Не смотри ей в глаза

Глава 1

Шимусу перевалило за сорок пять, и жизнь его, по сути, замерла в тот день, когда он получил документы о списании по состоянию здоровья. Война оставила на нем свои метки: металлический протез вместо правой ноги и изуродованная кисть, лишенная двух пальцев. Государство платило исправно – пенсия по выслуге и надбавки за инвалидность позволяли не думать о куске хлеба, но вот найти себя на гражданке Шимус так и не смог.

Дни его сливались в бесконечную череду серых будней, единственным ярким пятном в которых был местный кабак. Там он методично, до полной потери связи с реальностью, заливал свою тоску дешевым пойлом. Когда сознание окончательно покидало его, за ним приходила жена.

Глядя на эту сцену, завсегдатаи кабака всякий раз недоумевали. Она была совсем крошечной, почти прозрачной, с тонкими запястьями и хрупкой осанкой. Но, несмотря на свою субтильность, женщина молча подходила к бесчувственной, обмякшей туше мужа, ловко взваливала его на спину и, едва заметно покачиваясь под его тяжестью, уносила домой. В этом странном зрелище было что-то пугающее и одновременно бесконечно преданное, чего не мог объяснить никто из наблюдавших.

Никто не знал, о чем она думала в те минуты, когда ее хрупкие плечи прогибались под весом человека, ставшего для неё тяжким крестом. В кабаке поговаривали, что она была святой, другие же шептались, что она просто боится остаться одна в этом пустом, выхолощенном мире, где единственной связью с прошлым оставался этот сломленный ветеран. Но правда была куда глубже и страшнее, чем досужие домыслы завсегдатаев.

Дома, в их маленькой квартире, пропахшей дешевым табаком и застарелым перегаром, она укладывала его на кровать с той же механической бережностью, с какой ухаживают за неисправным механизмом. Она снимала с него тяжелый, холодный протез, откладывая его в сторону, и осторожно расправляла одеяло. В эти моменты Шимус, даже в беспамятстве, иногда издавал глухой стон, словно его преследовали тени, от которых он пытался спрятаться на дне стакана.

В один прекрасный вечер, если его можно так назвать, собутыльники решили разузнать у Шимуса, кто она такая, его жена. Они накачали его палёным бренди и, когда он размяк, задали вопрос:

- Расскажи, дорогой, нам про свою жену. Кто она такая?

- Какая-такая жена? – удивился Шимус.

- Ну, та женщина, что приходит за тобой каждый вечер, - пояснили его товарищи.

- А… так это не жена, - ответил Шимус.

Шимус замолчал, уставившись в мутное дно своего стакана. В кабаке повисла тишина, нарушаемая лишь треском дешевой лампы и тяжелым дыханием пьяниц. Мужчины переглянулись, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

- В смысле – не жена? – хрипло переспросил один из них, невольно отодвигаясь от ветерана. – Мы же видим её каждый вечер. Она же тебя на себе тащит, как мешок с картошкой.

Шимус криво усмехнулся, и в этом оскале было больше боли, чем во всех его старых ранах. Он потянулся к стакану, но рука с изуродованной кистью предательски дрогнула.

- Это моя дочь, - пробормотал он, глядя куда-то сквозь стены заведения. — В тот день, когда я потерял ногу и пальцы, я был не один. Со мной был парень, совсем мальчишка, новобранец. Я должен был его прикрыть, но струсил. Спрятался за его спиной, когда рвануло. Его разорвало в клочья, а я… я выжил.

Он сделал большой глоток, поморщившись от резкого вкуса спирта. Шимус вытер губы рукавом, и в тусклом свете кабака его лицо показалось высеченным из серого, изъеденного временем камня.

- У того мальчишки была сестра, - продолжил он, и голос его, прежде хриплый и невнятный, вдруг стал пугающе четким. – Она пришла ко мне через неделю после того, как я вернулся. Не с проклятиями, не с ножом. Она просто посмотрела на меня так, будто я был единственным, что у нее осталось от брата. Сказала, что раз я выжил, значит, теперь я принадлежу ей. Что я – это всё, что осталось от его жизни, и она обязана беречь этот обломок, пока он не рассыплется в прах.

Он снова посмотрел на свои дрожащие руки.

- Она не жена, нет. Она – мой палач. Каждый вечер она приходит, чтобы забрать меня из этого ада, уложить в постель и смотреть, как я медленно гнию. Она не дает мне умереть, не дает забыться окончательно. Она просто тащит меня через жизнь, как напоминание о том, что я не заслужил ни покоя, ни забвения.

В кабаке стало так тихо, что было слышно, как за окном моросит холодный дождь. Мужчины, еще минуту назад жадно ловившие каждое слово, теперь старались не смотреть на Шимуса. Им вдруг стало ясно, почему в её глазах, когда она волокла его по мостовой, не было ни любви, ни жалости – только ледяная, неумолимая решимость донести свой груз до конца.

Шимус посмотрел на свои дрожащие руки и подумал, что не знает, что страшнее: видеть в её глазах пустоту или знать, что там есть что-то, чего он не способен понять. А может, и вовсе ничего нет – просто он сам всё это придумал, чтобы было кому его забирать из кабака.

Покачиваясь Шимус поднялся, опираясь на край стола. Его протез глухо стукнул по дощатому полу. В дверях показался знакомый силуэт – хрупкая фигура в поношенном пальто, застывшая в ожидании. Она стояла в дверях, не входя внутрь, и смотрела на Шимуса. Никто из мужчин не решался встретиться с этим взглядом. Кто-то уставился в стол, кто-то нервно теребил пуговицу на рукаве, а один так и замер, глядя куда-то вбок, будто там, в тёмном углу, можно было спрятаться от этой тишины.

Ветеран покорно побрел к выходу. Он знал: сегодня она снова уложит его спать, снимет с него тяжесть дня и будет сидеть рядом в темноте, пока он не провалится в кошмары, где снова будет слышен свист снаряда и крик мальчишки, чью жизнь он украл, чтобы купить себе еще один день бессмысленного существования.

Когда дверь кабака за ними закрылась, один из присутствующих, тоже бывший военный, тихо произнёс:

- Не было никакой сестры у того парня. Я хорошо знал его. Его звали Тио. То, что говорит Шимус, правда лишь наполовину. И эта женщина, никакая не женщина. Это обычный биоробот. Вы присмотритесь к ней получше.

В кабаке повисла тяжелая, липкая тишина. Слова ветерана, сказанные вполголоса, казались тяжелее свинца, но финал этой истории ударил по присутствующим куда сильнее.

Тот, кто заговорил последним, медленно опустил пустой стакан на стол. Его пальцы, покрытые старыми шрамами, заметно подрагивали. Он не сводил глаз с закрывшейся двери, за которой растворились двое – сломленный человек и его безмолвный надзиратель.

- Вы видели, как она двигается? – продолжил он, понизив голос до шепота. – Никакого дыхания, никакой дрожи в руках, даже когда на улице такой холод. Она не мерзнет, не устает и никогда не моргает, если присмотреться. Шимус свихнулся на почве вины, это понятно. Но он не понимает главного: он пленник не человека. Он пленник биоробота.

Мужчины за столом переглянулись. Кто-то нервно потянулся за сигаретой, кто-то отвел взгляд, разглядывая грязные доски пола. Мысль о том, что за Шимусом пришла не скорбящая сестра, а холодный механизм, запрограммированный на поддержание жизни «обломка», пугала больше, чем любые призраки прошлого.

- Тио был единственным сыном, - добавил рассказчик, глядя в пустоту. – У него не было сестры. Никакой. Шимус просто нашел себе оправдание, чтобы не сойти с ума окончательно. Он придумал ей лицо, придумал голос, придумал эту «любовь», которая на самом деле – просто алгоритм. Она не бережет его, она просто выполняет задачу по сохранению биологического объекта.

За окном снова пошел мелкий осенний дождь, ударив по стеклу, как горсть мелких камней. Мужчины сидели неподвижно, и тишина давила сильнее любого крика. Стало ясно, почему Шимус так боялся её взгляда: он чувствовал, что в этих глазах нет души, лишь бесконечный цикл обслуживания того, что давно должно было стать прахом.

- Он считает, что она его палач, - закончил ветеран, поднимаясь со своего места. – Но он даже не догадывается, что для неё он просто неисправная деталь, которую нельзя выбросить, пока не поступит команда на утилизацию. И поверьте, когда эта команда придет, она не дрогнет. Она просто выключит его, как гасят свет в пустой комнате.

Ветеран направился к двери, накинув на голову капюшон.

В кабаке стало невыносимо душно, несмотря на сквозняки, гуляющие по полу. Мужчины застыли, боясь шевельнуться: им казалось, что любое резкое движение привлечёт внимание того, что ждало снаружи, в темноте, за пределами тусклого света лампы. Истина, брошенная в лицо, оказалась страшнее любого фронтового кошмара: Шимус не был мучеником, искупающим грех перед живым человеком, он был лишь подопытным в бесконечном эксперименте, запертым в клетке из собственных иллюзий.

Седой бармен, до этого молча полировавший стакан, вдруг хмыкнул. Тряпка в его руках остановилась.

- Да бросьте вы, - проворчал он, глядя на закрытую дверь. – У Тио действительно не было сестры, это факт. Но и биороботов в те времена в глаза никто не видел, особенно в нашей дыре. Бюджеты на такие игрушки даже в столице не у всех были. Кто бы стал тратить целое состояние на опекуна для нашего Шимуса?

- Значит, ты думаешь, это очередные бредни? – спросил его кто-то из мужчин.

Бармен отставил стакан и посмотрел на собеседника тяжелым, усталым взглядом.

— Я хочу сказать, что вам всем очень хочется верить в механизмы. Так ведь проще, верно? Проще списать всё на холодный расчет и алгоритмы, чем признать, что она просто… не может или не хочет его бросить. Даже если он давно стал для неё обузой. Иногда человеческая преданность бывает куда страшнее любой машины. Уж поверьте мне. Я знаю, о чём говорю.

Слова бармена повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как смола. Мужчины переглянулись, и в этом обмене взглядами читалось не облегчение, а новый, еще более глубокий ужас. Если ветеран был прав, то Шимус – жертва холодного расчета, жертва, запертая в клетке из кода. Но если прав бармен, то реальность оказывалась куда более извращенной: рядом с Шимусом находилось существо из плоти и крови, чья преданность переросла в нечто патологическое, в форму рабства, добровольно принятого и доведенного до абсолюта.

Мысль о том, что человек может добровольно превратить свою жизнь в бесконечное обслуживание другого, пугала сильнее любой кибернетики. Это была не любовь, не долг и даже не жалость. Это была форма каннибализма, где один человек медленно пожирал жизнь другого, просто находясь рядом, просто подавая ему воду, просто глядя на него глазами, в которых застыло немое, липкое обожание.

Шимус не был подопытным в эксперименте. Он был заложником чужой одержимости, которая не нуждалась в программном обеспечении, чтобы стать идеальной тюрьмой.

Кто-то из мужчин в углу вдруг резко отодвинул стул и вышел, не прощаясь. За ним потянулись другие. Они уходили, стараясь не смотреть на окна, за которыми сгущалась тьма. Стулья скрипели, двери хлопали, и вскоре в кабаке стало тихо – так тихо, что слышно было, как дождь стучит по стеклу. В помещении остался только бармен…

Бармен снова взял стакан, но на этот раз не стал его протирать. Он смотрел на своё отражение в мутном стекле. И думал, что, возможно, Шимус знал правду с самого начала: никакой сестры не было, была лишь проекция его собственного распада. Но он позволял ей быть рядом, потому что в мире, где всё превратилось в прах, даже иллюзия долга была единственной опорой, удерживавшей его от того, чтобы просто лечь на пол и перестать дышать.

Дождь, который до этого стучал по стеклу, как дробь, вдруг стал ровным, тягучим шумом, будто время растянулось и теперь текло медленнее, давая каждому в полной мере осознать, что самое страшное – не механизмы, а живая, упрямая преданность, которую невозможно выключить.

В этот момент скрипнула дверь подсобки, и бармен увидел женское лицо. Лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете ламп, но глаза – глаза казались неестественно яркими, словно в них отражался свет, которого не было в этом прокуренном помещении.

- Дорогая, я уже закрываюсь, - пробормотал он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Сейчас я освобожусь.

В его голосе чувствовались едва уловимые нотки какой-то мрачной обречённости.