег было вбухано в этот загадочный комплекс? Если бы славная российская оппозиция довоенных времён узнала о бункере, основным своим лозунгом сделала бы что-то типа «хватит кормить бункеры» или «роспилбункер». Но дело даже не в суммах, а в смысле. Зачем эти титанические сооружения? Где люди? Почему здесь не упрятаны политические или военные лидеры? Почему нет учёных? Только автоматика и Кибела, чей компьютерный мозг залегает где-то в непроглядной скальной толще.

Дед (никак язык не поворачивался называть его Александром) пытал Кибелу:

– Чем заняты семнадцать нижних уровней?

– Служат реализации Проекта, Александр.

– В чём суть проекта?

– К сожалению, данная информация закрыта.

– Почему в комплексе отсутствует персонал?

– Так необходимо для старта проекта.

– Когда стартует проект?

– По умолчанию через 108 лет, 2 месяца , 4 дня, 12 часов, 34 минуты.

– А если не по умолчанию?

– Старт проекта может быть инициирован действиями людей.

– Персонала? Учёных?

– Не обязательно.

– Ну, хоть что-то, – сказал мне Дед. – Терпеть не могу слишком умных баб.

Мы с Дедом общались таким образом с Кибелой битый час. Дед явно решил выжать максимум информации из несловоохотливой машины. Меня тогда он захватил, чтобы не было скучно. На поверхности ещё ярилась снежная буря. Кибела охотно предоставляла доступ к внешним видеокамерам. С двенадцати разных точек мы наблюдали бешеную тёмно-снежную круговерть.

Я лениво доедал кекс из суточного пайка, который выбрасывался через определённый промежуток времени из специальной ниши в занимаемых нами жилых отсеках. В принципе можно было добыть более разнообразной снеди с третьего уровня, но мне нравились эти регулярные порции, это создавало уютный порядок в жизни. К тому же в этих брикетах всё было чудесно вкусно для человека, который последние годы питался любой пищей, которую удавалось найти.

– Как её выпотрошить, скажи, Андрей? – Дед спрашивал меня, особо не ожидая ответа. Он расхаживал по залу управления, яростно тёр рукой пробивающуюся щетину, бурчал себе под нос и время от времени разражался серией вопросов:

– Как организовано жизнеобеспечение комплекса? На какое максимальное число людей рассчитан комплекс?

Я не помню всех вопросов и ответов. Чаще всего Кибела отмахивалась от Деда стереотипным «вашего доступа недостаточно». Но иногда начинала читать целые лекции и, как горохом, сыпала цифрами. Я из всего этого запомнил, что предел численности комплекса пять тысяч человек, но столько не рекомендуется, при таком раскладе жизнеобеспечения хватит всего лишь на шестьдесят лет. Об энергии и воде вообще можно не беспокоиться – ядерный реактор обеспечит бункер с лихвой, а подземные воды обильны и проходят три степени очистки.

– Неужели вы всего этого не знали? – спросил я Деда.

– Откуда? – развёл он руками. – Я же не из умников-учёных. Я знал своё дело. Конечно, даже больше полагающегося, но не знал, как добраться до всех уголков. Вот наверняка знаю, что здесь законсервированы вездеходы, но где?

– Кибела! – взревел он. – Где транспорт?

– На пятом уровне, Александр, – ласково отвечала она.

– Нужен доступ.

– Отказано. К сожалению…

– А-а-а… Заткнись.

***

Когда буря утихла, мы стали держать совет, что делать дальше. Никодим торопился возвращаться.

– Осень, – говорил он. – Мы рискуем застрять здесь на зиму.

– Как ты собираешься ехать по такому снегу? – спросил его Дед.

Мы сидели в дедовском отсеке и мирно попивали чай. Штехель возился где-то на третьем уровне, занимаясь то ли инвентаризацией имущества, то ли поиском подсказок к предназначению бункера.

– Снега выпало не так уж много. Трактор с волокушей, может, и не пройдёт, но без волокуши сможет, – Никодим вопросительно посмотрел на меня.

– Надо попробовать, – уклончиво ответил я. – Но горючки у нас в обрез. Мы потратили больше, чем рассчитывали. А тут ещё снег.

– Займём у Штехеля, – предложил Дед, смачно прихлёбывая чай из кружки. – Не откажет.

– Почему ты так уверен? – настороженно спросил Никодим.

– Никодим, – лицо Деда было серьёзным. – Чем я тебя так обидел, а? Я обещал бункер? Вот он. Я обещал лекарства вагонами? Пожалуйста! Я даже забыл про твою выходку, тогда, перед бурей. Чем мне ещё доказать свою искренность?

Никодим некоторое время молчал, явно в смущении.

– Я верю Деду, – внезапно воскликнул Арсений. – Что тебе не нравится, брат?

– Чего ты добиваешься, Александр Анатольевич? – Никодим вдруг назвал Деда по имени-отчеству. – Всё действительно так, как ты сказал. Но зачем нужна эта толпа малознакомых людей? Как с ними управляться? Я знаю, ты предлагал нашим отцам план переселения сюда общины. Как мы здесь уживёмся? Я не верю Штехелю, но ты почему-то веришь. И после этого я должен верить твоим словам?

– Я не верю, Штехелю, Никодим, – ответил Дед. – Я просто его не боюсь. Когда-то давно я участвовал в строительстве этого комплекса и поэтому имею некоторые преимущества. Кибела не даст меня в обиду. И Штехель это должен понимать. Как минимум, он видит, что без меня невозможно пользоваться бункером.

– Дед, как получилось, что никого из сотрудников, кроме тебя, здесь нет? – без обиняков спросил я.

– Ну что ж, – вздохнул тот, – сейчас можно и ответить. Я подозреваю, что всех строителей этого объекта, кто мог составить более-менее цельное представление о нём, попросту убили ещё до войны. Я думаю, что моя авария, – он выразительно погладил свою культю, – не случайна. Только начавшаяся война не позволила им довести свои дела до конца.

– А как же учёные, о которых ты говорил? – снова спросил я.

– Они были погружены в анабиоз ещё до завершения строительства, – ответил Дед. – Я не понимаю, почему Кибела утверждает, что здесь нет персонала. Впрочем, может, она мне не всё открывает. Я честно скажу, что не понимаю, о каком таком Проекте твердит Кибела. Я всегда считал, это бункер для выживания учёной элиты.

– Хорошо, что ты об этом сказал, – включился в диалог Никодим. – Но ответь всё-таки на мой вопрос.

– На твой… Как Кибела говорит, старт Проекта не ранее чем через сто лет. Да, нас не пускают ниже третьего уровня, ну и что? Ресурсов здесь хватит и на нас, и на старообрядцев, и на деревню Андрея, даже на Штехеля хватит. Неужели вы не понимаете, что это шанс создать нормальное человеческое сообщество, не озабоченное вечным поиском пропитания и безопасности. Всё дано! Мы можем заняться человеческим наконец-то, спокойно и без суеты. Освоим библиотеки Кибелы, воспитаем детей, забудем про войну и беды, здесь наше будущее.

– Но под твоим началом? – тихо уточнил Никодим.

– Пока да! – раздражённо крикнул Дед. – Пока я не пойму, что мы не поубиваем друг друга. А потом я делегирую свои полномочия через Кибелу. Это же мечта… Посреди разрухи остров жизни. Вдосталь всего, только развивайся. Это коммунизм, если хотите, настоящий коммунизм. Рай земной.

– А мы Адамы и Евы? – без улыбки спросил Никодим.

– Получается так, – рассмеялся Дед.

– Значит, и змей где-то рядом, – серьёзно сказал Никодим.

На это Дед только махнул здоровой рукой.

– Значит, ты уверен, что Штехель даст солярку? – поинтересовался я.

– Уверен, – кивнул Дед. – Он рад будет сплавить Никодима куда подальше.

– А ты сможешь его остановить, если он что-то попытается затеять?

Дед снова кивнул:

– Я найду случай наглядно предупредить его.

***

Дед оказался прав. Со Штехелем мы договорились без особых проблем. И Дед сдержал слово про демонстрацию. Когда мы всей толпой готовились выйти наружу, он приказал:

– Кибела, мне нужно обеспечить безопасность. Требуется телохранитель!

И, словно исполняя волшебное заклятье, из недр бункера бесшумно прикатил бочкообразный робот и, как верный пёс, встал рядом с Дедом, поводя по сторонам раструбами чего-то боевого.

Однако выбраться из нашего ущелья, щедро засыпанного снежной крупой, оказалось не так просто. Мы потратили несколько дней, чтобы откопать трактор и расчистить дорогу наверх. Судя по внешним камерам, снежный покров простирался километра на три от комплекса, и требовалось ещё немало времени, чтобы вырваться на свободное от заносов пространство.

Никодим подгонял всех. На работу выходила даже Ёма, хотя толку от неё, в сущности, не было. С каким-то странным воодушевлением махали лопатами Паша и Колун, присланные Штехелем. Сам Штехель появлялся изредка, занятый какими-то расчётами в своём «штабе».

– Засучим рукава! – покрикивал насмешливо Дед, поправляя несуществующие манжеты на несуществующей руке.

В этот момент меня осенило. Я подошёл к Деду и спросил:

– А почему ты не попросишь Кибелу о биомеханическом протезе? Наверняка ведь есть.

– Для его установки требуется целая операция. А такого оборудования, скорее всего, нет на наших уровнях, – отмахнулся было он, но тут же нахмурился. – Вообще-то, Андрюха, это мысль…

В день, когда наш трактор наконец-то вырулил на надёжную дорогу, Штехель зашёл к Никодиму насчёт горючего и выдвинул очень разумную идею сначала отправить трактор с запасами топлива и продовольствия за границу снежного покрова и создать там схрон. «Тем более, – заметил он, – ваш Андрей приболел (у меня тогда действительно был небольшой насморк), пару дней ему лучше полежать. А потом выдвинетесь большой экспедицией».

***

Ранним утром, после того как Никодим с Арсением уехали делать схрон, ко мне зашёл радостный Дед. Без стука, просто приказал двери стандартного отсека открыться. Вообще Дед при всей его размашистости был вполне деликатен, но в случае необходимости она с него слетала в момент.

– Собирайся, – заявил он мне с порога.

Пока я продирал глаза и облачался в комбинезон, Дед сообщил, что он «вскрыл таки эту консервную банку». И она открылась, в том смысле, что открыла нам дорогу вниз. По спецкоридору.

– Что это значит? – поинтересовался я.

– Шаг влево – шаг вправо – расстрел, – весело отозвался Дед. – Готов?

Мы дошли до аварийной лестницы, следуя по неторопливо загоравшимся зелёным стрелкам, которыми вела нас Кибела. Вход был открыт. Я аккуратно отодвинул тяжёлую дверь.

– Это твоя светлая голова, – говорил Дед, ступая по ступенькам. Его робот остался за дверью, терпеливо помигивая сигналом готовности. – Кибела всё-таки женщина, не может не позаботиться о здоровье любимого мужчины.

– Мы идём пришивать тебе руку? – догадался я.

– Именно. На самый на седьмой уровень. Ты заместо медбрата.

– Что это значит?

– Будешь меня на руках носить, – ухмыльнулся Дед. – Чтобы я не упал после операции.

– Какая заботливая Кибела, – улыбнулся я.

– О, да! Но самое интересное, что седьмой уровень – это самый центр бункера.

По дороге к операционной Кибела постоянно подгоняла нас то назойливыми указателями, то голосовыми командами. Мы не возражали. Сама процедура прошла рутинно. Дед лёг на кушетку, автомат вколол ему препарат, и Дед уснул. Кушетка въехала в закрытый бокс, и дальше я ничего видеть не мог, только слышал, как шумела разными голосами аппаратура.

Операция длилась минут сорок, ещё столько же Дед приходил в себя. На месте его культи теперь красовалась новёхонькая гладкая белая рука, контрастировавшая с тёмной грубой кожей по соседству. Я в восхищении пощупал силикон, имитировавший кожный покров.

– Ну-ка, пошевели пальчиками, – весело предложил я.

Дед с некоторым трудом согнул пальцы.

– Внимание, – голос Кибелы был как всегда мягок. – Для полной адаптации к протезу рекомендуется регулярное выполнение комплекса упражнений. Информацию об упражнениях вы можете получить в любой удобный момент. Как только пациент придёт в себя, вы должны будете удалиться наверх.

Теперь можно было не спешить. И, черепашьим шагом двигаясь по обратному маршруту, мы смогли детально рассмотреть «сердце» бункера. Сквозь прозрачную стену мы видели ряды медицинских боксов, увешанных сверху манипуляторами, мониторами, трубками и прочей медицинской и не очень аппаратурой. Освещённый тусклым светом от нашего коридора, зал уходил в бесконечность. Никакого движения, никаких пациентов. Только вечное ожидание терпеливых машин.

– Что это? – спросил я Деда, вплотную подошедшего к прозрачной стене. – Создатели бункера готовились к массовой эпидемии?

– Ты видишь, какого размера эти боксы? – спросил он в свою очередь.

– Они маленькие. Пожалуй, я туда не смогу лечь. Туда даже наша Ёма не поместится, – подумав, сказал я. – Что это значит?

– Это детские боксы, – сказал Дед.

– Детские? Эпидемия среди детей?

– Нет, – досадливо отмахнулся Дед. – Надо же, я не ожидал, что они сделают такое…

– Эй? – позвал я замолчавшего Деда. – Что это значит?

– Это значит, – развернулся он ко мне, – что в этом бункере предполагалось растить детей. Множество детей. Целое новое поколение. Где-то здесь схоронены запасы генетического материала, которые в нужный момент дадут жизнь тысячам зародышей, и эти боксы будут взращивать их вместо материнских утроб. Главный приоритет Кибелы – дети, будущие поколения. Вот почему этот бункер напичкан запасами на многие годы и тысячи людей. Это для новых повелителей Земли. Для новых богов.

– Погоди, Дед. Зачем так сложно? Ты же говорил, здесь должны быть учёные? Почему не их дети?

– Я не верил этому слуху, – лицо Деда было холодным, и меня он не очень слушал. – Только сейчас понимаю. Если прошлое человечество покончило жизнь самоубийством в ходе атомной войны, то сохранять его осколок – значит, снова обрекать людей на повторение. А Кибела отсечёт их от предыдущих поколений. Воспитает сама, на новый лад.

– Но это же всё равно будет программа, составленная людьми?

– Это так. Но Кибела способна к саморазвитию. Может, и программа воспитания тоже будет уже не совсем людской. Я не знаю. Но это… Это по-своему грандиозно … Проект обновлённого человечества.

– По-моему, это безумие, – сказал я.

– Возможно, – согласился Дед. – Но атомное самоубийство не меньшее безумие. Надо подумать об этом, Андрей. Серьёзно подумать…

Но серьёзно подумать мы не успели. Когда мы выбрались с площадки аварийной лестницы на знакомые коридоры третьего уровня, охранного робота не было.

– Что-то не так, – встревожился Дед. – Срочно на первый уровень, в операционный зал.

Как быстро выяснилось, это было ошибкой, там нас ждали.

***

Я лежал, уткнувшись лицом в пол. Сверху восседал нервный Паша, тыча мне автоматом под лопатки. Колун сторожил согнанных сюда женщин, я не заметил среди них только Ёмы.

Дед со Штехелем стояли друг напротив друга.

– Пора объясниться окончательно, старик.

– Я ошибся? Ты тоже бывал в бункере? Техподдержка?

– Нет, – тихо ответил Штехель.

От его лица с застывшей ухмылкой веяло холодом. Видимо, это ощутили все и притихли так, что штехелевские слова отпечатывались в воздухе, словно подошвы в мокрой глине.

– Я был не технической поддержкой и уж тем более не торгашом. Здесь секретность была такова, что никакие местные поставщики даже слыхом ни о чём не слыхивали. Рабочих привозили в крытых грузовиках на выполнение узкой задачи. Даже если бы они и могли вообразить масштабы строительства, то не знали целей, а самое главное – не знали места. Опасность представляли другие – белые халаты, ну и, – он мотнул головой в сторону Деда, – техники высшего звена.

– Ты расстреливал их, – сквозь зубы сказал Дед. – Ты, сука, расстреливал их…

– Но-но, – устало погрозил пистолетом Штехель. – Думаешь, мне это было приятно? Я был обычный зелёный лейтенант, выполнявший приказ. Да и кто их просил распускать языки передо мной? Они же знали – если приказ дан, он будет исполнен. Что говорить об этом? Это прошлое, которое уже не имеет никакого значения, а ты всё за него держишься…

– Чего ты хочешь? – устало спросил Дед.

– Я? Хочешь? – Штехель покатал слова на языке. – При чём тут «хочешь»? Я должен, обязан. Эта база – кладезь ресурсов, она позволит навести порядок на обширной территории. Стать столицей нового государства. Мы выживем, воссоздадим общество, вооружим армию. И тогда никто не скажет, что мы проиграли войну…

Пока он говорил, я видел, как эта речь оказывает прямо таки воодушевляющее воздействие на его подчинённых. Ещё бы. Их махание оружием и предыдущие блуждания по разорённой земле представлялись теперь высокой целью, они были не потрёпанной бандой, а осколком великой армии, которая от этого редута продолжит борьбу.

– Ну и кто из нас держится за прошлое? – усмехнулся Дед. – Проиграла не страна, идиот. Проиграло человечество. И сейчас ты хочешь вбить последний гвоздь в его гроб. Ты даже не представляешь, для чего создавался этот бункер. Это бункер не последнего удара, это бункер последней надежды.

Я чувствовал, что Дед колеблется, сообщать ли Штехелю о том, что мы видели, но того занесло слишком далеко.

– Пустое, Дед, – махнул рукой с пистолетом Штехель. – Я здесь последняя надежда, а не ты со своими бреднями.

– Я не стану тебе помогать, – мягко, как разговаривают с сумасшедшими, предупредил Дед. – Кибела! Обеспечь мне безопасность.

Но ничего не успело произойти. Штехель коротко приказал:

– Кибела, отставить последний приказ.

– Слушаюсь, – покорно отозвался женский голос.

– У нас у всех здесь временный статус. Ты только воображал, что имеешь особое положение в бункере, – самодовольно пояснил Штехель. – Мы на равных с тобою, старик. Достаточно было просто зарегистрироваться…

Дед молчал.

– У меня есть доступ на те же этажи, что и у тебя, в те же лаборатории, что и у тебя, к тем же ресурсам, что и у тебя. А значит… что это значит, старик?

– Нет! – закричала Юля страшным голосом и рванулась вперёд. Встрепенувшийся Колун отшвырнул её. Прогремел выстрел. Уши заложило, всё же зал был не очень большим. Пуля отбросила Деда на спину. Его сил хватило, чтобы, опершись на вновь обретённую руку, приподняться, но он сразу же упал на бок.

Штехель ногой перевернул тело, крикнул что-то неразборчивое, то ли успокаивая своих, то ли грозя женщинам. Потом развернулся ко мне. Я почувствовал, как дуло автомата моего конвоира упёрлось мне в спину ещё сильнее. И тут в дверном проёме зала управления показалась наша аборигенка. Она, не замечаемая штехелевцами, несколько секунд простояла, глядя на мёртвое тело. Штехель наклонился к моему лицу. По губам я успел прочесть что-то вроде:

– Ты же разумный человек, правда?

Наверное, он хотел рассчитывать на меня как на механика, но в этот момент Ёма бросилась на него сзади, вцепившись в лицо острыми ногтями.

Все заголосили разом. Штехель ёрзал на полу, не в силах сбросить с себя Ёму. Колун и Паша нервно переглядывались, видимо, опасаясь потерять контроль над нами. Ёме удалось впиться зубами Штехелю в ухо. Тот отчаянно завопил. И нервный Паша не выдержал.

Я получил мощный удар прикладом по затылку, отчего на несколько секунд потерял сознание.

До меня донеслась из какого-то далёка автоматная очередь и снова отчаянные женские крики. Я открыл глаза. Шальная пуля отбросила Ёму в угол, но она пыталась встать. Поднявшийся на ноги Штехель, держась рукой с пистолетом за окровавленное ухо, продолжал что-то орать.

Я пошевелился, и ко мне тут же бросился Паша с озверевшим лицом. Мне показалось, что он и меня решил прошить очередью. По правде сказать, мне стало как-то безразлично, даже желанно получить свою последнюю пулю. Но тут вмешалась третья сила. По залам бункера пронёсся вой сирены. Из распахнувшихся дверей операционного зала к нам вкатили два робота, напоминавших бывшего телохранителя Деда.

– Кибела, отставить! – заорал Штехель. – Отставить!

Но машины не остановились, держа курс на Пашу. Тот машинально вскинул автомат, и роботы немедля открыли огонь.

– А-а-а! – закричал Колун, стреляя из своего оружия. Пули щёлкали по броне. Я закрыл голову руками, опасаясь рикошета.

– Отставить! – отчаянно кричал Штехель, бестолково размахивая пистолетом. – Кибела! Отставить.

Но всё было бесполезно. Роботы покончили с ними за считанные секунды и замерли.

Мы поднялись, неуверенно поглядывая друг на друга. Юля сделала было шаг к лежавшей без движения Ёме, но один из роботов угрожающе навёл на неё дуло, и она замерла. В зал вкатился третий робот, ослепительно белого цвета. Красные кресты на бортах не оставлял сомнения в его предназначении. Медицинский робот подъехал к Ёме.

Боевые машины словно ждали этого действия и, развернувшись в сторону меня и женщин, сбившихся в кучу, стали медленно выдавливать нас из зала.

– Они хотят, чтобы мы убирались отсюда, – сказала Юля.

– Надо забрать Ёму, – сказал я, но, видя непреклонное движение роботов, понял, что это невозможно.

– Нас изгоняют, – тихо сказала Марья. – Ёма с ребёночком выживет.

– Что? – я непонимающе посмотрел на неё.

– Ёма беременна, – пояснила она. – Я говорила мужу.

Роботы продолжали напирать. Под их конвоем мы были принуждены сесть в лифт и в конечном итоге покинуть бункер.

Снова, как более недели назад, мы стояли в тёмном вестибюле. Было чертовски холодно, тёплых вещей у нас не было, шансов вернуться тоже. Оставалось надеяться, что Никодим на тракторе не успел далеко уехать.

***

Сегодня я видел солнце. Кусочек желтоватого пятна мелькнул в разрыве вечно мрачных туч. Мне на миг даже почудилось на коже тепло солнечного луча. Я уже забыл, каково это – просыпаться от солнечного поцелуя утром в тёплой постели. Это счастье осталось в прошлой жизни.

Холод. Меня постоянно грызёт холод. Никодим говорит, что температура нормальная для марта. Странно, что мы ещё ведём календарь. Или это я потерял надежду на наше будущее и потому не верю в эти ритуалы прошлого типа календаря, градусов по Цельсию и прочего… А какая разница? Старая цивилизация умирает безвозвратно. Наша радиостанция ещё ловит отголоски мегаполисов, но, как правило, это сигналы распада и отчаяния, последних всплесков борьбы за исчезающие ресурсы.

Никодим говорит – радуйся. И я радуюсь. Запасов нашей общины точно хватит ещё на несколько лет. Радиационный фон повышен, но всё-таки это не Чернобыль. Что будет дальше? Бог даст, отвечает мне Никодим, да и любой, кого здесь ни спроси. Не исключено, что и действительно даст, вытащил же он нас тогда. Арсений увидел сигнал моей ракетницы и вернулся за нами – изгнанниками.

В любом случае, я уверен, что здесь пройдёт последний этап моей жизни. И, в общем-то, грех жаловаться, только приходится долго и нудно отстаивать бесконечные утренние и вечерние службы.

Иногда я думаю о бункере. Осталась ли живой наша лесная незнакомка? Может, она сейчас там, за две сотни километров от нас, в скальной глубине кормит своего малыша и поёт ему песни на непонятном языке. А Кибела растит им сотни друзей и подружек, если, конечно, я правильно понял её слова о старте Проекта. Юные боги нового мира. Когда придёт их час, откроются врата, и тогда мы узнаем, какую программу, какое воспитание приготовили для них загадочные создатели.

А если Ёма не выжила? Тогда рай будет законсервирован ещё сотню лет. Только матерь богов будет мигать одиноким терпеливым огоньком, дожидаясь истечения сроков.

Двадцать-двадцать

Откровение началось с паники. Специалисты НАСА внезапно сообщили, что, судя по траектории новой кометы, она имеет немалый шанс встретиться с Землёй. В самом неблагоприятном варианте вероятность оценивалась в 70%, причём ещё 20% отводилось на столкновение с Луной. Сенсация мелькнула в утренних новостях и затихла. Человечество, приученное к постоянным крикам об апокалипсисе, проглотило новость вместе с завтраком и переключилось на насущные проблемы.

Однако к вечеру с подтверждением прогноза выступили другие ведущие космические агентства – ЕКА, Роскосмос и китайское CNSA вторили друг другу. Лица людей, имеющих отношение к космосу, выражали даже не тревогу, а безграничное удивление. Комета, наспех окрещённая «двадцать-двадцать», возникла буквально из ничего рядом с Юпитером и сейчас приближалась к Земле с впечатляющей скоростью. Её ядро терялось в плотной коме, диаметром около десяти тысяч километров. Короткий хвост, сопоставимый с размерами комы, светился необычно ярким синеватым светом и, против обыкновения, держался параллельно солнечному ветру.

Почему ранее многочисленные наблюдатели и космические аппараты не замечали кометы, осталось за скобками.

Я помню, что если подобные вопросы и возникали тогда, то быстро отступали перед страшной цифрой – специалисты давали 37 суток до столкновения с «двадцать-двадцать».

Впрочем, паника длилась неделю, после чего заработали пришедшие в себя государственные машины: новость отодвигалась из топа, акцент делался не на последствиях столкновения, а на мерах, предпринимаемых мировыми лидерами. Новостные ресурсы заполонили красочные ролики, в которых запускались ракеты, отправлялись космические корабли, действовали загадочные генераторы гравитационных полей, рассеивая, взрывая и испаряя злосчастную комету. Обыватель в массе своей успокоился, но стоило выдаться безоблачному дню, как горящая в небе синяя звезда пробуждала первобытный страх.

В нашем НИИ дела шли как обычно: кто-то грыз гранит науки, кто-то проводил бесконечные совещания, кто-то упорно лез вверх по карьерной лестнице. В моду вошло обещать что-нибудь «после кометы» или «в 20.20», успешно вытеснив прежние «после дождичка в четверг» и свистящего рака.

За чаем и в курилках новость, конечно, обсуждали, но без особого энтузиазма. Люди привыкли иметь дело с цифрами и фактами, а вот с ними-то как раз стало глухо. После первых панических дней все приглашаемые эксперты как один стали говорить обтекаемыми фразами.

«Ох, нечисто там. Нюхом чую», – таким было обычное резюме подобных разговоров, и они быстро приелись. Кроме того, маячил конец года – время судорожных дописываний отчётов и внезапных необъяснимых заданий от министерства, которые нужно выполнять немедленно, а лучше иметь сделанными вчера и в нескольких вариантах.

Меня встревожил только разговор с Костей – приятелем, который трудился над чем-то околокосмическим в НИИ, расположенным в корпусе впритирку к нашему. «Чем-то» означало, что никто толком не знал его занятий – и тема была секретная, и Костя не слыл болтуном. Даже начальство, будучи в курсе, не могло объяснить, ибо не понимало.

– Привет, Костя! – я встретил его прогуливающимся меж трех тополей внутреннего дворика с сигаретой в зубах.

– Привет, Зобнев, – он впился в мою ладонь холодным и сильным рукопожатием. – Как оно?

– Скрипим помаленьку. Мне кажется, что меня хотят выкинуть из гранта. Султанов обиделся, зараза. За ту монографию, – ответил я. – Кстати, ты давно из командировки?

– Командировки? – удивился он.

– Тебя же неделю не было. Ребята сказали, ты в Красноярске.

– А… пустяки… – Костя как-то вяло махнул рукой. – Ты мне скажи, Зобнев, что ты обо всё этом думаешь? А?

– Думаю, что дело не в монографии, – зачастил я, отмахиваясь от табачного дыма. – Просто Султанов взъелся за Ленку. Я её к себе в отдел переманил.

– Чего? – опять удивился Костя. – О чём ты?

Глаза у него были большие и зелёные.

– А ты о чём? – осторожно переспросил я.

– Об этом! – он раздражённо ткнул пальцем в небо, где угадывалось тусклое синеватое пятнышко. – О чём ещё могут говорить разумные люди?

– Да как-то… – я растерялся. Как назло в голову лезли только обрывки фраз из телевизора и финалы бесплодных бесед в курилках. Я собрался и выдал: «Думаю, что всё обойдётся, но власти что-то скрывают, это факт».

– Обойдётся? Власти скрывают? – Костя словно не поверил своим ушам. – И что, у вас все так считают?

Я пожал плечами, уязвлённый и раздражённый одновременно. Что он от меня хочет, в конце концов? Я же не астроном и не ракетчик.

– А ты? – перешёл я в наступление. – Знаешь чего? Выкладывай.

Костя прикурил вторую сигарету и оглянулся быстрым вороватым движением.

– Знаешь, Зобнев, – тихо сказал он. – Помнишь, ты мне трепался про следы уничтоженных древних цивилизаций?

– Да, – машинально кивнул я, пытаясь сообразить, к чему он клонит.

– Так вот, – продолжил он. – Случайности тут нет.

– Константин Сергеевич!

У крыльца ёжилась в лёгкой блузке секретарша директора костиного НИИ.

– Газизов освободился и вас зовёт.

– Извини, – Костя быстро похлопал меня по плечу. – Мне минут на десять, поговорим ещё. Надо же с кем-то поговорить.

Так он и оставил меня хлопать глазами. Поговорить нам не удалось, поскольку внезапно нашедшийся Султанов утащил меня на совещание и долго изводил неприятными вопросами. И Костя меня не дождался, укатив в очередную командировку. Даже позвонить ему я не мог – номером телефона он ни с кем не делился.

Нельзя сказать, что я не задумался после этого рваного разговора. Синее пятно нашей судьбы, маячившее над головами, не давало забыть. Костя явно знал больше меня и миллионов моих сограждан. Но что я мог? Высчитать ещё раз по имеющимся цифрам, когда грядёт апокалипсис? Срочно бежать рыть бункер, памятуя о судьбе сгинувших древних цивилизаций? Если «двадцать-двадцать» выиграет в свою почти беспроигрышную лотерею и влетит в нашу планетку, то никакое личное убежище не спасёт. Остаётся лишь уповать на мудрые или хотя бы решительные головы наших власть предержащих.

Но не выглядел же Костя человеком, осознавшим обречённость человечества. Что-то другое он хотел поведать, что-то, о чём не мог не поговорить хоть с кем-то. Что именно я ему рассказывал про древних, забылось напрочь. Наверняка какую-то очередную чушь с полужёлтого канала о рептилоидах среди нас, и пересказывал я это как анекдот. Почему вдруг Костя об этом вспомнил?

Была, конечно, ещё одна версия о «двадцать-двадцать», которую с разных сторон мусолили информационные ресурсы и блоги, не отличавшиеся щепетильностью, – инопланетное вторжение. То ли на нас летит десантный корабль, то ли запущено средство уничтожения, то ли это последнее предупреждение. Сразу несколько самозваных представителей инопланетных рас на Земле продавали билеты на эвакуацию с планеты, причём каждый из них называл себя единственным. Наверное, потому, что монополия всегда выгоднее. Религиозные фрики зарывались в пещеры, более адекватные вдруг вспомнили, что они верующие, и зачастили в храмы. Но всё это оставалось на периферии. Паника, вовремя и умело погашенная в информационном поле, не распространялась.

Однако когда мы с Леной воскресным утром выбрались пить кофе, она невольно подкинула мне любопытный факт. Взяв латте с каким-то синим наполнителем (в меню напиток обозвали «комелатте»), она вдруг сообщила, что «эта чёртова комета должна прилететь как раз на мой день рождения». Отсмеявшись, я прикинул, что 17 января ещё через месяц, а новости о комете недели три. Что-то не стыковалось.

– Погоди, – прервал я Ленку. – А откуда ты знаешь, что семнадцатого?

– По новостям крутят, – пожала она плечами.

– Но раньше же другие были сроки?

– Да? Я за этим не очень слежу. Говорят, что на Новый год по ней ударят ракетами, так что всё равно не долетит. Что ты морщишься?

– Да Костя меня взбаламутил. Что-то тут не так.

– Мы все умрём? – заговорщицким шёпотом спросила меня Ленка. – Ты знаешь, что на Земле стопроцентная смертность?

– Не смешно.

– А ещё мне ночью звонил Султанов.

– Тоже не смешно.

– Правда, звонил!

– И что хотел?

Обсуждая несносного Султанова, я подумал, что единственное внятное объяснение путаницы с датами – это замедление кометы. Или всех специалистов космических агентств надо увольнять за некомпетентность. Но если комета замедляется, то по какой причине? Солнечная активность? Влияние гравитации объектов, мимо которых лежит её путь? Или таки искусственный процесс? Естественно, я ничего не додумал, мы с Ленкой пошли кататься на коньках, и вообще день удался на славу. Не зря я всё-таки сцепился за неё с Султановым. К чертям эту комету!

Но, проснувшись внезапно посреди ночи с мыслью о «двадцать-двадцать», я понял, что так просто мне не отделаться. Ленка мирно спала рядом. Телевизор, интернет, все официальные и неофициальные ресурсы могут кричать о чём угодно, но если ты претендуешь на звание мужчины, то просто обязан иметь свою точку зрения на будущее. А будущее – вот оно, смотрит с неба синим глазом.

«Ладно, Зобнев, – сказал я себе. – Побудь сам себе аналитиком». Тихонько, чтобы не разбудить Ленку, я прошёл на кухню. Сняв с холодильника записную книжку на магните, я крупно написал: «Почему мне не даёт покоя эта комета?».

Ответ можно было не писать, он сам послушно всплыл в голове – чёрт возьми, «двадцать-двадцать» может убить тебя, Ленку, Костю, весь этот мир вокруг.

«Что я могу сделать?» – написал я под пунктом номер два.

А вот с этим было сложнее. Я изобразил большой знак вопроса на слегка запылённой бумаге. «Надо же, – подумал я, – этот блокнот, подаренный какой-то компанией, висел года три, и вот пришёл его час. Может быть, и наш час пришёл?»

Я хмыкнул и написал третий пункт: «Верю ли я, что Костя знает нечто о комете?»

Ответ был очевиден – «да».

– Ты чего не спишь? – Ленка жмурилась на свету. – Диссертацию пишешь?

– Почти, – улыбнулся я. – Актуальность в виде «двадцать-двадцать» и набор гипотез, что с нами будет после.

– Ты помнишь, что у меня день рождения, да? – погрозила она пальчиком. – Я его не собираюсь пропускать из-за какой-то кометы.

– Хорошо тебе, Ленка.

– Мне точно хорошо. А знаешь почему?

– М?

– Потому что чему быть – того не миновать, а жить здорово.

Она подняла кверху палец, став похожей на проповедника, и скрылась в туалете.

«Почему именно комета? – подумалось мне. – Что за Средневековье? Зависнет хвостатая над людьми, и все ждут беды и светопреставления. А вместо этого происходит какая-нибудь банальщина – эпидемии, голод, войны, одним словом всё то, что и так вокруг, без всяких комет».

Я посмотрел на второй пункт и выдохнул. Ничего я не мог сделать, только найти Костю и объясниться, но он недоступен в своих загадочных командировках, а без него остаётся только гадать по имеющимся фактам.

***

Правильно говорят – невозможно влить в полный сосуд воду, как невозможно в заполненную голову впихнуть новую мысль. Я давно подметил справедливость этой мудрости – стоит навести хоть минимальный порядок в мыслях, как приходит весть или вестник с неожиданной перспективой, словно сам мир подбрасывает тебе надежду. Я так и не смог уснуть в ту ночь и спустился в ближайшее кафе. За столиком сидел Костя, поглощая обильный завтрак. Я даже не удивился.

– Привет, Костя!

– О! Зобнев! – обрадовался тот, торопливо проглатывая куски яичницы.

– Какими судьбами? – поинтересовался я.

– Вообще-то я живу в соседнем доме, – признался Костя.

– Я не знал.

– И не должен был, – пожал плечами Костя. – Но, честно говоря, я ждал, когда тебе будет прилично позвонить.

Он выразительно скосил глаза на настенные часы.

– Рановато, – согласился я. – Ты хочешь продолжить разговор?

– Можно, – кивнул он. – Тем более что до сих пор не всё ясно. Увы.

Я невольно замер, глядя как он нервно орудует приборами. Лихорадочный блеск красных глаз намекал, что Костя давно не высыпался. Я крикнул официантке принести кофе.

– Не всё ясно? Ты говоришь так, будто можно подводить итоги.

– Так и есть.

– Может, просветишь? Или тебе не всё можно рассказывать?

– Уже можно, – Костя беззаботно махнул вилкой, с конца которой слетел кусок сосиски. Мы оба невольно проследили за его траекторией.

– Шлёп! – прокомментировал довольный Костя. – Представляешь, как это выглядело бы со стороны крысы? Летит себе кусок в пространстве, а она даже не успевает понять, что ей грозит – то ли камень по лбу, то ли вкусняшка в зубы.

– У нас нет крыс, – возмущенно заявила официантка, принёсшая мне кофе.

– Да-да, – легко кивнул Костя. – Это я так, метафористически.

– Извините, – сказал я и побрёл убирать упавший кусок. Терпеть не могу таких ситуаций.

– Готов? – спросил Костя с хитрым видом, когда я сел на место. На столе лежал его планшет с открытым браузером.

– К чему?

– Три, два, один, – отсчитал Костя. – Утренние новости! Экстренный выпуск!

Я заволновался при звуках торжественных нот гимна. Но, увидев докладывающего премьер-министра на фоне двуглавого орла, успокоился. У нас ведь как – если «без паники» говорит президент, то нужно срочно бежать занимать очередь за солью и спичками, а если премьер, значит, есть шанс.

Премьер минуты полторы расписывал достоинства специалистов Роскосмоса и, что неприятно кольнуло, мощь военно-космических сил, а потом без всякого перехода бахнул: «Комета, известная как «двадцать-двадцать», представляет собой внеземной космический корабль с экипажем гуманоидной расы. На данный момент достоверно установлено, что экипаж является мирным и не собирается наносить ущерб человечеству».

Пока я переваривал услышанное, глава правительства с лёгкой улыбкой перечислил страны, формирующие координационный орган для контакта, и неожиданно на мажорной ноте закончил: «Поздравляю вас, дорогие соотечественники, с началом новой эры освоения космоса!»

– Ну как? – хитро спросил Костя.

– Почему так рано? Шесть утра же, спят все!

– Тебя только это взволновало?

– Блин! Не только! Хотя во Владивостоке...

– Я думаю, что наши решили слегка нарушить договорённости и заявить об этом раньше американцев. Хотя китайцы, пожалуй, объявили синхронно с нами.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Ну и паники так будет меньше, – добавил Костя. – Пока эта новость распространится, ранние пташки уже успокоятся.

– Ты знал?

– Знал.

– Кто они? С «двадцать-двадцать»?

– Люди.

– Люди? А что за гуманоидная раса?

– Мы тоже гуманоиды, друг мой Зобнев, забыл? Правительства перестраховываются, мало ли… Но все записи переговоров, внешний вид пилотов, визуальный анализ корабля… Это люди, Зобнев. Немного странные, но люди. Надо сказать, что пилоты кометы тоже выглядели обалдевшими, когда признали в нас людей.

Если честно, я испытал разочарование. Какая тут новая эра освоения космоса, если там верхом на «двадцать-двадцать» такие же, как мы?

– Откуда они? – спросил я. – Откуда они взялись?

– Вот это-то самое интересное, – погрозил мне Костя вилкой. – Никто не знает.

– А сами… ммм… пришельцы? Черт возьми, язык не поворачивается называть их пришельцами !

– Мы называли экипажем. Экипаж «двадцать-двадцать» просит посадки!

Костя хихикнул и поперхнулся. Пока он натужно кашлял, я допил кофе и сопоставил факты.

– Ты считаешь, что они либо с Земли, либо побывали на ней ранее?

– Именно, – ответил Костя сиплым голосом. – Среди научной братии, как всегда, образовались партии, – он хмыкнул на получившуюся рифму. – Некоторые считают, что экипаж прибыл с иной планеты и, следовательно, человеческая раса является этаким единственно возможным венцом эволюции во Вселенной. Это если предположить, что их цивилизация зародилась самостоятельно. Хотя логичнее говорить о единых предках или о чём-то в этом роде. Другая часть, включая меня, выдвигает версию, что это мы, в смысле, люди планеты Земля, только из другого времени.

– Из будущего?

– Из прошлого.

– Древние изобрели машину времени?

– Да нет же… Космонавтику они изобрели. Вместе с сопутствующими проблемами. Соображай, Зобнев!

Загадка была простой, но мои мозги не поспевали за новостями. Я не поверил Косте, а он и не рассчитывал меня убедить, скорее искал доказательства, оттачивая мысли в разговоре с непредвзятым собеседником. Мы оба, словно сговорившись, оставляли окончательное мнение до посадки «двадцать-двадцать».

Но случилось иначе. В последнее воскресение декабря, когда мы с Ленкой мирно наряжали ёлку под тарахтение телевизора, загадочный экипаж вышел на связь. В том смысле, что на связь со всей планетой. Не знаю, какая технология позволила им заглушить телевизионный сигнал на таком расстоянии, но фильм на экране сменился изображением человека. Человек выглядел помятым – на лбу виднелась свежая ссадина, а по левой щеке тянулся смазанный грязный след то ли сажи, то ли машинного масла. Но эти детали вспомнились позже – вначале в глаза бросилась несуразность одежды. Серебристый обруч на голове с расположенными по непонятному принципу антеннами и выпуклостями. Торчащие из-за левого плеча пёстрые перья, или что-то похожее. Торс косо опоясывала металлическая, мигающая разноцветными огнями, пластина, оставляя открытой правую грудь. В руке человек держал раструбом кверху нечто, напоминавшее вытянутую садовую лейку. За его спиной клубился дым, тревожно освещаемый оранжевыми сполохами, лежали невнятными грудами какие-то тела. Одним словом, вид у него был словно у революционера наутро после переворота.

– Ты зачем канал переключил? – спросила Ленка.

Я не успел ответить, как человек заговорил, вращая большими выразительными глазами. Тон его высокого голоса менялся от угрожающего до печального. Он размахивал своей лейкой, тыкал рукой в какие-то экраны и наконец тяжко, навзрыд, заплакал.

– Кто это? – изумлённая Ленка застыла с игрушечным космонавтом в кулаке.

– Погоди, – отмахнулся я.

Человек справился с рыданиями и гордо произнес какую-то фразу, потом повторил её снова и снова. А ещё рубанул ребром ладони кулаком по невидимой нам панели. Солнечный зимний день на Земле на миг стал ещё светлее. Я в тревоге выбежал на балкон – синее пятно в небе исчезло. На его месте неторопливо расплывалось облако взрыва.

Очнулся я от того, что Ленка трясла меня за руку и протягивала гудящий телефон. Номер не высвечивался. Поняв, что успел замерзнуть, я скользнул назад в квартиру.

– Алё?

– Ты видел, Зобнев? – хрипло спросил меня Костин голос.

– Да.

– Знаешь, что он сказал напоследок?

– Нет.

– Я узнаю пару слов – «вы», «родина», и одно ругательство.

– Ругательство? Ты понимаешь, что произошло?

– Предположения, как всегда. Кому-то в экипаже слишком больно было видеть родную планету, ставшую совсем другой. Вся их культура, все чаяния, сомнения и надежды обнулились, обесценились так, что даже не найти пыли прошлого. Они летели, наблюдали и решились. Короче говоря, я думаю, что он или они предпочли погибнуть, чем жить в нашем мире. Будь мы рептилоидами, им было бы, пожалуй, в чём-то легче.

Костя ещё что-то говорил, но я не слушал, смотря сквозь занавески в зимнее небо и пытаясь представить себе древних космонавтов, отправляющихся в неизведанное путешествие в такие глубины космоса, что за счёт релятивистского эффекта возвращаться стало уже некуда. Или, может быть, случилась авария, и поэтому они блуждали дольше, много дольше запланированного. В любом случае, они жаждали увидеть свою Землю. И не увидели.

Следующая остановка

– Эй! – заорал я на весь вагон. – Да, да! Вы!

На меня уставились десятки пар испуганных и недовольных глаз. Никогда раньше не позволял себе кричать во весь голос. Это даже забавляло.

– Пассажиры! Вы думаете, что уткнулись в телефон и всё? Ваша жизнь от станции до станции прекращается? А потом выйдете и ка-ак побежите жить на полную катушку, да?

Ближайшая ко мне тётка бодро собрала котомки и устремилась прочь.

– От себя не убежишь! – крикнул я ей вдогонку.

«Что я делаю? – мелькнула обессиливающая мысль. – Какой в этом смысл?». Но смысла и не было, была разрядка напряжения.

– Вы никогда не доедете до вашей жизни! Вы так и будете трястись в поезде до скончания веков.

В дальнем конце вагона бдительный пассажир надиктовывал что-то машинисту, нервно оглядываясь на меня. Бесполезно. Если только наша доблестная полиция не способна разорвать ткань пространства-времени. Впрочем, от них всего можно ожидать.

За стёклами замелькала скучная колоннада вестибюля станции «Строгино», и показалась тройка неуклюжих в своей ещё зимней униформе стражей порядка. «Ну, что доорался», – злорадно заметил читавший до сих пор газетку мужик приличного вида. Лучше бы в морду дал, право слово. Попытаться выбежать, что ли? Кажется, через эту дверь я ещё не пробовал.

– Граждане пассажиры, – торопливо пробормотал машинист. – По техническим причинам поезд дальше не идёт. Просьба освободить вагоны. Повторяю…

Двери открылись и, подгоняя пассажиров, приглушилось освещение.

– Ка-зёл, – раскатисто бросил мне какой-то восточного вида бородач, добавив скороговоркой что-то не по-русски.

Очевидно, решил, что из-за меня поезд заканчивает свой маршрут. Всё в этом мире из-за меня… На что я надеюсь? На платформе показались полицейские, которым выходящие граждане любезно тыкали пальцами в мою сторону.

– Сдаёмсу!! – заорал я напоследок, переступая порог.

Этот миг я не мог уловить, сколько ни старался. Вот ты перешагиваешь щель перед платформой, видишь людей, слышишь грохот подъезжающего поезда по другой линии, а вот за тобой захлопывается дверь, и ты снова оказываешься в этом треклятом вагоне.

От станции «Крылатское» до «Строгино» ехать семь минут тринадцать секунд. За это время можно пройти по трясущемуся вагону туда-сюда двадцать два раза. Это не рекорд, но и бегать тоже не будешь, как дурак. В вагоне тридцать семь пассажиров, не считая меня. Немного. Но для середины дня воскресения вполне нормально. Эти тридцать семь лиц я запомню навеки. После того, как провалилась моя десятая (или больше?) попытка покинуть вагон, я искал среди попутчиков хоть кого-то, кто помнит, что вагон раз за разом проезжает этот чёртов отрезок пути, и они всякий раз возвращаются в него. Но никто из них не помнил ни этого факта, ни меня самого, чтобы я ни делал.

Проблемы были не у них, а у меня. Во временной петле был я, а пассажиры спокойно покидали пределы этого заколдованного вагона, топали по платформе, перекладывая из рук в руки тяжелые сумки. Девушка Варя (студентка Бауманки, второй курс, хочет замуж – это то, что я успел выяснить за очередные минуты между станциями) обнималась со встречающим юношей. У всех у них было будущее, была платформа, у меня - нет.

А что было у меня? Семь минут, чтобы растянуться на свободных трёх местах, скрестить руки и уставиться в потолок. Если закрыть глаза, то можно представить, что ты едешь в поезде дальнего следования. Куда-нибудь на юг. А ещё в поезде должен быть вагон-ресторан, где можно съесть сытный «зимний» салатик в ожидании шницеля, к примеру. И запить всё это минеральной водой. «В какую дурную петлю я влез! – вдруг пришла мысль, и мои глаза открылись». Девушка Варя, отвлекшись от своего Куприна в мягкой обложке, удивлённо меня рассматривала. Я ей подмигнул, продолжая размышлять. Меня снова и снова возвращает неведомая сила в это пространство, в эти минуты и секунды. Вагон тот же, люди те же, время на табло то же. Но я не тот. Мне хочется есть. Завтракал я легко, явно не подготовившись к такому приключению. Но хуже всего – жажда. До посадки у меня что-то плескалась на дне полулитровой бутылки, но я уже успел её осушить. И вода не восстановилась.

Чем всё это закончиться? Я шумно переменил позу и лёг на бок. Варя в этот раз на меня не посмотрела, только щёки порозовели. Смерть от обезвоживания – вот какой будет конец. Этот факт вдруг предстал во всей красе. После очередной петли я просто упаду на грязноватый пол, и обеспокоенные пассажиры будут кричать и суетиться, сообщат машинисту. И меня будут ждать медики. На станции «Строгино», конечно же. А ещё через десяток петель будут ждать уже труп. Чёрт возьми!

– Граждане пассажиры, – прозвучала знакомая формула – По техническим причинам…

Кряхтя, я поднялся. Надо выйти пораньше. Несколько раз я пытался остаться и поехать в депо, но меня выпроваживала дюжая работница метрополитена со странной фамилией Рабица, судя по бейджу. Причём, всякий раз справлялась сама, не привлекая полиции, как я не цеплялся за поручни. Где их набирают?

С этой мыслью я покинул вагон и тут же оказался в нём снова. Что предпринять? В первую очередь, я сел. Надо экономить силы. Стоп-кран я испробовал несколько раз. Безрезультатно. То ли дело было в вагоне, то ли во мне. Один раз меня оттащили два инженера, вечно обсуждающие свои зарплаты на заводе. Но в целом присутствующие относились равнодушно. Не сработало и ладно. Аварийное открывание дверей – с тем же результатом.

Разбить окна мне было нечем. В моем портфеле, который я уже автоматически ставил на пол в первый миг своего перемещения, можно было найти несколько книг, сборник тестов по ЕГЭ, пару тетрадей, ручки, уже пустую пластиковую бутылку и ключи от дома. К сожалению, кирпича или ломика я с собой не вожу. Это не входит в обычный набор репетитора. Хотя, для некоторых моих учеников вполне подошёл бы кирпич – может, после удара в нужное место у них голове всё чудесным образом устаканится? Что же делать… Раздвинуть ключами створки дверей? Для проверки этой идеи мне хватило минуты – короткий ключ погнулся.

Я отошёл от дверей в конец вагона и, приложив лоб к холодному стеклу, принялся разглядывать соседний вагон. В качающемся пространстве тёмного туннеля ехали такие же люди, как и у меня за спиной – дремлющие на сидениях, уткнувшиеся в свой телефон, читающие бумажные книги, в глубине обнималась какая-то парочка.

Поезд грохотал. То, другое пространство казалось нереальным, фоном какого-то бесконечного кино, без начала и конца. «Вся наша жизнь так, – вяло подумал я. – В иллюзии свободы внутри несущихся в неизвестность событий. Ты можешь всё в узких пределах вагона, но невозможно изменить будущее, неизвестно, доедет ли поезд до твоей остановки. Или доедешь ли ты…»

Я обессиленно сел. На лбу осталось приятное чувство прохлады. Бессмысленная жизнь и бессмысленный конец. Для чего я получал свой диплом? Для того чтобы мотаться по Москве, тоскливо выслушивая страхи мамаш и натаскивать их чад на сдачу тестов? А какие были варианты? Пойти-таки на актёрский? И обивать пороги провинциальных театров, поскольку в столичных нет блата? Право, в этом не больше смысла, чем в ЕГЭ. О чём это я? Неужели я совершенно не имею желания преподавать? Учить? Это ведь не так, что-то сохраняется в глубине души до сих пор. Какая-то безумная надежда, что ты не машина для натаскивания, ты учитель, открывающий дверь в неведомое и прекрасное, а уж как в этом неведомом и прекрасном будет барахтаться ученик не совсем твоё дело. Подведи его к двери и распахни. Вот и всё.

«Всё, – тупо повторил я. – Вот и всё…вот и всё…» Я машинально обвёл взглядом вагон и уткнулся в кривоватую надпись поверх схемы метрополитена – «Выхода нет». «Точно, – подумал я и нервно засмеялся».

Наверное, смех вышел неестественным, тётка с сумками опять бросилась в другой конец вагон. И тут я перестал смеяться. Я не помнил этой надписи раньше. Некоторое время я колебался, не зная, как принимать это открытие – за факт или за фантазии начинающего сходить с ума человека.

– Граждане пассажиры….

Десятки раз услышанная фраза заставила меня броситься к портфелю и, разбрасывая содержимое, найти карандаш. Писал он плохо. Поезд остановился и, довольно шипя, распахнул двери, пассажиры выходили. Слюнявя огрызок после каждой чёрточки, я успел вывести – «Да?». А потом пришла непобедимая Рабица…

Новый виток подарил мне сюрприз – ничего не изменилось. Я минуты три созерцал две надписи – одну, с кривыми буквами, выведенными синим маркером и свои отслюнявленные закорючки. Показалось… Всё. Финита ля комедия. Я начинаю бредить и терять связь с реальностью.

– Твою мать, – просто сказал я и схватился за голову.

На меня покосились инженеры, но ничего не сказали. Только восточный мужчина поинтересовался:

– Совсем опоздал, да?

– Капитально, – честно сказал я. – Безнадёжно. И бесследно.

Собеседник хмыкнул и ничего не ответил.

«Впрочем, почему бесследно? – усмехнулся я про себя. – Надпись осталась. Я могу оставлять следы. Наскальные… И вода вон тоже не восполняется. Я всё-таки фактор!».

– Ф-А-К-Т-О-Р, – буквы крупно легли поперёк линий метрополитена. Получилось бледно, но мне было всё равно. Окружающим тоже. Это было прекрасно – с тобой происходит нечто из ряда вон выходящее, а тебе всё равно, и миру наплевать. Я плюхнулся на сидения напротив надписи, опять всколыхнув тревожную тётку. Очень хотелось завыть по-звериному. По ассоциации со скальными рисунками, видимо. Я вспомнил, как пару дней назад встретил в метро мужика, плотно прижимавшего к свитеру ошалелого рыжего котяру. Котяра цеплялся всеми когтями в ткань, имел глаза по плошке и периодически орал дурным голосом. И ничего нельзя было сделать. Только молиться, что котяра дотерпит идиота-хозяина и не бросится от ужаса под поезд.

А я даже броситься под поезд не могу, я в нём. Значит, и орать уже смысла нет.

– Граждане пассажиры…

«Это голос судьбы, – я лениво перекатывал в уме слова. – Механический голос судьбы. Технические причины у него…»

– Поезд дальше не идёт…

«И я не пойду. Пусть меня Рабица вытаскивает».

– This train is terminated here…

«И жаль, что без меня, – закончил я мысленно и неохотно поднялся. Испытывать Рабицу было всё-таки унизительно.

Новый цикл. Я аккуратно поставил портфель на пол. Поспать что ли? Семь минут это немало. Можно даже увидеть сон…

«Кто ты?» – было написано синим маркером.

«Я – тля, – мысленно ответил я».

Впрочем, опомнился я стремительно и пару секунд спустя нетерпеливо приплясывал у схемы метрополитена, слюнявя карандаш.

– Я – Кирилл. У меня беда. Кто ты? – написал я. Рассказывать о временной петле я, призвав на помощь остатки благоразумия, не стал.

Ждать голос судьбы в виде объявления машиниста долго не пришлось. Оказывается, я придумывал эту строчку и писал её почти всё время поездки. Тем не менее, из поезда я выскочил едва ли не первым. Клянусь, в тот момент, мне больше хотелось увидеть ответ, чем разорвать петлю.

– Я тоже. – Прочитал я вслух. – Это врем.петля. И я не сумасшедший.

Последняя фраза была явно приписана второпях…

– Ничего себе! – воскликнул я, чувствуя буйную радость. Вселенского одиночества больше не было. – Вы видите это?

Инженеры, нахмурившись, уставились на схему.

– Третье кольцо строят? – неуверенно предположил один.

– Вы видите написанный текст? – похолодев, уточнил я. – Маркером? Про петлю?

Один из инженеров помолчал и спросил:

– А ты, значит, видишь?

Я не ответил. Радость растаяла. У меня даже не было сил выругаться. Я просто сел прямиком на замызганный пол и закрыл лицо руками. Не хотелось ничего: ни видеть, ни слышать. Я проклинал свои органы чувств, которые оставляют меня в этом мире.

Следующие витки помнились плохо. Всё примелькалось до безнадёжного однообразия и слилось в переходы от витка к витку.

– Простите…

Я разлепил веки и увидел перед собой девушку Варю с прижатой к груди книжкой. Она заглядывала мне в лицо и спрашивала:

– У вас всё хорошо?

– О да, – хрипло ответил я. – Безусловно.

– У вас лицо очень бледное…

– Да что вы, – через силу улыбнулся я. – Самое оно… Не переживайте Варя… И вообще не переживайте… Он вас встретит, и всё будет хорошо…

Варя блеснула испуганными глазами и, сказав растерянное «извините», отошла.

Я несколько раз глубоко вздохнул и заставил себя подойти к схеме.

«Ты здесь?.. М?.. Это не сумасшествие. Я во временной петле… Кирилл?..»

Строчки заняли всё пространство схемы и перебирались прямиком на вагонные стены. «У меня есть план, если ты ещё здесь…»

Я молчал, глядя на неровные буквы, а за стеклом проносились световые кляксы тоннеля. Карандаш нашёлся в заднем кармане.

«Я здесь. Какой у тебя план?», – написал я разборчивыми печатными буквами.

Ответа я дожидался безучастно. Как-то внутри меня всё выгорело. Уже было неважно, брежу ли я наяву, или это действительно из милости брошенный мне мирозданием спасательный круг.

«СПАСИБО». Слово было отчетливо выведено печатными буквами. Остальное же писалось прописью и второпях, издали напоминая арабскую змеевитую вязь.

«Я не знаю, сколько я в петле. Невозможно определить время. Возможно давно, уже плохо с памятью, я не помню своего имени. Несколько минут во тьме. Потом станция. Вагон пуст. Не могу выйти на Строгино. Ты понимаешь, что мы…»

Фраза обрывалась. В моём мозгу нарисовалась картина, как мой неизвестный собрат по беде падает в обморок либо умирает на самом драматичном месте. Хотя догадался я быстро и на следующем витке продолжал читать.

«…в одном вагоне? То есть, либо ты едешь раньше, либо позже?»

За стеклом проносились огни туннеля. Когда вагон покачивало на небольших поворотах, раздавался жалобный скрип, словно поезд жаловался на свою судьбу. Я думал. Мой собеседник был прав. Мы писали по стене одного и того же вагона. Он действительно был рядом со мной. Вагон был нашим общим домом, но мы не могли встретиться, словно неудачливые влюблённые, перепутав время свидания. Значит, дело в вагоне? И в нас. Все остальные ни при чём – его вагон пуст. В нашем уравнении константа – вагон, ну и мы. А переменная – время. Я невольно усмехнулся своей формулировке и написал: «Согласен. Что ты предлагаешь?». «Выйди из последней двери вагона последним из пассажиров».

Я невольно чертыхнулся (будто я не перебирал способы!), но жирно написал: «Пробую…»

Видимо, я всё-таки был зол и разочарован таким предложением незнакомца, поскольку огрызок карандаша не выдержал и переломился. Я собрал, как мог остатки грифеля в карман и побрёл к последней двери, ступая подобно Моисею посреди моря поспешно убираемых ног моих попутчиков.

Последняя дверь. Знакомая мне резиновая оплётка стекла и наклеенные рекламные плакаты с шаблонно-счастливой парой на фоне перинатального центра и несколько странноватый слоган посреди – «Новый человек – новый мир».

Я выполнил инструкцию и, естественно, вновь оказался в начале своей короткой петли. Новых строк в переписке не добавилось. Логично, он не успел бы ничего, но я уже туго соображал. Некоторое время прошло в раздумьях, не написать ли, что попробую вторично, но решил, что слово всё-таки за моим корреспондентом.

«Я тебя видел! Жди…»

Я хмыкнул и сел ждать. Отчаяние ушло, только вот сильно хотелось пить. Я рефлекторно облизнул сухие губы. Никаких идей, что именно может предложить незримый сосед по вагону, у меня не было. Только странная уверенность, что надо выполнять его указания, и тогда можно вырваться. Хотя кто он? Кроме товарища по несчастью? Ответ появился через три витка.

Текст был мелким и бледным. Маркеру моего собеседника жить осталось явно недолго:

«Когда поезд остановится, встань у последней двери. В вагон зайдёт работница. Выйди, когда она будет проходить ближайшую к тебе дверь. Если считать по секундам, на тридцатый счёт с момента, как она зайдёт. Не получится – пробуй ещё раз. Пять витков минимум. Спишемся».

Сработало на четвёртом. К этому моменту я уже ни черта не считал, шагая наугад через тёмную прорезь между платформой и поездом. К моему невообразимому удивлению, платформа не исчезла. Я вступил на неё обеими ногами, с удовольствием чувствуя спокойную неподвижность камня. Вы думаете, всё счастливо на этом закончилось? Как бы ни так! Люди вокруг меня застыли, словно марионетки без хозяина. Застывшие взгляды, остановившиеся взмахи рук, даже сбегающий по ступеням мужчина повис в воздухе. Двигался, кроме меня, ещё только один человек, идущий от вагона встречного поезда.

Собственно, я ждал чего-то подобного. И изрядно умотался, что притупило мой страх. У меня нашёлся только один вопрос:

– Ты же знаешь своё имя, да? – спросил я, оглядывая знакомую мятую рубашку, воспалённые зелёные глаза и неизменный портфель.

– Если бы я написал – Кирилл, то ты бы насторожился, – ответил мой двойник.

– Но ты же я?

– Это вряд ли, – он так знакомо покачал головой, что мне захотелось его треснуть. – Я не твоя копия, скорее тень или иное решение, и этот мир мой. Твой поезд пришёл на конечную станцию, а я отъехал от неё. Поезд один, но мы и миры разные. Здесь твоё прошлое не имеет значения, и я стану тем, кем ты стать не пожелал.

– Вот уж дудки! – крикнул я. – Ты мираж! Дурная копия!

Я замахнулся на него, подсознательно ожидая, что он разлетится вдребезги, как зеркало. Но второй Кирилл поймал мой кулак ладонью. Силы были равны. Мир раздваивался перед глазами. Рождался, обретал новые пути, отпочковывая новую жизнь, как отделил Кирилла-2 от меня. Новый мир подходил к моменту окончательного отрыва, отлепляя наши вцепившиеся друг в друга руки. Не дай Бог увидеть акушера, отрезающего эту единственную пуповину! И тут ужас настиг меня. Люди вокруг ожили. Мир снова зашуршал своими шестерёнками, отсчитывая секунды наших жизней.

Я бросился к выходу. Мир словно треснул, пропуская меня к своим божественным звукам и райскому весеннему свету. К жизни! Бежать! Подальше от этого кошмара, пусть потеряется, забудется всё в туннелях московского метро, никогда не выйдя наружу. Я вдохнул полной грудью чудесный сырой весенний воздух. Невесть как захваченный портфель с репетиторскими причиндалами я прижимал к груди, как величайшую драгоценность этого мира. Моего мира? Или?

Я неторопливо вышел на улицу. Мир с достоинством открывал передо мной свои чертоги. Даже сырой весенний воздух не портил чудесной новизны. Я решительно бросил портфель со своим преподавательским скарбом в ближайший мусорный бак. К чёрту! Это мир мой и я опробую все сцены, что он мне предложит. Возможно, мне суждено сыграть Гамлета и короля Лир! Всё возможно. Пора начинать новую жизнь.

Только какого чёрта я слышу и его? Как? Одновременно живу тобой, Кирилл? Кирилл! Я не хочу тебя помнить, мой отпочковавшийся близнец! Где акушер? Порви же пуповину! Порви!

Достойный уход

На фоне блеклого, в потертом домашнем одеянии, хозяина, визитер смотрелся броско. Добротно сшитый костюм, аккуратно завязанный галстук под воротничком идеально выглаженной рубашки. Держался он учтиво, хотя и несколько свысока, как вначале показалось Виталию. Попросив разрешения, аккуратно поставил сложенный зонтик у стенки прихожей. Представился менеджером и поинтересовался, куда можно пройти. Несколько помявшись, Виталий позвал гостя на кухню. Обнаружив, что кухонный стол занят неубранной посудой, Виталий сконфузился и засуетился.

Гость водрузил на стол пеструю папку, посмотрел на хозяина и поинтересовался:

- Каков возраст клиента?

- Мой? – растерялся Виталий.

- Нет, – легко улыбнулся менеджер, – вашей…

– Ааа… Матери, – с облегчением выдохнул Виталий, – 82.

– Солидный возраст.

– О, да! Но вы знаете, в наших обстоятельствах… наши возможности.

Менеджер понимающе покивал головой:

– Конечно. В таком возрасте трудно обеспечивать постоянное внимание, это требует слишком много…

– Да, – обрадованно перебил Виталий. – Я вкалываю с утра до ночи… все дорого… В больницу на бесплатное место её не положат… Мы же не звери, вы не подумайте… Моя жена… Она все понимает… И вообще родному человеку хочется говорить и делать только хорошее… А тут ещё такой диагноз, что уже понятно, что неизбежно…

Менеджер продолжал кивать на каждую фразу. Угадав паузу, он вставил:

– Сроки вы можете обозначить сами, мне только понадобятся оригиналы заключений врачей. Со своей стороны мы обеспечим все самое лучшее. Все будут довольны.

–Достойный уход?

– Именно так, –подтвердил менеджер. – Мы на этом рынке более 5 лет.

Виталий слегка запнулся, явно желая задать вопрос, но гость его опередил:

– Не волнуйтесь. У нас очень демократичные цены. Давайте я расскажу вам подробнее о наших предложениях…

***

Она была стара. Она устала жить, как устала поднимать свои ссохшиеся узловатые руки. Особенно тяжело дались последние полгода. Паралич. Опостылевший угол окна с куском пронзительно синего неба. Продавленная кровать. Грубоватые врачи.

Но в последние дни все стало иначе. Может быть, что-то посоветовал тот деловитый врач в костюме с галстуком. В голове была непривычная ясность. Мысли стали звонкими, как весенние ручьи, разбивающие мартовский лед. «Наверное, я скоро умру, – спокойно подумала она. – Это была счастливая жизнь».

В детстве мама звала её Шурочкой. Она стремительно бегала на улицу, потом в школу. В школе ей особенно нравился учитель математики. Он был седой, строгий, но всякий раз светло улыбался, когда она или её одноклассники правильно решали пример.

Влюбилась впервые она поздно, на первом курсе института. Его звали Жозеф. Почему такое имя? Память услужливо подсказала, что он был студент по обмену, француз. Жозеф великолепно умел танцевать и научил её целоваться.

Но первым мужчиной стал не он, с Жозефом они легко, не больно, расстались, когда он уехал назад в Париж. Первым стал красавец-спортсмен, с которым она познакомилась в аэропорту. Они оба опоздали на рейс, сидели в кафе и взахлеб разговаривали, словно встретились после долгой-предолгой разлуки. Григорий, Гриша… Двухметровый гигант с белозубой улыбкой и вечно непослушными соломенными волосами. А руки… от его сильных рук могла растаять любая женщина.

«Погоди, – сказала она себе, – что же такое с памятью? Он же был слесарь, а не спортсмен, и росточка небольшого, о чём это я?»

В памяти всплыла картинка медового месяца, и сомнения ушли. Они поехали к пальмовым островам, где на пляж набегала морская волна, где всегда беззаботно и безоблачно. Такой счастливой она не была никогда, пожалуй. Эти дни до сих пор живут в ней и греют.

«Странно, – подумала она, – почему я не помню рождения деток?». Но такая послушная сегодня память тут же помогла ей – конечно, первые роды, страшно и больно, но всегда рядом такой заботливый Гриша. И роскошные букеты, которые он приносил в палату. И семейное тихое счастье. У них было трое детей. Когда дети подросли, в квартире стало шумно и тесно. Гриша построил дом, и всё семейство переехало туда. Конечно, бывали и ссоры, какая пара обходится без этого? Но это далеко в прошлом, поэтому воспоминания о них потерлись и не жалят её. Она помнит только радостное, ничего дурного не пробивается в её память. Может поэтому она не помнит как умер Гриша, и как она старела без него?

Впрочем, радость не умерла вместе с ним. У неё же прекрасные дети. Правда старшие разъехались и редко радовали её своими визитами, но Виталий всегда рядом. Виталий. Такой честный, заботливый, добрый. Как он каждый день ухаживает за ней. Бежит после работы к ней, рассказывает о своих делах, поправляет подушку и всегда говорит: «Мама, я так тебя люблю». Сыновья любовь – это так важно и так хорошо. Не у каждой женщины бывает такое, а у нее есть. Жаль, что у него и его красавицы жены нет детей. Но ведь это пока. Жизнь-то продолжается. Счастливая жизнь…

Её веки закрылись, и синее небо исчезло.

***

Виталий сидел, ссутулившись, за кухонным столом. Перед ним стояла бутылка в обрамлении тарелок с закуской и большой на треть наполненный стакан. Его жена, начинающая полнеть женщина с красным лицом, облокотившись руками о стол, вела подсчёты. Стакан перед ней был маленький и пустой.

– Шкаф придётся брать без стеклянной дверцы, – сказала она, не поднимая головы.

– Не начинай, а? – сморщился Виталий. – Сколько можно корить? Ну, хотелось что-то сделать. Пусть хотя бы в последний день она забыла про всё это…

– Кровать её выкинул? – спросила жена. – Когда обещал уже…

Виталий не ответил и опрокинул в себя содержимое стакана. Скривившись, он встал с табуретки и подошёл к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. На окне немедленно образовался потный кружок от дыхания. Было пасмурно.

Виталий полез было за сигаретами, но спиной почувствовав взгляд жены, остановился.

– Борщ будешь? – слышно было, как она встаёт, поправляет халат, и деловито бренчит кастрюлями.

– Смотри-ка, – позвал её Виталий. – По-моему, это тот самый тип из компании. К кому это он интересно?

У подъезда соседнего дома стоял мужчина и курил, быстро затягиваясь.

– Умирает кто-то, – безразлично сказала жена, заглядывая через мужнино плечо. – Будешь борщ?

Виталий кивнул.

Мужчина в пальто бросил окурок, смачно плюнул и как-то распрямившись, вошёл в подъезд.

На припаркованной машине виднелась реклама: «Достойный уход» – отборнейшие воспоминания для последнего дня.

Колонизация

Капсула казалась гигантской, в неё мог поместиться целый взвод. Наверное, моё удивление оказалось таким заметным, что сопровождающий меня Сеприс поспешил объясниться:

– Не так всё просто, Августус. Это же другая Вселенная.

Видимо, моему выражению лица это не помогло, поэтому он продолжал.

– Фактически, чтобы выжить там, тебе потребуется новое тело. За время полёта автомат вырастит его.

– Сколько времени займёт полёт?

– Неужели вам не объясняли, Августус?

– Объясняли, но я ничего не понял. Профессор Крузиос долго писал формулы, попутно бормоча под нос научную белиберду, чтобы под конец сказать, что никто ничего не знает наверняка. А Ниола вообще выдала, что это секретно.

– Ну да, ну да… Боятся вас напугать, что ли? Слушай, Августус, время в той Вселенной течёт по-другому. Мы даже не уверены, что можно сравнивать, настолько различны физические законы нашего мира и того. Одно мы знаем наверняка: там, в Колонии, прошло гораздо больше времени, чем здесь. Ты ещё помнишь, наверное, проводы первой пары колонистов? Помнишь, да?

Я помнил. Торжественные речи. Напоминания о том, что нашей Вселенной осталось немного и надо успеть… Героический труд… Героические колонисты… В общем, ничего нового в череде безумных и полубезумных проектов спасения цивилизации. За одним исключением – сигнал об успешной высадке смог протянуться назад – по нему, как на пеленг маяка, устремляются наши многочисленные колонизационные кораблики. И сейчас я, Августус, будущий колонист, прошедший экстренный курс подготовки, стою перед тёмным зёвом капсулы-проводника в другую Вселенную. Наверное, я должен был испытывать благоговейный трепет, но я только морщился от неприятного запаха.

– Тут что, кто-то умер?

– Капсулы уникальны, – Сеприс вдруг обиделся. – Для каждого своя! У нас есть, конечно, экспериментальные запуски сразу на несколько колонистов, но сама капсула-то всё равно новёхонькая, специально сделанная!

– Ага, – кивнул я. – Ты извини, Сеприс. Волнуюсь, наверное.

– Бывает, – потеплел мой собеседник. – Кстати, чрезвычайные ситуации случаются. Безусловно, тогда в ней будет неприятно. Но кто же сможет вернуть капсулу назад!

– Ага.

– И при старте бывают спайки с другими капсулами, но это не приговор.

– Понятно.

– Могут ещё быть проблемы с адаптацией в новом теле, и автоматика тогда просто выкидывает неудачника меж двух Вселенных.

– Хватит, Сеприс!

– Ох, извини, увлёкся.

– Я заметил.

Ворча на Сеприса, я нырнул в капсулу и тут же погрузился в полную тьму. Как ни вертелось моя голова, но светового круга входа не было видно.

– Тут полная тьма!

– Так полагается, – глухо донёсся голос. – Сенсорная депривация. Поможет твоему сознанию справиться с переходом в новое тело.

Я живо представил, как Сеприс загружает последние данные в вычислительную машину и та ловит сигнал маяка. Наверняка его действия доведены до автоматизма – с таким-то потоком колонистов.

– Сейчас не дёргайся! Удачи!

Тёплые тягучие языки со всех сторон прилипли ко мне и начали неумолимо сдавливать. Ничего не было слышно, дыхание затруднялось. Я судорожно вспоминал инструктаж. Чуть ли не каждое описание этапов старта и полёта сопровождалось плакатами с крупно выведенной фразой (а наши инструкторы ещё и особым голосом произносили) – спокойствие, всё идёт по плану! Да я же погибаю! Какой план! В панике моё тело извивалось, судорожно пыталось вдохнуть, а потом всё словно выключилось.

Странное это дело – лететь меж двух Вселенных. Ни тебе уютной каюты с иллюминатором, ни приятной компании. Я вообще не знаю, куда я лечу и лечу ли вообще. Или как назвать этот процесс? Полная тьма и сумеречное (наверное, это так называется) сознание – я не чувствую толком своего тела, не могу сформулировать мысль, часто проваливаюсь в забытьё. Забытьё чёрное, без света, как нырок из тьмы в черноту, что может быть страшнее? Но ничего, как-то привыкаешь. Чарующая теплота вокруг меня словно убаюкивает, вселяет спокойствие, что всё хорошо и дальше будет только лучше.

Эта капсула верх нашего технического развития. Мы же там, дома, понятия не имеем, что нас ждёт. Протянувшийся между Вселенными канал маяка растянут в пространстве-времени. Капсула летит по лучу, вбирая в себя всё новую и новую информацию, преобразует её и формирует колонисту нужное тело. Колонисту… Мне она формирует! Никак не могу отделаться от отстранённого взгляда, всё мне кажется, что это происходит не со мной. А происходит-то именно со мной! Я играю в эту лотерею, где ставка – жизнь! Мне даже неизвестен будущий облик. И никто этого не знает, даже капсула, что шаг за шагом продвигается к маяку, получая всё больше и больше знаний о Колонии. Кажется, я заволновался, но теплота убаюкивает и хочется спать. Хорошо ещё, что о питании не нужно беспокоиться – капсула напрямую снабжает меня всем необходимым. Логично – тот, кто строит новое тело, должен сам заботиться о стройматериалах.

Совершенно невозможно понять, сколько я здесь нахожусь. Наверное, давно. Но никаких точек отсчёта. У меня начинаются галлюцинации – мне кажется, я слышу звуки, глухо, словно сквозь толщу водного потока, доносящиеся извне. Даже посоветоваться не с кем – мои ли это проблемы или это сбой капсулы. Ох, не приведи Создатель! Не хочу я видеть изнанку двух Вселенных. Не хочу. Думать даже не хочу об этом. Пройдённый мной курс подготовки ничем помочь не мог – там ничего конкретного о галлюцинациях не было. Это, конечно, объяснимо – ведь никто не возвращался из Колонии! Но хоть бы какие-нибудь предположения. Меня регулярно посещает страх, но надёжная теплынь капсулы вселяет надежду, и я успокаиваюсь.

Я спокоен, даже радостен. Несмотря на то, что у меня проявились ещё и визуальные галлюцинации. Глаза ловят многократно отражённые вспышки далёкого света. Такого просто не может быть. Но я всё равно радуюсь. Может быть, капсула перестраивает мой мозг? А может мне просто надоела эта однообразная тьма.

Машина регулярно тестирует создаваемое тело – я чувствую, как мои конечности рефлекторно дёргаются. Видимо, наступает критическая фаза телостроительства, как наукообразно обзывали этот процесс на курсах. Капсула меняет режим питания, вливая в меня новые силы, а вместе с ними и уверенность в благополучном исходе полёта.

Я начинаю чувствовать тело! Ха-ха! И оно необычное! К сожалению, в нашем языке нет нужных аналогов. Или капсула и об этом позаботится? Помню, что нам талдычили о каких-то информационных бомбах – дескать, сами поймём, что к чему.

Галлюцинации не прекращаются, а усиливаются – я слышал связную мелодию! Трудно поверить, но она шла из источника за бортом! Впрочем, никто не знает, что там на самом деле. Какими законами регулируется то, что изначально лежит вне законов Вселенных? Что там между? Может быть, это и не мелодия, а скольжение и скрежет капсулы об острые углы? Только острые углы чего?

Не знаю, сколько прошло времени. Мне было плохо. Точнее, плохо было с капсулой – видимо, мы пролетали какой-то сложный участок. Явственно повысилась температура внутри моего корабля. Как же всё-таки неудобно, что я ничего не могу регулировать. Жарко. И темно. Зато исчезли звуковые фантомы, хотя вспышки света я всё-таки ловил. И знаете, у меня впечатление, что это не галлюцинации. Я могу отворачиваться от света. У меня есть странное предположение, что капсула пролетает мимо звёзд, которые то ли существуют в междумирье, то ли их свет пробивает ткань Вселенных и бьёт по нашим кораблям. Не знаю. Долечу – спрошу.

Температура наладилась. Я доволен. Тестирование тела в разгаре, и теперь моя роль в этом чуть ли не главная. Активничаю вовсю! Единственное, что нам внятно разъясняли на курсах – дают тело, значит, изволь осваивать! Ну, и скуку убивает, если честно. И мысль налаживается, становится более чёткой! Даже спать меньше хочется. Так жить можно, могу вам сказать!

Мне тревожно. Понимаю, что глупо – машина до сих пор не подводила, но вдруг сбой программы? Я это к чему – мне тесно! Вот уж не думал, что в такой-то капсуле мне будет не хватать пространства! Но мои конечности упираются в стены корабля. А если рост продолжится? Тогда что? Плюс ухудшается мышление. Я стал с трудом вспоминать прошлую жизнь – курсы, Сеприс, Центр колонизации – всё очень отрывочно. Время пройдет, и не вспомню ничего. Мне не хватает слов. Неужели капсула стирает мою память? Как же я буду?

У меня есть догадка, в чем тут дело. Мой полёт приближается к концу. Только не спрашивайте, откуда мне это ясно. Капсула общается со мной в автоматическом режиме. Я просто знаю, что будет. И знаю, что подготовиться к этому почти невозможно.

Знаете что. Не хочу я никакой Колонии. Настолько мне стало привычно в своей капсуле, что не могу себе представить другой жизни. Благо, что прошлая уже и забылась. Не хочу. Пусть корабль летит и летит себе в пространстве, а я буду внутри.

Тревога! Тревога! Разгерметизация! Спаси Создатель! Тревога! Системы жизнеобеспечения отказывают! Надо рисковать и покидать корабль! Но эвакуационный путь, предложенный капсулой, узок. Мне там не пролезть! Я не знаю как это вообще возможно! Как здесь вообще двигаться! Я не смогу!

Меня обдало холодом внешнего пространства. Я умираю! Какая-то неведомая сила тащит меня наружу! Мысли путаются! Словно капсула срочно стирает остатки прежнего меня. Я открыл глаза – что за лица склонились надо мной? В памяти совсем пусто, мне нечего им сказать! Я даже шевелюсь-то еле-еле! Какое-то бракованное тело! Но мне так хорошо оттого, что я их вижу, хотя и знаю, что скоро забуду всё окончательно и не смогу ничего рассказать им про свой прошлый дом. Какие прекрасные лица! Позже я узнал, что их зовут мама и папа.

Охота Тибо

– Двое, – уверенно сказал дядя Зулу, втягивая запахи субтропического леса. – Видишь, здесь они перешли тропку. Вон - смятая трава. Самец топает как слон.

Он презрительно фыркнул. Абрафо мелко кивал, его узкую седую бороду трепал ветер.

– Они хотят выйти к речке, рассчитывают, что так мы потеряем след. Вниз по течению они не пойдут – там открытая равнина. А значит, у них только один путь – к подножию горы Акиль.

– Речка извилиста, – подхватил Абрафо. – Пока они будут тратить время, мы обойдём их и встретим у Акиля.

– А если они не пойдут по речке? – спросил Тибо, стараясь, чтобы его голос звучал мужественно.

– Мло туповаты, сын, – ответил Абрафо. – Они знают, что мы в первую очередь чувствуем запах, вот и пытаются спастись, утопив свою вонь.

– Не все туповаты, – довольно ощерился дядя Зулу, демонстрируя ряд великолепных зубов, заточенных по-охотничьи. – Есть хитрецы, которые дадут сто очков вперед нашим лучшим охотникам. Я бы прошёл до речки и убедился, что они пойдут вверх по течению.

Абрафо не стал возражать.

– Сходите с Тибо, проверьте. Ему полезно. Я дождусь вас здесь.

Дядя Зулу снова заулыбался, словно ему рассказали шикарную шутку и, закинув арбалет за спину, пошёл по следу. Тибо взвесил на руке копьё. Ему показалось, что отец ободряюще улыбается, но это мог и ветер играть усами.

Дядя Зулу пыхтел впереди, нисколько не опасаясь, что его могут услышать мло. Тибо ему завидовал – за три десятка лет с тех пор, как его копьё нашло первую жертву, дядюшка исходил местные охотничьи угодья на своих двоих вдоль и поперёк. И не стоило обольщаться кажущейся беспечности – Тибо знал, что за поясом у Зулу два прекрасных метательных ножа, до которых он может дотянуться быстрее, чем сам Тибо успеет моргнуть. Но всё равно мальчику было не по себе.

Дядюшка замер, принюхиваясь к коре толстого ствола сабаля.

– Ха, – обрадованно воскликнул он в тот момент, когда Тибо уже надоело ждать. – А самка-то сахарная. На десерт.

Он весело подмигнул племяннику. В глазах прыгали весёлые чёртики.

Охота… Вот что заставляет бурлить кровь в жилах молодых и старых. Азарт охоты на хитрую и опасную дичь не заменит ничто. Вот и дядя Зулу – с работой чёрте-что, с деньгами – соответственно. Жена недавно умерла. Но стоило приземлиться на границе охотничьих угодий, как задышал человек полной грудью.

Тибо стиснул древко копья. Дрянное оружие, если признаться. Мло может его перехватить или бросить в тебя камень, или ещё что-нибудь… Но это традиция. Первую свою дичь юноша должен добыть копьём при свидетелях. Инициация. Обряд, без которого мужчины никогда не будут смотреть на молодого как на равного. Вслух никто не скажет, да и закона такого нет, но традиции прочнее закона. Юноша, копьё и загнанный мло. И мужчиной юноша становится в тот момент, когда по его подбородку стекает кровь первого добытого мло. Потом он сможет охотиться свободно – арбалет, лук, дротики, бумеранг, что душе угодно. Даже огнестрельное оружие, но о таких охотниках приличные люди говорят как о живодёрах.

Они добрались до речушки. Вода весело бурлила меж корней. Зулу деловито осматривал окрестности.

– Призраков не видно? – поинтересовался он с ехидцей.

– Я его видел! – запальчиво выкрикнул Тибо. – Белая фигура меж ветвей.

– Это первая охота, парень, – крякнул Зулу, отмахиваясь. – Чего не привидится!

– Я не… – Тибо стиснул зубы. Всё равно дядюшка не поверит.

Абрафо с сыном и Зулу напали на след нескольких мло два дня назад. Тибо ещё вчера был близок к тому, чтобы стать мужчиной. Абрафо и Зулу гнали отбившегося зверя по кромке каменистого обрыва к тому месту, где нетерпеливо ждал Тибо. У него была возможность метнуть копьё так, чтобы оно вошло в грудь мло. До сих пор обидно, что проворонил момент! Решил подождать, чтоб наверняка. Растяпа! Хотя, не в этом же дело. Не в этом! А в том, что среди подступающих к обрыву низких кипарисов, он увидел призрака. Белая человекообразная фигура под прикрытием веток наблюдала за происходящим. Тибо забыл об охоте и бегущем на него мло, настолько невероятным казался призрак на фоне буйной зелени. Призрак повернул голову, и на миг Тибо показалось, что на него уставились два горящих глаза. И исчезли. Бегущий мло издал вопль. Опомнившийся Тибо видел, как отчаявшись, мло прыгает с утеса, а раздосадованные Абрафо и Зулу потрясают бесполезным оружием.

Они, конечно, ему не поверили. И сейчас не верят.

Тибо встряхнулся, отгоняя горькое видение смотрящего с укоризной отца. Уверенная спина Зулу раскачивалась впереди. Тибо на его месте боялся бы засады мло, но у Тибо нет такого опыта. Они вышли к реке, замысловато петлявшей меж деревьев.

– Чистая…

Зулу присел на корточки и умылся. Лес перекликался птичьими голосами.

– Мой первый мло едва меня не убил,– сказал Зулу, глядя в чащу. – Я загнал его в пещеру, опередив своих спутников. Но там, в полумраке, он показался мне больше ростом. И знаешь, взгляд такой разумный… Почти человек. Я замешкался. А он как швырнёт в меня булыжником. Два ребра сломал.

Где-то вдали прогрохотал гром. Зулу вздохнул.

– Его мясо оказалось жирным и очень пахучим. Мне потом объяснили, что это подвид мло, чьё мясо имеет вкус медвежатины. Чтобы хорошо его приготовить, нужно удалить сало. Но кто ж знал? Ладно, хватит, – он мотнул головой. – Пора возвращаться, Тибо. Твой отец, наверное, заждался.

– А мло?

– Ушли по воде.

Тибо кивнул. Перед глазами всплывала карта континента, отведённого под охоту, с небольшими вкраплениями стоянок егерей. По охотничьим угодьям бродили стада мло, расцвеченные на карте по вкусовым предпочтениям – со вкусом телятины, рыбы, молочные, сахарные. Конечно, племена смешивались, порождая новые оттенки вкусов на радость гурманам. Среди охотников ходили байки о мло, которые наполовину сахарные, а наполовину горькие, как хина, или совсем уж небылицы о двухголовых, трёхногих и прочих мутантах.

– Дядя Зулу! А если самец тоже самоубьётся, что будем делать?

– Попросим егерей отбить от стада новых. Самку тебе не засчитают. Есть, конечно, исключительные случаи, но они не про нас. Хотя добыть её всё равно стоит – сахарное мясо объеденье.

– Слушай, дядюшка… А почему ты не опасался засады? Мло ведь способны?

– Ещё как! Умом они не обделены, хотя до нас им далеко. Даже оружие делают, хоть и очень примитивное. Но…

Зулу улыбаясь, похлопал по широко распластанному по лицу носу.

– Я тоже ничего не чувствую, – согласился Тибо.

– Про глаза тоже не забывай, – предупредил Зулу. – Нюх – это в первую очередь опыт. А я, сам знаешь…

Отец, казалось, так и прождал их в одной позе.

– Надо спешить, Зулу, – сказал он вместо приветствия. – На нас идёт дождь.

Зулу озабоченно повёл носом.

– Далеко ещё.

– До Акиля тоже неблизко.

Дядя Зулу кивнул, соглашаясь.

– Ну что, парень, – он положил свою лапищу на плечо юноши. – Похоже, нам придётся побегать.

Река полнилась соками Акиля – многочисленные ручьи собирались воедино и превращались в мелководный, но широкий поток. Абрафо расположил дядюшку Зулу и сына так, чтобы они полукругом охватывали тропу, уходящую от воды в гору. У мло не будет иного пути. «Они спешат, -объяснял Абрафо, - думают, что погоня наступает им на пятки». Поэтому им пришлось бежать полночи, чтобы опередить мло и встретить их здесь.

Тибо потёр усталые ноги. Сегодня он станет мужчиной. Мло не сможет повторить прыжок своего сородича – ему придётся пройти через Тибо, чтобы сделать это! Он вновь вперился взглядом в окружающую реку деревья.

Чёрт возьми! Юноша потряс головой. Опять ему мерещится светлое призрачное пятно. Он втянул прохладный, наполненный острыми лесными запахами воздух. Никого. Пусть дядя Зулу твердит про опыт, но с подветренной стороны Тибо способен учуять кого угодно. Пусто. Усталость и нервы, вот что это. Усталость и нервы.

– Аааа!

Тибо встрепенулся. Крик оборвался. Он решил, что ему почудилось, но на тропу к воде, хищно пригнувшись, устремился отец и следом за ним дядя. Не почудилось. Тибо выскочил из зарослей. Вперёд!

Абрафо машет дяде направо. Правильно – нужно идти по обе стороны. Тибо побежал было за отцом, но тот, даже не глядя, махнул рукой вслед Зулу. Туда!

Тибо показалось, что он летит, легко касаясь камней ступнями, но дядя Зулу словно отрастил крылья. Юноша быстро потерял его в листве. Быстрее! Быстрее! Обидно, если опоздать. Быстрее!

– Ууииаа!

Победный вопль показал, что Зулу напал на след. Тибо бросился на звук и завопил сам. В ноздри лез отчетливый запах мло – потное, разгорячённое мясо, заправленное ароматом страха и крови. Крови? Тибо опять опоздал! Бац! Он с размаху налетел на напряжённую спину дядюшки Зулу.

– Тихо! – прошипел тот.

Что это? На левом берегу, у широкого древесного ствола умирал мло с дротиком в животе. Крупный экземпляр, превосходная добыча – вон как под блестящей кожей бугрятся мускулы. Отец не дождался Тибо и добыл мло сам. Отец? Что это? Кто бессильно лежит на камнях у воды, каких-то десять метров не дойдя до мло?

– Отец! – заорал Тибо и, вырвавшись из-под рук дяди, помчался через реку. Краем уха он слышал проклятия Зулу, вода обжигала холодом ноги, он пропорол подошву об острый камень. Всё это было неважно.

– Отец! – он перевернул тело. Из шеи торчал большой шип, обмазанный чёрной вязкой жидкостью.

– Пригнись, идиот! – проорал над ухом Зулу, припадая к ложе арбалета.

– Он мертв! Мертв!

– Знаю! Эта сахарная мло – сущая дьяволица.

– Что?

– Ловушка. Она зарезала самца, чтобы заманить нас.

– Самка?

– А ты не чуешь?

Тибо замолчал. О, да. Он чуял её сладковатый пряный запах.

– Она убегает! Но я убью её.

– Да, малыш. И это тебе зачтут. Самка мло, убившая человека. Зачтут.

Пришпиленный мло хрипло засмеялся. Тибо сжал копьё.

– Тебе смешно? Да? Смешно?

Изо рта умиравшего тянулась кровавая струйка, но в полубезумных глазах светилось злорадство. Мло что-то сказал на своём диком наречии.

– Я съем твоё сердце, – пообещал Тибо, загоняя копьё под ребра мло.

– А у тебя я съем мозг и печень, убийца, – сообщил он зарослям. – Я чую тебя.

Заросли и убитый мло молчали. Тибо потянул за дротик.

– Наконечник каменный, – сказал подошедший Зулу.

Тибо бросил оружие дикарей на камень.

– Я иду за ней.

– Да. Только осторожнее, малыш, у неё эти ядовитые шипы. И лук Абрафо.

– Мы учуем её.

– Да, малыш.

Тибо шёл по следу, не оглядываясь на мертвое тело, заботливо вытащенное дядей на сухое место. Зулу шагал следом, держа на прицеле арбалета каждый куст и бормоча что-то под нос. Но Тибо не замечал ничего. Запах хищной мло тянулся, как освещённая дорога. Она боялась, она бежала, сбивая ноги в кровь. Он вдыхал её страх, он жаждал увидеть ужас на её морде.

– Откуда дротик? – ворчал под нос Зулу. – Не было у них дротиков. И наконечник там, способный пронзить насквозь не самого худого мло. Чёрт возьми, егеря совсем нюх потеряли. Потерять Абрафо… Как я людям в глаза буду смотреть?

«Первый такой случай на моей памяти, – подумал Зулу, – если не считать несчастных случаев. Как раз пару месяцев назад на этой стороне горного хребта нашли переломанные тела охотников, упавшие со склона и изрядно поеденными дикими зверями. Несчастный случай на охоте».

Зулу встал, как вкопанный, глядя на бегущего Тибо.

– А если не случайность? А?

Он втянул ноздрями запахи леса. Вот маячит сахарная добыча, вот племянник, вот лисица, затаившаяся в поваленном кипарисе. Лес понятен и не несёт опасности. Никакой.

– Никакой, – прохрипел он, с удивлением увидев впившуюся под сердце стрелу из колчана Абрафо.

– Кто ты? Кто? – прошептал он.

Тибо нагонял жертву. Лес расступился, освобождая поляну перед пещерой. Тибо наконец увидел её – светлая кожа, длинный белый волос головы, рваная одежда. И ужас на лице, который она поспешила прикрыть руками. Всё, некуда бежать.

Он вышел на поляну.

– Копьё жаждет крови, а охотник жаждет мяса, – губы сами произнесли ритуальную фразу. – Ты зря убила моего отца.

Мло что-то быстро-быстро лопотала на своём языке. Юный охотник только понял, что она повторяет одну и ту же фразу. Тибо приблизился и поднял копьё.

– Посмотри на меня, – потребовал он.

Мло смотрела округлившимися глазами. Мимо него. Тибо невольно оглянулся.

– А! – вскрикнул он, прижав руку к шее.

Шип. Он выдернул его, но яд действовал быстро, растекаясь по жилам.

– Как? – выдавил он, роняя копьё.

На поляне стоял призрак. Призрак мло. Нет! Просто мло, абсолютно белокожий и скалящийся ослепительной улыбкой. Только красные глаза изменяли светлому тону. И он не пах. Тибо жадно втягивал ноздрями воздух, ища запах мло, но тщетно. Альбинос неторопливо убрал в набедренную повязку духовую трубку. Не обращая внимания на скорчившегося в параличе Тибо, мло прошагал мимо к самке. Та невольно вскрикнула.

– Ты станешь моей женой.

Удивление на время перебило ужас перед полным бессилием. Тибо разбирал речь мло!

– Я великий охотник народа чу, – вещал альбинос перепуганной самке, не заботясь о том, понимает она его или нет. Так говорят со щенками, приучая их к голосу хозяина. – Ты пойдёшь со мной в пещерные глубины и родишь мне сыновей. Плоть от моей плоти – их не учуют людоеды. Они сами станут добычей наших сыновей.

Тибо попытался вскрикнуть, но горло издало лишь предсмертный хрип. Зверь мло назвал человека каннибалом – эта мысль, а не смерть, заставила Тибо навсегда распахнуть глаза.

Немой берег

Над низким берегом, поросшим кустарником, небрежно накренясь, висела луна. Камень пологой дугой пролетел над камышами и плюхнулся в чёрную рябь. Болото отозвалось плотоядным причмокиванием.

Камарник видел, как вдали просыпается туман и вбирает стволы растущих на островках сосен, заставляя их верхушки испуганно колыхаться. Ближе к полуночи туман подступит к самому берегу так, что воды будет не разглядеть. И не будет надёжной дороги, не будет верной тропы, а может, и самого болота.

Он подобрал ещё один камень, потяжелее, с острым краем, впившимся в грубую ладонь землекопа. Камарник размахнулся и запустил его ещё дальше.

«Плюм», – согласилось болото.

«Надо было сегодня выпить с Джо, – вдруг подумал Камарник. Тот где-то раздобыл бутыль превосходной торфянки. – Сели бы в корчме у Григорянца. Нет, Григорянц бы нас прогнал с этой торфянкой. Пошли бы ко мне домой, посидели. Джо часто бродит между деревнями, рассказал бы свежие сплетни. Чёрт меня дёрнул выйти из корчмы и пойти сюда, к болоту».

Туман выполз с островков и робко распустил свои щупальца по водной глади. Камарник поморщился – ветерок принёс острый запах табака.

– Здорово, – громыхнуло рядом голосом Баловня-кузнеца. – А я смотрю, думаю, куда наш Камарник собрался. А ты к болоту! Кого-то ждёшь? Девку? Они по весне приходят, дурень.

Камарник подождал, пока тот проржется, и сунул ему узкую ладонь.

– Я что думаю, – продолжил Баловень, ответив на рукопожатие. – Уйдёт наш Пономарь в туман? Или нет? Видел, как он в корчме сегодня сидел? Я думал, в пиве утопится, не выдержит. Или я сам утоплюсь, поскольку рожа у него…

– У каждого такой момент настаёт, – сказал Камарник и подумал, что если Пономарь уйдёт, то и копать для него не надо.

– Эээ, нет. Шалишь. У меня никогда не настанет. Потому что жить… А? Жить хо-ро-шо. И отец мой своей смертью умер, и дед, и прадед…

– Твой отец за женой ушёл, забыл? – напомнил Камарник.

– Брехня! – тут же налился кровью Баловень. – Никогда! Кто тебе?

Он поперхнулся дымом и судорожно закашлялся.

– Нет, ты мне только скажи, кто такое болтает? – просипел он. – Я ему язык отвинчу и в зад засуну!

– Обещаешь?

– Что?

– Что засунешь?!

– Ты же меня знаешь!

– Так ты мне сам сказал, – засмеялся Камарник.

– Я? – оскорбился Баловень. – Ты что лепишь?

– В бане парились, помнишь? После покоса.

– Так-то по пьяни, – успокоился Баловень. – Нашёл, что запоминать.

– Откручивай давай. Язык-то! А?

– Да иди ты!

– Давай!

– Эй, смотри-ка! Гляди-гляди!

Камарник посмотрел на болото, и улыбка у него пропала. В полутьме островов посреди тумана словно светились три фигуры.

– Идут, – прошептал Баловень. – Смотри-ка… Идут.

Фигуры осторожно брели зигзагами меж стволов, почти не приближаясь. Впрочем, без тумана им и не пройти, не бывало такого никогда. Камарник остро представил, как он наугад ступает в белёсой тьме, пробует носком ненадёжную почву и всякий раз не знает, что покорно мнётся под каблуком – мох или трясина. Его передёрнуло.

– Это наши? – спросил он, чтобы хоть что-нибудь спросить.

– Откуда? – отмахнулся Баловень.

– Но возвращаются же, бывает... Мочажники…

Он вспомнил Вигора. Полгода назад в один из дней Камарник спозаранку вышел из избы, а Вигор тут как тут. Стоит, как всегда, ссутулясь, и на дом свой с заколоченными ставнями смотрит. И пытается влезть в свою старую, мальчиковую ещё рубаху. Откуда только нашёл? Рубаха маленькая, рукава трещат, а Вигор всё пытается. Камарник окликнул его, но тот не узнал соседа. Они все такие, мочажники, – ничего не помнят, никого не узнают, бродят по посёлку туда-сюда, рассматривают всё так, словно первый раз в жизни видят. А потом исчезают, и уже навсегда. Зачем их ноги назад приносят?

Старожилы рассказывают, что бывают и другие – злые. Те орут на встречных-поперечных, все у них в чём-то виноваты, что-то им недодали, недолюбили или обидели когда-то давным-давно. У этих с памятью отлично, великолепно просто – погнул сосед забор пятнадцать лет назад и не извинился – припомнят. А то и камнем запустят. А некоторые живых убивают – на таких мужики охоту начинали, загоняли обратно в туман, откуда вышли. Впрочем, злыдней Камарник ни разу не видел, хотя живёт он здесь лет тридцать.

– Девки, – радостно выдохнул Баловень. – Слышь, Камарник, бедовая твоя башка. Вовремя ты вышел – девки.

– Сам сказал, что осенью не ходят, – отозвался Камарник, вглядываясь в туман. Фигуры действительно напоминали женские.

– Три девицы вечерком брели в тумане голышом, – хохотнул довольный Баловень. – Надо спрятаться, а то спугнём.

– Зачем? Может, наоборот, позвать?

– Ты что, дурак? Кто из тумана будет звать? Накличешь ещё… Присядь сюда, за бугор, присядь, говорю!

Камарник подчинился.

– Я первый выбираю, – шепнул ему Баловень. – Я первый заметил.

– Мне вообще не надо.

– Ты что это, Камарник, а? Сами идут же, да ещё три! Хозяйка в доме будет, постель согреет, детки появятся.

– Ну и что?

– Как это? Странный ты, Камарник.

– Пойду я.

– Да куда? Смотри, подходят! Ладно, первый выберешь! Камарник! Эй!

Камарнику стало противно. Жену заводить… Будет по дому бродить, греметь посудой, порядок наводить, словно подчиняясь давно придуманному плану. И не остановить её, не поговорить даже. Хотя некоторые человеческий язык вроде понимают. Вот жена у отца Баловня была такой – недаром он за ней в туман убежал.

Дети… Детей Камарник боялся больше всего. Если родит тебе мальчика, то ещё ладно – вольётся в общину, жить будет, потом по свету пойдёт гулять, как заведено, осядет где-нибудь. В любом случае – мужик, здесь останется, на этом свете. А если жена дочь родит? Так ведь в туман унесёт и бросит. Или сама с ней уйдёт, бывали и такие случаи. Потом сиди в пустом доме и вздрагивай от случайно скрипнувших половиц. Нет уж.

Не слушая приглушённой ругани Баловня, Камарник, пригнувшись, отходил от берега, пока женские призраки стали совсем неразличимы в плотной пелене. Зачем он вообще приходил к болоту?

***

Утром чёрт его дёрнул проснуться с петухами. Голова была тяжёлой, словно пил Камарник вчера в три раза больше обычного. Он вылез из-под старого тулупа, который вчера схватил с вешалки вместо одеяла, и протопал по холодным половицам в сени.

Там он долго фыркал, умываясь ледяной водой из деревянной кадки. На кадку из щелястых стен падал утренний свет. Камарник дождался, пока отражение устоялось в воде.

– Подобное надо лечить подобным, – с укоризной сказал он отражению. Отражение и не думало возражать.

Интересно, чем закончилась вчерашняя история с Баловнем? Дождался он таки девку-то? Наверняка дождался. Небось, ещё и подпустил их поближе, выбирал кого послаще. Камарнику вдруг стало так противно, что он немедленно схватил свои лопаты и выскочил из дома. Фундамент Пономарю сам не выроется.

***

К полудню солнце стало жарить совсем немилосердно, и Камарник смирился. Бросив лопату, он пристроился на траве в тени плетня.

«Вот зачем мы живём? – немедленно пришла мысль. – Рождаемся, бегаем детишками, болеем, смеёмся. Потом берём суму да бродим по белу свету, пока места себе не найдём по вкусу. Да какое там место? Надоест бродить да шарахаться по углам, вот и строим себе собственный угол, чтоб не ходить. А дальше? Пить, драться, работать… Иногда наоборот, вначале работать. Можно ещё жениться». – Но про то Камарнику всё было ясно. – «Вот и вся жизнь, умирай себе спокойно.

Хотя нет, есть ещё туман. Что там Баловень про Пономаря-то говорил? В туман уйдёт? С какой это стати? Домину вон строить задумал, какой там уходить. Хотя… Жил вон Чмыха на околице. Десять лет себе избу строил. Ни у кого такой не было. И что? Позвал всех отметить, магарыч поставил. Напились, конечно, песни до первых петухов орали. А когда глаза продрали – Чмыхи и нет нигде. Может, конечно, ещё куда побрёл. Григорянц так и говорил – дом построил, пошёл другой строить. И не возразишь. Но вот только уверен Камарник – не на этом свете Чмыха дом себе строит. Как говорится, от домины до домовины»…

– Эй!

– Чмыха… чмых…

– Чево? Ты спишь, что ли, Камарник!

Над землекопом склонилось веснушчатое лицо Пономаря.

– А, это ты, Пономарь, – недовольно сказал Камарник.

– Ты чево в церкву не пришёл, а?

– Чево-чево… Не видишь, яму тебе рою.

– А-а-а…

Пономарь покачал головой, словно с осуждением. Сам он был худой, с редкой рыжей шевелюрой и узкой нелепой бородкой. Но так-то мужик хороший, особенно когда выпьет. И чего Баловень про него выдумывает…

– А ты до мутузок успеешь? А, Камарник?

– Успею.

– Только ты не пей, Камарник. Вчерась вон как занедужил. Сидел в корчме, белый весь. И в церкву не пришёл.

– Да что ты заладил, в церкву, в церкву. Я и не помню, когда ходил-то.

«Зря это я сказал, – тут же пожалел он. – Ишь как надулся, сейчас проповедь выдаст, что ненадолго мы под луной, что завет есть. Очистим мы здесь свои души – и потом в лучший мир… Короче, перетерпеть надо и молиться надо. Надо, надо, всё надо»…

– Жениться тебе надо! – выпалил Камарник.

На Пономаря это заявление произвело неожиданный эффект – он поперхнулся и покраснел до кончиков рыжих волосьев.

– Иди к Баловню, он тебе поможет, – серьёзно продолжил Камарник. – Знаток!

Он поднялся с земли и, поплевав на ладони, полез работать. А Пономарь, похлопав губами, так и ушёл красный. Неужели вправду жениться задумал? Дом строит опять же. Хорошо лопатой махать – мысли в голову как влетают, так из неё и вылетают. А там, глядишь, и в корчму пора будет.

***

На мутузки пришла вся Кривая Балка. Мужики оттуда крепкие, коренастые, как в землю упрутся – никаким кулаком не собьёшь. «Но и с нашей стороны сильна стенка», – рассуждал Камарник, подтягивая штаны. «Одни близнецы чего только стоят, Гук с Чеком, – их кулаками можно быков забивать. Как пойдут мутузить, пыль столбом пойдёт. Тут главное что – вовремя с их дороги убраться. А то в кулачном бою для них своих нет. Баловень… Стоит вон в первых рядах, но только зрителей. Глаза блестят, но ручищами жонку свою обнимает, в драку не полезет. Ладную девку он поймал – грудь большая, корма широкая, косы чёрные, и глаза горят. Вот за такой же отец Баловня в болоте-то и пропал. Эх, судьба» …

– Аааррр!

Хороши мужские глотки, когда в предвкушении драки вместе кричат. И Камарник тоже тянул как мог со всеми вместе. Не самый он главный боец, но в строю сил прибавляется. Хорошо стало ему – никаких мыслей, радостно так, словно после горячей баньки в снегу валяешься. Лицо Баловневой жены маячило только, ну да спасибо кривобалкскому мужику – так долбанул, что Камарник сразу всё позабыл.

Победили всё-таки гости. Но когда обе стенки пошли к Григорянцу самогон пить и считать выбитые зубы, то никакой горечи не осталось. А зубы что… И не то у нас вырастает, и синяки с переломами заживают, так и жить не тужить, о тумане над болотом не думать.

«Да что я всё заладил, – удивился про себя Камарник. – Туман да туман, болото да болото. К чертям всё синим».

– Чево?

«Опять этот Пономарь затесался. Не был, не был, а тут уже с мужиками сидит, кружками обложился. Успел я ему котлован выкопать, успел. Надо ответить, ишь, вылупился. Только шумно, не услышит».

– К чертям синим! – заорал Камарник во внезапно наступившей тишине.

– Ты чой-то а, чой-то? – горячечно зашептал сосед из Кривой балки. – Тишь-ко, тишь…

Посреди корчмы стоял отец Баловня. Как будто не прошло двадцати лет – такой же плотный мужик в простой косоворотке, грудь бочонком вперёд, за бородой пол-лица теряется, имя под стать – Боровей да глаза… Но вот глаза другие. Пустые глаза, болотный туман за ними, ни жизни, ни силы. Мочажник, одно слово.

– Б-бооро-вей? – Григорянц от волнения опять заикаться начал. – П-помнишь меня? Хочешь кваску? Любимого?

Но Боровей не отвечает. Только смотрит, не отрываясь и не моргая, словно замёрзший путник на далёкий костерок. Не смотрят так люди, нелюди так смотрят. И куда? Не на Баловня своего, застывшего от страха, на жену его впялился.

– Ыыыыы! – то ли вопль, то ли плач продрался из груди Боровея. – Ыыы-гг!

И бессильно махнул рукой.

– Етить твою… – поднялся сосед Камарника. – Чой-то сейчас…

– Злыдень! – заорали за столами.

Вопль у Боровея превратился в рык. Рванул он косоворотку, да так, что разошлась с треском. Злыдней беречься надо – убить могут, тем более такие бугаи.

***

Загоняли Боровея долго. Народ, вооружившись чем попало, окружал буяна, тыкал в него кольями, швырялся кружками да плошками. А тот, рыча, бросался на ряды и махал кулаками. Баловня поспешили увести – отец всё-таки, хоть и вернувшийся из тумана. Камарник тоже хотел уйти, но что-то его останавливало.

И когда Боровей скрылся в тумане, он не отправился вместе со всеми запивать свой страх. А остался. Камарник не мог забыть взгляда, которым Боровей сверлил сыновнюю жену – такая неутолимая тоска отзывалась в его душе, что он не мог ничего с собой поделать. Так и стоял, застывший, и вглядывался в туман.

А он клубился как ни в чём не бывало – сизый, словно табачный дым, щекочущий замысловатыми извивами чёрное небо. Вечный, опасный и манящий. Вечный вызов для мужика. Камарник вздрогнул.

– Дурак я, – пожаловался он тихонько. – Не Пономарь туда хочет, а я. Устал я, слышишь?

Туман молчал, только холодом потянуло с воды, да зашумели далёкие макушки сосен.

***

Шагнуть трудно, решиться трудно. Решиться – значит задвинуть на миг свой страх, обмануть его, перебить. А шагнув, уже не важно – дороги назад не найти, туман не отпустит. Да и туман ли это?

«Вот где туман, так это у меня в голове», – мысли у Камарника ворочались тяжело, словно полкуба земли сверху привалило. Да что тут думать – белёсость вокруг, бесплотная и бесформенная, вроде и складываются образы – стволы деревьев, камни, острова, а вроде и нет. Даже ног не видать – где идёшь, зачем идёшь, по чему ступаешь. Неизвестно. Но и не важно. Камарник почему-то знал, что и думать не стоит. Другим живёшь здесь, не нужны тут глаза, глаза обманут.

Он вдохнул, и воздух послушно охладил нутро.

«Нельзя назад, – сказал он в никуда, – как будто есть путь назад. Как будто здесь вообще есть направления. Дело не в том, что я не знаю пути назад, – возразил он сам себе, – я и не хочу назад. Это важнее. Нечего там мне искать, тесно стало, как Вигору в его детской рубашонке. Ну, вот и мочажника помянул. Не к добру. Да какая разница… Мочажники, они там, а здесь?»

Туман… Загадка, ставшая привычной. Все знают, что нельзя в туман ходить да нельзя из тумана звать. Всё что надо – само оттуда приходит. Вот и все заповеди – живи не хочу. Не трепыхайся попусту, хорошо же в общем-то? Неправда. Не хорошо. Неплохо, это да. Но и неправильно. Просто всем так удобнее: не трепыхаться, предпочитать известное неизвестному, удобное таинственному.

Нового хочется, понимаешь, туман? Нового…моего берега.

Образы взмутнели. Что это?

Камарник нащупал ногой осклизлый камень. «Берег. Вот завела нелёгкая, назад вышел. Как так? Не бывает же. А может, и бывает. Те, кто назад вышел, не говорят просто. Примут ещё за мочажника».

Мох тут влажный, топкий, но камнями перемежается. И волна легко шумит, словно берег влажным языком облизывает.

«А кто там стоит? Жены чьи-то?»

***

Туман разошёлся, выпуская невысокого человека. Его слегка пошатывало, как всегда, бывает с теми, кто выходит из тумана.

– Ой! – вздрогнула Мария. – Глядите, девочки!

– Мужик! – удивилась Стася. – Смотри, глаза какие умные. К нам идёт.

– Рано что-то, – нахмурилась самая старшая, Зоя. – После сбора урожая выходят обычно. А тут лето. Залётный…

– А не завести ли мне мужа? – рассмеялась Стася. – Вот ведь точно на меня идёт.

Мария промолчала. Она боялась их – мужчин, откуда-то и зачем-то выходящих из пелены над водой. Лишние они в укладе жизни, как и туман этот, страшный своей извечной таинственностью.

Мужик приблизился к ним и, замерев, вдруг издал тонкий тоскливый вой. Марии показалось, что он мучительно хочет что-то сказать, донести какую-то мысль, всем существом своим пытается не потерять то, что с таким трудом вынес из тумана, но ничего не складывается в осмысленное, только в знакомый всем женщинам побережья жалобный стон – «Ыыыы!».

Туман отступил, замерцав, словно довольный совершённым делом.