Наукобес

Глава 1

Колёса Ил-112 взвизгнули, коснувшись полосы аэропорта имени Артуро Мерино Бенитоса. Самолёт замедлил бег и, следуя за машиной сопровождения, неспешно вырулил к крайней стоянке поодаль от терминала. Люк распахнулся и пятеро россиян, единственные пассажиры этого рейса, впервые вдохнули прохладный чилийский воздух. У трапа их уже ждали.

Вперёд выступил офицер с великоватыми на вкус приехавших фуражкой, кокардой и нашивками.

Высокий загорелый Игорь со своей мексиканской бородкой, собранными в хвост волосами до лопаток, одетый в свободные кремовые брюки и рубашку с галстуком-бабочкой, выглядел наиболее импозантно, поэтому офицер обратился к нему:

— Хола! Тувисто ун бьен пасео, те густо нуестра клима?

— Здравствуйте, хорошо ли вы прогулялись, вам нравится наша погода? — эхом отозвался динамик онлайн-переводчика на его груди.

— Здравствуйте! — Игорь пожал протянутую руку. — Всё замечательно, позвольте представить руководителя нашей группы.

Вперёд вышла Наталья, невзрачно одетая сухощавая женщина сорока пяти лет с прямыми волосами до плеч и добрыми чуть прищуренными глазами, из уголков которых речной дельтой разбегались морщинки. Растерявшийся офицер замешкался с рукопожатием. Наталья улыбнулась:

— Рада видеть вас! Спасибо, что так быстро одобрили наш визит! Это Кирилл и Рустам, тоже сотрудники института, а Саяна — журналист.

— Магазин-лансер, — раздражённо поправила та.

Длинная чёлка почти скрывала левый глаз Саяны, зато правая половина головы была наголо выбрита, там крепился персональный регистратор — обязательный атрибут любого информагента. Жакет из полностью прозрачной ткани открывал миру её красивые груди, с которых на живот змеились татуировки. Длинная юбка завершала образ персоны женского пола, не вполне ясного гендера и самых продвинутых убеждений.

Тощий Кирилл и плотный брюнет Рустам, оба коротко стриженые, одетые в джинсы и рубашки с коротким рукавом, держались позади, хранили молчание и лишь недоуменно ёжились от бодрящего ветерка, что невозбранно гулял по аэродрому. В их представлении летом в Южной Америке везде должно было быть жарко, но термометр показывал +16°C.

— В Южном полушарии точно в январе лето? — шепнул товарищу Рустам. Тот лишь хмыкнул.

Тем временем Наталья втолковывала офицеру:

— Нет, выгрузим мы сами, там оборудование, ваши грузчики могут отдохнуть. Но нужен второй грузовик. … Да, не очень много, но нельзя ставить ящики в два ряда. … Один ящик на другой нельзя ставить. … Да, до самого Овалье. … Это вы сами решайте, там оставить или возвращать.

Офицер принялся бурно общаться по телефону, отключив переводчик. Наталья обернулась к своим:

— Одевайтесь, вроде выделяют нам грузовик.

Рустам, Игорь, а за ними и сама Наталья надели экзоскелеты и быстро перегрузили ящики из самолёта в оба подошедших грузовика.

— Министр увидит вас в восемь часов. Есть время отдохнуть и переодеться, — офицер вновь включил переводчик.

— Хорошо, — согласилась Наталья, — хотелось бы обойтись без больших церемоний, торжественных ужинов и подобного. Вы меня понимаете?

— Не волнуйтесь. Это будет короткий и только деловой ужин. А теперь позвольте мне увидеть ваши паспорта…

Когда микроавтобус с четырьмя сотрудниками института имени Войно-Ясенецкого и магазин-лансером Саяной покинул лётное поле и проезжал мимо терминала, взорам прибывших открылась очередь сидящих на чемоданах людей, что извивалась от самого входа в аэропорт и сдерживалась наспех поставленными барьерами. Вокруг стояли цепи вооружённых солдат.

— Самые богатые уже уехали, — флегматично изрёк Кирилл. — А это так называемый средний класс готов переквалифицироваться в пролетариев, лишь бы подальше отсюда.

Саяна уличила его в toxic speech и возмущалась до самой гостиницы.

* * *

Утром следующего дня они маленькой колонной неслись вдоль океана, и его солёные вздохи порывисто залетали в раскрытые окна микроавтобуса. Залитые солнцем мелькали вокруг посёлки и городки, струилась серая земля в зарослях пыльной травы, проносились одноэтажные белые домики с красными крышами из рифлёного железа и железные же покосившиеся изгороди. И пейзаж и строения мало отличались от российской глубинки в погожий день, только земля была гораздо суше.

— Как вам министр? — спросила Наталья.

— Министр как министр, — пожал плечами Кирилл. — Вежливый. Выразил надежду.

— Будешь тут вежливым, — снисходительным баритоном произнёс Игорь, — когда эффективной терапии нет и не предвидится, индекс контагиозности около трёх, а летальность 60%.

— Они боятся, как бы не перекинулось на соседние регионы, где полстраны живёт. Настолько боятся, что даже не говорят об этом, — сказала Наташа. — В Лимари-то людей двести тысяч всего…

— Про столицу и думать страшно, — подхватил Рустам, — поэтому нас надо любить, а не грузовик жмотить. С повторными заражениями стало понятно что-нибудь? — спросил он у Кирилла, который проглядывал в планшете свежие публикации.

— Не, ни хрена. Зато парни из Сантьяго выкатили отличную статью по антибиотикам.

— Дай угадаю: наглухо резистентный?

— Ну а кто нынче не резистентный? Жрали весь XX век антибиотики, как не в себя, в мыло добавляли, ну так получите-распишитесь. Ко-тримокзасол показал наилучший ответ, рекомендуют лечить им.

— Извините, но Кокимбо-вирус он же… вирус? — осторожно спросила Саяна. — Вирусы ведь не лечат антибиотиками?

— Лёгочный синдром у этого штамма часто осложняется пневмонией, — ответила Наташа, — лучше профилактировать. А сам Кокимбо, как и любой хантавирус, нормально гасится рибавирином. Только толку с того, если инкубационный период от десяти дней до месяца и при появлении симптомов рибавирин уже в общем-то поздно пить.

— Почему поздно?

— К появлению симптомов иммунная система и без рибавирина раскачалась и выделяет антитела, их достаточно, — пояснил Рустам.

— Если только вирус не успел поразить мышцы! — назидательно поднял палец Игорь, — Там и рибавирин толком не достаёт. Там вообще никто не достаёт, кроме нас!

— Да, если мышцы поражены, это приговор: вирус частично разрушает сарколемму, развивается сильная миалгия, через сутки-двое миотония, обычно в грудной мускулатуре. Вскоре миотония распространяется на гладкие мышцы и на этом мучения завершаются.

— А попроще как-то можно? — произнесла Саяна тоном девочки-ябеды. Наталья перевела:

— В груди и других местах возникают боли, потом спазм, который невозможно снять — это вирус уничтожает эластин в оболочках мышечных волокон. Человека крутит и корёжит, страшно смотреть. А потом спазмируются гладкие мышцы, главная из которых сердечная. Это с жизнью, как ты понимаешь, несовместимо.

— Помните, полвека назад считалось, что хантавирусы от человека к человеку не передаются? — грустно улыбнулся Рустам.

— Так и сегодня главный путь аэрогенный, — сказал Кирилл, — надо надышаться пыли, в которую мышки срали. Между людьми работает половой путь и воздушно-капельный, но заразность умеренная, с гриппом не сравнить. Если б не мутация, которая обучила хантавирус кушать эластин, ничего особого бы не было. Ну, болеют — так всегда болели. Местные штаммы редко вызывают геморрагическую лихорадку, так что получается, считай, ОРВИ с поносом.

— Если б не мышцы.

— Если б не они.

— В Лимари вино делают, в полях среди виноградников пылью надышаться несложно, — отметила Саяна.

— А ещё климат сухой, земля пылит. Тут горы, там море, постоянные ветра. Несчастная страна!

Вскоре колонна покинула побережье и углубилась в холмистую местность. Холмы становились всё выше, несколько раз мелькнули ряды ветряков. Через час дорогу рассекли бетонные барьеры, автомобили сбросили скорость и вскоре остановились у блокпоста. Поодаль разносило дым, будто на поле жгли траву.

Водители грузовиков тут же пересели в джипы охраны.

Солдаты, которых россияне видели до того, были привычными для них военными: опрятными и в хорошей форме в обоих смыслах этого выражения. Подошедшие же с блокпоста напоминали банду: нестираная одежда болталась тряпками, многие были небриты, топорщились вихры.

Рубашка первого солдата оказалась кокетливо распахнута до самого пуза. Прищурившись, Рустам сквозь окно разглядел, что многих пуговиц просто нет, а оставшиеся висят на клочках ткани — будто кто-то рванул военного за грудки. Подальше невнятной группкой стояли ещё трое, сложив руки на висящие на груди автоматы. В разгрузках топорщились магазины. Неприятно много магазинов.

Воздух был пропитан слабым, но тошнотворным запахом.

— Согнали сюда, кого сразу не жалко, — буркнул Игорь.

Столичные и местные глядели друг на друга безо всякой приязни, однако передали учёных с рук на руки деловито и не затягивая. Офицер попрощался, оба джипа развернулись и дали по газам, оставив россиян наедине с новыми провожатыми.

Водительская дверь микроавтобуса открылась, на сиденье забрался военный с голым пузом и оглядел пассажиров, задержавшись на груди Саяны.

— Те кубририяс. Эстарас вивьендо эн эль ранчо Пеньяско.

— У вас нет переводчика? — поняла Наталья. — Рустам, дай свой.

— Вы будете жить на ранчо Пеньяско, — сказал солдат. — Сейчас там пусто, ни туристов, ни хозяев. Водоснабжение есть, запас еды завезён. Холодильники работают. Губернская больница в паре десятков километров, туда возят всех больных, — сообщил он синтезированным голосом.

Все заулыбались:

— Губернская больница!

— Он сказал: хоспиталь провинсиаль, провинциальный госпиталь, — пояснила Саяна.

Рустам тяжело вздохнул:

— Ну что за привычка не переводить, а подбирать созвучное слово? Ну позорище ведь!

— А как надо? — усмехнулся Игорь. Трепетное отношение Рустама к языку было всем известно.

— Провинциальный в русском означает второсортный, а госпитали у военных. Никакой он не провинциальный и не госпиталь, правильно: областная больница.

— А как по-испански районная поликлиника?

— Хорош! — оборвала всех Наталья и обратилась к теряющему терпение солдату: — Мы готовы ехать.

Через сотню метров открылся источник запаха: справа штабелями громоздились полуобожжённые трупы. Все завороженно следили за проплывающим мимо жутким зрелищем.

— Господи, что это? — выдохнула Наташа.

— Люди хотят спастись от заражения. Чтобы поддерживать блокаду, нам разрешено стрелять на поражение. Неделю назад был отдан приказ сжечь тела, чтобы уничтожить содержащийся в них вирус, — сообщил динамик с кителя солдата.

— Так это ж кубометры дров на каждого, а у вас тут леса всего ничего! — возмутился Игорь, слова которого тупая железка послушно переводила на испанский. — Либо газовые печи нужны!

Солдат что-то буркнул под нос, однако переводчик разобрал его слова и отчётливым голосом произнёс на весь салон:

— Ты единственный, кто умён!

* * *

Кирилл встал и забегал, шевеля губами, затем уселся и вновь уткнулся в планшет. Никто не повёл и бровью. За неделю жизни на ранчо все привыкли друг к другу, а заодно обвыклись и с селянским укладом.

В спокойные времена жители города Овалье, на окраине которого располагалось ранчо, наезжали сюда посидеть на природе, поплескаться в бассейне или пройтись до протекающей рядом Рио Гранде — Большой Реки, которая, по правде говоря, была большим ручьём. Овалье был столицей и крупнейшим городом провинции Лимари, которую объявили зоной заражения и отсекли кордонами.

Ранчо состояло из единственного громадного как ангар помещения, в углу которого громоздились поставленные перед приездом гостей холодильники и не было никакого намёка на приватность, над чем учёные поначалу изрядно потешались: нам в уличных туалетах переодеваться или как? Но на помощь пришёл гипсокартон, и вскоре каждый обзавёлся личной спаленкой. В остальном пространстве работали.

Главной же отрадой был бассейн! Каждый, кто возвращался из города, первым делом сдирал с себя провонявшую одежду и падал в воду, восстанавливая душевную гармонию, попорченную многочасовым пребыванием в костюме биологической защиты. Костюмы снимали и сжигали на месте, в крематории облбольницы, затем надевали обычные респираторы и, оседлав верный микроавтобус, неслись на ранчо, в бассейн!

Над проектом трудилось под сотню человек, одни из которых работали в липецких и московских лабораториях института, другие из домашних офисов. Полевая же партия делала в заражённой зоне то, что непременно требовало личного присутствия: собирала биоматериалы с ещё живых и уже не очень, кормила добровольцев непроверенными химикалиями, тщательно документировала их состояние. Конечно, было бы попросту унизительно загрузить кандидатов и докторов наук чисто лаборантской работой, занимались они и исследованиями — но это на десерт. Как отмокнут в бассейне.

Саяна тоже изменилась. Теперь она ходила в простых льняных штанах и купленных в Овалье блузках навыпуск. Её капризные губы всё чаще улыбались, а однажды она возмутилась, лишь наполовину шутя:

— Вот как мы можем так хорошо себя чувствовать, если только вчера на моих глазах затихли двое, и не поймёшь, что страшней: когда они сорванными голосами хрипят от боли или когда умолкают?!

— Для нас трупы, уродства и чужие страдания — рабочая рутина, аппетит портят лишь первые пять лет, — ответил Игорь. — А вот твоё хорошее настроение действительно вызывает вопросы. Уж не природная ли ты сволочь?

Саяна притворно обижалась.

Никто не повёл бровью, когда забегал Кирилл. А зря.

— Хэворт Эггерсон, главврач одной из больниц города Осло тиснул статейку. Алё, оторвитесь от дел, это важно! — привлёк общее внимание учёный. — Эггерсон тиснул статейку, где пишет, что к нему поступил некий 19-летний Аршад Мухаммедсон в крайне тяжёлом состоянии и скончался, не обратив никакого внимания на реанимационные мероприятия. На вскрытии было обнаружено, что ткани гортани и пищевода подверглись, цитирую, «лавинообразному распаду клеток», и дальше Эггерсон с малоуместной поэтичностью описывает некий бульон из протоплазмы, в который якобы превратилось всё, кроме хрящей и костей.

Он сделал паузу.

— Вы, конечно, спросите: зачем, доктор Костюшко, вы срочно решили этим поделиться? А соль в том, что доктор Эггерсон связывает и этот распад и смерть пациента с нашей вакциной.

— А как вакцина попала в Норвегию? И какая версия?

— Нет-нет, с нашей старой вакциной, от коронавирусного семейства. Помните, после пандемии 2020–22 года ковидные вакцины все повключали в нацкалендари? Ну вот этот Аршад в плановом порядке вакцину выпил, а через час скончался в реанимации. И зона этого самого клеточного распада приблизительно совпадает с областью всасывания.

Игорь хмыкнул:

— Главврачу надо перейти на наркотики полегче. Эту вакцину пьют два десятка лет сотнями миллионов доз. Трупы были, но понятные, без каких-то там клеточных распадов.

— Миллиардами, мой друг. Однако наблюдение есть наблюдение.

— Может, он кислоту заглотил.

— Было бы поражение желудка, вряд ли патологоанатом бы такое упустил.

— Поясните, пожалуйста, небиологу, — вмешалась Саяна, — что такое клеточный распад?

— И биологу, пожалуйста, поясните тоже! — присоединился Игорь. — Термин, будто из фантастического рассказа!

— Я скинул всем ссылку, почитайте.

Разговор продолжился на следующий день.

— Вот, полюбуйтесь на нашего Эггерсона.

Игорь смахнул картинку с планшета на затянутую белым экраном стену. На двух ближайших окнах зажужжали рольшторы — проектор решил, что на ярком свету будет видно плохо и затенил комнату.

С чувством неловкости все смотрели, как пожилой доктор перевоплощается то в селезёнку, то в прямую кишку и таким образом убеждает взрослых людей вовремя проходить профилактику.

— Клоун у деградантов, — тихо произнёс Кирилл.

— Там и научная гипотеза под стать, — добавил Игорь. — Биоволны чужеродного генома вступили в резонанс то ли с памятью воды, то ли ещё невесть с чем, и всё к херам поломали… Доктор большой поклонник гомеопатии, как я понял. И антипрививочник, конечно.

— Но ведь случай был, — упрямо сказал Рустам, — и именно после нашей вакцины.

— После не значит вследствие.

— Область поражения подходит.

— Коллега, — опередил Кирилл уже покрасневшего от гнева Рустама, — то, что ты говоришь, правильно, но слабо. 19-летний обалдуй мог взять мукоабсорбентный гель, который для внедрения препаратов в слизистые используем не только мы, но и наркоманы, добавить известное лишь ему вещество и вместо яркого прихода угодить в реанимацию. Могли нарушить стерильность, какая-то редкая бактерия успела размножиться и дала внезапный эффект. Могло быть ещё что-то. Любой shit, о котором ты читал в учебнике, когда-то случился впервые.

— А наши двувекторные вакцины вообще рекордно безопасные, — добавил Игорь. — Я бы сначала поискал причину под иным фонарём.

— Я знаю, за них дали нобелевку, — сказала Саяна.

— Воскерчяну, да.

— А как они вообще работают? Я, конечно, читала…

Объяснять взялся Кирилл.

— Если коротко, мы на горбу обезвреженного вируса Коксаки серотипа B-3 заносим в клетку две РНК: одна строит везикулярные тельца, из которых после ряда приключений, получается экзосома с оболочкой из искусственного коллоидоподобного белка, которая очень быстро движется и ловко проникает буквально во все ткани, включая мышечную и поверхность костной.

— Нам половину зарплаты платят с патентных отчислений за этот белок, — отметила Наташа.

— Экзосома?

— Такой пузырик, в котором содержимое перемещается по организму. Как бандероль, — пояснил Кирилл. — А вторая РНК в каждой вакцине своя, она генерирует антигены для обучения иммунной системы под конкретный патоген. Их экзосомы разносят по телу.

— Поэтому ваша вакцина сможет уберечь мышцы от поражения?

— Отчего же в будущем времени? — возразил Рустам и ткнул рукой в монитор. — Уже видим статистически значимый эффект, вполне себе уберегает.

— В научных форумах что про распад пишут? — спросила Наташа.

— Четыре лаборатории запросили у Эггерсона медицинские данные пациента и собираются воспроизводить синдром: швейцарцы на гомункулусе, остальные на мышах, — ответил Кирилл. — Ну и сам Эггерсон, конечно, будет копать.

— Значит, пока проехали. Будут новые данные, будем думать.

— Страшно мне, — поёжился Рустам.

Игорь размашисто обнял его за плечи:

— Крепись, мой юный коллега, и не таких деградантов встретишь! Мы им всем ещё засветим пылающим факелом просвещения! Всех шаманов, экстрасенсов, гомеопатов, да прочую сволочь передушим!

Рустам освободился, избегая поднимать взгляд. Зато Саяна глядела на Игоря блестящими глазами.

* * *

На въезде в ранчо теперь лежали бетонные блоки, за ними дежурил сменяющийся дважды в сутки караул с пулемётом. По мере роста числа заболевших паника нарастала, страх порождал насилие, и доносящаяся из города стрельба поначалу пугала, а потом стала привычна. Силы правопорядка пока почти справлялись. Пока и почти.

Так текла серая обыденность катастрофы. А 14 февраля, будто в насмешку надо днём всех влюблённых, стало совсем плохо.

По кухне дежурила Саяна. Одетая в рубашку Игоря и коротенькие шорты, она дожаривала утренние тосты, когда последним из своего кубрика вышел Кирилл — небритый и неумытый, зато с планшетом в руке.

— Читали?

— Про распад или про Сантьяго?

— Что такое?

— Да хрен редьки не слаще, про обоих.

— Говорите уже толком! — взмолилась Саяна. — Что стряслось?

Кирилл вздохнул.

— Клеточный распад подтвердился безо всяких лабораторий. За два дня пять случаев в Норвегии, Швеции и Германии. Та же история, что в прошлый раз: принимают ковидную вакцину, проходит пара часов, реанимация, смерть, на вскрытии бульон из остатков тканей. Приостановили все двувекторные вакцины до выяснения.

— Ну трындец. А ещё что?

— Кокимбовирусная инфекция проявилась в Сантьяго.

Повисло молчание.

— Не просто проявилась, — нарушила тишину Наташа. — Пациент был малообщительным программистом, никогда не посещал Лимари, работал дома, долго болел без присмотра и был обнаружен уже в терминальной стадии, свёрнутым в узел и мычащим от боли в луже гнойной мокроты. А это значит что?

Игорь не мог упустить возможности веско изречь очевидное:

— Это значит, мои друзья, что где-то по столице бродит бессимптомный носитель и заражённых уже сотни.

— Не надо быть пророком, — продолжила Наташа, — чтобы понять: сегодня на нас набросятся из самых высших сфер, одновременно требуя гарантировать полную безопасность вакцины и предоставить её уже сегодня, не то Чили вымрет. Доедаем и идём в лабу. — Она посмотрела на Кирилла. — Но зубы почистить всё равно надо.

Однако Москва проснулась на шесть часов раньше, и меж собой они ничего обсудить не успели.

— …Значит, по версии разногласий нет, берём пятую, — подвёл итог часовых прений директор и уже который раз вытер ладонью лоб.

Без набившейся в онлайн-конференцию толпы управились бы минуты за три, но, когда некомпетентные люди получают право раскрывать рот, разговор делается сумбурным. Рустам надеялся, что они устали и дальше дело пойдёт бодрей.

— Теперь обсудим безопасность...

— Вы же понимаете, что с нами сделают, если люди начнут умирать не только от кокимбо, но и от лекарства?! Это же всему…

Заговорили слишком многие и Рустам вздохнул.

— Мне бы… — попытался пробиться один из тех молчаливых участников, что подключились без видео и не ввели имён, прикрывшись числовыми идентификаторами. Гвалт сравнительно быстро стих. — Мне бы… Спасибо. Мне бы хотелось, если никто не возражает, заслушать специалистов.

Никто не возражал.

— Господа, вы находитесь в самом центре проблемы и лучше всех понимаете последствия любого решения. Каково ваше мнение: начинать ли прививочную кампанию и в каком объёме?

Секунду стояла тишина.

— Сначала скажу очевидное, — начал директор института. — Каждую версию вакцины уже принимали десятки человек, и риски не стоит преувеличивать...

— Десятки? Десятки?! В Европе пять случаев на миллионы...

— Только специалисты!

— А вы мне рот не затыкайте! — перебил второй, тоже аноним, который явно счёл свой калибр достаточным, чтобы перечить. — Мы знаем: есть некий фактор — неизвестный фактор! — от которого люди мрут. А если у европейцев этот фактор проявляется редко, а в Чили другой геном и этот злоеб… (программа заглушила остаток слова) …ктор у всех поголовно? А если именно у чилийцев он проявится не через час, а спустя неделю? Вы только представьте — это ж как ядерную бомбу сбросить: бах! и слизнуло языком людей. Что тогда с нами сделают? Кто у нас вообще чего купит?

— Позвольте сказать мне, — вальяжный голос Игоря был будто создан для таких случаев.

Дождавшись, пока все умолкнут, он продолжил:

— Не существует научной модели, которая бы показала взаимосвязь двувекторных вакцин с клеточным распадом. Мы внимательно изучили все, — учёный выделил это слово, — представленные объяснения, и они не выдерживают самой поверхностной критики. Говоря неформально, это бред дикарей наподобие: беременная женщина смотрела на синего попугая, случился выкидыш, поэтому беременным женщинам нельзя смотреть на синих попугаев.

— А я тоже тогда скажу, — решился Рустам.— Раз у тебя нет хорошего объяснения, ты готов отмахнуться от факта?

— Да не от факта отмахнуться, кедр ты звенящий! — мгновенно распалился Игорь, в чью размеренную проповедь перед солидными людьми влез молокосос. — От дураков отмахнуться я хочу! От идиотов, кто не отличает факт от причинно-следственной связи! От вонючих антинаучных бредней я хочу отмыться! От теорий заговора, от якобы вызывающих аутизм вакцин и от чесночных амулетов!

— Меж тем, чеснок помогает.

— Да неужто убивает бактерии? Чего ж он тогда гниёт?!

— Вот! Вот! — Рустам ощутил почву под ногами. — Ты увидел кривое объяснение и на этом основании готов отрицать эффект! А дело-то в том, что чеснок вонючий и люди попросту держатся друг от друга подальше!

— Да ты что? Не поделишься ссылкой на публикацию?

— Гипотетически! Гипотетически это рабочее объяснение.

— Ах, гипотетически. Я тебе даже практически помогу: эти, как их… оленеводы говорили геологам, что духи гневаются, когда по тундре на вездеходах ездят. Геологи посмеялись, поехали на вездеходах, порвали гусеницами травяной покров и тундру заболотили. Что же получается, правы были оленеводы?

— Сам ведь всё понимаешь!

— Да, я всё понимаю, что ты пытаешься сказать, сынок! Спустись уже на землю! На три случая народной мудрости я тебе приведу двести примеров народной глупости, и это там, где опыт копили веками. Веками! В хайтеке же народный опыт не стоит ни-хре-на! Харитон, Ульяна, Яков, ты в курсе… Здесь работает только хрустальная ясность разума и железобетонная сила логических конструкций! Чтобы из А следовало Б. Из Б — В. А на конце цепочки получался клеточный распад. Вместо этого нам предлагают слушать даже не горилл, у которых зачатки разума всё же есть, а макак Эггерсонов, которые отказались от главного, что есть у человека — от рационального мышления — ради того, чтобы в клоунском костюме скакать на пеньке перед стадом и кидаться какашками в тех, кого стадо назначило врагом. А враг проверен веками: наглотался малолетний наркоман неведомого говна — вали всё на русских, эти по жизни виноваты!

— Давай, развивай! Это ведь русофобия превращает пищеводы в суп с клёцками!

— Да что ж мы по которому-то кругу вертимся! Да никто факты не отрицает, идиота ты кусок! Давай я тебе на доступном уровне разъясню!

Игорь метнулся к ДНК-принтеру, рядом с которым хранились образцы.

— Где пятая?

— Они подписаны, — меланхолично ответил Кирилл.

Через резиновую крышку Игорь с хлюпом втянул в шприц субстанцию, снял и отбросил иглу. Затем он повернулся к камере.

— Смотрите! — учёный широко раскрыл рот, стрельнул туда струёй и демонстративно почмокал. — Видите? Я не растёкся в кисель. У меня не выросли жабры. Не развился аутизм. Мало?

Игорь набрал второй шприц.

— Хотите, тазик выпью?

— Игорь Геннадьевич… Игорь, прошу вас, — вмешался директор.

— Напомню, что синдром проявляется быстро, — рассудительно сказала Наталья. — Мы можем соблюдать осторожность: приводить группу людей, давать вакцину, делать паузу…

— Мне кажется, эксперты высказались вполне определённо, — произнёс первый аноним. — Я предлагаю не отнимать более их время.

Когда проектор погас, людям на ранчо показалось, будто они лишились опоры.

Рустам сидел в своём рабочем кресле, отвернувшись ото всех и забросив на стол обутые ноги.

— Будет весело и страшно, — не своим голосом произнесла Саяна.

Игорь подошёл к ней. Вдруг его ноги подкосились и Саяна взвизгнула, подхватив мужчину под мышки. Все бросились помогать, но Игорь уже хохотал, а Саяна лупила его кулаками по груди:

— Дурак! Дурак! Какой же ты дурак! Дурачина дубиновая! Смотри! Смотри, я сказала!

Она схватила второй шприц, выплеснула содержимое себе в рот и впилась в Игоря поцелуем.

* * *

…Признавая эффективность иммунизирующего действия самой противококимбовирусной вакцины и традиционно низкую для двувекторных вакцин реактогенность, необходимо отметить недавно открытое тяжелейшее осложнение — синдром клеточного распада Эггерсона (ECDS), возникающее у единичных пациентов; поражаются преимущественно ротовая полость и верхние дыхательные пути. В настоящий момент не достигнут научный консенсус о биохимическом механизме возникновения синдрома, неясны и индивидуальные особенности, ему способствующие. ECDS-поражённые пациенты нуждаются в срочных реанимационных мероприятиях и сложном эндопротезировании, доступном лишь в странах с самой развитой медициной. Тем большее недоумение вызывает решение властей Чили к продолжению вакцинации, которая приобретает всё более принудительный характер, что с очевидностью нарушает базовые права жителей этой страны: учитывая доступный чилийцам уровень медицинских услуг, случаи ECDS с неизбежностью закончатся летальным исходом. «С русскими вакцинами разумно применять те же меры предосторожности, что мы используем при обращении с биологическим оружием», — полагает Матис Люсьен, глава исследовательского отдела компании Сервье. Нам известно, что сотрудники российского института Войно-Ясенецкого были осведомлены о риске возникновения ECDS, и мировому сообществу стоит поставить вопрос…

Журнал «Ланцет», март 2051

* * *

В Липецке веяло весной. Стоял первый после унылой зимы ясный день, и приветливое солнце заливало палату Второй клинической больницы.

Отвернувшись от окна Игорь глядел в белую стену.

— Всё прогрессивное человечество воет и негодует. В Ланцете нас недавно разнесли, — произнёс Рустам, лишь бы начать разговор. — А чилийцы как глотали наш Кокитувак, так и глотают. Тем, кто очкует, парни в форме помогают рот раскрыть, ты видел, как у них это делается. Некоторые районы уже открылись, там сумасшедшее счастье, трансляции без слёз не могу смотреть!

Игорь глядел в стену.

— Эффективной терапии так и не нашли. Пфайзер и Сенье имеют шансы разродиться к лету, но, судя по динамике новых случаев, заболевших к тому времени уже не останется. Цинично, но тут высокая летальность нам на руку.

Игорь лишь ритмично дышал, и Рустам умолк в замешательстве.

— Как Саяна? — прозвучал вдруг незнакомый голос.

Баритона, от которого текли женщины и даже феминистки, у Игоря больше не было, он исчез вместе с гортанью и большей частью обеих трахей. Голос синтезировался искусственно и звучал из динамика, закреплённого пока что на воротнике рубашки. Имплантировать его в ротовую полость планировали позже, после того, как медики решат вопрос с питанием: удастся ли перевести Игоря на обычную пищу или ЖКТ лучше отключить и до конца жизни вводить питательные вещества напрямую в сосуды.

— В полнейшем порядке! — обрадовался Рустам, — шлёт приветики и чмоки, убрала татуировки и, кажется, больше не… ну, как там это их движение называется правильно, никак не запомню. Да и не могло ничего быть, мы разобрались, ты ж представляешь?! Всей командой статью пишем, может хоть говномёты зачехлят, о наградах и помыслить нельзя. В Чили от синдрома никто не умер, а теперь и в Европе не будут. Но тех, кто успел, нам вечно будут припоминать, к бабке не ходи. Какая разница, скольких спасли? Спасли — это не фотогенично, а вот когда безутешное дитятко кладёт рисуночек на папин гроб и так, знаешь, трогательно капают слёзки…

— Хорош ныть. — Взгляд Игоря тоже оказался новым, на смену снисходительному и несколько самодовольному добродушию голубых глаз пришёл серый холод. — Рассказывай чего нарыли, ты ж похвастаться пришёл.

Выслушав новости о том, как в сплайсинг институтской РНК вмешались посторонние и тоже искусственные нуклеотиды, которые попали в клетку вместе с набирающим популярность в Европе канцеропрофилактическим препаратом, от чего белок синтезировался с ошибкой и клетка распознавала его как сигнал к самоуничтожению, Игорь помолчал. Он этот препарат, конечно, принимал.

— Красиво. Но о таком заранее не подумаешь, две монетки на ребро встали.

«Если уж совсем по-честному, нас всех учили, что в клетке есть штатный механизм суицида, он нас от рака бережёт, между прочим. И задуматься о том, не запустили ли мы его, нам было вполне по силам. Если, конечно, не растрачивать энергию на ссоры и пылающий факел знаний, который непременно нужно засадить в немытые задницы невежд Эггерсонов», — промолчал Рустам.

Вместо этого он вздохнул, положил тёплую ладонь Игорю на спину и встал рядом, глядя на залитую солнцем стену, где воображение сперва принималось рисовать картины непростого будущего, но быстро утомлялось. Оставался лишь ясный весенний свет.

Новосибирск, 2021