Не буди меня до весны
Глава 1
До весны меня не буди:
Сердце леса растёт в груди,
Как дитя, спит и видит сны.
Не буди меня до весны!
До весны меня не тревожь!
Сердце острое, словно нож
Добирается до души…
Ты будить меня не спеши.
Бойся услышать тишину. Молчание Леса оглушительно. Крик его – тих. Тише, чем мир глухонемого, тише, чем безмолвие космоса.
«Ты умеешь молчать, как Лес?»
Лес всегда смотрит на тебя. Бойся встретиться с ним взглядом.
«Мы – деревья, мы хотим расти».
Он знает о тебе и знает про тебя. Всё, что ты хотел бы скрыть, – и то, о чём и сам не догадываешься. Раньше, чем увидел границу. Прежде, чем сошёл с корабля.
«Вставай в круг, и будем стоять!..»
***
Корабль вошел в атмосферу, снижаясь тяжёлыми рывками, как обпившийся крови комар.
– Просыпайтесь, посадка через семь минут!
За сознание слабеющими руками цеплялся сон, – мутный, словно вода в заболоченном озере. Широко зевнув, я взглянул в иллюминатор. Здесь уже был виден Лес. Бесконечная стена Малых Вирсавий…
– Знаете, я на Рощу два года летаю, но так близенько у границы ещё не был, – поёжился пилот, нервно дёргая рычаги управления.
– Я тоже.
«Роща». Место, вызывавшее суеверный ужас у всех, кто с ней сталкивался.
Если б не мой бедный друг, ни за что бы не полетел на эту забытую Богом и людьми планету.
«Вечный Лес», «Невозможный Лес», «Безмолвный океан»... Так много имён, а слухов —
ещё больше. Смотришь на него – и кажется: мир плывёт. А ведь лес ещё далеко, – цветная лента на горизонте, – и корабль полетит не над ним (Боже, упаси!), – над полями.
Символ планеты – Малая Вирсавия, царь-дерево. Вот она – блестит на боку межпланетного транспортника. На её фоне среднестатистический баобаб покажется дистрофиком, а знаменитая секвойя «Гиперион» – карлицей. Неисчерпаемый запас древесины, превосходящей по прочности нашу железную берёзу. Можно выстроить десятки городов, расселить тысячи переселенцев…
Н-да, если бы всё было так просто!
Где-то там, в невозможных далях, прячется чаща Вирсавий Больших, «Глубокая Глубина», как её почтительно называют поселенцы.
Деревья всегда борются за место под солнцем. Как говорится, Бог не выровнял лес и людей, но… Малые Вирсавии стояли вровень, как молчаливое воинство. Шапки их крон были идеально круглы, словно над ними потрудилась тысяча умелых садовников. Ветер, едва колыхал аквамариновую листву. Когда её касались солнечные лучи, она ненадолго вспыхивала кислотно-бирюзовым, с пурпурными проблесками, как волна, поймавшее отражение салюта. Лес и сам напоминал море: обманчиво-спокойное, лениво покачивающее лодку... Можно ли поверить, что оно способно унести в свою вечную синь множество жизней?
Когда видеозаписи природы Рощи дошли до обывателей, многие решили, что это —
фальсификация. Компьютерная графика.
«Если эти Вирсавии – малые, то какие же тогда Большие?»
Лента превращалась в широкое полотно. Мы приближались.
На миг мне почудилась фигура, прыгающая с кроны на крону. Странное кувыркающееся нечто. Оно не походило ни на человека, ни на животное.
Невозможно.
Я зажмурился. Наваждение исчезло.
…Нет, всё-таки эти дальние перелёты хороши только по молодости лет!
Впрочем, я сам это выбрал.
***
Высадив меня, пилот стартовал с места так резко, что едва не снёс радиовышку.
Тот, кто должен был меня встретить, стоял на круглом пятачке посадочной платформы. Других «живых душ» на крошечной станции не наблюдалось. Как и на сотни километров вокруг. Масштаб лесов Рощи невообразим. Поселения колонистов – лишь крошечные щепки в их «водах».
Да, на планете жили люди. Потомки тех, кто не захотел улететь, когда программу освоения в срочном порядке свернули. Они строили города, мечтали о светлом будущем… или просто пытались выживать.
– Хм, а для искателя приключений вы немного староваты… – молодой человек прищурился.
– Полузайцев, – я протянул руку. – Александр Юрьевич.
– Марк Волкович, лесничий приграничной области.
«Забавно... Прямо «Ну, погоди!» какое-то», – внутренне усмехнулся я.
На нём был изысканный костюм, – из тех, что носят нувориши с Луны, – отлично защищающий от влаги, радиации и перепадов температур. Да и в остальном лесничий выглядел настоящим франтом: замысловатая причёска, острый взгляд, подкаченная фигура. Лицо хранило едва заметные следы «операций красоты».
– А вы кого ожидали увидеть? Деда мороза с винтовкой наперевес? – лесничий заливисто расхохотался. – Я тут как раз затем, чтобы бороться с этой… мерзостью.
Заметив мои приподнявшиеся брови, он уточнил:
– С одичанием, будь оно неладно.
И заговорщицки подмигнул:
– Сами-то, небось, от жены, от детей сбежали? Чтоб в такую дыру, да по доброй воле…
Наверное, при слове «жена» на моём лице всё же отразилось что-то нехорошее, болезненное; Марк осекся. О цели моего визита этот человек знал: с главным лесничеством Рощи я связался ещё на Земле, перед вылетом.
– Это и есть… Знаменитый Лес Рощи? – я мотнул головой в сторону границы.
– Не совсем, – Марк нахмурился. – К счастью, до глубокого Леса отсюда далеко. Точнее, до него отовсюду далеко.
Я ощутил то ли разочарование, то ли облегчение. Но, если по чести, в первую свою поездку на Рощу я вообще не выезжал дальше космопорта.
– Не о том переживаете, товарищ Полузайцев. Поверьте, некоторые вещи лучше один раз увидеть, чем сто раз увидеть. Желательно – на фотографии.
Он снова засмеялся.
– По роду деятельности я — станционный смотритель. Долгое время служил на Марсе, – отсекая возможные расспросы, пояснил я. – Как только узнал про Леопольда, сразу сорвался...
Лесничий многозначительно хмыкнул, но промолчал.
«Секретничаете, гость заезжий?» – как будто читалось в его глазах.
***
Мы забрались в припаркованный у обочины внедорожник, чудовищно древний и грязный, казалось, помнящий ещё Третью мировую войну. Змеёй заскользила дорога.
А ведь когда-то Рощу негласно нарекли «Новой Землёй»! Кислородная атмосфера, вполне «человеческий» климат. Сколько было надежд!
– Не обманывайтесь, – Марк словно прочитал мои мысли. – Всё, что вы видите, – благостные последствия терраформации. И поля, и гектары садов, и даже эта дорога. Сколько агробиологи бились с этой ненормальной почвой!
Грузные сельскохозяйственные роботы вяло передвигались по полю. Работают на малой мощности? Конечно, ведь поселенцев осталось немного. Если Рощу окончательно покинут люди, как скоро всё это приберёт к себе Лес?
Граница – всё ближе.
Недорытый ров, недостроенные стены. Исполинские деревья напирали на них как великаны, штурмующие ворота. Развалины тянулись на пару километров. Ничтожное расстояние, учитывая размеры «зеленого» покрова Рощи. Когда-то Лес хотели отгородить от жилья, но работу забросили на полпути.
– Вы действительно думаете, что эти несколько метров бетона смогли бы кого-то защитить?– лесничий окинул границу презрительным взглядом. – Кстати, хотите сказку расскажу?
Я отказался, но Марка это не остановило:
– В один богатый дом однажды приходит зверь-демон. Он ложится на хозяйскую постель и засыпает. Семья не знает, что делать. Зверь силен: его не убить. Бежать бы, – но не позволяет гордость. Вид спящего демона пугает, и они ставят вокруг него бумажную ширму. Она достаточно плотная, чтобы жуткий силуэт даже не угадывался за ней. Отец, мать и дети молятся своим богам: пусть зверь развеялся к утру! После они ложатся спать. Спокойные и счастливые… Как думаете, чем закончится эта история?
– Будем надеется, что их боги не зря едят свой хлеб.
Прибаутки лесничего меня не особенно занимали. Я думал о Леопольде. Пять лет назад, в космопорте Ростков, мы много раз вместе выпивали. Собеседником этот паренёк был преинтересным. Он с детским восторгом рассказывал о градиках. Звал в гости. Шутил:
«Если разобраться, эта планета – одна сплошная фантастика!»
Теперь мой друг Леопольд Утёсов, лесничий градика Зелёная Тишина, мёртв.
– Дальше уж вы как-нибудь пешком, – Марк хлопнул по рулю и затормозил. – Сыт по горло этим гнилым городишкой! Если что, я тут, в лесничестве обитаю. Главное, корни тут не пустите!
Учитывая некоторые события, имевшие место на Роще, шутка была не вполне хороша. Но, похоже, Марк был из тех клоунов, которым зрительское одобрение не нужно.
***
«Градик». Вспоминается что-то чеховское, камерное. Какой-нибудь провинциальный городишко конца девятнадцатого столетия.
Градик… Град дик. Дикий город. Уже не так безобидно звучит, не правда ли?
Среди русскоговорящего населения, коего в северном полушарии планеты большинство, этим словечком «обзывали» все городки и деревеньки.
***
«Зелёная Тишина»… От названия неуловимо веяло чем-то тюремно-психиатрическим.
Когда-то здесь трудилась небольшая метеостанция. Но из-за постоянных поломок долго она не просуществовала.
Ничем «зелёным» в поселении и близко не пахло. Градик был до тошноты бесцветен. Серые кубы домов кучковались в низине, как притаившиеся диверсанты. Плоские крыши, облепленные солнечными батареями. Узкие щели окон, напоминающие средневековые бойницы. Конечно, солнце Рощи жестоко, но…
«Господи… И в таких условиях здесь живут люди?» – ужаснулся я.
А чего я хотел? «Лубочной» деревеньки с бабой-ягой на завалинке, как сказал бы мой новый знакомый? Вокруг – чужая планета, а до Земли — миллионы световых лет.
Ни одного деревянного строения. Слухи не врали: деревья на Роще больше не рубили.
Над пустыми улицами мрачным призраком реяла нездоровая тишь. Она облепила градик, как стая мух – гниющего мертвеца. Казалось, холодный обруч безмолвия сковал каждый дом, каждого человека, каждую живую тварь, – от голосистой пичуги до резвого жука.
Впрочем, на Роще насекомых и птиц никогда и не было.
«А вот и первые "аборигены"», – подумал я, тут же смутившись своих мыслей.
Молодая, очень смуглая девушка сидела на земле и, не глядя, вязала нечто, напоминающее корзинку. Вязала из гибких пластиковых трубочек. Взяться настоящей пряже здесь было неоткуда. Ловко танцевали тонкие пальцы. Взгляд девушки был устремлён в сторону леса.
–Поглядите, как Вирсавии с утра поют! – сказала она, медленно оборачиваясь. – Какой он сегодня шумны!
Её глаза напоминали плоды каштанов.
Меня трудно удивить прекрасной девушкой, – и всё же я был удивлен. В годы моей юности красота стоила недорого: каждый второй мог позволить себе «операцию красоты». Улицы заполонили люди с одинаково правильными чертами лица. Настоящая, нетронутая скальпелем внешность казалась мне чем-то вроде оазиса в пустыне.
– А мы вас ждали, – проговорила юная горожанка. – Вы к нам… оттуда? Из космоса?
Улыбнувшись, она ткнул пальцем вверх.
«Ага, зелёный человечек, не иначе…»
Девушку звали Сона. В ответ на мои вопросы она лишь загадочно улыбалась.
– Дед Грибоед знает. Он всё знает, – заговорщицки подмигнула девушка. – Да только смурной он стал. Сидит, горюет дни напролет.
Я хотел уточнить, не от ума ли, но осекся. Шутка грозила уйти в молоко. В градике не было даже библиотеки. А иные блага цивилизации вроде межпланетных сетей интернета сюда отродясь не добирались. Лес глушил сигналы, частенько убивал электронику. Такие поселения зачастую оказывались в почти полной изоляции. Почти – потому что кое-что все-таки работало. Например, сверхмощные передатчики.
Едва ли ими пользовались часто. Культурные и экономические связи с цивилизованным миром постепенно прекращались. Ученые и исследователи на Рощу больше не прилетали. Медленно пересыхала река жизни.
***
Он был ошеломляюще, беспросветно стар. В густой бороде, как рыбы, попавшие в сеть, барахтались похожие на травинки цветные бумажки и кусочки фольги. Смуглое лицо, напоминающее сухую древесную кору, было выжжено безжалостным светом Давида,– звезды, что дарила тепло и свет планете под именем Роща.
Дед-Грибоед, ссутулившись, сидел на крыльце дома, где жил и умер мой друг.
– Добрый день! – первым заговорил я, и… вдруг остановился, запнулся.
Слова, оказавшись неожиданно громкими, сорвались с губ, как летящие в пропасть камни. Взгляды столкнулись: мой и старика. Воздух наполнился молчанием, – выжидающим, изучающим, вязким. Я будто вступил в застывающий бетон.
Это длилось чуть больше минуты.
– Голову-то хоть прикрыли бы, – бросил мне старик, приветственно махнув рукой.
– Зачем?
– Так ведь своя же, не чужая! Дядька Дава нынче припекает… Ой как! – хлопнул дед себя по затылку. И улыбнулся.
Напряжение схлынуло, отступило.
О смерти Леопольда я узнал полторы недели назад. Неделю занял перелёт.
– Вы его уже… похоронили?
– Нет, – дед мотнул головой. – И не подумал бы. Грешно такую красоту портить!
Я подумал было, что ослышался. «Красоту»?..
По телу пробежали мурашки.
***
Леопольд Утёсов лежал в объятиях травы, как младенец, туго запеленатый матерью, как жук, попавший в паучью паутину. Тонкие стебли Русалочки обвили его руки, забрались под рубашку, стянули шею, словно голубой шарф. Только лицо осталось нетронутым. На ощупь трава казалось обманчиво податливой. Мягкой, как атласная лента...
Разорвать пополам хотя бы одну травинку было не проще, чем разрезать маникюрными ножницами стальной канат. Она проросла прямо сквозь пол. Вот она, насмешка Леса над цивилизацией!..
Я коснулся рукой холодного лица моего друга. Дёрнувшись, несколько травинок угрожающе покачнулись. А может, то был просто ветер, заскочивший в комнату через открытое окно?
– Вы бы не трогали. Пусть он… зарастёт, – хмуро и торжественно проговорил старик.
– Вы не могли бы уйти ненадолго? Хочу попрощаться, – тихо сказал я.
Дед-Грибоед, помедлив, кивнул.
«Зелёные похороны»… Странное название, учитывая, что цвет Русалочки – кислотно-голубой. Говорили, что эта трава чувствует смерть. Она прорастает сквозь мёртвое тело, и постепенно растворяет его, не оставив даже костей. В поселениях, что «присоседились» рядом с Границей, это явление принимали за почести, оказанные человеку Лесом. Но документальных свидетельств не было. И вот, я узрел воочию одну из легенд Рощи.
Иногда ровные, словно очерченные циркулем, поляны Русалочки находили и в Лесу. Кого, интересно, она там хоронила? Трава-санитар… Идеальная система. Существовал бы ещё на Роще животный мир! Да хоть что-нибудь, кроме одинаковых, как клоны, Вирсавий!
Мне вспомнилась фигура, изгибающаяся под невообразимыми углами в безумных прыжках.
Чушь, пустое…
Я осторожно осмотрел тело Леопольда. Никаких признаков насильственной смерти. Все органы были в прекрасном состоянии. Анализатор не показывал ядов и вредных веществ. Как будто у молодого, здорового мужчины попросту во сне остановилось сердце. Я быстро сохранил на медицинский фотоаппарат все биоданные и голографический снимок. Рассмотрю вечером всё подробно.
Избавляться от травяного кокона я не стал.
– Пришел тут к нему, а он вона как… лежит, – мрачно сообщил старик. – Я этому Марку, как его там, позвонил. А он даже и не приехал!
«Причина смерти – инфаркт», – сухо говорилось в сообщении, которое я получил на Земле. Такую формулировку часто используют, когда на какой-то отдалённой планете понеизвестным причинам умирает человек. Стандартная отписка.
– Я слышал, что Леопольд обучал вашу молодежь. У него ведь были друзья? Я бы хотел больше узнать о нём… О том, каким он был.
– Можно! Да только люди у нас не очень-то разговорчивые. Как встанут в круг, так и не дозовёшься! – пробурчал он, вроде бы и с осуждением, но улыбаясь в бороду. – Сону спросите! Она говорливая. Часто с Лёнькой гуляла.
***
Старик пригласил меня к себе «на чай» (отвратительное пойло, напоминающее по запаху жидкость для мытья посуды) и хлебцы (по вкусу – что-то вроде солёной бумаги).
– Такое уж нам привозят, – извинился дед. – Говорят, урожай опять погиб. А здесь-то без ваших удобрений что вырастишь?
Мне стало совестно, и я предложил угоститься сверхполезными космическими булочками, которые выдают при дальних перелётах. Грибоед подобрел и рассказал, что молодой лесничий последние недели подолгу не выходил из дома, – то ли болел, то ли душой повредился.
– Уж мы его уговаривали пойти погулять, постоять, а он ни в какую!
О том, что такое, собственно, грибы, старик имел весьма смутное представление, а Грибоедом прослыл лишь потому, что «Грибоедин»:
– В мою молодость-то в обиходе ещё фамилии на Роще были. Обозвал кто, и вот, приклеилось.
Дедок постучал пальцем себе по лбу:
– За дикаря-то дремучего меня не принимайте! Я восемь лет в Листове прожил. Глухомань-то из ушей поотряхнул. Уехал прямо перед тем, когда вышло там сами знаете что. Корни-то всё равно здесь…
Листов. Культурный и научный центр. Первый крупный градик.
Сейчас это название ассоциируется с не поддающимся описанию кошмаром.
***
Домик, в котором меня поселили, счёл бы очень скромным даже монах-аскет. Я бы выразился просто: каменный мешок.
Бедный Лео!.. После стольких лет на Роще сложно вернуться в цивилизованный мир. Не все исследователи выдерживали изоляцию и информационный вакуум: у многих начинались проблемы с психикой; бывали и случаи самоубийств.
«И что я, в таком случае, здесь забыл?» – горько усмехнулся я своему отражению в мутном зеркале.
Что вообще происходило, когда на Роще совершалось… преступление? Этим занимались всё те же лесничие, – если проступок касался муниципальной собственности или жизни и здоровья граждан галактики. На внутренние разборки поселенцев всем было плевать.
***
Время двигалась раздражающе медленно, как сварливая старуха, волокущая на своем горбу неподъемную ношу. Раздражала духота, раздражала сухая тишина. Раздражало всё.
«Если перелезть через развалины, и идти, не оглядываясь, вперёд – не час, не день и не два, – покажется ли чаща Больших Вирсавий, тот самый фантастичный Глубокий Лес?»
Едва ли.
Да и я бы скорее в петлю залез, чем пошел туда.
Жители градиков в Лес не ходили. Что там делать? Голая, твёрдая земля, да огромные деревья, от которых без особых приспособлений не отпилить даже кончика ветки. Вечный сумрак, рожденный шатрами густых крон.
«Растительный мир Рощи беден, как последний нищий с самой захолустной колонии!» – сказал мне однажды Леопольд.
Мы познакомились с молодым лесничим ещё на Земле и вместе прилетели на Рощу. Я – по работе, а он – просто так.
«Разве первые колонисты не исколесили планету вдоль и поперёк?» – удивился тогда я.
«И что? Везде одинаковый пейзаж: Малые Вирсавии, редкие поляны травы… Ни насекомых. Ни животных. А Вирсавии-исполины? Этот гигантизм ничем не оправдан. В таких условиях им вовсе незачем иметь такие монструозные размеры!»
С точки зрения биологии экосистема Рощи, вообще нежизнеспособна. Как деревья обмениваются со средой, ведь одной Русалочки как растения-симбиота явно недостаточно?
Вопросы без ответов. Лес Рощи не подчинялся привычным нам законам природы.
Леопольд признался, что хочет разгадать эту загадку. Эх, родиться бы ему лет на сто раньше, в эпоху научного подъема! Сейчас человечество мало интересовалось подобными «глупостями». Бушевал экономический кризис.
***
Сон не шел. Слишком многое довелось увидеть и пережить. Я чувствовал себя мальчишкой, которого в один день разом сводили в цирк, зоопарк и кино. Стрелки старинных механических часов – обычного явления там, где век электроники недолог, – показывали половину четвертого. Близился рассвет. Я с усилием закрыл глаза.
И через мгновение вскочил.
Кровать покачивалась, словно дрейфующее меж волн суденышко. Пол и стены вибрировали. Сотрясались мелкой дрожью. Землетрясение?!..
В воздухе прокатился гулкий, рокочущий звук. Словно удаляющийся удар колокола.
Дрожащая стена успокоилась под моей ладонью. Всё стихло, оборвалось. Мир замолчал. Абсолютно замолчал. Я перестал слышать собственное дыхание: уши словно залило воском. Сердцебиение замедлилось. Холодная, сырая пустота заполняла тело, как молоко – стеклянный сосуд. Будто я упал зимой в мокрые простыни, будто тысяча мертвых рук разом поймали меня.
Скверные ассоциации.
«Не думай о таком! Вообще не думай!» – мысленно шептал я, осознавая, что думать все-таки надо, иначе недолго и сойти с ума.
Сердце сковал необъяснимый, иррациональный страх того, что эта осязаемая тишина проникнет дальше, заглушит мои мысли, сотрёт мою личность. Я не смог бы с уверенностью сказать, сколько всё это длилось. Сидя на полу, обхватив голову руками, я ждал. Всё закончилось разом. Мир стал прежним: в него вернулись звуки. Тяжесть, давившая на грудь, отхлынула.
Шаркая ватными ногами, я подошел (правильнее сказать, «подполз») к окну и дёрнул жалюзи.
Ночь Рощи подслеповато щурилась, пытаясь разглядеть силуэт сутулого мужчины сквозь узкую щель окна.
Я обессилено рухнул на кровать и забылся тяжелым, нездоровым сном.
Впервые за долгое время мне снилась Аня.
Вот она стоит перед зеркалом, примеряя платье. Юная студентка, выскочившая замуж на первом курсе.
«Мы летим на Марс! Мы будем жить на Маа-арсе! – Аня смеётся. – Потому что мой жених очень-очень умный!»
Свадьба. Я беру жену на руки под гром аплодисментов.
А это – тоже свадьба? Да, только «медная». Вечеринка. Подарки. Только Аня куда-то уехала…
Чудовищно правильное лицо. Чужое. Холодное.
«…Я так захотела! Ты бы никогда не разрешил мне сделать операцию! Думаешь, мне хочется… состариться? С тобой?!»
Огненный дождь. Нереальный, искусственный, как картинка из старого фантастического фильма. Этого не может быть на самом деле. Не в моем мире. Не в моей жизни.
Анна – заплаканная, дрожащая. Такая родная. Размытое пятно на экране коммуникатора.
«Саша, я не знаю, что делать!!»
Голос едва прорывается сквозь помехи.
«Аня, не паникуй!» – я кричу, не слыша собственного крика.
Связь обрывается.
Вместе с ней – и мой кошмар.
***
На следующий день я связался по передатчику с Марком. Но мой сбивчивый рассказ его скорее насмешил, чем напугал:
– Нервное это всё! Панических атак никогда не было? Могу подсобить со снотворным!
– Послушайте, но я абсолютно уверен, что… – я запнулся, не зная, как объяснить, что же произошло.
На ум приходило только одно: «Безмолвный крик». Необъяснимое и страшное, как все египетские казни, природное явление Рощи. Природное ли?.. Кто бы знал.
– Не смешите меня! – отрезал лесничий. – Если бы, чисто гипотетически, это вдруг произошло, вы бы со мной сейчас не разговаривали.
Верно. Я бы ни с кем на этом свете больше не разговаривал.
– Может, вам лучше уехать? Как говорится, умер «Аким» — и чёрт с ним…
Я чуть не задохнулся от такой наглости.
– Уеду. Но не сейчас, – холодно ответил я.
Мне хотелось понять. Почему молодой доктор социологии Леопольд Утесов после пары коротких поездок на Рощу решил бросить карьеру, друзей и любимую девушку? Что такого он обнаружил в маленьком градике?
А ещё… Меня гложило чувство вины. Ведь я столько лет не вспоминал о своём друге.
***
Горожане смотрели настороженно, – впрочем, без агрессии. Отвечали односложно: всё больше молчали.
Народ Рощи многолик; но тяжёлая рука Давида стёрла все различия: волосы выцвели, кожа потемнела, стала сухой. Обнажились кости, под глазами залегли круги.
Ранним утром выстраивалась к единственному колодцу молчаливая очередь. Набрав воды, люди разбредались по домам, шаркающей, рваной походкой, – словно боясь лишний раз оторвать от земли ноги. Я нагнал одну женщину, закутанную в серое тряпьё, и помог донести ведра. Она поблагодарила кивком. Попытался завязать разговор, вспомнил невзначай Леопольда.
– Хороший был. Зря не болтал, – пробормотала поселенка хриплым шепотом.
Вдруг женщина поймала меня за плечо и настойчиво отодвинула в сторону. Я послушно отошел, думая, что загораживаю солнце. Но нет: она жаждала поймать взглядом Лес, выглядывающий в просвет между домами.
Я не смог добиться от неё даже имени. И с ужасом осознал, что с трудом смогу назавтра узнать её или как-то выделить из толпы, – настолько сильно поселенцы слились в безликую массу, единую не внешностью даже, – выражением лица.
«И это с моей-то фотографической памятью! Теряете форму, товарищ Полузайцев!» – пристыдил я сам себя.
Обитало в градике от силы человек пятьдесят. Самой юной из них оказалась Сона, – тем, кого Дед-Грибоед звал «молодежью» было около тридцати. Ни одного ребёнка я не увидел. Как позже мне пояснил Марк, тут обошлось без всякой «лесной мистики». Длительный приём дешёвых биодобавок вызывал у многих женщин проблемы с яичниками.
«А без "космических" витаминов тут быстро двинешь кони», – развёл руками лесничий приграничной области.
Полностью обойтись без таблеток было нельзя. Домашний скот, привезённый в своё время на Рощу, погиб: животные отказывались от еды, вели себя неадекватно. Это приписали влиянию магнитного поля планеты, но толком объяснить так и не смогли.
***
Я безуспешно пробовал чинить компьютеры на метеостанции. Двадцать лет запустения – для микросхем не срок. Но половину деталей растащили, провода – выдрали. А где достать замену?..
– А я думал, вы, космические, все «рукастые», технику на раз исправляете, – хмыкал старик Грибоед, наблюдая за моей вознёй.
Пришлось оправдываться:
– Я ведь геолог недоучившийся, с Земли нечасто выезжал…
Очередная ложь выскользнула как-то сама собой, словно кусок мыла из мокрых пальцев. И не противно даже! Правду говорят: некоторые маски снимаются только вместе с кожей…
***
– Можно? Тут открыто!
В комнату тихонько проскользнула Сона. Странно. Мне показалась, что я запер дверь.
– Я здесь часто бывала, когда он живой был!
Пришла поглядеть, чем занимается в доме умершего лесничего «человек из космоса»?
Тело Леопольда уже почти скрылось под густым ковром Русалочки. Это зрелище юную гостью совсем не тревожило.
Сегодня я с удивлением узнал, что Сона не умеет читать и писать. И не только она. Худо-бедно владел грамотой лишь Дед-Грибоед.
Я осторожно спросил, не ссорился ли с кем-нибудь Леопольд.
– Что вы! Его все любили! Хороший, добрый мальчик…
«Мальчик?» Девочка моя, да ведь он был лет на десять тебя старше!
– Он ведь сначала никак не мог решить, улететь или остаться в Тишине надолго. Странный такой. Зачем – сомневаться, мучиться? Не понимаю… – девушка удивлённо пожала плечами.
Комната казалась почти нежилой. Коммуникаторами Леопольд не пользовался. Книг, судя по всему, не читал. Пустые полки, пустые стены.
– А вы за шкафом посмотрите! – посоветовала Сона.
Совет оказался не напрасным.
Я держал в руках толстую тетрадь.
Наброски. Дед-Грибоед, Сона… Другие жители градика. Потом – множество страниц, закрашенных бирюзовой краской. Никаких линий и точек. Ровное море цвета.
– Так он представлял Лес. Как нечто необъятное. Неописуемое, – проговорила Сона, заглянув мне за плечо. Я внимательно на неё посмотрел. Для девушки, никогда не покидавшей Зелёную Тишину, она довольно складно рассуждала.
В конце тетради прятались стихи. Я пробежался глазами по первым строчкам:
Посмотри, как умеет молчать лес!
Так никто не умеет молчать.
Коль пришёл к нам, становись в круг!
Становись, и будем стоять.
Вдруг из тетради вывалился листок. Я едва успел поймать его. Мятый, края – то ли оборваны, то ли отгрызены.
На рисунке рассыпались жёлтые и голубые шары, хвостатые кометы и скопления маленьких точек. Они едва угадывались под несколькими слоями маркера. Густая, темная синева почти поглотила лист. Нетронутым остался лишь один уголок, одна крохотная звездочка.
Сона ловким движением выхватила страницу из моих рук.
– Моё! – девушка прижала бумагу к груди. – Это моё! А Леня забрал!
На один миг мне показалось, что я узнаю в нагромождении цветных шариков пару знакомых созвездий. Может, юный лесничий показывал девушке звёздные карты?
– Что это, Сона?
– То, что будет. То, что случится однажды, – тихо произнесла девушка серьезным, почти не своим голосом.
И тут же заулыбалась, будто спохватившись:
– Это шутка! Леня меня учил делать рисунки! Мы так шутили!
– Вы были… вместе? Ты и Леопольд? – смутившись, спросил я.
Сона грустно покачала головой:
– Да нет. Тут другое! Мне просто нравилось… говорить с ним, понимаете?
– А ты сама как думаешь, отчего он умер?
– Он просто устал. Лёг отдохнуть, а вставать не захотел. Так ведь бывает, правда?
***
Коттедж Марка выглядел уютным, почти земным. Разве что, слегка напрягал возведённый со знанием дела забор, да кружева колючей проволоки.
«Гостям здесь не рады», – покосился я на своего собеседника.
У лесничего градика Листов имелся полноценный бункер на километровой глубине, датчики движения и взвод роботов-телохранителей…
От безмолвного крика это никого не спасло.
Костёр зеленовато мигал, треща, как старые кости.
– Люблю смотреть, как они горят! Ради такой древесины и вправду можно потерять голову! – Марк Волкович красноречиво провел пальцем по шее.
Я отшатнулся, озарённый внезапной догадкой.
– Спокойно!.. Это старые запасы, тридцатилетней давности.
– И вы не боитесь, вот так…
– Вы что, верите в сказки про «лесное сверхсознание»? – он взглянул на меня почти с жалостью. – Будь моя воля, разнёс бы эту планетку по камешку, а всех жителей – вывез! Пока они окончательно в дикарей не превратились.
«Дикари»… Такое слово мало подходило молчаливым людям, которых не интересовали способы производства спирта, фанатичные религиозные воззрения и драки за «место под солнцем». Я бывал на разных планетах, и видел, что делает изоляция и отсутствие нормальной законной власти с представителями homo sapiens.
«А я бы хотела жить в лесу! В маленьком домике. Мы с тобой, и никого вокруг!»
Аня… Интересно, понравилось бы тебе здесь?
Я представил свою жену на месте Марка, у этого чахоточного костра… Нет, пустое.
– …Красотуля она, ага? Уже запали, небось? Ну да, глазки, как у оленёнка, да и фигурка — весьма.
Уж не про Сону ли он?! Да что он себе позволяет!
– Я бы попросил…
– Девчонка – лесёныш, – мрачно сказал Марк с таким видом, будто это всё объясняло.
– В каком смысле? – не понял я.
– Так их называют. Мать рожала её в Лесу. Очередное бредовое суеверие! Будто бы такие детишки вырастают здоровыми да разумными. А по мне, так они вырастают… со странностями.
Он покрутил пальцем у виска.
– Но ведь… Граница? – поражённо пробормотал я.
Марк рассмеялся:
– В гробу они границу видели. Ваш Леопольд многое мог бы про поселян порассказывать. У него было с десяток разных дневников. Всё писал, зарисовывал…
«С десяток»? А я ведь нашёл всего один.
– Если сто тысяч человек одновременно встанут в круг, и помолчат, как Лес, Глубокая Глубина выплеснется во всё, наполнит всё и станет всем. Краткое станет долгим, конечное – бесконечным, а все Малые Вирсавии станут Большими… – нараспев произнёс молодой мужчина.
– Что это? Фольклор поселенцев?
– Если бы! – лесничий хохотнул. – Мемуары Рональда Коллинза, одного из выживших после путешествия в Глубокую Чащу. Того самого учёного, что умер в психушке.
– А вы… – подумав, спросил я. – Что вы делаете здесь?
– Намекаете, что моё место в лунном мегаполисе, а никак не на этой убогой планете? – он улыбнулся, но улыбка дёрнулась и вышла жутковатой. – Скажем так: однажды я сделал неправильный выбор, и теперь вот расплачиваюсь…
Искривившись, его лицо застыло, как треснутая маска. Стало ясно, что откровений больше не будет.
Неразличимый в темноте, Лес дремал где-то вдалеке, как зверь за бумажной ширмой.
***
Потянулись однообразные, бессмысленные дни.
Я помногу и подолгу спал. Невероятно яркие сны заполняли мой разум. Я видел рощу гигантских деревьев; их листва сияла, как солнечная корона. Вот они выпускают корни и творят вокруг себя мир, место, где можно стоять кругом.
Лес оброс планетой, – словно тень отбросила человека…
Нестройных хор творил песнь, состоящую из пяти лишь слов:
Мы – Лес, мы хотим расти!
Мне снилась синегривая Вирсавия, нависшая над градиком, как любопытная женщина. Дерево плодоносило, – плодоносило лицами, лишёнными всякого выражения, круглыми, как половинки яблок. Все, кого я знал и о ком забыл, падали под ноги, устилая дорогу. Я искал лицо Анны, но находил лишь свои, – смятые, почти неузнаваемые.
Один из снов повторялся почти каждую ночь, из раза в раз. Он неизменно пугал меня: таким реальным он казался.
Два человека, стоящие друг напротив друга. Один из них – Леопольд Утёсов, а второй… Он чем-то напоминал Марка, но был выше ростом, с седыми, как у деда Грибоеда, волосами. Однако, настоящая старость ещё не коснулась незнакомца. Он дышал угрозой и какой-то злой силой... Я всегда видел лишь его спину. В конце видения лицо Леопольда вдруг наполнялось отчаянным страхом, а его собеседник замирал, будто замечая, что за ним наблюдают.
«Сейчас он обёрнется», – думал я с ужасом, и сон сменялся явью, серыми стенами дома-карцера.
Каждый день я говорил себе: «завтра». Завтра я покину это место. Но завтра наступало, а я всё ещё был на Роще.
«Что же я делаю? Что я пытаюсь найти?»
***
Со стариком-Грибоедом мы быстро сблизились. Он умел рассказывать, а я – слушать.
Я старался избегать разговоров о Листове. Но в один день дед заговорил сам:
– Мы тут тихо живём, а там… разное творилось. Уж видно, довели они Лес, раз он закричал, бедолага!..
Когда прозвучал крик тишины, там отмечали праздник, кажется, день основания градика. Люди смеялись и танцевали в свою последнюю ночь.
Кто-то говорил: лучше бы они просто умерли. Но такое...
Лес пришел в город. Наполнил всё и стал всем.
Почему именно Листов? Да, горожане рубили деревья. Доходы от продажи древесиныпозволили всем жить на широкую ногу. Но такое случалось и раньше. Когда люди высадились на планету, были сожжены сотни километров леса. Почему Вирсавиям понадобилась почти сотня лет, чтобы решиться на самозащиту?
***
Ко мне часто приходила Сона. Нет, ничего «криминального». Я пытался её учить, но вскоре сдался. Она легко запоминала на слух огромные куски текста, но читать не могла.
– Что такое – весна? – вдруг спросила девушка.
Я, было, пустился в нудные объяснения про смену сезонов, но понял, что Сона хочет услышать совсем не это.
Весна… Как объяснишь словами, если литературным талантом Бог обидел? Тёплое дыхание ветра, ласкающее волосы. Робкое чвирканье синиц, – да беззастенчивые вопли любвеобильных дворовых котов. И с каждым днём крепнущее ощущение победы жизни над смертью.
Я о таких «глупостях» давно и не помышлял.
– Не надо слов, – лицо девушки вдруг прояснилось. – Я поняла.
И весной, и осенью, и летом, – на Роще всё едино, у Вирсавий не опадают листья, а земля всегда пуста. Зимой резко падает температура, и приходят холодные шквалистые ветра.
– Наша весна, вечная весна – там, в сердце Леса. Как будто далеко, но на самом деле, – пара шагов, пара минут молчания. Только нужно правильно молчать. Молчать, как Лес!
Сону считал «чудаковатой» даже Дед-Грибоед. Однажды он сказал:
«Сложно ей с людьми. А с Лесом-то проще! Вы вот всегда раздумываете, сомневаетесь, – так или не так? А он всегда делает так».
Уж не знаю, что меня тогда больше поразило: то, что старик на полном серьёзе считал Лес разумным существом, или то, что он называл людей «вы», – будто сам не принадлежал к человеческой расе.
Осень уже подбиралась к Зелёной Тишине. Вечерами налетал пронизывающий ветер, раскачивая тощую метеовышку и неисчислимое сестринство Малых Вирсавий. Деревья медленно колыхались из стороны в сторону, как исполины в цветных шапках, исполняющие ритуальный танец.
***
Мёрзлым утром, меня разбудило неслыханное: брань! Марк ругался с дедом-Грибоедом.
– …Сжечь всё!! К чертовой матери! Уж если бы захотели, смогли бы!
– Сколько не жги, а до корней не доберешься. Корни-то, они глубоко сидят, – очень спокойно пробурчал дед, приглаживая бороду. Не похоже, чтобы крики Марка его особенно занимали.
«Вот, значит, как на Роще разносятся звуки!..» – покачав головой, я отвернулся от окна.
– Я вас всех выведу на чистую воду!
О чём они?..
Ветер переменился: до меня долетали лишь обрывки фраз.
– …А Недозайцев этот хрен знает, чем занимается, только с девчонкой сюсюкает! Я – другой! Плевать я хотел на ваши закидоны и традиции! Одного парня уже угробили, мать вашу!
«"Умер Аким, и чёрт с ним", говорите? Ну-ну», – я подавил невольную улыбку.
И поймал себя на мысли, что постепенно начинаю Марка Волковича... уважать? Возможно. Ведь, поди ж ты, не уехал, не бросил градик на произвол судьбы.
А ведь мог. Его контракт закончился ещё год назад.
А всё-таки, – зачастил в градик лесничий приграничной области! Не первый раз ведь гуляет по Зелёной Тишине, хоть здесь ему и не рады. Соскучился по общению с «цивилизованными людьми» вроде меня? Не похоже. Те, кто плохо переносит изоляцию, надолго на таких планетах не задерживался.
Позавчера он остановил на дороге Сону и что-то ей долго втолковывал. Глаз у меня был намётанный: не имел Марк на девушку никаких «видов».
– Эй! Надо поговорить! – закричал я, выбегая из своего жилища. – Постойте! Ма-арк!!
Разумеется, он меня услышал, но, – вот же хитрый жук! – даже ухом не повёл, только шаг ускорил.
Горожане. Я только сейчас их заметил. Они рассыпались по обе стороны улицы неровной кучей, как растревоженные шумом вороны. Разом, как по команде, все повернулись ко мне. Я вдруг почувствовал себя шкодливым ребёнком, разбившим в музее вазу за пару миллионов галактических долларов.
– Здесь не кричат, – выдохнул один мужчина со смазанным, лишенным всякого выражения, лицом.
Сказал – словно тюк тряпья упал на солому.
Я замолчал. Не потому, что так уж боялся, – нет, дала о себе знать многолетняя привычка, почти инстинкт, въевшийся в кожу. Наблюдай, не вмешиваясь. Стой и смотри.
Сона стояла чуть поодаль. Её молчаливый укор царапал спину.
– Скажи, чего от тебя хотел Марк? И от… остальных? – полушёпотом, как было принято в градике.
– Он такой глупый, – с полуулыбкой проговорила девушка. – Всегда задаёт неправильные вопросы.
Вдруг она сделала шаг вперед и быстро шепнула на ухо:
– Был бы Лёня здесь, давно бы прогнал его. Он всегда Марку говорил: не приезжай к нам! А паёк привозил сам.
Её сухие губы на миг коснулись моей щеки. Сона смутилась, как ребёнок, случайно выдавший незнакомцу свой секрет.
***
В век, когда во время дальних перелетов заставляют отключать всю персональную технику, бумажные книги обрели вторую жизнь.
Одна из них, в мягкой аляповатой обложке, лежала на краю стола. Я прикупил её перед путешествием. В отделе эзотерики.
«Молчание Рощи». Рональд Коллинз.
Похоже, мы с Марком одинаково мыслим. Наверное, он здесь много читает. А я – не помню, когда последний раз брал книгу в руки.
Самое время.
В первую поездку эта планета для меня ничего не значила. Очередная умирающая колония. Я посмеивался над юным Леопольдом Утёсовым, видящим в Роще едва ли не смысл жизни. Задающим невозможные вопросы, – то ли мне, то ли себе самому:
«Что, если Безмолвный крик – это вовсе не реакция на раздражители, а способ общения? Единственная возможность заявить о себе?»
– Вот вы, скажем, видели Большую Вирсавию? – спросил он однажды.
– Это где-то там, далеко. Нужно долго лететь на север…
– Чушь. Чтобы добраться до той самой чащи, нужно пройти через лес Вирсавий Малых. Двигаться сквозь, а не над лесом. И вовсе не факт, что путь откроется.
Однажды – открылось. Ящик Пандоры сам приподнял крышку. Сундук Рощи обнажил двойное дно. Исследователи ни на что особенно не надеялись. Отправились осмотреть внезапно появившуюся огромную поляну Русалочки, взять образцы. Пошли пешком.
И пропали.
С группой потеряли связь: не смогли найти даже со спутника.
«Никому не могло прийти в голову, что в привычном мире нас уже нет. Мы переступили грань. Перешли границу. Как в русской сказке: дворец в утке, утка в яйце, а яйцо на кончике иглы. Или там было иначе?..
Я мало что помню. Мой отряд не забрался так далеко. Те, кто шел впереди... Они всё и увидели. Большие Вирсавии. Другое небо, и солнце — другое. Лес под кожей леса. Мир внутри мира. Но познать его нам было не суждено. Глубокая Глубина исторгла сильнейший Безмолвный Крик.
Я тоже его слышал. Краешком уха. Я успел сбежать.
Так повезло немногим.
Ветви, прорастающие сквозь кожу, корни, разрывающие тебя изнутри. Вспомните занозы, забивающиеся под пальцы, острый сук, царапающий ногу до крови, листья, плетью хлестнувшие по глазам... Дерево режет не менее больно, чем железо. Дерево умеет быть жестоким.
В людей врастали деревья. Люди становились с ними единым целым, и тоже кричали – от боли.
Лес защищает себя.
…Одно сознание, одна цель. Вечный путь без начала и конца, лишенный развилок и сомнений, ровный, как идеальные шапки крон. Вот как Он живёт. Нам никогда его не понять.
…Я всегда чувствовал на себе его взгляд. С того момента, как моя нога впервые прикоснулась к телу Рощи. Когда я, потерявший друзей, колесил по градикам, собирая мозаику из обрывков слов и слухов, Он наблюдал за мной. Жена и дочь уговорили меня бросить науку и остаться с ними в Листове, – но Лесне отвернулся и тогда. Я отпросился ненадолго на Землю, – быть может, он следовал за мной и в этот раз».
В своё время Коллинз был известной фигурой. Он многое сделал для мира науки. Но после того, как в Листове погибла его семья, Рональд окончательно потерял связь с реальностью. Он всё время твердил:
«Корни! Главное, сожгите корни!! Если уничтожить их все, Вирсавии замолчат навсегда! Сердце леса беззащитно!»
В итоге он умер, воображая себя деревом. Печальная судьба.
И ведь нельзя сказать, что к несчастному Рональду не прислушивались. И к нему, и к другим… Постепенно научный интерес сменялся паническим ужасом.
***
Сквозь грязно-бурые облака, напоминающие рваные флаги, больным прожектором высвечивал жёлтый карлик Давид-3.
Не самое вдохновляющее зрелище. Неудивительно, что поселенцы чаще смотрят в Лес, чем наверх! Роща, где твоё небо, где твой Бог?..
А я – всё чаще смотрел в глаза цвета спелых каштанов.
Сона любила сидеть у развалин стены. Здесь девушка словно оживала, оттаивала. В десятке метров от нас подпирали небосвод Вирсавии. Ближе некуда, – а я уж и привык.
– Вы молчите о чем-то нехорошем! – Сона внимательно на меня посмотрела. – Я чувствую!
«Мы оставляем Рощу…»
Несказанные слова острыми льдинками кололи губы.
Я знал об этом с самого начала. «Наверху» решение уже принято. Всех лесничих, инженеров и медиков отзовут, а те, кто не захочет улетать… что ж, это их дело.
Кто вообще помнит про Рощу, кроме кучки учёных-маргиналов да фанатов фантастики?
– Послушай, ведь ты... могла бы уехать. И дед Грибоед, и другие. В те же Ростки, к примеру. Там есть колледж, неплохая больница. Если дело в деньгах, то я мог бы…
В Ростки. Не дальше. Рожденным на отдалённых планетах получить галактический паспорт было почти невозможно.
При слове «уехать» лицо девушки резанула болезненная, злая гримаса. Я даже отступил на шаг, – так непривычно это смотрелось.
– А если мы не хотим? Об этом вы не думали? – Сона горько усмехнулась. – Мне мама рассказывала. Двадцать лет назад сюда прилетали земляне. Инженеры, военные… они тут такое творили! Ведь у нас нет документов! Мы никто, дикари! Законная власть – лесничие, а они ведь тоже – ваши!
Я опустил глаза.
«А теперь мы бросаем этих людей на произвол судьбы. Бежим, как последние трусы».
Надолго ли хватит сельскохозяйственных роботов без притока новых деталей? Сколько урожаев даст почва, лишенная удобрений, которые время от времени привозят грузовые корабли?
Убийство. Отсроченная казнь. Господи, вот что мы делаем!»
– Прости! Я не знал! Если бы у меня были полномочия решать, то… – с трудом подбирая слова, проговорил я.
Сона спрятала лицо в ладони; она беззвучно плакала. Повинуясь внезапному порыву, я обнял девушку за плечи, прижал к себе. Она не сопротивлялась, только тихонько всхлипывала.
– Я так много сказала, – покачала головой Сона, наконец, успокоившись. – Когда говоришь, другим всегда больно. Вам – больно. Жаль, что вы улетите. Лучше бы остались. Вы мне… нужны.
Девушка будто бы сама удивилась своим словам.
«Вот значит, как это…» – задумчиво добавила она одними губами.
В её глазах отразилось именно то, чего я хотел. И чего боялся. Вот так – просто. Без недомолвок, флирта и лжи. Наивное дитя!
Нет, не дитя. Женщина. Так не похожая на мою погибшую жену.
– Вы не настолько стары, как думаете. А я – не так молода, как кажусь.
– О чём ты?.. – прошептал я.
Есть такая вещь – ускользающая улыбка. Ты хочешь остановить её, поймать, а она просачивается наружу, как песок сквозь пальцы. И ты улыбаешься во весь рот, как ребёнок, и чувствуешь себя совершенно счастливым. Хотелось оправдаться, обратить всё в шутку, – но улыбка уже подобралась к Соне, скользнула на её лицо, смешавшись с легкой печалью.
Высоко в кронах под лучами Давида вспыхивали голубые звёзды.
Увы, мгновения счастья живут не дольше бабочки-однодневки. Идиллию нарушил Марк. Он беспардонно пялился:
– А я знал, что этим всё закончится!
Он издевательски поклонился Соне:
– Юное дитя, вы хоть представляете, кого обнимаете? Понимаю, связать свою жизнь с Агентом Внедрения и Надзора довольно престижно, – лесничий подмигнул.
Девушка нахмурилась, смешно, по-детски изогнув брови. Она не понимала.
Агент внедрения, в просторечье, – «оборотень». Откуда Марк узнал, Глубокая Глубина его побери?!
«Приходит он, значит, в какое-нить поселение на планете N, притворившись чёрт знает, кем… И так складно лепит, что уже через недельку вроде бы и свой. Да только имеется у товарища блокнотик, в который он все грешки людские документирует. Как, что и зачем в колонии происходит. И если что нехорошее найдет, ну, к примеру, сепаратистские настроения, – ну какое поселение не хочет от Галактического Союза отделиться, – хана колонии! Хорошо, если просто поставки временно перекроют. Бывает, что и в прямом смысле – хана. Про планетарную бомбардировку слыхали?»
Я травил эти байки пилоту, пока летел на Рощу. По привычке чесал языком, сплетая паутину лжи. Разговорились на дорожную тему, мол, кто в галактике самый страшный «зверь». «Оборотень», ясно дело! Да любой бы так ответил.
– Нехорошо стыдиться своей профессии, товарищ Полузайцев, – Марк недобро усмехнулся.
Хотелось возразить, что я уже пять лет как ушёл в отставку, да и Роще, зависимой полностью от помощи извне, грозило нечто худшее, чем засланный шпион, но… оправдываться?!
– Сначала я был рад. Думал, на Земле зашевелились, решили «осушить» это болото. А потом понял, что вы тут не по долгу службы, а так, время убиваете.
– Так много слов! – Сона, зажала уши ладонями, дёрнулась…
– Стой, где стоишь, девочка.
Я похолодел. Марк держал в руке архаичный, «доисторический» пороховой пистолет. Черное дуло смотрело прямо в живот Соны.
– Лео был мечтателем. Верил, что Лес может мыслить, привязываться и мстить… Я же никогда не забывал, что Роща – опасна. Дикий зверь за бумажной ширмой нашей наивности! – Лесничий тихо и зло выплевывал слова. – Держите руки так, чтобы я их видел!
Я встретился с ним взглядом. Нет, не блефует.
Девушка замерла, застыла. Её взгляд метался от Леса ко мне, словно ребёнок, которого зовёт с одной стороны мать, а с другой отец.
– Вот, почитайте-ка. Это ваш дружок накарябал. Я, было, подумал, что парень совсем свихнулся на «лесной» почве. А через неделю его не стало!
Марк бросил мне свёрнутую бумажку:
– Он передал письмо, когда я привозил в градик продовольствие. Ничего не сказал, словно боялся, что его услышат… Кто, интересно?
«…мы просто не видели "леса за деревьями", пойми…
….всё завязано на этой девушке, в ней всё дело…
…её имя Сона, она особенная, и…
…я почти добрался до сердца этой тайны, то, что я обнаружил, изменит…
…я не представляю, что же мне делать дальше…
…хотел бы я рассказать тебе всё…
…когда я всматриваюсь в Лес, мне становится страшно…
…не приезжай в Зелёную Тишину…»
Забудь обо мне. Не приезжай.
– Это писал Лёня. Я помню его красивые буквы, – отрешённо подтвердила девушка.
«Значит, он что-то обнаружил! Но почему он доверился Марку? Почему не улетел?!»
– Он устал. Так устал! – повторила Сона однажды сказанные слова. – Устал выбирать. Устал сомневаться. Бедный!..
На мгновение я всё же отвлёкся. Перестал следить за лесничим. Нырнул в свои мысли.
– Я не позволю, чтобы катастрофа Листова повторилась. Извини, – это моя работа, – защищать людей, – спокойно сказал Марк и нажал на курок.
Сона уже падала, а я ещё не верил. Этого не могло случиться. Не в моём мире. Не в моей жизни.
«Только не снова. Господи, только не снова!..»
Легкое тело на моих руках. В голове, – ничего, кроме пустоты.
Я медленно опустился на колени, не чувствуя рук, сердцебиения, души.
– Хватит скулить. Уверен, чтобы убить лесёныша по-настоящему, нужно сжечь Лес дотла.
«Псих! – стучало у меня в висках. – Убийца!..»
– Вспомни! – улыбнулся Марк. – Пора сделать выбор.
– Исчезни!.. Сгинь! – хрипло шептал я.
И в этот самый миг лесничий приграничной области Марк Волкович, человек, которого я сейчас ненавидел сильнее, чем может вообразить человеческий разум, исчез.
В самом прямом смысле, – его сдуло ветром, как фигуру из песка. Исчезла и Сона. Я оторопело смотрел на свои пустые руки.
Кольнула игла осознания: ведь я здесь уже был, и всё это – было: и лес за стеной, и падающее тело, и выстрел.
Вспышка воспоминаний хлестнула по мне, как сухая ветка по глазам.
***
Двое мужчин стоят друг напротив друга и разговаривают.
Один, – седой, сутулый, прячет под курткой руки; другой – молодой, кудрявый, как пудель, жестикулирует, – то прикладывает палец к губам, то что-то жарко шепчет.
Леопольд Утёсов?..
«Ты знал? Знал, что так будет, – и ничего не сделал?», – говорит его собеседник. Сухой, «металлический» голос. Словно шваркнули по листу жести.
Лица не рассмотреть: человек стоит спиной.
Ответа нет. Леопольд молчит, но глаз не опускает.
Я видел всё, как наяву – но будто со стороны.
«Я думал, что ты погиб вместе с Зелёной Тишиной»
«Ты не понимаешь», – одними губами, без надежды быть услышанным говорит юный лесничий. – Для градика это был единственный путь».
«Тогда зачем ты отправил сообщение? Я, как мальчишка, бросился на помощь. Тряхнул старые связи, чтобы попасть на закрытую планету. На меня смотрели, как на смертника. И всё ради того, чтобы услышать… это?»
Сутулый человек говорит медленно, почти по слогам. Он пугающе спокоен.
«Ты деструктивный элемент, Леопольд. Ты опасен».
Лесничий улыбается:
«Ты ведь не на работе. А мне… действительно нужна твоя помощь!»
Темноволосый кивает, будто соглашается, то ли с собеседником, то ли со своими мыслями. Да, он не сыщик и не каратель. Он наблюдает, не вмешиваясь.
Стоять не смотреть, – не преступление.
Но он – не работе. Он сам прилетел сюда.
Лицо его собеседника проясняется:
«Думаешь, жители умерли? Они просто… нет, я объясню! Я покажу тебе Лес, и потом…»
Тишину разрезает глухой хлопок. Леопольд Утёсов падает лицом вниз, – без вскрика, без единого возгласа. Его убийца отворачивается и прячет смерть обратно под куртку. Он не смотрит на тело, – смотрит на свои руки. Они не дрожат.
В нем есть что-то от Марка; но без позёрства и дёрганности.
Наши взгляды на миг встретились.
Цепкие глаза. Они блестят, как стальные крючки. Они пусты, как окна брошенного дома.
Я знал эти глаза, – лучше, чем хотел бы.
***
«Ты умеешь молчать, как Лес?»
Да, я умею.
***
Скорлупа реальности треснула, и мне открылось то, что находилось внутри. Голос Леса зазвучал. Безмолвный крик резанул по обезображенному холсту моей души. Я думал, что стану деревом, одинокой Вирсавией. Я почти хотел этого.
Если бы мы ещё всегда получали то, что хочется!..
***
Здесь царствовало совершенное молчание. Оно хранило в себе сотни, тысячи тонов и отзвуков, – как белый цвет, что содержит в себе все оттенки спектра. Оно больше не оглушало.
Ни леса гигантских деревьев, ни градика Зелёная Тишина больше не существовало. Я и сам ощущал себя не вполне материальным. Окружающий мир расплывался, как залитый водой акварельный рисунок.
– Сфокусируй взгляд на мне. На нас.
Хоровод неясных фигур. Не разглядеть...
– Это наша весна. Наше беззащитное сердце.
Сона. Живая!.. Я не был удивлён, – ведь кое-что я уже понял, но всё же, – был рад.
«Зачем ты привела меня сюда?»
– Когда вы пришли сюда. Мы не хотели кричать! Мы смотрели на вас. Мы терпели. Пусть вы и рубили деревья. Вы подобрались близко. Здесь. Кричать. Как дышать. Понимаешь?
Слова выплескивались из губ и цеплялись за край сознания, как опавшие листья за одежду.
Лицо Соны постепенно приобретало прежние черты. Чуть поодаль, ссутулившись, стоял… дед-Грибоед? Борода, да внимательные глаза, – вот и все, что от него осталось. Другие жители градика маячили бесформенными голубоватыми пятнами.
«Вот почему так сложно было отличить их друг от друга, – осторожно подумал я. – Они давно отбросили свои личности, как змея, – старую кожу».
Девушка, которую я почти полюбил, спокойно произнесла невозможные слова:
– Я никогда не была человеком. Ты боишься меня?
Я не боялся. У меня просто не осталось на это сил.
– Что вы… хотите? – спросил я, чувствуя странную сухость во рту.
– Мы хотим расти, – уверенно сказала Сона.
И добавила с бесконечной жалостью:
– Вы такие плотные, такие смертные!.. Но мы можем помочь! Вам всем. Тебе!
– Помочь?! Как… как Листову?
– Разве плохо быть деревом? – с детской, наивной улыбкой спросила она.
Она действительно не понимала. А до меня, кажется, начало доходить. Если бы мы вдруг обнаружили… ну, скажем, разумных тараканов и нашли бы способ дать им человеческое тело, стали бы мы спрашивать их мнения? Гордо выпятив грудь, мы бы ощущали себя благодетелями. Спасителями несчастных букашек. Разве стать человеком – не лучшее, что может случиться?
– Всё не так. Ты ошибаешься, Саша! – словно прочитав мои мысли, возразила девушка.
Хотя, почему «словно»? И почему – девушка? Ведь она на самом деле…
– Мы хотели с тобой говорить. Не смогли – сразу. Ждали. У тебя две души, – проскрипел силуэт Деда-Грибоеда.
Что?..
– Не было никакого лесничего Марка. Был только ты один. Твое сознание… Твоя… душа разделилась.
На слове «душа» Сона запнулась, будто пробуя его на язык, как странное иноземное кушанье.
Очнись. Вспомни, кто ты!
Александр Маркович Волкович.
«Прямо «Ну, погоди» какое-то!» – смеётся первокурсница Аня Полузайцева. Как и я, она увлечена прошлым. Старое кино, книги… Она мечтает улететь с Земли, – как и я.
Мы счастливы и вместе. Надолго ли?..
«Я хочу свой дом! Мне надоело ютиться в каюте два на три метра!! – плача, Аня трясёт меня за плечи. – Бросай свою чёртову работу! Устроимся на Луне, папа обещал взять тебя в дело!»
Моя жена только что вернулась из клиники. Я её не узнаю. Нет, дело не в «новом лице»… впрочем, и в нём тоже.
«Завтра жду тебя в космопорте. Я улетаю к отцу. Или с тобой, или одна. Выбирай!»
Почему, Аня?
«О чём ты? Конечно, вместе! Да куда я без тебя, Анька!..»
Вот он я – молодой лунный бизнесмен с идеальной прической. Ради жены я пошел на «операцию красоты». У нас шикарный дом, красивые дети…
Нет. У меня никогда не было детей.
«Что? По-твоему, я должен всё бросить?! Всю жизнь сидеть на шее у твоего отца?»
Одинокий мужчина с пустыми глазами стоит на краю посадочной платформы. Это тоже я. Заплаканная Аня садится в челнок. Она даже не видит меня. И я не пытаюсь её окликнуть.
Выбор сделан.
Прекратите, прощу!..
Воспоминания разрывают меня, как охотничьи псы. Каждая вспышка памяти – укус. Невыносимая боль.
Анна снова выходит замуж. За киноактера. Она хочет жить с ним на Серпентине. Недавно открытой нелицензированной планете.
«Послушай! Ты не должна туда лететь, это небезопасно! Защитное поле очень слабое! – я почти кричу. – Твой муж наверняка купил там землю за гроши!»
«Мой муж любит меня. Не звони мне больше. Никогда».
Чужой, холодный голос.
Ночь. Оглушительная трель коммуникатора. Малодушная мысль: лучше бы я не взял тогда трубку. Лучше бы я спал.
«Не паникуй! Там должны быть шлюпки! Слушай внимательно, ты должна…»
«Всё сгорело!! Саша, всё сгорело!.. Метеориты!! Прости меня!..»
Прости…
Конец связи.
– Ты не виноват, – девушка-дерево грустно улыбнулась.
Боже, она знает и это!.. Что я для них? Открытая книга? Ручная зверюшка? Если так, то…
«Почему они не спасли Леопольда?»
– Он не хотел, чтобы мы вмешивались.
Вот, значит, как. Он оставил всё мне. Вот зачем он позвал меня. Наверное, он даже хотел умереть. Лишь бы не нести на себе это бремя, бремя выбора.
– Однажды мы замолчим так громко, что услышит вся вселенная!
Эти слова прозвучали буднично и уверенно, словно прогноз погоды. И мне стало страшно, – теперь по-настоящему.
Интересно, что почувствовал мой друг, когда услышал это?..
– Мы будем долго. Будем хорошо. Будем вместе, – с усилием проговорил дед-Грибоед. Он растягивался, напоминая то ли извилистую ветку, то ли длинное щупальце.
– Давай. Ты тоже можешь. Встанем в круг! – Сона протянула мне руку. На гладкой коже запястья прорастали голубоватые ростки.
– У меня ведь… нет выбора? – я грустно улыбнулся.
– Есть. Выбор важен! Мы так долго смотрели в тебя. Мы поняли. Теперь поняли.
«Только теперь?!»
Лучше бы не было.
Говорить Соне становилось всё трудней. Она тяжело дышала.
«Они ждут! Сдерживают крик!», – пронзила внезапная догадка.
– Наверное, я этого не заслуживаю, – покачал головой я. – Прощай, Сона. Прощайте… все.
Я опустил глаза, почти уже зная, что ответом на мой отказ должно быть одно лишь решение. Я бы поступил так. Они знали, на что я способен, – лучше, чем кто-либо.
***
Я стоял в роще Малых Вирсавий. От градика Зелёная Тишина практически ничего не осталось. То, что когда-то было уродливыми кубами домов, теперь напоминало скорлупу, раздавленную сапогом.
В градик вросли деревья. Он оброс ими.
Улицы оплели исполинские щупальца корней. Самые толстые из них были сравнимы по обхвату с поездом метро. Они вспахали, взрыли холодную землю. На дорогу легли почти бесконечные тени.
Значит, этот маленький градик действительно существовал? Конечно. Здесь жил и умер Леопольд Утёсов, мой… друг?
«Не прилетай на Рощу. Забудь обо мне»
Более верного способа позвать меня сюда и быть не могло.
Ветер опасливо колыхал море Русалочки, затопившее каждый свободный метр. Трава почти сравнялась со мной в росте. Она цеплялась за ноги, норовила забраться под рубашку.
Я коснулся ладонью коры, лишённой шероховатостей и неровностей, холодной и гладкой, как мрамор.
Раздвоение личности. Это началось после гибели Ани. Я думал, что вылечился. Но, всю жизнь обманывая других, я обманулся сам. Какая ирония…
Пусть он… зарастёт.
Пусть!.. Пусть исчезнет даже память об этом городе-склепе, где десятилетиями заживо гнили несчастные люди!
***
Идя по следу из крупиц вернувшейся памяти, я набрёл на застрявший меж двух Вирсавий космический корабль. Мой транспортник. Целый? Вполне. Разумеется, никакого пилота не было и в помине. Очередная иллюзия, мною самим и придуманная.
Я неплохо умел пилотировать и никогда не доверял свою жизнь посторонним.
Энергии на корабле хватит, чтобы долететь до ближайшей обитаемой станции.
И связаться с бывшим руководством, рассказать правду об угрозе, исходящей от Рощи. Поверят ли мне? Кто знает.
«Корни!! Главное, сожгите корни!»
Два страшных слова: «планетарная бомбардировка»…
Лес смотрел на нас около двухсот лет. Всякая палка о двух концах. Или: если долго всматриваться в бездну… Я рассмеялся собственным мыслям. Лучше бы мы никогда не высаживались на Рощу. Мы отравили её человечностью.
***
Решение, которое мне только ещё предстоит принять, давило на плечи, как могильная плита. Я не смотрел вниз, не смотрел на набегающие волны вечного Леса. Я думал о потомках наивных мечтателей, рискнувших связать свою жизнь с незнакомой планетой. О градиках, больших и малых, которые изберут – в этом у меня почти не было сомнений, – судьбу Листова. О брошенном мире, на который уже никогда не приземлится ни один космический корабль. О Зёленой Тишине, крошечной рыбке в лесном океане, маленьком поселении, где деревья притворялись людьми.
В густых шапках крон мелькали какие-то неясные силуэты, вспрыгивали изломанные фигуры, вспыхивали бесформенные кляксы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге