Насу

Глава 1: Сеть, разорванная уловом

Наиболее жесткие ограничения сосредоточены не в области средств и методов достижения наших целей, а в сфере языка, при помощи которого мы определяем для себя эти цели и ищем для них инструменты. [...] Похоже, эти языковые пределы не зависят от уровня развития нашей цивилизации, выступая своего рода константой в онтологии нашего самоопределения.

“Sermo ontologicum”, Brian Nasu (茄子)

В самом центре небольшого города, в переулке, стиснутым двумя бизнес-кварталами, доживало свои последние годы белое двухэтажное здание давно устаревшей архитектуры. Непрактично узкое, кажущееся из-за этого длиннее, чем было на самом деле, оно прятало от глаз прохожих свой обветшалый фасад под кронами липовых деревьев, словно сознавая свою дряхлость и невозможность соответствовать современным критериям городской эстетики.

Как бы в издевку над этой старостью, лишенной возможности апеллировать к архитектурной или исторической ценности, фасад здания был испещрен яркими логотипами дюжины фирм, офисов и представительств, вгрызшихся в его утробу и занявшим все свободные щели – подобно тому, как паразиты захватывают ослабевшее от бремени лет тело. Каждое утро, с понедельника по пятницу, юркие тела бизнесменов просачивались внутрь здания и разбредались по узким жилам-коридорам, активируя калориферы или кондиционеры, включая освещение, выковыривая по пути из холодильника вчерашние бутерброды, и в конце концов присасывались к своим рабочим местам в предназначенных для них офисных каморках. С их приходом воздух внутри помещений густел, в нем появлялись характерные для деловой суеты потоки, завихрения и воронки, поднимавшие со стеллажей и полок астматические клубы офисной пыли, которая теперь до конца рабочего дня будет медленно плавать под высокими потолками с несовременными скругленными сводами, создавая иллюзию, что внутри старинного дома еще теплится жизнь.

Возможно, эта иллюзия была последней силой, удерживающей здание от разрушения – если бы не возня офисного персонала и регулярные ремонты, учиняемые постоянно сменяющимися арендаторами, оно бы рассыпалось от старости, так как давно уже держалось на гипсокартонных переборках и армированных укреплениях, которыми предприимчивые менеджеры нашинковали старые квартиры и тесные коридоры, на стеклопакетах и оконных решетках, превративших некогда уютные окошки бывших гостиных, спален и кухонь в уродливые армированные бойницы.

Когда-то картина была совсем другой. Когда-то в этом здании жили состоятельные люди – уважаемые граждане и их семьи, а сам дом считался известным и престижным жильем, так как располагался в самом центре города, на аристократической и оживленной улице, в модном и престижном районе. За свою почти вековую историю в нем успело появиться и вырасти не одно поколение добропорядочных буржуа. Сотню лет их семьи несли на своих плечах бремя среднего класса, шлифуя и совершенствуя ритуалы выживания, процветания и продолжения собственного рода, трепетно заботясь о том, чтобы передать потомству накопленный багаж – как часть наследства, основную долю которого составляло право на этот дом. Их подросшие отпрыски, в свою очередь, с воодушевлением подхватывали эстафету – семьи росли, пускали ветки потомства, изредка позволяя выгодные прививки со стороны. Благосостояние жильцов престижного дома неуклонно росло, за укреплением материального положения следовал подъем интеллектуального уровня жильцов и их эстетических потребностей, а дом оставался тем же, каким был построен десятки лет назад. Очень долго культурная эволюция жильцов выражалась в изменениях интерьера и стилях обстановки, но наконец наступил момент, когда жильцов уже не удовлетворяла замена олеографий на стенах и герани на подоконниках на плазменные панели и автоматизированные жалюзи – люди поняли, что дом безнадежно устарел и больше не соответствует их потребностям.

Среди обитателей дома начался исход. Один за другим семьи стали избавляться от прежнего жилья, отдавая предпочтение статусному коттеджу в пригороде или компромиссному решению в многоэтажных ульях современных новостроек. Освободившуюся жилплощадь тут же занимали предприимчивые бизнесмены, каждый из которых, словно подчиняясь освященному веками регламенту, повторял одну и ту же последовательность шагов: ремонт, установка броской вывески, выплата процентов банку, продажа офиса следующему владельцу…

Не прошло и нескольких лет, как из здания окончательно выветрилась атмосфера семейного уюта и домашнего очага, ее место заняли сухая бумажная пыль договоров, озон ксероксов и прагматичный бубнеж конторских работников. Алебастровая лепнина, дубовый паркет и веселенькие мещанские обои спрятались под гипсокартонным минимализмом офисных интерьеров, бухгалтерских стеллажей, директорских кресел и китайских кофемашин, оставив между ними ровно столько места, сколько было необходимо для доукомплектования интерьера офиса молодыми дипломированными выпускницами бизнес-курсов с профессиональными улыбками недорогих офисных содержанок.

Теперь с заходом солнца свет в окнах здания уже не зажигался, как сотню лет назад, когда семья садилась на ужин за большим столом, уставленным семейным серебром, между которым в толстых подсвечниках возвышались медленно оплывающие восковые свечи, или как пару десятилетий назад, когда перед большим экраном телевизора собирались наследники этого серебра, чтобы сообща посмотреть сериал и обсудить поездку на курорт; теперь с наступлением вечера свет в здании гас, иногда даже не успев зажечься – ни один из регулярных посетителей этого дома не желал оставаться в нем ни минуты дольше того времени, которое было регламентировано его служебными обязанностями.

В сущности, дом давно уже был мертв. Он еще сохранял форму, но это была форма фаршированной мумии, муляжа, и это было понятно каждому, кто имел смелость не обманывать себя, и кого не могли ввести в заблуждение деловая суета и офисные страсти, кипевшие в стенах этого здания каждый рабочий день (иногда захватывая и ночное время, если какая-то из офисных дев пыталась форсировать свой карьерный рост)...

Впрочем, к такому выводу можно было прийти лишь при взгляде извне. А изнутри – с точки зрения самих работников офисов – дом представлял собой уютное, благоустроенное и респектабельное место, полностью соответствующее своему назначению и гарантирующее грамотно поставленному бизнесу успех и процветание.

Черный фургон с тонированными стеклами сбавил скорость и осторожно повернул в переулок, не доезжая до здания несколько метров. Прошелестев низко склонившимися ветками по матовой крыше, успевшей за недолгую поездку раскалиться от лучей полуденного солнца, фургон сбавил скорость и осторожно повернул в переулок. Стоявшая на перекрестке девица с обильным, но несколько запылившимся макияжем, проводила машину ленивым взглядом, рефлекторным движением готовясь бросить окурок ей вслед. Вспомнив в последнее мгновение, что сигарета электронная, она ограничилась плевком и вернулась к работе, поправляя свободной рукой чулок, тарифная сетка которого, укрупняясь по вертикали, на самом верху увенчивалась двумя разорванными ячейками.

Проехав еще немного и обогнув здание с арьергарда, машина остановилась напротив служебного подъезда, недалеко от двери, украшенной полинялой табличкой “пожарный выход”. Одна из дверей фургона тихо съехала вбок и двое человек, облаченных в униформу спецподразделения киберполиции и вооруженных MP5, мягко спрыгнули из салона на истоптанную траву. Один из них сразу подошел к двери, проверил замок, после чего поднял два пальца, обтянутые кевларовой перчаткой, и произнес в микрофон шлема:

– Не раньше, чем войдем в холл. По моему сигналу.

После этого оба быстрым шагом направились по переулку, из которого приехал автомобиль, дошли до перекрестка, обеспокоив своим возвращением девицу, но затем, к ее облегчению, свернули в другую сторону.

Около минуты фургон стоял, не подавая никаких признаков жизни, когда внезапно все его двери с лязгом распахнулись, из них вывалилось полдюжины бойцов, которые, пригнувшись, быстрым бегом устремились к служебному входу. В пару секунд они достигли двери, рывком распахнули ее, пропустили вперед двух штурмовиков со щитами, затем плотной очередью ворвались в узкий коридор, рассредотачиваясь по офисным отноркам с тесными кабинетами, по пути охлестывая испуганный офисный планктон резкими:

– Всем встать! Руки с клавиатур! Ты – к стене!

Сопротивления не было – если бы оно случилось, это бы всех немало удивило и, вероятно, даже обрадовало. Через полминуты все стихло, штурм был завершен. Видимо, об этом в фургон поступил очередной сигнал, потому что из него показался невысокий мужчина лет тридцати пяти, одетый в клетчатую рубашку, неряшливо заправленную в джинсы. Поправив очки, он выбрался наружу и, не спеша, направился к двери, в которой только что скрылись силовики. На первой же развилке коридора его встретил один из спецназовцев и молча указал пальцем направление. Тот кивнул и повернул в указанный кабинет.

Здесь его ждали двое бойцов, поднявших со своих рабочих мест офисную челядь, внешний вид которой выдавал принадлежность к бухгалтерии и финансам. У стены, туго охваченные брендовыми кардиганами и трепеща мелкой целлюлитной дрожью, теснились две перепуганные пятидесятилетние девочки, а напротив них, сложив руки на затылок, хотя его об этом никто не просил, стоял плотный мужчина в роговых очках на изможденной физиономии, судя по табличке на его столе – финдиректор конторы.

Один из бойцов его негромко о чем-то спросил.

– Что? – мужчина обернулся, испуганно блеснув очками из-под потной подмышки.

– Я спрашиваю, где сисадмин или главный инженер? – повторил силовик вопрос.

– В серверной… там только сисадмин.

– Достаточно его, – негромко сказал молодой человек в джинсах, – где это?

– Рядом, направо… – финдиректор закашлялся и для верности указал носом.

Молодой человек направился в серверную, услышав напоследок, как сзади скомандовали:

– Можете сесть. Ничего не трогать!

Через минуту он оказался в полутемном помещении, в котором на многочисленных стеллажах, окутанное толстыми связками кабелей, помигивало светодиодами серверное оборудование под монотонный шум десятков вентиляторов, а косые лучи солнца, пробивающиеся из-под полуприкрытых жалюзи, подсвечивали лениво плывущую по воздуху пыль. В воздухе стоял спертый запах нагретой электроники, разбавленный кислыми нотками фастфуда, в которых острый букет восточных специй тщетно пытался оттенить амбре чего-то невыносимо дешевого и бессмысленно кошерного. Запах шел из раскрытой картонки с остатками ланча, лежавшей на подоконнике и наполовину заслоненной спиной бледного бородатого юнца. Его близорукие глаза не отрывались от дула автомата стоявшего рядом спецназовца. Судя по всему, это и был сисадмин.

Боец посторонился, отходя в сторону и показывая сисадмину рукой, чтобы тот освободил место для вошедшего. Оба отступили в тень, в то время как мужчина, для которого атмосфера помещения, похоже, была привычной, быстро сориентировался в обстановке, расположился за консолью и ограничился одной-единственной репликой:

– Руты на систему.

После того, как он получил доступ, в помещении серверной восстановились прежние звуки – никто больше не проронил ни слова, прежний гул вентиляторов теперь перемежался негромким быстрым стаккато клавиш под пальцами мужчины. Сисадмин, успевший освоиться с первым испугом, пару раз попытался скосить глаза на манипуляции, которые осуществлял этот человек, однако каждый раз в поле его зрения оказывался лишь фрагмент черной униформы бойца и неприятно реалистичное дуло автомата – до этого знакомое сисадмину лишь по играм-шутерам. Сейчас его рифленая геометрия воспринималась им с каким-то странным ощущением, которое заставляло его задерживать дыхание и быстро возвращало взгляд обратно к стене – туда, где ему оставалось лишь наблюдать за тем, как под самым потолком маленький паучок неторопливо подбирался к попавшей в его сеть мушке. Мушка всеми силами боролась за жизнь и пыталась освободиться, отчаянно растягивая крылышками налипшую на них паутину… Похоже, она была обречена.

Прошло немало времени, по ощущениям сисадмина, прежде чем сидевший за консолью обернулся к бойцу и произнес:

– Готово. Передай, что здесь всё.

Немолодой уже разносчик пиццы притормозил самокат у роскошной, украшенной мрамором, лестницы, соскочил с него, профессиональным жестом на лету подхватил плоскую картонку со стилизованным изображением выпавшего из окружности сектора, и быстрым шагом направился по ступенькам к стеклянным дверям парадного крыльца. Весь его вид и торопливость движений свидетельствовали о том, что он отчаянно спешит, возможно, даже опаздывает – стараясь удерживать коробку в горизонтальном положении, он стремительно лавировал между прохожими, то и дело посматривая на часы и морщась от того, что они ему показывали. Изнутри здания за его эволюциями равнодушно наблюдала старушка-консьерж, сидевшая в чистом и хорошо освещенном вестибюле, не отвлекаясь при этом от флегматичного превращения мотка пряжи в замысловатую сеточку ажурной ерунды при помощи вязального крючка и листочка с формулами, лежавшего перед ней на журнальном столике.

Наконец курьер достиг дверей, распахнул их и, задыхаясь от спешки, бросил с порога:

– Номер 713, седьмой этаж, ещё у себя?

Задавая этот вопрос, и ни на секунду не прекращая свой бег, он лишь повернулся к консьержке лицом, на котором даже ее подслеповатые глаза без труда могли прочитать выражение крайнего отчаяния опаздывающего человека.

Консьерж на мгновение задумалась и неуверенно кивнула головой:

– Кажется, никуда не выходил.

– О, слава богу! – переводя дух, воскликнул курьер. – Ну и денек, нигде не успеваешь...

И, мастерски балансируя на бегу картонкой, завернул за угол к лифту, не оставив ей времени даже на то, чтобы присмотреться к его бейджику с названием фирмы. Консьерж несколько секунд боролась между чувством долга, обязывающего её к удовлетворению профессионального любопытства, и сознанием того факта, что в данном случае это было бы лишней суетой, но тут двери лифта раскрылись и поглотили курьера, избавив ее от этой дилеммы.

На седьмом этаже курьер вышел уже менее торопливым шагом, стараясь ступать как можно тише. Картонкой он уже не балансировал, а зажимал её вертикально под мышкой левой руки, в то время как правой пытался на ходу достать что-то из-за пояса. Высматривая нужный номер, он прошел мимо каких-то бездельников, стоящих у выхода на техническую лестницу – парочка корпоративных щеглов в модных жилетках и при галстуках заигрывала с девицей постпубертатного возраста, которая театрально заламывала руки, до локтей покрытые татуировками, и трясла волосами, украшенными густыми дредами. Компания также не обратила на него никакого внимания, поглощенная болтовней и смехом.

Наконец, курьер остановился под искомой дверью. Зачем-то осмотревшись по сторонам, он постучал в нее и произнес голосом, в котором не оставалось уже никаких следов спешки:

– К вам курьер! Разрешите?

С этими словами он развернул картонку, извлек из нее KRISS Vector 45-го калибра и негромко щелкнул раскладным прикладом. После этого в его левой руке оказалась прищепка с микрофоном портативной рации, которую он прикрепил на лацкан одним коротким профессионально отлаженным движением.

За дверью не отзывались. Курьер выждал паузу, постучал еще раз и повторил:

– Откройте, Брайан, – интонация этой реплики была уже далека от первоначальной просьбы.

Внутри опять никак не отреагировали. Курьер еще раз посмотрел по сторонам пустого коридора и негромко произнес в рацию:

– Форсирую вход.

Он извлек из кармана устройство для взлома замков и, чуть отстранившись от двери, плотно прижал его к замочной щели. Раздался небольшой хлопок, сопровождаемый сухим треском, эхо которого быстро затихло в глубине коридора, не потревожив никого из постояльцев – даже смех молодежи у лестницы не прервался ни на секунду.

Курьер распахнул дверь и, придерживая оружие стволом вниз, проскользнул внутрь, пытаясь на ходу сориентироваться в сумраке помещения, все окна которого были закрыты глухими шторами. Наконец он одной рукой нащупал выключатель и номер осветился. Помещение было абсолютно пусто, если не считать мебели и разнообразной мелкой утвари, большая часть которой, похоже, была собственностью владельца жилого комплекса, но не арендатора номера. Самого жильца не было. Курьер метнулся в ванную комнату, пощупал мыло и потрогал рукой краны, заглянул на кухню и открыл холодильник – все, что он обнаруживал, говорило ему, что совсем недавно, максимум день назад, здесь жили люди. Он вернулся в комнату и, уже не спеша, направился к кожаному дивану, в который торцом стеклянной столешницы упирался элегантный журнальный столик. Мужчина присел на диван, опустил свое оружие и, наклонившись, задумчиво провел пальцем по поверхности стола. Пыли на пальце почти не было.

– Упустили, – сказал он в негромко лацкану костюма.

На этих словах в дверях показалась та самая троица молодых людей. Никто из юнцов уже не смеялся. Один из них, войдя в номер, сверлил растерянным взглядом стены, словно пытаясь разглядеть под обоями спрятавшегося жильца, другой заискивающими глазами ловил взгляд начальника, а вошедшая последней девица недоумевающе бормотала, в отчаянии заламывая руки:

– Мы вели его двое суток… не отлучались ни на минуту… Куда он мог?..

Она не замечала, как ее пальцы, унизанные разноцветными кольцами, то нервно переплетались, то хватались за запястья, превращая паутину модных татуировок в размытую мешанину клякс.

Генерал не сомневался, что придет на встречу первым – почти все политики, с которыми он сталкивался по роду службы, считали проявление пунктуальности скорее уроном своей репутации, чем ее утверждением. Поэтому он немало удивился, открывши дверь и обнаружив, что внутри уже сидят двое.

Одного из них генерал видел в первый раз. Это был седеющий мужчина за пятьдесят, штатский, полноватую фигуру которого обтягивал дорогой пиджак, далекий, впрочем, от нормированных фасонов высшей политики. Другого, бывшего полной противоположностью штатского, генерал знал очень хорошо, потому, что последние несколько лет работал под его руководством. Это был высокий мужчина, лет на десять старше собеседника, подтянутый и элегантно одетый в костюм такого покроя, который обычно встречается на снимках первых лиц государства, всегда при этом оставаясь на заднем плане и вне главного фокуса. Это был первый советник президента, Уинстон Кларк, и, несмотря на то, что с недавних пор они с генералом стали обращаться друг к другу по имени, генерал не ощущал от этого большого облегчения.

Генерал быстрым шагом пересек половину конференц-зала, не без удивления отмечая про себя, что помещение, в котором проходила их встреча, было практически не освещено – горели лишь лампы над столом с собравшимися, оставляя большую часть пространства во мраке.

Генерал едва успел поздороваться, как Уинстон уже представлял их друг другу:

– Нил Торрес – наше ведомство решения вопросов… – Уинстон сделал хорошо рассчитанную паузу, – в последней инстанции.

Незнакомец привстал, чтобы генерал мог пожать его мягкую ладонь.

– Тайлер Мун – у него в подчинении тоже небольшая армия, но... нерегулярная и совсем иного рода, чем у тебя, Нил.

– То есть?

– А вот пусть мистер Мун сам даст определение, – усмехнулся советник.

Мужчина пожал плечами, затем обаятельно улыбнулся и ответил:

– Что ж… если проводить такую аналогию, я бы, скорее, назвал своих людей вольнонаемными мушкетерами, которые “дерутся лишь для того, чтобы драться”, – его речь была быстрой, дикция хорошо поставленной и вообще он производил впечатление человека, умеющего подать себя. Видя, что генерал в недоумении, он продолжил: – Мои солдаты – это ученые, творческие люди... ну, а наш противник – все, что представляет научный интерес.

Торрес кивнул головой, догадавшись, что перед ним руководитель какой-то исследовательской группы, одной из тех, которые работают над секретными проектами правительства. Но что этот человек делает здесь, на этой встрече, на которой генерал готовился отчитываться перед советником о причинах провала одной из операций? За десятилетия службы Нил приучил себя сдерживать эмоции, но в этот раз его брови сами поднялись. Впрочем, вопрос был достаточно уместен, чтобы его не скрывать.

Советник улыбнулся, видя его замешательство, и произнес тоном, в котором деловые нотки уже начинали доминировать над условностями этикета:

– Все объяснения сейчас будут.

Он положил на стол электронный планшет, но не спешил активировать его. Советник президента избегал использовать бумажные документы, предпочитая делиться информацией с экрана устройства или путем адресной отправки выборочной порции данных – но лишь тогда, когда ее можно было зашифровать электронным ключом. Во всех остальных случаях он излагал ее в очной беседе.

– Пожалуй, я начну со вводной информации, поскольку мистер Мун абсолютно не в курсе тех операций, в которых вчера твои люди принимали участие, – и он посмотрел на генерала.

“Ну, так и есть, не ошибся, – пронеслось у того в голове. – Сейчас огребем по полной программе. Но все равно не понимаю – при чем тут этот Мун? Обычно нам за наши промахи шею мылят без свидетелей… Или это новомодная головомойка – по научной методике?”

Тем временем Уинстон продолжил:

– Впрочем, для всех будет лучше, если я изложу не только события последних дней, но и то, чем они были вызваны, потому, что мистер Мун ничего о них не знает, а генералу известно все, кроме их подоплеки. Пришла пора раскрыть скобки.

Он включил планшет и негромким спокойным голосом начал объяснять, время от времени иллюстрируя свой рассказ скользящими по экрану фотографиями.

Несколько недель назад в ряде молодежных интернет-форумов и групп соцсетей появился короткий рассказ. Ничем не примечательный, абсолютно проходной по форме и сюжету, рядовой представитель художественной чепухи, которой непризнанные графоманы и литературные аматоры ежедневно наполняют помойки интернета. Подобно всем им, он, безусловно, быстро ушел бы на дно, затерявшись в цифровой макулатуре вместе с сотнями тысяч подобных произведений, если бы не одно обстоятельство: каждый, прочитавший этот рассказ, вскорости начинал обнаруживать у себя странные идеи и неожиданные суждения. При этом самым необычным в них оказалось не их содержание, и даже не то, что все они были очень похожи друг на друга, а то, что ни одна из этих идей не содержалась в самом рассказе.

Сперва этот текст ни для кого не представлял интереса по вполне естественным причинам – его заурядность не заслуживала ничего иного. Но стоило двум-трем форумчанам поделиться друг с другом ощущениями, испытанными ими после его прочтения, как они обнаружили странное сходство в возникших у них образах и мыслях. Когда они стали обсуждать это в том же самом форуме, интерес к тексту тут же вырос, что сразу расширило его аудиторию.

– По причинам, которые вам скоро станут понятными, содержание этого текста мы пока оставим за рамками нашей беседы, – предвосхитил вопрос слушателей Уинстон.

Наконец, наступил момент, когда сам рассказ оформился в виде некоторого топика, собравшего под собой несколько десятков дискуссионеров. Его стали рекомендовать друзьям, включился эффект вирусного распространения – пока ещё не очень широкого и ограниченного небольшим ареалом тематических форумов, однако достаточно заметного, чтобы на него сработали алгоритмы государственного мониторинга.

– Думаю, нет смысла говорить о том, как много полезной информации мы получаем благодаря автоматическим фильтрам, обрабатывающим весь открытый трафик сети – новости, комментарии, дискуссии… – Уинстон главным образом адресовал эту реплику Тайлеру, в то время как у генерала промелькнуло: “Да чего уж там, не только открытый...”

Тайлер кивнул и советник продолжил рассказ.

Ввиду некоторых нюансов самого эффекта текста, а также особенностей молодежного сленга, на котором происходило его обсуждение, на треды в первую очередь отреагировали фильтры наркоконтроля – самые продуктивные по своим результатам в данной социальной группе. После автоматической выборки топики с упоминанием странного текста быстро оказались на экранах соответствующих специалистов. Ознакомившись с обсуждениями текста, те единодушно вычеркнули тему из юрисдикции отдела по борьбе с наркотиками, однако – в целях перестраховки и снятия ответственности – отфорвардили её группе по борьбе с киберпреступлениями. Началась обычная бюрократическая игра, у которой были все шансы закончиться пасом за пределы поля и закономерной ничьей: в отделе киберпреступлений, получив от наркоконтроля этот материал, решили, что над ними смеются, и уже готовы были похоронить всю эту выборку в архиве… Но тут один из работников решил самостоятельно ознакомиться с текстом. Не прошло и суток, как он потребовал срочного рапорта “наверх”. Через день информация была на планшете советника.

– Дальше все развивалось очень быстро, – сказал Уинстон Кларк. – Оказалось, что текст на самом деле вызывает странные эффекты: каждый, кто полностью прочитал его, скоро обнаруживал у себя что-то вроде мысленного образа… или, может, убеждения или проверенного знания – наверняка можно сформулировать лучше, я не психолог. Содержание этого образа также довольно странное, какие-либо выводы о нем делать рано, потому, что всё, что мы пока имеем – это впечатления подростков, изложенные в довольно примитивных идиомах, поскольку большей частью они используют стандартизированный молодежный сленг и популярные в их среде клише. Если их отзывы окультурить, то суть ощущений сводится примерно к следующему: “без всяких таблеток и прочей химии, на одних только описаниях окружающих предметов, воображаемый мир можно сделать реальнее самой реальности”. Прошу не забывать, что это обработка совокупности мнений, полученных из молодежной среды – оригинальный материал здесь лучше вообще не озвучивать.

– Но в целом, как я понимаю, у всех впечатления сводились именно к этому мотиву? – спросил Тайлер.

– Да, в этом нет сомнения. Его можно считать общим центром, от которого равноудалены все индивидуальные формулировки. Наш работник, решивший прочитать текст, обеспокоился именно потому, что его собственные ощущения странно совпадали с описаниями из форумов. Причем, подчеркну это особенно, с этими описаниями он ознакомился после прочтения текста, – Уинстон выделил слово “после”. – В общем, мы решили заняться этим феноменом. На это были как минимум две причины… – тут советник сделал паузу, посмотрел на стену отсутствующим взглядом и продолжил: – У нас есть расхождения в оценке их приоритета. Первая причина – общественный резонанс. Молодежь просто играется с текстом, она относится к нему так, как привыкла относиться ко всему вокруг, оценивая все по шкале “прикольности” и “крутизны”, и не задумывается над последствиями или содержанием того, что их развлекает. Для нее эффект забавен исключительно как очередная игрушка, дающая трендовую тему для болтовни. К сожалению, однако, текст успел просочиться на такие ресурсы, которые посещают куда более серьезные и прагматичные люди – журналисты, стримеры и прочие любители привлекать к себе внимание, используя любую популярную в данный момент тему. Кое-кто из них, ощутив на себе обоснованность эффекта, уже попытался разыграть сенсацию. Пока это еще не успело привлечь к себе большого внимания – мы своевременно приложили усилия для сдерживания этого потока, но, если тенденция сохранится, рано или поздно эту плотину прорвет.

Тут до генерала дошло, что было главной целью во вчерашнем захвате хостинг-компании.

– Но это лишь первая причина. Я назвал ее первой не потому, что считаю ее самой важной, хотя такое мнение у нас, к сожалению, весьма распространено, – советник вздохнул с выражением, которое хорошо известно любому, кто хотя бы раз в своей жизни побывал под начальством человека, пишущего "интелект" и объявляющего это корпоративной нормой. – Есть и вторая, и я ее считаю куда более важной. Она заключается в самом тексте, в том эффекте, который он производит. Это... очень странный эффект.

Советник замолчал.

– Источник текста найден? – спросил Тайлер, показывая, что он умеет схватывать главную суть.

– Мы быстро вычислили исходную точку его появления, она оказалась в нашем адресном пространстве. Вчера мы взяли под контроль серверы, где этот текст обнаружился, – советник чуть заметно кивнул в сторону генерала. – Конечно, это не остановит его распространение, но есть надежда, что наши специалисты смогут определить автора вброса.

После этих слов Уинстон подался назад и произнес:

– Однако все это имеет вторичное значение, – он обращался конкретно к Тайлеру, – для вас сейчас главное – сам текст. Эффект, который он производит, механизм, который за этим эффектом стоит, возможности его применения, угрозы, вытекающие из них – вот, что приоритетно. И ответы на все эти вопросы придется искать вам. Точнее – той группе людей, которую вы соберете в кратчайшие сроки. У вас широкая сеть знакомых в среде ученых, мобилизуйте лучших специалистов, которые могут потребоваться для анализа этого текста. Без каких-либо ограничений.

Тайлер кивнул.

– Единственный наш лимит – это сроки, – продолжил Уинстон, – про другой аспект также забывать нельзя: общественный резонанс на этот текст предсказать никто не берется. Если то, с чем мы столкнулись, не фикция и не какой-то трюк, то время работает против нас. И, к сожалению, не только время.

Тут советник повернулся к генералу.

– Нил, речь пойдет о Брайане, которого твои люди вчера упустили.

Генерал подобрался и спокойно ответил:

– Да, мы его упустили, – и после короткой паузы добавил: – Уже второй раз.

Это было предвосхищение слов Уинстона, поэтому тот ограничился тем, что пододвинул планшет к себе и посмотрел на генерала, давая понять, что ждет объяснений.

– В моей практике подобного еще не было, – не спеша, начал генерал, – чтобы штатский так долго водил за нос профессионалов. Я не собираюсь оправдываться, но при других обстоятельствах я бы уже предположил, что где-то у нас утечка информации, которой он пользуется. Дважды ему удавалось улизнуть из моих сетей буквально через несколько часов…

– При других обстоятельствах, Нил, – перебил его советник, – я бы это так и назвал: попыткой переложить ответственность. К сожалению, у твоей версии больше оснований, чем тебе кажется.

Не ожидавший подобного развития событий генерал замолчал.

– Скажу больше, – продолжил Уинстон, – возможно, это было нашей ошибкой – не предоставить твоему ведомству полное досье на человека, за которым вы следили последние месяцы. Впрочем… у нас были на это свои причины.

Он тронул экран планшета и на нем показалась фотография мужчины лет сорока, снятого в полный рост – невысокого, худого и слегка сутулого, с короткой стрижкой и седой бородкой гоати, одетого в кожаный плащ и фетровую шляпу, из-под которой выглядывали настороженные глаза.

– Брайан Насу, – сейчас Уинстон обращался к Тайлеру, так как генералу это лицо было хорошо известно, – полагаю, вы о нем не слышали. Хотя, номинально, он ближе, если можно так выразиться, к вашей епархии, чем к ведомству генерала.

Тайлеру лицо на экране было совершенно незнакомо. Чуть разведя ладони, он спросил:

– Насу? Он араб?

– Нет, ударение на первый слог, – поправил его Уинстон. – Кажется, кто-то из его предков имеет японские корни.

Советник тронул фотографию на экране и ее заменил текст.

– А теперь прошу внимания, – сказал он тоном, дающим понять, что информация, которая последует после этих слов, никогда больше повторена не будет.

Человек, которого безуспешно пытались поймать люди из ведомства генерала, уже несколько месяцев находился в фокусе внимания двух служб – центра противодействия терроризму и внутреннего отдела безопасности госдепартамента. Несмотря на то, что он не совершил никаких терактов, не был связан, насколько им удалось установить, ни с одной из террористических организаций, до последнего времени важность его обнаружения и поимки была крайне высокой.

– А в свете последних событий, – добавил от себя советник, – этот вопрос стал еще актуальнее.

Персональное дело Брайана давало портрет самого заурядного человека: средний ученый с дипломами по психолингвистике и социологии, который последние несколько лет изучал влияние языка на эволюцию социума, занимая при этом скромную должность в одном из провинциальных университетов. Судя по некоторым сведениям, полученным, в основном, из неполных публикаций и бесед с его знакомыми, ему удалось обнаружить какие-то новые корреляции между динамикой изменения языка и макро-событиями в среде его носителей.

– Тут нужно понимать, – прокомментировал изложение дела советник, – что в оценке работ Брайана, мы вынуждены в значительной мере полагаться на его собственные слова и отзывы его знакомых, с которыми он делился своими результатами. Дело в том, что его работа не дошла до стадии публикации по причинам, о которых будет сказано дальше.

Брайан знал, что не открыл Америки, говоря о наличии тесной связи между лексиконом, стилистикой речи, частотными доминантами и прочими параметрами живого языка – и событиями, которые случаются в мире его носителей. Он сделал акцент на другой стороне явления – Брайан утверждал, что во многих случаях эта зависимость имеет такой характер, который позволяет по динамике эволюции языковых структур определить события, к которым этот язык подготавливает общество. Помимо этого он высказывал и другие смелые идеи, но, к сожалению, оценить их обоснованность оказалось невозможно – вскорости произошли события, которые заставили Брайана скрыться и отменить публикацию своих статей.

Случилось следующее. Брайан при помощи якобы открытого им механизма создал несколько форсайтов грядущих событий, описание которых он зашифровал и разослал своим доверенным коллегам. Ключ к расшифровке они должны были получить по наступлению указанных в форсайтах дат. Это старый и проверенный прием для подтверждения истинности предсказания, исключающий возможность подлога и прочих манипуляций. Когда пришло время, он поделился с товарищами ключом, форсайты раскрыли и прочли. К невероятному удивлению тех, кого Брайан ознакомил с прогнозами, эти предсказания оказались весьма точным описанием только что свершившихся событий – событий, которые были восприняты ими как случайные или обусловленные естественными стохастическими причинами, не поддающимися предвидению.

– Я подчеркиваю это, – выделил советник, – события, которые предсказали форсайты Брайана, ни в коем случае не должны были утратить статус естественных и неожиданных для всех. Однако его предсказания поставили на этих планах крест.

Если верить тезисам Брайана, подобные события оказалось возможным предсказывать. Отсюда было недалеко и до влияния на них. Самым плохим в ситуации было то, что как минимум два из его форсайтов раскрывали информацию, которая могла быть известна лишь высшим политическим чинам. Только дюжина лиц в государстве знала о подготовке “случайной ситуации”, суть которой Брайан предсказал не только с исчерпывающей полнотой, но и назвал при этом дату, которая была едва ли не точнее той, которая считалась целевой для данного проекта.

Если допустить, что все его форсайты ограничились известными и попавшими в поле зрения госслужб, в общей сложности ему удалось предсказать два мероприятия, которые государство готовило в строжайшей тайне, а также одно очень серьезное событие из категории “черных лебедей” в мире финансов – оно также должно было быть отнесено людьми к категории непредвиденных явлений.

Учитывая то, что у Брайана не было большого авторитета, а также то, что теорию свою он еще не опубликовал, предпочтя заручиться демонстрацией результатов ее технологического применения – его заподозрили в нечистоплотности и в манипулировании секретной информацией.

– Простое объяснение не всегда самое верное, – негромко прокомментировал эти слова Тайлер.

– Не спорю, – ответил Уинстон, – но при отсутствии убедительной альтернативы оно становится рабочей гипотезой.

Так или иначе, персона Брайана подняла на ноги серьезных людей из высших эшелонов власти. Уже было не важно – воспользовался ли он на самом деле утечкой на самом высоком уровне секретности, или же каким-то чудесным образом обрел возможность угадывания планов, которые создавались на этом уровне – его деятельность стала представлять большую угрозу для политики. Причем, не только внутренней, но и внешней.

Его без труда нашли и пригласили на беседу в известное всем учреждение. На этой встрече он попытался убедить детективов в том, что не имеет никакого отношения к утечкам секретов, что не обладает более полной информацией, чем та, которая находится в распоряжении всех остальных жителей страны, и что единственный его интерес – научная работа. Он настаивал на том, что не понимает причину вызова и, в общем, действительно казался удивленным самим фактом допроса. Он сказал, что пришел сюда исключительно потому, что думал, что его идеи оказались интересными для госслужбы...

Беседа закончилась на том, что никакого обвинения ему не было предъявлено, однако, прощаясь, ему строго посоветовали не покидать места проживания и воздержаться от каких-либо публикаций. А в течение двух-трех дней он должен подготовить документ, в котором даст исчерпывающее объяснение того, как эти форсайты были получены на самом деле.

На следующий день он исчез. Его тут же объявили в розыск, при этом, естественно, провели приказ по категории общих формулировок – терроризм и т.п. Возможно, это было ошибкой, особенно, если допустить у него наличие контактов с кем-то из высших структур. Больше о нем никто не слышал. Он полностью пропал, не оставив ни одной зацепки, по которой его можно было бы найти – словно заправский мастер конспирации. В течение последних месяцев все попытки его поймать не дали результатов – он постоянно меняет места проживания, скрываясь от слежки, уходя в самый последний момент. Это, конечно, также добавило к его портрету самые невыгодные штрихи.

Окольными путями были перехвачены сведения о том, что он периодически контактирует с бывшими знакомыми по миру науки – судя по всему, продолжает заниматься своим делом, хотя об официальном трудоустройстве ему теперь нельзя даже мечтать. Были предприняты попытки связаться с ним и тактично предложить встречу с гарантиями свободы, но они не увенчались успехом. Похоже, у него уже сформировалось устойчивое недоверие к официальным структурам, граничащее с паранойей, которую усилила неизбежная в его положении депрессия. Впрочем, для некоторых его преследователей это стало косвенным подтверждением самой худшей из версий объяснения событий.

Закончив изложение этой истории, советник выключил планшет и посмотрел на слушателей.

– До появления этого рассказа Брайан Насу был для нас самостоятельной мозолью на ноге. Мы следили за ним, пытались поймать… пока, к сожалению, безуспешно… но это была рядовая проблема, каких много. Однако, сейчас, как вы должны понимать, учитывая его профессию и род деятельности – с нашей стороны будет непростительной ошибкой рассматривать феномен этого текста отдельно от Брайана.

– Думаете, за этим текстом стоит он? – спросил Тайлер.

– Не обязательно, – покачал головой Уинстон. – Однако исключать этого нельзя. В сущности, есть три варианта объяснения. Первый: Брайан действительно всего лишь воспользовался утечкой в высших эшелонах власти... Сразу скажу, что эта версия кажется наиболее вероятной на верхах, – эти слова Уинстон сопроводил тонким саркастическим смешком, продолжив: – Если это действительно так, то обнаружение и устранение этой информационной утечки очень важно в условиях, в которые нас поставил этот текст. Я думаю, нет смысла говорить, какой уровень секретности имеет этот проект. Вторая версия: Брайан на самом деле не виноват и просто является талантливым прогнозистом, которому по каким-то причинам удалось угадать ряд событий... В этом случае для нас крайне важным становится получение доступа к той технологии, которая позволила ему сформировать эти его прогнозы. Ну и, наконец, третья версия: Брайан, работавший в области изучения влияния языка на психосоциальные феномены, каким-либо образом причастен к появлению этого странного текста. При таком сценарии нечего и говорить о том, как важно его найти.

Советник помолчал, давая время обдумать услышанное, и через минуту добавил:

– Я изложил эти версии в порядке уменьшения их вероятности. Мы основываемся на отзывах людей, как знавших этого Брайана лично, так и допрашивавших его у нас. Тем не менее, любая из этих версий является необходимым и достаточным условием для того, чтобы как можно скорее обнаружить его и взять под контроль. В лучшем случае – для всех, включая самого Брайана – с целью вовлечения в проект. В худшем... тут, полагаю, объяснений не нужно.

Генерал коротко кивнул, не дрогнув ни мускулом.

Советник повернулся к нему.

– Так что, Нил, твои предположения о том, что Брайан использует утечку информации, могут иметь серьезные основания. Наверное, нам стоило сказать тебе об этом раньше.

Генерал понял, как именно он должен ответить:

– Мы учтем эти сведения. Впрочем, я надеюсь, что нам не придется ссылаться на них в следующем отчете. Мы усилим контроль над внутренней информацией, круг людей с доступом будет сведен к минимуму.

Сенатор одобрительно наклонил голову и непривычно мягким тоном попросил:

– И еще, Нил... я отлично понимаю, что это несовместимые требования, но взять его нужно не только живым, но и, по возможности, не восстанавливая его против нас. Только живой Брайан сможет рассказать нам об источнике этих прогнозов – каким бы он ни был. Ошибки уже допущены, нечего их усугублять. Если меня не подводит моя интуиция, скоро у нас на просчеты не останется ни права, ни времени, – интонации в его голосе вернулись к прежним: – Тайлер, ваша группа должна быть сформирована в течение ближайших пяти дней. Финансовые вопросы не существенны.

– Это понятно, списком займусь сейчас же.

– Времени на уговоры и очные встречи у вас не будет. Надеюсь, ваш авторитет среди этих докторов и профессоров позволит максимально упростить формат объяснений. Это, кстати, пойдет на пользу – никакая информация не должна выходить за круг избранных лиц. К концу недели у нас должна быть готова группа, способная расколоть этот орешек. Не ограничивайтесь никакими специальностями: математики, лингвисты, кибернетики, социологи… хоть гинекологи с ядерщиками – если они нужны проекту, подключайте, не задумываясь. Даже если через несколько дней их работы выяснится, что это не более чем пустой трюк – тем лучше для всех нас. Поблагодарим за работу и вернем их в свои институты. Но если здесь есть что-то большее…

Уинстон прервал себя и несколько секунд с сомнением смотрел на свой планшет, словно борясь с желанием сказать или умолчать о чем-то. Наконец, справившись с сомнениями, он продолжил:

– На этот феномен обратили внимание очень крупные лица. Думаю, нет нужды объяснять причину их интереса... Признаюсь сразу – для всех нас было бы лучше, если бы этот текст оказался трюком или какой-то манипуляцией. Потому, что в обратном случае после его анализа настоящие проблемы у нас только начнутся...

– Если я правильно понял, – сказал Тайлер, – речь идет о скрытом внушении каких-то идей, которые абсолютно прозрачны в форме их донесения. И незаметны в процессе усвоения...

– Именно так, – советник поднял одну из ладоней, как бы останавливая Тайлера от дальнейшего озвучивания того, до чего тот успел догадаться.

– Как тот 25-й кадр в кино? – спросил Нил.

– Можно сказать и так, – ответил Тайлер, слегка улыбнувшись, – если не принимать во внимание, что “25-й кадр” является примитивной мистификацией, не имеющей подтверждения ни в теории, ни на практике. Обычная городская легенда.

Генерал решил в дальнейшем ограничиться репликами исключительно по существу дела. Уинстон помог ему, сменив тему:

– Нил, по поводу серверов в хостинг-центре, которые вчера взяли твои ребята. Попробуйте вычислить координаты публикатора. Я, конечно, не думаю, что человек, достаточно умный для создания подобного материала, мог легкомысленно отнестись к его размещению в сети, но сейчас для нас будет полезной любая зацепка.

Разработка планов и решение организационных вопросов затянуло собрание далеко за полночь. Тайлер оказался весьма деловым человеком – предложения и советы, которыми он делился по ходу обсуждения, свидетельствовали о том, что он умеет работать с людьми. По некоторым намекам, проскользнувшим в его речи, генерал догадался, что Тайлер – профессиональная прослойка между свободолюбивыми либералами-интеллектуалами и прагматичным истеблишментом высших слоев государства. “Интересно, какие задачи ему доводилось решать?” – промелькнуло в голове Нила, но он быстро справился с этим праздным любопытством, так как знал, что подобная информация не раскрывается ни при каких обстоятельствах.

Тем не менее, прощаясь с ним, генерал ощутил, что уже почти преодолел в себе то недоверие и неприязнь, которые сперва вызвал у него этот человек. Нил Торрес уважал профессионалов, особенно, когда они идеально соответствовали своему месту, умело конвертируя индивидуальные черты в практический результат, полезный для дела и работодателей. Тайлер явно был из этой категории специалистов.

Отпустив всех, советник остался сидеть за столом, не ощущая в себе желания подниматься и выходить наружу. Его взгляд был опущен на зеркальный экран выключенного планшета, но Уинстон не видел отражающихся в нем голых стен и пустых стульев под ними – он думал о том, что с каждой минутой события становятся все меньше зависящими от него самого, все больше людей оказываются причастными к информации, которая до этой минуты считалось едва ли не тайной государственного уровня. В нем росло подозрение, что очень скоро предсказать последствия развития событий будет невозможно… и это было очень неприятное ощущение, от которого он успел отвыкнуть за долгие годы нахождения в высших эшелонах власти.

Впрочем, он верил, что сделал правильный выбор. Потому, что, если обнаружится, что текст на самом деле является тем, чем кажется – никакого выбора у них на самом деле уже не было.

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 2: Троянец

Тайлер Мун с юных лет знал, что умение производить благоприятное впечатление – залог успеха и гарантия влияния на окружающих. После окончания университета, в котором он не только овладел научной терминологией, но и завел массу знакомств с интересными и многообещающими людьми, ему без труда удалось занять кресло менеджера по персоналу в одной из лабораторий, находящихся под крышей военного ведомства. Там он очень быстро усвоил еще одну истину: если хочешь быть востребованным профессионалом, недостаточно одного лишь умения располагать к себе людей, нужно еще уметь им пользоваться – аккуратно, сохраняя в себе уважение к тем, с кем работаешь, но вместе с тем достаточно напористо и жестко, чтобы не оставлять им слишком большого пространства для маневра. Благодаря своему врожденному обаянию, уму и темпераменту Тайлеру хорошо удавалось лавировать между этими многовекторными требованиями, добиваясь отличных результатов там, где авторитарный напор или избыточная либеральность были обречены. В государственных верхах его высоко ценили, признавая, впрочем, что для настоящей политической карьеры его иммунитет к лицемерию все же недостаточно развит. Зато он был своим в мире ученых, прекрасно ориентировался в текущих научных вопросах и находился на короткой ноге со многими из авторитетов – несмотря на то, что давно уже забыл все, чему учился, превратившись в менеджера от науки.

Его находчивость, великолепная память на детали и умение находить сильные аргументы (качества, которыми невозможно овладеть на курсах по завоеванию друзей и PR-тренингах), без каких-либо НЛП-технологий позволили ему в считанные дни собрать дюжину специалистов из самых различных областей науки. Тайлера посетила хорошая идея: он понял, что для такой задачи ему нужны не ригидные мастодонты науки, убеленные сединами и закосневшие в почестях, а плодотворно мыслящие, смелые и способные на дерзкие эксперименты новаторы. Поэтому он сосредоточился на тех ученых, которые уже продемонстрировали творческие успехи, но еще не успели свить себе уютные гнезда из лавровых венков почестей, в какие седеющие орлы науки до конца своих дней откладывают непробиваемые яйца монографий.

При этом его профессионализм позволил уберечься от почти неизбежной в таких случаях огласки происходившего. Каждый из докторов наук, оторванных от своих проектов, прервавших лекции в аудиториях университетов и даже вернувшихся из отпуска, был уверен, что ему просто предоставили возможность проявить свои таланты в срочном социально-филологическом исследовании, имеющем большую важность для государства. Некоторые из них участвовали в подобных проектах не в первый раз, поэтому у них не вызвали удивления ни спешка, ни масштаб мероприятия, ни сопутствующая им секретность предложенной работы.

Изучая список собранных лиц, Уинстон Кларк остался полностью доволен коллективом, который удалось собрать менеджеру – как минимум, в самом начале проект разворачивался по намеченному плану. Пару раз он даже подавил в себе возглас изумления, обнаружив в этом перечне фамилии людей, которых, как ему было известно, было очень трудно вырвать из рабочего графика. Советник редко позволял себе роскошь выражать эмоции, поэтому ограничился тем, что пожал Тайлеру руку.

– Сегодня утром прибыли последние, – сказал довольный менеджер, – все процедуры уже закончены, мы можем собрать их через час.

– Превосходно. Так и сделаем. Я сейчас захвачу еще кое-кого, и можно будет начинать.

Когда через час Уинстон зашел в конференц-зал, он обнаружил внутри полтора десятка людей самого разного возраста и вида – от облаченных в классические тройки благообразных джентльменов, до хипстерски выглядящих молодых бородачей. Некоторые из них, разбившись на небольшие группы, беседовали друг с другом, остальные двигали стулья, располагая их полукругом около импровизированного пьедестала. Под ним суетился Тайлер, приветствуя знакомых, отвечая на задаваемые вопросы, раздавая негромкие указания и успевая при этом просматривать какие-то документы. Увидев советника, он помахал ему рукой.

Уинстон кивнул ему в ответ: можно начинать. Сам советник вместе со своим спутником, невысоким мужчиной лет шестидесяти в круглых очках, невыразительно одетым и с любопытством изучавшим окружающих, присели у самой стены, в тени портьеры.

Тайлер отлично понимал разницу между двумя категориями людей, с которыми общался всю свою жизнь: между рациональными людьми науки, предпочитающими конкретику в формулировках, и политической бюрократией, избегающей её любой ценой. В данном случае следовало положиться на предпочтения первой группы, оставив за бортом преамбулы и протокольные разглагольствования. Поэтому он сразу перешел к делу. В заранее продуманных формулировках он лаконично изложил историю обнаружения странного рассказа. Причем, зная склонность своих подручных к созданию ситуативной терминологии, он заранее подготовил для них определение странному тексту, введя его в повествование под именем “троянец”. Дальнейшие события показали, что он не ошибся – термин оказался удачным и быстро прижился.

Оказалось, что некоторые из них уже слышали про текст, хотя непосредственно с ним еще не сталкивались – информационные волны общественной реакции опережали само событие. Впрочем, никто его всерьез не воспринимал, поэтому аудитория была в немалой степени удивлена, услышав, что их собрали здесь из-за этого рассказа. Впрочем, очень скоро их удивление исчезло, едва им были зачитаны первые официально зафиксированные симптомы. Глаза собравшихся загорелись, зал притих, внимательно прислушиваясь к тем сведениям, которые методично и не спеша излагал Тайлер.

– Эффект троянца не изучен ни количественно, ни качественно, мы не представляем ни в какой области лежит механизм его работы – при условии, что этот механизм вообще существует, ни возможные варианты его использования. Не исключено, что троянец не один, хотя аналогичные объекты пока больше нигде не обнаружены. Не исключено, что у него не единственный, а несколько слоев внушения, которые проявляются не сразу… Мы совершенно ничего не знаем о нем. Единственное, что для нас несомненно: если троянец на самом деле обладает таким функционалом, то перспективы, которые он открывает, переоценить невозможно… – во время своей речи Тайлер постоянно контролировал выражение лица советника, поэтому сразу понял, где риторику лучше окончить троеточием.

Мастерски задекорировав обрыв реплики глотком воды из стоящего рядом стакана, он продолжил:

– Кроме того, следует учитывать факт появления троянца в социальных сетях. Мы не знаем, какие последствия может вызвать усиление внимания к этому феномену – эта задача, скорее, для социологов и психологов, возможно, первоочередная. Помните, что пока мы здесь сидим, троянец продолжает распространяться по интернету, а все, на что мы пока способны – это наблюдать за процессом, фиксируя локальные вспышки эффектов его проявления. Он еще не привлекает большого внимания, но, вероятно, рано или поздно сработает порог реакции. К этому моменту мы должны быть готовы. И говоря “мы”, я подразумеваю – вас.

Менеджер сделал еще одну паузу – на этот раз естественную, вызванную тем, что он так и не смог придумать плавного перехода к следующему пункту. Но так или иначе, откладывать его уже было нельзя.

– Ситуация, в которой мы оказались, уникальна еще и тем, что для изучения троянца неизбежно ваше ознакомление с ним, – произнеся это, Тайлер внимательно осмотрел присутствующих – половина из них успела понять это раньше, у остальных эти слова вызвали эмоции, которых им скрыть не удалось.

Он поспешил добавить:

– Мы понимаем, что это означает... Но, в сущности, непосредственная работа с троянцем ничем не отличается от любого лабораторного исследования, или, скажем, полевого эксперимента. Те же самые риски. Скорее всего, то, что никто из вас непосредственно с ним еще не знаком, это даже лучше. К сожалению, природа феномена такова, что исследовать его возможно лишь “вживую”. Это не означает, что вы будете единственными, кто составит статистическую выборку для анализа – с завтрашнего дня мы планируем подключение сотен добровольцев в качестве тест-объектов. Однако начать придется с себя.

Уинстон из своего угла внимательно смотрел за эмоциями людей – несмотря на то, что он наблюдал преимущественно одни затылки, ему было хорошо видно, что позы сидящих несколько окаменели, впрочем лишь на несколько секунд.

В это время Тайлер продолжал:

– Естественно, каждый из вас может отказаться. Более того – каждый, кто ощущает в себе хотя бы малейшие колебания, должен немедленно выйти из состава группы, потому, что присутствие на дальнейших минутах собрания будет означать принятие ряда серьезных обязательств, помимо подписки о неразглашении, которую вы уже дали сегодня утром.

Тайлер сделал паузу, спокойно глядя в зал, ничуть не сомневаясь в том, что все останутся на своих местах. Он хорошо помнил старую истину: дезертировать на виду у всех так же трудно, как и проявлять храбрость в полной безвестности. Менеджер не первый год занимался своей работой и знал, что если бы он предупредил каждого из них тет-а-тет, кворум имел бы все шансы не состояться. Убедившись, что никто не осмелился подняться и выйти, он продолжил:

– Утром некоторые из вас удивились той медицинской проверке, через которую пришлось пройти сразу после регистрации. Увы, это не обычная формальность, в этот раз она полностью обоснована. Одного человека пришлось исключить из группы по причине того, что у медиков возникли сомнения в достаточной безопасности работы для его здоровья, – а вот это у Тайлера получился чистой воды экспромт. Он чувствовал, что этот оборот необходимо добавить для создания у присутствующих уверенности в том, что заказчика работы волнует не только результат, но и безопасность нанятых для его достижения людей. На самом деле ему было отлично известно, что медицинскую комиссию прошли абсолютно все претенденты – но почему бы не использовать этот оборот, если ни один из них не знает, сколько народа было приглашено изначально?

– Мы не знаем, какой вред может нанести чтение троянца, и вредит ли оно вообще, но лучше перестраховаться, чем недооценить угрозу. Кроме того, информация о ваших психофизиологических реакциях на стандартные раздражители будет в дальнейшем полезна вам же самим – когда вы будете анализировать те последствия, которые, возможно, обнаружатся после чтения троянца.

По незаметному знаку менеджера в зал вошли ассистенты и раздали каждому ученому по небольшому конверту.

– Я уже заканчиваю, – сказал Тайлер, – потом вы можете распечатать и ознакомиться с материалом в любой удобной для вас обстановке. В сущности, это обычный рассказ – его сюжет, формат и стилистика более подходят глянцевому женскому журналу, чем объекту научного исследования. Сидящие здесь лингвисты, психологи и филологи, без сомнения, скажут о нем намного больше. Мы с нетерпением будем ждать от них первых результатов. Сегодня мы собираться уже не будем – никто лучше вас самих не сможет построить наилучшую дорожную карту по изучению троянца. Но завтра мы рассчитываем получить от вас план работ.

Тонкий картонный конверт формата А5 был наглухо запечатан, достать его содержимое можно было лишь сорвав желтую полоску с предупреждающей надписью: “Внимание, читая этот текст, вы принимаете на себя всю ответственность за последствия, любым образом проистекающие из факта ознакомления с ним”. Внутри конверта находилось несколько сшитых степлером листов с текстом троянца. Заглавие у рассказа отсутствовало.

Вагон метро постепенно заполнялся людьми, и она уже не раз успела похвалить себя за то, что поспешила протиснуться дальше от дверей и занять освободившееся сиденье. Как обычно, ее взгляд остановился на зеркально черной поверхности окна, а мысли стали прыгать с одной на другую, как будто пытались уехать одновременно в нескольких противоположных направлениях. В окне отражалось какое-то объявление, висевшее сзади ее, прямо над головой. Она машинально попыталась его прочитать, но большую часть заголовка скрывала фигура рыхлой тетки, которая ворвалась в вагон через минуту после нее и теперь потела прямо перед ее носом, а остальные буквы, остававшиеся в поле зрения, не складывались ни во что узнаваемое. Какое-то время она, скосив глаза, рефлекторно пыталась угадать слово, вращая изображение каждой буквы в своей голове, но очень скоро оставила эти попытки – рыхлое тело напрочь перекрывало всю перспективу. Заметив ее движение, тетка с ненавистью засопела и попыталась поймать ее взгляд, вероятно с целью претендовать на место. “Ничего, постоишь!” – подумала она, отводя взгляд и пуская мысли по другой колее.

Она задумалась о нём, на встречу с которым наконец-то решилась после долгой переписки по интернету. Сколько раз она представляла себе эту встречу, пытаясь угадать собственные ощущения от очного знакомства с ним, но еще больше беспокоясь о том, какое впечатление произведет сама. Больше всего ее волновало приближение момента, когда ее тщательно оберегаемые представления о нем должны будут уступить место реальным впечатлениям, когда ей уже не удастся удерживать его образ таким, каким он ей хотел казаться, а она хотела его видеть. Встреча в реальности своей беспощадной действительностью неизбежно раскроет карты обоих, сомнет их, заставляя рисовать новые или ретушировать исказившийся рисунок прежних. Она боялась этого столкновения с объективными фактами, ей не хотелось терять тот образ, который у нее сложился и был ей дорог, более того – она так же была уверена, что и он сейчас испытывал такие же страхи и волнения: какой окажется она в его восприятии, насколько сильно придется корректировать ту “её”, с которой он до этого общался, приводя в соответствие с той “ей”, которая приедет на встречу? Что её глаза обнаружат в его взгляде, когда он увидит её такой, какая она есть на самом деле? Или он продолжит видеть ту, которую хотел бы видеть, которую он создал в своем воображении, повинуясь своим желаниям найти идеал? Может быть, те чувства, в которых он успел ей признаться, помогут ему в этом облагораживании реальности? Если да, то найдутся ли у нее такие же чувства по отношению к нему, чтобы уберечь себя от разочарования, неизбежного при столкновении с действительностью…

Черное оконное стекло было абсолютно пустым, однако, когда ей удавалось не останавливать взгляд на его зеркальной плоскости, он начинал проникать глубже – возвращаясь назад, к себе самой, и открывая в этой черноте то, чего в ней не было: невидимые ей с её места лица пассажиров, детали интерьера вагона, бликующие потолочные лампы... “И, все-таки, что же там написано за стеклом, точнее над моей головой? Не буду же я вставать, как дурочка, чтобы изучить это дурацкое объявление, а между тем мне почему-то интересно разобраться, что это за слово… Угораздило же эту клушу раскорячиться передо мной в своей дурацкой кофте с полинялой вышивкой!”

Тут её мысли опять приняли новое направление – она вспомнила, что задание дизайнера по курсам вышивки так и осталось невыполненным. Об этом ей уже третий день напоминала свернутая канва – очень красивая, со сложной и дорогой текстурой – она ее получила на курсах и до сих пор возила с собой, не вынимая из сумочки, чтобы не забыть о задании. Разумеется, как и у всякой женщины, её сумочка не ограничивалась одной лишь канвой – в ней содержалось множество самых разнообразных предметов, но кроме канвы в ней ничего больше не было. Она опять отругала себя за то, что так и не удосужилась полистать каталог моделей, чтобы выбрать подходящий рисунок, как ей советовал преподаватель. Вечно ее мысли заняты посторонними вещами! Так и не научилась сосредотачивать голову исключительно на одной-единственной задаче. Как она завидовала тем своим подругам, чьи рассудочность и сдержанность позволяли четко определять цели, находить для них средства, придерживаться их, ни на минуту не забывая о том, чего они хотят... В общем – каталог она так и не изучила, а между тем к концу недели задание должно быть готовым. Впрочем, о канве ли ей думать сейчас, когда через десяток минут она встретится с ним? А тут еще эта тетка торчит перед глазами своим жирным задом… "Что там за буквы? Если перевернуть, то вроде как “B”, затем “O” и “М” – их зеркало передало без искажений – затем снова “B”... ВОМВ..? Это что еще за бомбежка – в качестве рекламы? Черт бы побрал эту задницу, как можно наедать себе такую фигуру!"

Но что она ощутит, если он окажется не тем, каким она его до сих пор представляла по переписке и видео-чатам? Ладно, это она как-то переживет – в мужчине главное не внешность, а то, как он выглядит… То есть, как его видят… Или как он себя ведет? То есть – как он себя показывает? Ну, ладно, не важно... Ах, да, ну конечно, главное – это отношение к ней! Но что, если он сам окажется разочарованным из-за того, что в своем представлении сложил образ, далекий от той, которая выйдет к нему из вагона? Хм… Тогда… Тогда главное для нас: что бы ни случилось – оставаться культурными людьми, я ему не покажу свое разочарование, он сам все поймет, и он мне ничего не покажет, потому, что я все пойму… Нет, стоп, так не должно, мне это совсем не нравится! Давай разберемся, что мне важнее: увидеть его таким, каким его видят остальные, или таким, каким он захочет быть для меня самой? Вот, умница, продолжай в том же духе… Если я буду видеть его таким, каким он хочет быть для той, которая хочет его видеть именно таким, то зачем мне то, каким его видят другие? Может, они тоже хотят его видеть другим... Пусть он будет самим собой, и я тоже буду самой собой, это ведь ни на что не влияет, тем более что быть собой очень просто: это перестать казаться... Или правильнее сказать – являться? Да какая разница, все эти слова только мусор один! В общем, если каждый из нас перестанет казаться, то каждый сможет увидеть именно то, что хочет обнаружить. Или выявить? А-ах, это рельсы такие неровные или у меня уже ноги дрожат от волнения? Когда уже я приеду, этот поезд еле тащится! Впрочем, нет, пусть лучше не спешит...

Ее глаза прыгали с зеркала окна на грузные телеса, обтянутые тканью с претенциозным узором, с них – на собственную сумочку, в которой аккуратно свернутой лежала канва для вышивки, затем опять на зеркало с непонятными буквами, которые казались совершенно неузнаваемыми, и, синхронно с этими саккадами, метались ее взволнованные мысли, словно лабораторные мыши, неустанно исследующие извилистые коридоры лабиринта, обнаруживая за каждым поворотом то тупик, то поворот в место, где они уже были раньше, продолжая тревожно обнюхивать немые перегородки в страстном желании обнаружить вместо них вожделенный приз...

Это уже начинало её утомлять – слишком много неизвестных переменных, каких-то посторонних вопросов, требующих решения: ожидание встречи, боязнь не справиться с задачей по вышивке, дразнящий фрагмент объявления в зеркале… Она на несколько секунд закрыла глаза, чтобы успокоиться, и заставила себя сосредоточиться на том, что все это – просто нервы и страхи, возникшие на фоне женских переживаний. Предлагала же подруга хлебнуть коньячка перед встречей! Ну, нет, справимся и без допинга! Скоро ей уже выходить, и когда она встанет, то увидит объявление под новым углом и сможет его прочитать. А еще через несколько минут встретится с ним и избавится от этой бесплодной рефлексии. Кем бы он ни оказался, это будет именно тот, кто ей нужен, потому, что она не может и не хочет допускать, чтобы все ее ожидания и долгие поиски увенчались очередным разочарованием. А не сегодня-завтра займемся этой канвой, причем обойдемся без каких-либо каталогов – на такой интересной фактуре можно довериться собственному вдохновению. Главное – сделать первый стежок, а там уже просто следовать тому рисунку, который сам будет на ней проступать. Что же касается этого объявления, которое она никак не может распознать: будем считать, что его нет вообще, она не помнит ни одного случая, чтобы эти дурацкие рекламные наклейки в транспортных салонах хоть раз кому-то пригодились... Разве что пару дней назад она видела рекламу какой-то энтомологической выставки, которая её привлекла красивыми фотографиями мотыльков – она ей запомнилась мотыльком шелкопряда – очаровательным в своей домашней мохнатости. К сожалению, ни дата, ни место её проведения в памяти не сохранились.

Следующая остановка была её. Она со спокойным снисхождением посмотрела на кофту перед собой, затем встала, поймав свободной рукой поручень. Как и ожидалось, обрадованная клуша тут же плюхнулась на ее место, открывая вид на окно, в котором теперь целиком отразилось все объявление. Протискиваясь к выходу, она успела прочитать его – сперва машинально пытаясь разобрать буквы отражения, но затем, спохватившись, просто повернулась назад и посмотрела на ту стену, у которой только что сидела. “Энтомологическая выставка приглашает всех желающих…” – и дальше был квадратик кода для сканирования телефоном. У тетки, занявшей её место, в испуге вытянулось лицо, когда она быстрым движением выхватила телефон и направила его туда, где только что сидела сама. Она успела отсканировать реквизиты выставки как раз в тот момент, когда вагон остановился и двери раскрылись.

Увидев его на станции, она уже нисколько не сомневалась – ни в себе, ни в нем, ни в том, есть ли у него самого сомнения в чем-либо. Ей было достаточно того факта, что они встретились, сделав последний решающий шаг, и теперь можно забыть о каких-либо ранее построенных предположениях и даже о той реальности, которая была у каждого из них до этого момента – поскольку та их реальность лежала уже в плоскости совершенно иного опыта – в той, где они еще не были знакомы очно. Пришло время для новой.

Естественная неловкость первой встречи не продержалась и трех минут. Не успели они выйти со станции и направиться по набережной к парку, как оба уже оказались захвачены живым разговором, то и дело прерывающимся смехом и восклицаниями, в которых оба с радостью обнаруживали неподдельный интерес друг к другу. Судя по всему, ни один из них уже не задумывался о том, соответствует ли идущий рядом с ним тому образу, который у него сложился во время заочного общения, никто из них уже не вспоминал про это, потому, что молодость и жажда жизни позволяли обоим находить в собеседнике только то, что они хотели увидеть, то, что каждому было необходимо обнаружить в другом. И оба усиливали эти встречные интенции друг друга, отвечая на них и возвращая обратно, усиливая их и дополняя собственными модуляциями, и в результате возникало то, что лирики называют гармонией, а физики – резонансом.

Женские инстинктивные механизмы, отшлифованные миллионами лет эволюции полов, ничуть не отвлекая ее от наслаждения общением, открывали для неё его бессознательные сигналы – большая часть из которых была отражением её собственных сигналов, отправленных ему. Не было никакого сомнения, что он был полностью покорен – она видела это в каждом его жесте, в его взглядах, в походке и в речи, которая то сбивалась, то учащалась, выражая этим куда больше, чем он хотел сказать.

Оба не заметили, как углубились в парк, неторопливо хрустя гравием аллеи, по левой стороне которой сплеталась густыми кронами дикая шелковица, а с правой возвышались многолетние дубы, чьи мощные стволы были туго охвачены ярким бархатом зеленого мха. Под их кронами приютились кусты можжевельника, а чуть позади густые лианы обвивали хмельными орешками нуарный ясень.

В ее голове почему-то опять возникла мысль о выставке бабочек, и она подумала, что неплохо было бы посетить её вдвоем – вот только сперва надо все-таки закончить с канвой… А тем временем по обеим сторонам аллеи негромко шелестели ветки деревьев, играя отблесками солнца на глянце листьев и бросая причудливые тени на структурированную густой хвоей стену леса – её восприятие удерживало этот антураж на границе сознания, периодически вплетая в ее мысли фрагменты этой постоянно меняющейся картины, эту вереницу метаморфоз светотени... Тут вдруг у неё промелькнула идея: “Великолепный арт, лучше его, наверное, текстуры и не найти!” – и тут же исчезла, уступив место иным, куда менее абстрактным образам.

Они свернули с аллеи на одну из тенистых тропинок, которые желтыми песчаными ответвлениями углублялись в чащу леса. Вокруг них в воздухе мягко шелестели желто-зеленые листья самых неожиданных форм и оттенков – медленно падая с деревьев, они опускались на корни деревьев и, скрывая их рельеф, прятались сами среди таких же опавших страниц лесного текста, незаметно лежащих друг на друге и неразличимых в общей картине леса, несмотря на то, что каждый из них являлся частью его образа.

Не сговариваясь, оба повернули туда, куда их вела тесная тропа, прижавшись друг к другу так, словно им недоставало лишь этого предлога для преодоления последнего рубежа. Его пальцы поймали ее руку, и она ответила жестом дрогнувшего согласия, от которого его ноги чуть не потеряли равновесие. Ни одна деталь не ускользала от её внимания, потому, что всё её внимание было сосредоточено исключительно на нем – который уже не мог быть никем иным, кроме как тем, кого она искала – воплощением ее ожиданий, ее собственным продолжением.

Тропинка вела дальше – в темноту сгущающихся крон, но они уже не нуждались ни в тени, ни освещении – оба одновременно остановились и повернулись друг к другу, смотря прямо в глаза и видя там отражение самих себя, растворяющихся в восприятии другого. Она слегка приподнялась на носках и положила руки ему на плечи, едва заметно привлекая его к себе. Замерев от неожиданности ее порыва, с головой окунувшийся в ее запах, он, помедлив мгновение, положил руки ей на талию, боясь проявить больше инициативы, чем она ему позволит. Но она, закрывая глаза, которые уже не могли сказать ей ничего больше того, что она и так уже знала, прижалась к его груди своей, передавая ему собственное дыхание и принимая в ответ учащающиеся вибрации его сердца.

Целую минуту они стояли, обнявшись так крепко, как позволяли им их силы, захваченные переживанием несравнимого ни с чем ощущения первого контакта, зная, что этот миг уже больше никогда не повторится, и мечтая лишь о том, чтобы продлить его как можно дольше... Продолжая прижиматься к нему, не раскрывая глаз и наслаждаясь биением его сердца, вошедшего в унисон с ее собственным, которое, казалось, готово было разорвать блузку, она правой рукой раскрыла за его спиной свою сумочку и достала из под канвы длинный тонкий стилет, блеснувший под полуденным солнцем трехгранным хромированным лезвием. Все так же не открывая глаз, она безошибочно нашла место под его левой лопаткой и одним быстрым и точным движением вонзила клинок ему в спину.

Он едва вздрогнул, но не убрал рук с ее талии, а лишь еще крепче прижал её к себе, склонивши голову к ее шее и сходя с ума от ее роскошных волос. Уже обе ее руки нежно, но уверенно направляли стилет, погружая его все глубже – она была всецело поглощена наслаждением, которое испытывала от этого движения, ее дыхание сбивалось от передающегося в ее ладонь ощущения того, как острие клинка преодолевает кожный эпителий, мышечную ткань, проникает в полость предсердия… Наконец, чуть отклонившись ребром, стилет встретил последнее тугое препятствие – острие пробило кожный покров его груди и выступило спереди, слегка уколов ее в собственный сосок, давно ожидавший этого момента и налившийся кровью – теперь уже не только ее, но и его собственной.

Ощутив этот укол, она чуть ослабила объятия и, пытаясь не потерять равновесие на подкашивающихся от возбуждения ногах, слегка отстранилась от него, чтобы перевести дыхание и справиться с нахлынувшими на нее эмоциями – но еще более для того, чтобы ему было удобно укрепить на ее шее тугой кожаный ошейник, инкрустированный вкраплениями драгметалла. Его движения были нежными, полными трепета и вместе с тем неловкими от свойственной молодости неопытности, а также от сидевшего в его груди клинка, сковывающего его движения. Наконец, ему удалось закрепить ошейник и затянуть его так туго, что у нее перехватило дыхание, а из глаз выступили слезы счастья… Она зажмурилась и поцеловала его в губы...

Вскорости они нашли свою тропинку и вернулись по ней обратно на аллею. Оба шли, замкнувшись в восприятии друг друга, не замечая ничего вокруг себя, но не потому, что утратили способности видеть окружающий их мир – он не переставал существовать для них, однако в их понимании та значимость, которую представлял каждый из них, исключала какой-либо смысл в чем-либо ином. Они не обращали внимания на остальных людей, машинально, как ямы на дороге, обходя встречных прохожих и автоматически уступая дорогу обгоняющим их спортсменам… Ее правая ладонь снова была в его руке, а левой она придерживала сумочку, едва не забытую ею на поляне. Они строили нехитрые планы ближайшего будущего, делились замечаниями об ассоциативно возникающих в диалоге предметах, продолжая со свойственным первым часам знакомства ненасытным любопытством бросать взгляды друг на друга. Она не замечала того, как ее пальцы время от времени, без всякой необходимости, поправляют на плече ремешок сумочки, словно пользуясь возникающим при этом предлогом прикоснуться к соседствующему с ним тугому кожаному кольцу, под которым пульсировала налившаяся кровью артерия – ошейник так туго охватывал ее шею, что это заставляло ее дышать чаще, чем обычно. К его хромированной застежке был пристегнут поводок, который оканчивался в его правой руке.

Они все так же увлеченно разговаривали, он с жадностью ловил каждый ее взгляд, поворачиваясь к ней всей грудью, из которой органично выступало жало стилета, завораживающее ее своей красотой и завершенностью. Кровь на острие уже начала засыхать, покрывая лезвие ржавой патиной.

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 3: Брайан

Утро в пансионате началось как обычно: первыми поднялись пунктуальные туристы из Германии – тихо собравшись, они неспешно спустились во двор и унесли свои пивные брюшка на прогулку по парку и пабам, откуда теперь вернутся лишь к вечеру. Немного погодя проснулись итальянцы – еще не пожилая супружеская пара с нижнего этажа. Судя по звукам, доносившимся с стороны их номера, день у них начинался самым обычным образом, а значит столь же предсказуемым будет и то обсуждение их нравов, которым займутся их соседи, когда соберутся за утренним столом. И можно будет не сомневаться, что их инвективы окажутся поданы такими же нравственно выхолощенными и обильно приправлеными специями эвфемизмов, как выпотрошенные и обжаренные в муке караси, которыми славилась кухня ресторана: "Ах, сэр, вы совершенно правы – эти итальянцы слишком молодые, чтобы жить в одном отеле с порядочными людьми!"

Еще через пять минут у старичка испанца, проживающего наверху и напоминающего своим лицом епископа без епархии, опять что-то свалилось с тумбочки – наверное, потянулся за челюстью своей сухой, старчески пигментированной рукой. Это значило, что минут через двадцать можно спускаться в ресторан, где постояльцев будут поджидать аккуратно разложенные ароматные булочки, на столике в центре окажется благоухающий заварник с горячим кофе, а хозяева – подвижный семидесятилетний старичок и его супруга – затеют рутинную суету на обширном дворе гостиницы, распоряжаясь прислугой и принимая гостей.

Застучали двери в остальных комнатах, зашумели шаги в коридоре – пансионат пробуждался.

Это однообразие режима и линейная предсказуемость ежедневных событий были едва ли не главными достоинствами семейного пансионата, собравшего под свой кров ленивых туристов из стареющей Европы, уставших бездельников, желающих на неопределенное время отойти от суеты, пенсионеров среднего достатка, которым наскучили стены собственных домов, а также прочий люд, по тем или иным причинам предпочитающий скромное обаяние провинциальной гостиницы пафосному комфорту столичных отелей.

С момента прибытия сюда Брайана не прошло еще и недели, но он уже успел оценить всю прелесть этого места. В его положении он вряд ли мог мечтать о лучшем – тем более, учитывая поспешность, с которой ему пришлось покинуть предыдущее место жительства. Лишь случайность помогла ему оказаться здесь – спешно уезжая из города на попутной машине, он вышел на одной из остановок, чтобы перекусить в придорожном кафе, где услышал, как за соседним столиком расхваливают эту малозаметную семейную гостиницу, словно специально созданную для тех, чей банковский счет производит меньшее впечатление, чем собственный возраст, и для кого потребность в тишине важнее, чем список услуг, включенных в базовый тариф. Ни минуты не колеблясь, он тут же изменил курс, и через час уже договаривался с хозяйкой о номере.

Это был действительно подарок судьбы. Брайан хорошо знал – и как социолог, и по опыту последних месяцев своей жизни – насколько полезны случайные факторы в жизни скрывающегося от преследования. Поведение человека предсказать далеко не так сложно, как думают многие, однако когда в дело вступают непредсказуемые события, резко меняющие поведение преследуемого, любая ищейка надолго теряет след.

Брайан знал, что легче всего заботиться о своей безопасности, когда используешь как можно меньше лжи в собственной легенде. Поэтому он представился хозяйке как ученый, находящийся на длительном отдыхе с целью восстановления здоровья, которое подорвала работа над скучными абстракциями и отвлеченными вопросами. Эта самохарактеристика позволила ему уклониться от ненужного любопытства и некоторых навязчивых знакомств, неизбежных в такого рода заведениях. В обеденном зале он обосновался за скромным столиком в самом невзрачном углу, а иногда, когда позволяла погода, выбирался в патио, где, гуляя по извилистыми полосками газонов, ощущал, как к нему постепенно возвращается спокойствие – в окружении густого лабиринта неухоженных кустиков его страхи преследуемого уменьшались, позволяя сосредоточиться на мыслях, отличных от той единственной, которая доминировала у него в последние несколько дней.

Иногда он оккупировал одну из уютных скамеек в каком-нибудь тупичке сквера, где не спеша тянул кофе, постепенно избавляясь от воспоминаний о своем бегстве. Первые сутки он боялся выйти из номера – не столько из-за страха обнаружить за дверью подстерегающих его силовиков, сколько из-за уверенности в том, что его настороженность неизбежно бросится в глаза обитателям пансионата, когда те обратят внимание на новое лицо в своем коллективе. Лишь когда его нервы пришли в порядок, он стал приучать постояльцев к физиономии нового жильца – интеллигентной, равнодушной, слегка усталой и вежливо-отстраненной. В общем, ему это удалось – его приняли в общество, не навязываясь в друзья и не напрягаясь от его присутствия. Похоже, он действительно не ошибся, выбрав это заведение.

Теперь можно было подвести некоторые итоги. Брайан знал, что прожить здесь он сможет полгода или год – вряд ли больше. Этот предел диктовали не столько финансы, сколько другие соображения – Брайан ни минуты не сомневался, что его преследователи рано или поздно обнаружат его присутствие здесь. Вопрос состоял не в том, сможет ли он задержаться тут дольше этого срока, а в том – сумеет ли он в следующий раз успеть обнаружить слежку за собой? До сих пор у него это получалось, но он отдавал себе отчет, что в этом была немалая доля везения. Финал противостояния дилетанта конспирации и профессионалов сыска был предсказуем.

После завтрака большинство постояльцев пансионата разбрелось по своим делам, осталась лишь парочка пенсионеров, предпочевших просмотр газет в тени тисовой аллеи. Наступившее спокойствие навеяло на Брайана воспоминания о прошлом.

Каких-то полтора-два года назад он жил спокойной жизнью неприметного ученого: Брайан Насу, когнитивный лингвист и социолог, преподаватель в провинциальном университете и, в свободное время, специалист по изучению влияния социальных метаморфоз на лингвистические паттерны в современном языке. Как и прочие сотрудники кафедры, он периодически публиковал какие-то статьи, однако большой известности они не приносили, поскольку выполняли одно-единственное назначение – поддержание собственного статуса, согласно ролевым требованиям, принятым в их среде. Впрочем, эта среда не ограничивалась тем, что накладывала ряд формальных обязательств, иногда она еще предоставляла некоторые бонусы. В частности, посещая конференции, ему удалось познакомиться с парой-тройкой авторитетных людей – известных в своей области профессионалов. Сперва Брайан, начисто лишенный честолюбия и карьерных устремлений, не оценил перспективы этих знакомств, но однажды наступил момент, когда они оказались ему очень кстати.

Дело было в работе, которой Брайан занимался все свободное от кафедры время. Изучая корреляцию изменений языка с событиями, вызывавших в социуме волны многоплановой реакции, он столкнулся с интересной зависимостью, которая для всех остальных казалась банальностью и труизмом… каковой, в сущности, и являлась с привычной стороны рассмотрения. Влияние на языковые паттерны тех или иных технологических прорывов, социально-экономических потрясений, культурных пертурбаций и прочих событий считалось само собой разумеющимся фактом. Эта зависимость была для всех настолько тривиальной, что казалось бессмысленным задаваться вопросом: что в этих метаморфозах является причиной, а что – следствием.

Брайан работал в провинциальном заведении, не обладал репутацией именитого ученого, поэтому абсолютно ничем не рисковал, в том числе собственной самооценкой, когда поставил перед собой задачу проанализировать временную составляющую динамики изменений в составе языка, в его структуре и частоте используемых лексем среди различных групп его носителей. Он положил эти события на ту же временную шкалу, на которой отражался порядок развертывания событий, считавшихся первопричинами и инициаторами этих языковых изменений.

Он сделал это, ведомый смутным ощущением ожидающего его сюрприза – и не ошибся. Впрочем, тогда он еще не мог предсказать, к чему его приведут обнаруженные закономерности. К тому, что изменения в языке начинались задолго до наступления момента события, считающегося “эпицентром возмущения”, Брайан был отчасти готов. Поразило его не это, а то, что после обработки скрупулезно собранных данных у него появилась надежда на обнаружение строгой связи между накапливающимися лингвистическими модификациями и теми событиями, которым они предшествовали и которые увенчивали своим укоренением в социуме после их фактического совершения.

Он набросал статью, в которой очертил базовые положения своей идеи, предполагающей, что лексический состав живого языка, его стилистика и непостоянные грамматические девианты отражают наступающие события, будучи связанными с ними определенной зависимостью. Из этого не делался вывод, что семантика, стилистика и синтаксические конструкции сами по себе формируют глобальные события. Скорее сам язык, как весьма подвижная и пластичная часть мироописания, первым ощущал готовность его носителей к наступающему событию, предвосхищая его не только подготовкой собственной структуры, но и влияя на те формы, которые это событие может принять. Как социолог, Брайан прекрасно знал, что абсолютное большинство событий, считающихся “спонтанными”, на самом деле предопределены процессами, протекающими в самом обществе – его технологическим прогрессом, динамикой его полит-экономической жизни, вручную регулируемыми трендами моды и многими другими факторами. И чем крупнее и значимее были эти события, тем больше они были связаны с остальными процессами в обществе, без которых не способны были случиться – и в числе этих процессов динамика языковых изменений занимала далеко не последнее место.

К сожалению, он не ограничился публикацией этой статьи. Разработка этой концепции заняла немало времени, в основном из-за потребности в одиночку подготавливать огромную массу информационного материала, который затем нужно было скармливать написанной им программе для анализа и поиска корреляций. Однако в конце концов ему удалось сформулировать теорию и разработать на ее основе ряд инструментальных методик, способных подтвердить ее или опровергнуть.

При помощи этой технологии он рассчитал несколько форсайтов на материале анализа изменений в актуальных языковых паттернах, собранных в течение последнего года, выбрав в качестве исходных данных эволюцию языковых структур жителей собственной страны. Полученные предсказания он зашифровал ключом, доступность к которому была отложена до указанного в форсайтах периода (уровень разработки методики не позволял установить дату события точнее, чем с погрешностью в плюс-минус месяц). После этого Брайан разослал форсайты нескольким знакомым авторитетам, сопроводив их ссылкой на статью – он не сомневался, что она осталась никем не замеченной, как и большинство публикуемого материала, за которым не стоит чье-либо громкое имя.

Отправив эти письма, он стал с нетерпением ждать наступления указанного периода, продолжая выполнять на своей кафедре рутинные обязанности, излагая юным оболтусам прописные истины или факты, которые успели устареть еще до того, как те появились на свет. Время шло не так быстро как хотелось, но Брайан был согласен подождать – без доказательства предсказаний продолжать разработку теории он не хотел.

Он не без удивления обнаружил, что весь этот спонтанно возникший проект стал для него очень важным. Возможно, причиной было то, что в его жизни больше ничего интересного не происходило – Брайан не разделял увлечений, принятых в его среде – ни спорт, ни путешествия, ни бахвальство собственным потомством его не привлекали, поэтому круг его общений был очень небольшой, а частота социальных контактов отнюдь не соответствовала названию той специальности, которая была написана на дверях его кабинета. Это было одной из причин, по которой он ни с кем не спешил делиться своей теорией, хотя молчать об этом проекте с каждым днем становилось все труднее, хотелось с кем-нибудь поделиться самой идеей – даже не с целью вызвать её обсуждение, а чтобы описать её многообещающие перспективы, или просто рассказать о том, как сильно она его захватила…

Брайан попытался поделиться своими идеями с женой. К сожалению, все эти попытки встретили с ее стороны абсолютное равнодушие. Впрочем, его не очень удивила такая её реакция – таково было ее отношении ко всему тому, что она считала хобби-без-отдачи. Жена Брайана была твердо убеждена в том, что заниматься нужно только тем, что имеет ощутимый эффект и может быть оценено в степени служебного роста, оценках окружающих, материальном профите или востребованности извне. Это позволяло ей легко подстраиваться под изменчивую конъюнктуру требований, быстро находить новые рабочие места и обзаводиться нужными покровителями для продолжения карьеры. В настоящий момент она также работала на одной из кафедр университета, где все свое время посвящала служебным обязанностям, организационным вопросам и конференциям, трудолюбиво умножая число своих публикаций и самозабвенно отдаваясь любой работе, которая увеличивала необходимость в ней самой в среде ей подобных. О собственных достижениях на этом поприще или периодически возникающих препятствиях на пути к своим рутинным целям она могла рассказывать часами – эмоционально и обстоятельно, будучи абсолютно уверенной, что для слушателей это представляет не меньший интерес, чем для нее самой.

С некоторых пор Брайан начал понимать, что она неосознанно стремилась к тому, чтобы рабочие вопросы не оставляли ей никакого свободного времени – её страшило оставаться наедине с самой собой, и она никогда не понимала склонность самого Брайана к уединению. При взгляде на нее ему не раз приходило на ум высказывание Блеза Паскаля: «Все проблемы человечества проистекают из неспособности человека спокойно сидеть в комнате наедине с собой». К сожалению, она никогда не понимала ценности незанятого ресурса, не знала, зачем он нужен и как его можно использовать, поэтому ее существование протекало исключительно в рамках той востребованности, которая была сформирована задачами, поступающими для нее извне. Для самого же Брайана свободное время было самым ценным в его жизни, поскольку именно оно позволяло ему самостоятельно находить задачи, над которыми можно было поломать голову, не потому что они были нужны, но – интересны и важны для него самого, вне контекста их применения. Не удивительно, что востребованность таких задач со стороны окружающих чаще всего была весьма сомнительной. Поэтому его не удивляло то, что его супруга относилась с нескрываемым равнодушием к тому, чему он посвящал свое свободное время – с ее точки зрения это была лишь игра в активность, а не полезная деятельность, это было развлечение профессией, а не практическое ее применение.

Однажды она попросила его прояснить для нее значения слов "оппортунизм" и "позитивизм". Он дал ей хрестоматийное определение, а когда увидел, что оно не пробило ее защитные механизмы, попросту поднес к ее глазам зеркало. Возможно, этого не следовало делать, потому что после этого случая ее равнодушие к его собственным интересам и целям стало едва ли не нарочительно показным. Это случилось незадолго до окончания его работы над своей задачей, и поэтому Брайан, находившийся под давлением неопределенности от ожидания результатов своего труда – одновременно в нетерпении их получить и боязни ими разочароваться – ощутил себя настолько измотанным, что решил разъехаться с ней.

Наконец календарь подошел к медиане вероятности предсказанных дат. Счетчик ожидания пошел уже не на дни, а на часы… И вдруг, одно за другим, предсказания начали подтверждаться! Новости посыпались изо всех источников – на взгляд любого обывателя это были самые обычные события в жизни страны, однако для того, кто ожидал их появления, они бросались в глаза, подобно газетным заголовкам, набранным максимально возможным шрифтом и выделенным красным цветом. Это продолжалось в течение полутора недель – из четырех форсайтов три события подтвердились полностью, причем каждое из них попало почти в самый центр интервала, отведенного ему теорией Брайана. Это была несомненная победа – теория обрела подкрепление фактами, теперь ее можно было без опасений выносить на публику, изложив в полном объеме.

Эту неделю Брайан запомнил на всю жизнь – он едва ли не плясал в своей комнате, читая новостные ленты, в которых журналисты освещали животрепещущие события: внезапный технологический прорыв в одной наукоемкой области, неожиданное глобальное падение акций ряда промышленных компаний, а также необъяснимый геополитический конфликт между двумя странами, в одной из которых жил сам Брайан (этот кризис ему удалось предсказать с детализацией, удивившей его самого настолько, что у него вырвалась в свой адрес пара восторженных эпитетов, о которых ему потом было неловко вспоминать).

Он немедленно активировал ключи расшифровки форсайтов, связался со своими знакомыми и почти сразу же получил от них поздравления – все, как один, советовали Брайану не медлить с публикациями главной части теории, изложить детали и посвятить научный мир в нюансы этой удивительной технологии. Брайан поблагодарил их и сказал, что обязательно так и сделает, однако, чтобы публикация была достаточно убедительной, он к ее дате подготовит новые форсайты… Он уже оптимистически смотрел в будущее и видел там – персональную тему, целевые гранты, вместе с прочими атрибутами успеха, которые позволяют ученому расстаться с опостылевшей рутиной и сосредоточиться на любимом и по-настоящему интересном деле...

Как это часто бывает, находясь в экстатическом состоянии, в котором осторожность полностью утрачивается, и желая как можно убедительнее продемонстрировать свои успехи, Брайан не подумал о том, к каким последствиям это может привести.

Он почивал на лаврах не больше недели, отвечая на письма и принимая поздравления от коллег, многие из которых казались вполне искренними, когда внезапно ему позвонили из ФБР и предложили дождаться агентов, выехавших на его адрес. Будучи в эйфории от успехов, он не отнесся к этому звонку серьезно – время от времени эта организация обращалась к психолингвистам и социологам за консультациями и помощью в своей работе. Ровно через минуту после звонка к нему постучались.

Три неразговорчивых джентльмена доставили его в бюро, где в большом скучном кабинете его обдали ушатом холодной воды: это ваше письмо с так называемым форсайтом? Отвечайте, откуда полгода назад к вам могла попасть информация высшего уровня секретности, которой, кроме президента, владело менее дюжины человек? Только просим вас об одном – не пытайтесь нас убедить в том, что вы сами из воздуха или из этой вашей “настольной аналитики” узнали те сведения, которые вы использовали столь остроумным способом для подтверждения вашей гипотезы. Давайте начистоту: если вы будете с нами сотрудничать, ваши коллеги ничего не узнают об этом подлоге в аргументации. Но вы обязаны нам честно рассказать о своих источниках в правительстве. Итак: кто вам слил информацию?

Это был не просто допрос – это был допрос того, кто в глазах допрашивавших без всяких сомнений являлся государственным преступником. Возможно, именно это спасло Брайана – его реакция изумления была столь неподдельной и очевидной, он был настолько ошеломлен тем переворотом своего положения, который произошел за считанные секунды, что это стало заметно даже для его инквизиторов. К сожалению, к этому времени конфронтация в их диалоге успела зайти слишком далеко, поэтому на вопрос Брайана: “Я арестован?”, ему ответили: “Нет. Но вы не имеете права никуда уезжать, пока мы не определим все каналы ваших информаторов”.

До этого мгновения Брайан думал, что произошла чудовищная ошибка, но тут он поймал себя на ощущении полного абсурда происходящего... Сейчас, вспоминая этот разговор, он понимал, что тогда его спасло лишь искреннее удивление, позволившее ему выбраться из этого кабинета – на подгибающихся ногах, но собственным ходом и без сопровождения.

Его отпустили домой – морально убитого подозрениями, низвергнутого с пьедестала, на который он не успел забраться, но который был так близок и – по всей видимости – был им полностью заслужен. Но это был еще не конец. Придя домой, он застал следы обыска – все ящики были выпотрошены, их содержимое валялось посреди комнаты, с полок были сброшены книги, а собственноручно созданная коллекция 3D-миниатюр валялась едва ли не в прихожей. Этого уже он стерпеть не смог. В родных стенах к нему вернулось самоуважение, он вспомнил, что он, в конце концов, не государственный преступник, а Брайан Насу, уважающий себя ученый, имеющий право на неприкосновенность, на личную жизнь, на уважение, черт возьми!

Взбешенный, он выглянул в окно и увидел на противоположной стороне улицы черный додж, который ранее никогда там не парковался. Сидящий в машине мужчина был демонстративно поглощен изучением своего смартфона. Даже сейчас, расслабившись в уютном плетеном кресле в самом глубоком уголке тенистого патио, Брайан до малейших деталей помнил те чувства, которые испытывал, наблюдая за этим человеком и начиная сознавать, что его привычной прежней жизни больше нет.

В критические мгновения Брайана никогда не подводила его голова. Пару часов ушло на то, чтобы обезопасить свои тылы – в первую очередь финансовые, затем ещё полчаса – на осторожные предупреждения самых близких друзей. После чего он собрал в рюкзак самые необходимые вещи и покинул свою квартиру навсегда, без труда уйдя от наблюдателей. Хорошему психологу есть что противопоставить оперативникам, особенно тем, которые недооценивают кабинетных гуманитариев.

С этого дня началась его жизнь на нелегальном положении.

Естественно, этим поступком он окончательно убедил следствие в том, что он виновен. Их прямолинейное мышление, которое он называл ортологикой, не оставляло никаких шансов на иные трактовки его поступка. Брайан понимал это, но также понимал, что его психика не вынесет повторения той беседы, которая состоялась в их кабинете.

В течение нескольких месяцев ему удавалось оставаться вне их зоны видимости, и он даже начал осторожно восстанавливать некоторые старые связи с теми из ученых, которым он продолжал доверять. Расставшись с надеждой на официальную карьеру, он тем не менее сохранил стремление довести до конца свою теорию, поэтому при любой возможности продолжал заниматься своим делом – уже без каких-либо надежд на возврат в научное сообщество, без надежд на публикации, без расчета на профит от результатов.

То ли у человека, за которым идет охота, пробуждаются древние инстинкты, включающие шестое чувство, то ли те, кто был ответственен за его поимку, на самом деле недооценивали Брайана, но слежку за собой он почувствовал быстрее, чем они успели воспользоваться ее плодами. Он не без сожаления оставил хорошее, хоть и недешевое, жилье в центре города – несмотря на свою аскетичную натуру и склонность к минимализму, Брайан ценил комфорт и чистоту. Впрочем, еще больше он ценил свободу.

Теперь, обосновавшись в этом пансионате, он решил, что пришла пора вернуться к работе. Найдя возможность подключиться к интернету по безопасному каналу, он проверил свой почтовый ящик и был приятно удивлен тем, что среди накопившейся корреспонденции оказалось два письма, зашифрованных и подписанных ключами, владельцы которых были Брайану хорошо известны – это были те люди, с которыми он намеревался как можно скорее связаться сам. Еще больше его удивило то, что эти письма, отправленные независимо одно от другого, своим содержанием оказались связанными друг с другом.

Первое письмо было от Теда Пауэлла – хорошо известного и пользующегося авторитетом социолога, с которым Брайан вел интенсивную переписку в последние месяцы перед своим исчезновением. Пауэлл работал в столичном университете и был там на хорошем счету. Даже среди ученых коллег он считался большим эрудитом и энциклопедистом, охотно подсказывая им тот или иной материал или авторитетные референсы для включения в научные статьи (тем охотнее, чем выше его собственное имя могло оказаться в списке соавторов).

“Дорогой Брайан,

Надеюсь, что за время, прошедшее с нашего последнего обмена сообщениями, ваше положение не ухудшилось и вы по-прежнему сохраняете свободу и возможность поддерживать контакт с теми, кто верит в вас и ждет вашего возвращения в научную среду. Говоря это, я выражаю не только собственное мнение, но также и чувства людей, хорошо вам известных и принимающих большое участие в вашей судьбе. Ваше вынужденное отсутствие создает значительную лакуну в научном мире, болезненность которой отнюдь не уменьшается от сознания ее временного характера – никто не сомневается в том, что справедливость восторжествует и ваше доброе имя будет восстановлено.

Прошу вас не расценивать вышесказанное как формальные эпистолярные реверансы – именно сейчас эти слова стоит понимать в их прямом и буквальном смысле. Вы знаете, что я никогда не был поклонником стилистических виньеток.

Дело в том, что ваши научные заслуги и наше личное знакомство обязывают меня поделиться с вами информацией, которая в данный момент строго ограничена небольшой группой специалистов, собранных для исследования одного лингвистического феномена. Несмотря на то, что этот проект курируется на самом высоком государственном уровне и допуск к нему строго ограничен ввиду чрезвычайной важности проблемы, я глубоко убежден в том, что скрывать от вас информацию об этом будет ошибкой – как минимум по двум причинам.

Первая из них – обстоятельства феномена. Они таковы, что большая часть нашего проекта неизбежно станет вам известной в ближайшее время (если еще не стала). Далее, для такого специалиста, каким вы являетесь, догадаться о том, что на изучении этого вопроса сосредоточены лучшие специалисты по лингвистике, социологии, психологии и математике, будет несложно. Поэтому нет никакого смысла (вопреки тому, что думают некоторые ответственные персоны) в той секретности, которая бы исключала посвящение вас в его суть.

И здесь мы переходим ко второй причине. Люди, которые курируют наш проект, однажды упомянули вас в контексте обсуждения тех, кого им хотелось бы привлечь к решению проблемы. Ваше имя не называлось прямо, но судя по некоторым обстоятельствам, упомянутым в беседе, у меня не осталось никаких сомнений, что речь шла о вас. Учитывая также, что при этом разговоре присутствовал не только я, можно сделать вывод, что большого секрета из этого они не делали.

Что касается самого проекта (я специально отложил его описание напоследок), то это задача настолько неожиданного характера, что мы до сих пор находимся на стадии разработки дорожной карты ее решения. В лаконичной формулировке: требуется произвести анализ текста, обладающего скрытым смысловым слоем, который невозможно установить и обнаружить никаким образом, кроме как по последствиям его усвоения в результате прочтения этого текста. К сожалению, без учета нюансов передать сложность и новизну задачи практически невозможно. Однако, если проблема вас заинтересует, я готов сообщить вам необходимые детали. Тем не менее, хочу напомнить, что в создавшемся положении наибольшую важность имеют не они, а ваша судьба.

Не забывайте, что каждый из нас может реализовывать свой потенциал ученого лишь до той поры, пока он сохраняет свою жизнь и условия для полноценного труда, поэтому воспользуйтесь удобным случаем и попробуйте поторговаться с известными вам людьми. Насколько я понимаю, этот проект для них достаточно важен, чтобы они могли принять ваши условия. Брайан, я уверен, что это – шанс, и вы его не должны упускать, учитывая обстоятельства, в которых вы находитесь последние несколько месяцев. Предлагаю вам обдумать это предложение и принять решение, которое позволит нам в ближайшее время сменить наше общение на давно ожидаемый очный формат.

С уважением, Тэд Пауэлл”

Еще не успев дочитать письмо, Брайан уже скептически улыбался, вспоминая образ Тэда – остроумного и общительного сангвиника, ценителя хороших вин и дорогих ресторанов, проводившего каждый свой отпуск в туристических поездках и путешествиях, где его подвижность разрывала шаблоны и стереотипы о людях пикнического телосложения. Но улыбался Брайан не потому, что вспоминал анекдоты, которыми славился Пауэлл в тесном кругу друзей, а потому, что во время чтения этого письма у него почему-то возникал еще один образ – серого человечка, очень похожего на того, который допрашивал Брайана, но стоящего теперь за спиной у Тэда и подсказывающего ему то, что нужно написать. Несмотря на то, что Брайан уважал Пауэлла и высоко ценил его научный авторитет, этот второй образ возникал в его воображении на удивление легко и обладал неприятно высокой реалистичностью.

Второе письмо было от старого приятеля Брайана, преподавателя компаративной лингвистики Стиана Сагена.

“Привет, Брайан!

Уверен, что ты здоров, в полном порядке и безопасности, а также – самое главное! – получил мое письмо без значительной задержки. Не вздумай обмануть эти мои надежды!

Последние два дня жил с желанием как можно скорее поделиться с тобой свежими новостями. К сожалению, событий, о которых хочется сообщить, так много, что времени на то, чтобы сесть за почту и рассказать о них, просто не остается.

Несколько дней назад я был вынужден оставить лекции, получив крайне настойчивое предложение принять участие в работе над весьма необычной задачей. Сразу скажу, что предложение поступило от государственной структуры такого уровня, который я даже сейчас не могу охарактеризовать одним словом – с одной стороны это научное подразделение военного ведомства, с другой – какие-то политики и медийщики. Впрочем, здесь это мало кого интересует, так как задача, которой мы занимаемся, носит исключительно гуманитарный характер – есть некий текст, обладающий своеобразным эффектом импринтинга, механизм которого нужно разложить по полочкам.

Заказчик называет текст “троянцем” – к сожалению, это лучшее, что мы можем использовать в настоящий момент, потому, что до сих пор все наши попытки определить суть этого явления заканчиваются на образных метафорах и косвенных аналогиях. И это несмотря на то, что над ним здесь работает немало известных тебе людей. Никогда бы не подумал, что их всех можно собрать под одной крышей – судя по всему, для тех, кто все это организовал, это очень важно. В общем, сам размах происходящего говорит о том, что это отнюдь не рядовая задача.

Учитывая ту секретность, которую служба безопасности нагромоздила вокруг нас, я бы, вероятно, не распространялся об этом так подробно, если бы не одно обстоятельство. Здесь собралось много специалистов из совершенно разных областей, мы пытаемся штурмовать задачу сразу с нескольких направлений, каждый вечер обсуждаем варианты методик – при этом я каждый раз вспоминаю о тебе и понимаю, что эта задача не может тебя не заинтересовать.

Раз "троянец", то остальная терминология пошла развиваться в том же направлении – наш энциклопедист Тэд Пауэлл (ты с ним, кажется, общался на паре симпозиумов) окрестил это разношерстное сборище “Илионом”. Начальство (некто Тайлер Мун, весьма неглупый, но, по-моему, скользкий тип, никогда раньше о нем не слышал) прознало об этом и с радостью ухватилось за этот термин. Теперь наш проект так и называется – проект Илион. Естественно, кое-кто из нас не мог при этом не вспомнить о тебе, потому что – какая Троя без своей Кассандры?

Конечно, учитывая сложившиеся обстоятельства, о твоем присутствии тут можно только мечтать. Тем не менее, будучи твоим другом, я хочу поделиться с тобой темой, которую ты наверняка охарактеризовал бы как “вкусную”, если бы уже успел ее распробовать. В любом случае, держать это в секрете бессмысленно, учитывая ее характер распространения (причины поймешь позже, см. вложение).

Сперва я хотел описать своими словами эту задачу, но потом вспомнил о твоей нелюбви к работе с интерпретированным материалом, и решил просто сбросить тебе сырые данные – ознакомься с ними сам. К письму прилагается архив с некоторыми материалами по нашему проекту. В нем ты найдешь материал-исходник, предварительные сведения, собранные до формирования нашей группы, а также некоторые результаты, которые нам уже удалось получить. К сожалению, половина из них уже устарела – работа идет настолько интенсивно, что аналитика дополняется каждый час, мы завалены работой, как никогда (массовые тесты, статистический анализ, опросники и т.п.). Проект очень интересный, и чем дальше мы в него погружаемся, тем больше у нас идет голова кругом. Чертовски жаль, что тебя нет среди нас.

Зная твои обстоятельства, на скорый ответ не рассчитываю, однако надеюсь, что в ближайшее время услышу о том, что ты жив-здоров и в безопасности. Возможно, тебя заинтересует вложение, в этом случае поделись своими мыслями на этот счет – твоя интуиция не раз подсказывала отличные идеи. По возможности буду держать тебя в курсе происходящего, хотя регулярной переписки не обещаю – с утра и до вечера мы находимся в условиях, исключающих какие-либо внешние сношения, и лишь на ночь удается вернуться домой, в семью. Ингрид передает тебе привет, дети спрашивали: “когда дядя Брайан пойдет с нами в поход?” Отвечаю им, что сразу после того, как дядя вернется из похода, в котором он находится сейчас.

В том, что твои проблемы разрешатся, я не сомневался никогда, и сейчас продолжаю быть уверенным в неизбежности скорого восстановления твоего status quo и в твоем возвращении в мир науки, в достижении чего тебе гарантирует свою помощь и поддержку

неизменный твой друг Стиан.”

Дочитав это письмо, Брайан откинулся на спинку и закрыл глаза, вспоминая Стиана. Они были знакомы уже много лет, можно даже сказать, дружили. Брайан часто бывал у них дома, хорошо знал его жену Ингрид – симпатичную шведку, бывшую когда-то мастером спорта и тренером айкидо, а ныне посвятившую себя детям и преданному семье мужу. Сам Стиан – подтянутый, энергичный, но держащий дистанцию с малознакомыми людьми, как и подобает настоящему скандинаву, скрупулезный до педантизма, не раз доказывал окружающим, что в науке можно достичь больших результатов даже не претендуя на гениальность и особые дарования – когда их отсутствие компенсируется упорством и трудолюбием, умноженными на жизнелюбивый оптимизм.

Брайан вернулся к письму и перечитал пару абзацев. Не было никакого сомнения – Стиан делится с ним проблемами в первую очередь потому, что хочет дать ему почувствовать свою нужность, отлично понимая, насколько для него сейчас важно хотя бы косвенным образом прикоснуться к событиям той среды, доступа к которой он оказался лишен. Вряд ли эта задача анализа текста настолько сложная, чтобы они на самом деле нуждались в посторонней помощи. Впрочем… судя по всему, они с Пауэллом в одной группе, и пишут об одном и том же. Надо будет вечером заглянуть в это вложение. Спасибо тебе, дружище, мы с тобой давно знаем друг друга, ты хорошо понимаешь, чем можно отвлечь мои мысли..

К этому моменту он уже давно вернулся к себе в номер и сейчас лежал на диване, прислушиваясь к тому, как в пансионате наступает очередная – обеденная – активизация жильцов. Брайан не любил есть в ресторане, привыкнув ограничивать свой рацион одним вечерним приемом пищи, поэтому остался в номере, ожидая времени, когда можно будет спуститься за чаем.

Он сознательно откладывал ознакомление с архивом, потому, что боялся разочароваться, боялся, что это окажется заурядная и тривиальная задача, которая еще раз подчеркнет его собственное положение и ту заботу о нем, которую – с неизбежными в таких случаях жалостью и снисхождением – выказывают к нему его лучшие друзья. Впрочем, пусть это будет так – даже в этом случае он будет им благодарен. “Но я не хочу спешить в этом убедиться. Было бы здорово, если бы это действительно оказалось нечто вкусное… Я уже стал забывать, что такое настоящая новая проблема – такая, которая бы заставляла забыть обо всем, что тебя окружает, которая бы приводила то в бешенство от собственного бессилия её понять, то в восторги от минутных иллюзий случившегося прозрения… Кто знает, может быть Пауэлл не врал, говоря мне о том, что проект посвящен чему-то важному. Может быть, его предложение на самом деле продиктовано искренним желанием помочь, а не указаниями людей, стоящими за его спиной… Впрочем, – тут же подумалось Брайану, – одно совершенно не исключало другого: мир не дихотомичен, логическое ИЛИ встречается крайне редко, вместо него мы чаще всего вынуждены выбирать среди бесконечных градаций комбинированных И. Наверное, это лучше, чем наоборот…”

Зная себя, он решил, что лучше всего будет обдумать предложение Пауэлла, не ознакамливаясь с сутью проблемы – это позволит ему абстрагироваться от содержания проекта, не подпадая под влияние его привлекательности (если она вообще есть). Предположим худшее. То есть лучшее. Предположим, что проект действительно настолько важен и интересен. Может ли он рискнуть, отдавшись в лапы государства, в надежде, что ему поверят, снимут все обвинения и позволят вернуться в нормальную жизнь?

Ну, допустим, ему поверят, допустим, что его включат в группу. Вряд ли это заставит их забыть те инсинуации, которые ему выдвигали, вряд ли это избавит его от подозрений в отношении тех злосчастных форсайтов. Работать на положении подозреваемого, оправдывающегося в том, чего он не совершал? Заранее идти на роль того, кто должен зарабатывать кредит доверия у обвинителей? Он, который обладает презумпцией невиновности, как всякий порядочный человек?.. Да, он импульсивно удрал от них, усугубив обвинения в свой адрес, но ведь их бездарные сыщики так и не смогли его поймать! Нет уж – черта с два он пойдет им навстречу! Да и вряд ли эта задача по своей значимости окажется для них важнее подозрений, которые против него были выдвинуты.

В этот момент Брайан понял, что Пауэллу он откажет. Однако это нужно будет сделать максимально тактично, так как – что бы ни стояло за его предложением – о нем не стоило полностью забывать. Брайан отдавал себе отчет, что его собственное положение в любой момент может измениться настолько, что этот вариант он захочет пересмотреть под иным освещением.

А теперь пора ознакомиться с тем, что прислал Стиан. Что это за проблема, для решения которой потребовалось собрать такой букет специалистов?

Все так же скептически улыбаясь, Брайан начал листать материалы по троянцу – первые случаи его проявления, свидетельства опрошенных читателей, предварительные выводы, которые Стиан решил добавить, и, в заключение, сам текст рассказа. В первую же минуту чтения улыбка Брайана стала шире, но на третьей странице внезапно исчезла. Дальше он изучал отчеты исследователей с асимметричной мимикой – левый уголок рта еще хранил следы скепсиса, но в глазах уже зажегся огонь, который не оставлял никакого сомнения – Стиан не ошибся, прислав ему этот материал.

Несколько часов он, не отрываясь от экрана, изучал присланные материалы, дважды открывал текст с самим рассказом – и оба раза закрывал обратно, словно боясь прикоснуться к нему. Наконец, он принял решение. Спустившись в ресторан, он заказал крепкий чай, не спеша выпил его и вернулся в номер, прихватив с собой плитку черного шоколада. Здесь он наконец-то решился открыть текст троянца.

Прочитав его дважды, Брайан около минуты сидел неподвижно, затем закрыл почту и создал в папке Projects новый раздел: Troy.

Полчаса спустя он отправил ответы обоим. Пауэллу он сообщил о том, что в настоящий момент не может принять предложение по причинам, которые не в его власти (“Пусть понимает это, как хочет” – решил Брайан), но в силу того, что сама эта идея его, Брайана, очень заинтересовала, он просит, по возможности, держать его в курсе происходящего. Написав это, Брайан подумал и добавил: эта просьба актуальна лишь в том случае, если сам Пауэлл не считает себя настолько связанным посторонними факторами, чтобы оказывать Брайану информационную поддержку (“Если за тобой, Тэд, стоят люди в костюмах, они постараются не афишировать этот контроль – и сделать это можно будет одним-единственным способом. А если это твоя личная инициатива, тогда ты тем более не захочешь признавать свою зависимость и подневольность – и не откажешь мне в этой просьбе”).

Письмо Стиану было проще и откровеннее. В нем он искренне благодарил друга за помощь, честно признавался в своем интересе к теме троянца и предлагал свое участие в этой теме – в удаленном режиме и, естественно, не афишируя этого. Брайан почти не сомневался в том, что никто из них не откажет. Он не переоценивал собственную значимость, но чувствовал, что озабоченность, явно прослеживавшаяся в присланных материалах и ощущавшаяся в письмах его друзей, свидетельствовала о том, что они будут приветствовать любую помощь.

Позже, поразмыслив о свойствах троянца, Брайан понял, что для этой озабоченности имеются все основания – если текст действительно способен на подобные трюки, тогда государственным лицам есть, о чем беспокоиться. И, наверное, не только им.

Несмотря на позднее время, ответы от обоих он получил почти сразу. Никто из респондентов не удивился его решению, оба согласились информировать его по мере возможности, выразив надежду на то, что он, в свою очередь, в ответ поделится своими идеями.

Брайан решил пока никому из них не сообщать о наличии у него второго респондента в этой группе.

продолжение следует

публикация на сайте автора:

Глава 4: Илион

Проект Илион продолжал накапливать информацию – ежедневно тестировались десятки людей, заполнялись сотни анкет, чтобы затем превратить их в оцифрованные мегабайты статистических данных. Специалисты-аналитики пытались разложить текст троянца, используя самые различные методы и подходы: подсчитывая соотношение существительных, прилагательных и глаголов, переводя текст на другие языки и обратно, раскладывая текст по морфемам, выискивая корреляции между производимым эффектом и личностными характеристиками читателей-добровольцев... И каждый вечер члены группы собирались за большим столом, где, забывая об остывающем кофе, делились друг с другом свежими результатами, не дожидаясь их формального изложения в отчетах и протоколах.

Эффект троянца подтвердился в полной мере в первый же день, хотя и не совсем так, как они этого ожидали. Оказалось, что в том случае, когда идея, скрывающаяся в троянце, уже известна человеку, стала принятой им и ожидается при прочтении текста – в этом случае ее связь с троянцем проследить очень сложно ввиду того, что у читателя она не проявляется как новое откровение, но лишь получает некоторое усиление своего присутствия.

Поэтому практически ни один из участников группы, которым были вручены конверты, не обнаружил в тексте ничего особенного, на что можно было бы обратить внимание. Учитывая формат и общее содержание текста, это привело их к выводу, что троянец является не более чем мистификацией, и что проблема не стоит и выеденного яйца. В этом мнении ученые пребывали пару часов, успев охарактеризовать проект как “самое короткое исследование в своей жизни” – до тех пор, пока к ним не присоединился психолог, прибывший в центр поздно ночью из северного штата, и проспавший всё заседание, как настоящий профессионал, знающий цену собраниям и конференциям. Когда его разбудили и вручили конверт, он вернулся к себе в номер, где раскрыл пакет и с немалым удивлением ознакомился с содержимым. После этого он, зная, как умеют шутить его коллеги (подобными розыгрышами он не гнушался и сам), спустился в холл, где услышал их смех и шутки над недалекими политиками… И в следующую минуту произошло то, что стало началом работы над проектом – уже не номинальным, но фактическим.

Услышав то, о чем они говорят, и осознав вдруг внутри себя те самые образы, которых остальные так остроумно высмеивали, он мгновенно сообразил суть происходящего и сразу забыл о своей досаде в адрес неизвестных шутников. Вместо этого он резко попросил замолчать тех, кто со смехом обсуждал “мистификацию”, дождался внимания и поделился с ними теми ощущениями, которые этот текст вызвал у него самого. Его речь была недолгой, причем заключительная часть прошла в полной тишине. Едва он закончил, как в зале раздалось несколько хлопков – по своим лбам и лысинам ударили ладонями те, кто только что сообразил причину отсутствия у них эффекта троянца. Кто-то громко воскликнул, озвучив ту мысль, которая посетила всех присутствующих: "Транспарентность из-за отсутствия новизны!"

На единственного испытавшего эффект набросились все окружающие, устроив ему допрос с пристрастием: “Как это проявилось?“, “Можете дать четкую формулировку образа?”, “В какой момент возникло это осознание?”... Психолог не успевал всем отвечать, пытаясь дать доступное определение тем смутным ощущениям, которые испытывал, и которые становились тем менее отчетливее, чем большей конкретики от него требовались. В самый разгар обсуждения им доставили первую порцию анкет, собранных с добровольцев, которым исполнительные подчиненные Тайлера успели “скормить” троянца... Через полчаса в лабораториях закипела работа.

Выяснилось, что эффект от чтения текста не однородный, степень осознания и четкость формулировки внутренней убежденности зависели от того, насколько легко человек понимает его, варьируясь от едва уловимого следа эффекта у малограмотных, до быстро формирующегося ощущения у начитанных, восприимчивых и обладающих развитым воображением нативных носителей языка. Скорость формирования образа определялась множеством факторов – полом, возрастом, образованием, интеллектом, склонностью к фантазии, конституцией, и обычно укладывалась в интервал от нескольких минут до суток.

Быстро обнаружили, что при слушании аудио-начитанного текста эффект сохраняет свои основные черты, хотя скорость надиктовки должна быть при этом точно синхронизирована с индивидуальной скоростью, с которой слушатель способен воспринимать нарратив – что создавало несколько больший разброс реакций, чем при чтении текста.

В течение нескольких следующих дней все успехи группы ограничивались подобными результатами – объем собранных статистических данных увеличивался, однако сам механизм троянца продолжал оставаться тайной. Наверху с нетерпением ждали ответа на этот вопрос, регулярно справляясь у Тайлера о достигнутых успехах. Добытого материала было достаточно для того, чтобы скомпоновать внушительный и убедительный отчет, демонстрирующий плодотворно кипящие исследовательские процессы – и при других обстоятельствах Тайлер Мун так бы и поступил. Однако сейчас он понимал, что это тот случай, когда карьера зависит не от рапортов, а от результатов. Поэтому он ограничился телефонным звонком Уинстону с просьбой потерпеть еще несколько дней: “Делать выводы слишком рано – в настоящий момент большая часть ответов, которые мы получаем, являются отрицательными, что позволяет нам отсеивать ложные предположения, сужая спектр возможных вариантов. Но их все еще слишком много. Идеи носятся в воздухе, мы ждем прорыва со дня на день”.

“Привет, дружище!

Вчерашние материалы, которые я тебе отправил, можешь выбросить в корзину – только что выяснилось, что их собрали в спешке с тех, кто успел услышать об эффекте до ознакомления с текстом. За весь свой опыт работы я ни разу не видел, чтобы ответственность лаборантов хоть как-нибудь коррелировала с важностью проекта, в котором они участвуют... Ты только не спеши морщиться – я уже вижу твое выражение лица. На самом деле мои жалобы только начинаются.

Рад, что ты еще не потерял интереса к нашему проекту, но не удивлюсь, если ты скоро пожалеешь о том, что связался с ним. Похоже, что мы завязли в этом деле по самые… ладно, пусть будет – по самую musculus gluteus maximus. Впрочем, ты и сам наверное это уже мог понять по тем данным, которые я тебе высылаю. Несмотря на этих бездарей, единственное, чем мы до сих пор можем похвастаться – это статистические материалы, опросники и более-менее каталогизированный спред реакций.

Текст однозначно работает, и работает с потрясающей силой и эффективностью. Мы видим то, что он делает, мы наблюдаем некую “магию”, мы круглосуточно водим хороводы вокруг артефакта, который ее производит – но результатов ноль. Ни одной работоспособной идеи, которая не была бы опровергнута на следующий день, до сих пор не появилось. Каждый вечер мы собираемся вместе – полтора десятка дипломированных лбов усаживаются друг перед другом, пьют отвратительный кофе и тужатся друг перед другом, пытаясь генерировать идеи. И твой покорный слуга также участвует в этом спектакле... Честное слово – ты ничего не потерял, оставшись “за кадром”, потому, что, со своей любовью к едким комментариям, ты бы уже давно охарактеризовал это лицедейство теми словами, которые оно заслуживает. Мы называем это “мозговым штурмом”, хотя, на мой взгляд, больше всего этому подошло бы название “коллективный плач в жилетку больных хроническим запором”.

Извини, мне нужно было выговориться. Я могу сделать это только здесь, в переписке с тобой, так как о том, что у нас происходит, распространяться нельзя даже родным, а делиться этими эмоциями внутри группы я не хочу – боюсь обнаружить слишком много единомышленников. Пока ещё нам удается изображать друг перед другом оптимизм и творческий огонь – пусть эта иллюзия продержится дольше.

На этом лирическая часть заканчивается, далее пойдет то, что (надеюсь) оправдает преамбулу.

Несмотря на временные рамки, в которые мы изначально были поставлены, нам все-таки удалось собрать достаточно данных, чтобы прийти к некоторым определенным тезисам, способным выполнить роль фундамента. Как ты знаешь, сложность сбора данных заключалась не только в ограниченном времени (начальство группы дало нам меньше недели), но и в самом характере исследования – каждый субъект может быть проведен через тест лишь один раз. Как ты понимаешь, это условие исключает возможность детальной оценки влияния на результат индивидуальных качеств реципиента. Каждый субъект может выдать лишь одну реакцию, трактовка которой всегда начинается “с нуля”, т.к. отсутствует информация его альтернативного ответа в иных условиях и вариантах подачи текста. Поэтому релевантность интерпретации реакции на сам текст в каждом индивидуальном случае далека от желаемой.

Перечислять все наши попытки обработки этих материалов я не стану – они есть во вложениях. Последняя из опробованных методик – морфемный анализ – также ничего не дала, как и многие другие до неё, взятые из походного набора наших структурных лингвистов – еще недавно бывших “надеждой и опорой Илиона”. В последние дни они заметно притихли, и на вечерних собраниях теперь предпочитают отсиживаться в тени. Но видел бы ты, какими героями они расхаживали по нашим кабинетам до этого, царапая носами потолки!..

Впрочем, некоторые результаты есть. В частности, тебе будет интересно узнать, что усвоившие текст способны делиться им, не замечая этого. Сформированное убеждение, содержащееся в тексте, влияет на дальнейшие суждения субъекта – присутствие этого образа удалось выловить в косвенных опросниках. Причем проникновение этого скрытого содержания превосходит все пределы воображаемого – человек, инкорпорировавший второй план троянца, может невзначай сформулировать его в форме аудио контента, графических образов и даже поступков.

Формулировка этого знания/убежденности/откровения/мнения (называй, как хочешь, тут до драк доходит в попытке выработать единый термин), которое создается под влиянием текста, сильно варьируется – опять-таки, в зависимости от уймы индивидуальных параметров. Впрочем, все эти варианты в обобщенной форме могут быть сведены к единому смысловому конструкту. После долгого обсуждения нами был составлен перечень централизованных формулировок для ряда категорий опрошенных лиц с указанием эмоционального состояния, зафиксированного после того, как текст проявлял свой эффект. Перечисляю эти варианты с указанием типажей их источников:

1. “реальный мир изменяется, если достаточно сильно воображаешь его альтернативу” – несколько типичных представителей молодежной субкультуры (нерефлексивно-восторженно), спред вариаций формулировок крайне узкий в силу чрезвычайно шаблонизированного мышления и стандартизованных образов, которые выступают в качестве трендообразующих ядер для всех представителей данной соцгруппы;

2. “если вначале было Слово, которое создало мир, почему бы сейчас не найтись кому-нибудь, способному его переписать?..” – женщина, 35 лет (тревога и испуг), религиозна, домохозяйка, интересы: ребенок, телевизор, подруги;

3. “впечатление, словно у реальности есть какой-то абстрактный класс, который ты дописываешь, а реальные объекты меняют при этом свой функционал...” – программист, 33 года (недоумение, растерянность), интересы: формальные языки, кодирование, карьера;

4. “я и раньше знал, что мои установки восприятия и ожидания к структуре реальности изначально предопределены, но теперь мне кажется, что существует способ дополнить их таким образом, который бы… создал новые пласты реальности?..” – один из членов группы, психолог, 54 года (озадаченно), интересы: рыбалка, история, публицистика;

5. “представьте себе информационную модель, которая связана не только прямой, но и обратной связью с прототипом – т.е. на этом прототипе отражаются все её изменения; прототип реализует в себе те новые категории, которыми дополняется эта модель, и которые ранее не входили в перечень эмпирического опыта на момент её описания” – математик, 72 года (бесстрастно), вдовец, хобби: музыка, садоводство;

На этом перечне я заканчиваю письмо. Все комментарии, которые он может вызвать, были изложены в самом начале. Лелею надежду, что человек, находящийся вне прессинга нашего регламента, при взгляде со стороны сможет извлечь из этого больше, чем до сих пор удалось нам. Я же ложусь спать, потому, что через пять часов мне возвращаться в стены нашего Илиона.

A propos: судя по некоторым неподконтрольным нам тенденциям, через неделю круг наших подопытных настолько расширится, что ты сможешь собирать статистику, просто выглядывая из окна. Полагаю, ты понимаешь, о чем я. Впрочем, мы надеемся, что к этому моменту успеем что-нибудь найти и будем готовыми к такому развитию событий. Но и ты держи руку на пульсе и внимательно смотри по сторонам.”

Те детали, которые не попадали в корреспонденцию Стиана, Брайан извлекал из куда более сухих, но не менее информативных писем Пауэлла. Из них он узнал о голографическом характере скрытой части троянца: “...при фрагментарном искажении текста или сокращении его объема эффект значительно ослабляется, не пропадая, впрочем, полностью, при этом внятность формулировки падает по колоколу нормального распределения. Установить преимущество какой-либо части текста над остальными не удалось.”

Далее Пауэлл, как всякий прагматик, не забывающий в любой научной проблеме о её практической ценности, рассказывал Брайану о том, что определение троянца свели к следующей формулировке: “сообщение, способное доносить до адресата новые идеи, не задействуя механизмы осознания; идеи, выраженные качественно новым способом, получающие впоследствии высшую степень признания, наравне с усвоенными из сознательного опыта”. Различные упоминания о том, что текст якобы способен менять реальность, зафиксированные в отзывах респондентов, посчитали вынужденной метафорой, созданной ad hoc в попытках выразить тот эффект необычности, который присущ самому ощущению.

Тэд Пауэлл в некотором отношении являл собой полную противоположность Стиану – он уделял внимание таким нюансам, которые для Стиана даже не существовали. В частности, Пауэлл счел нужным сообщить, что в окончательном виде эта формулировка сложилась под давлением менеджера – тот знал, чего именно ждут от них высокопоставленные заказчики, и решительно противился сохранению в ней каких-либо онтологических оборотов, на которых настаивали некоторые ученые. Также Тэд упомянул о том, какое воодушевление вызвало у куратора группы сообщение о том, что троянец, в отличие от классического внушения, обходится без транса, не нуждается во введении субъекта в особое состояние, не требует подготовки пациента и не имеет пост-эффектов выхода из этого состояния. Текст легко усваивался даже при рассеянном машинальном чтении, вроде пролистывания новостей в бульварной прессе между остановками метро.

Вся эта информация методично раскладывалась Брайаном в компьютере по каталогам, заполняя файлы с перекрестными ссылками и обрастая его собственными комментариями. Как и для всей группы Илион, троянец для него пока еще представлял один сплошной вопрос.

Когда Стиан предупреждал Брайана о том, чтобы тот внимательно смотрел вокруг, он делал это не ради красивого оборота. Чем дальше группа изучала феномен троянца, тем меньше у них было сомнений в том, что тот, продолжающий свое распространение в свободной сети, обязательно привлечет к себе внимание простого люда. Оставалось лишь неясным – в какую форму выльется реакция на него.

Шли дни. Пока группа искала подступы к разбору механизмов текста, он постепенно выбрался за пределы локальных молодежных форумов, засветился на популярных ресурсах, откуда его растащили по всем популярным соцсетям. В течение нескольких суток он прописался на форумах-миллионниках, после чего быстро перевалил через порог эпидемического распространения – став во всех смыслах слова вирусным текстом. Первоначальное насмешливое недоверие, с которым общество встречало описание эффекта, когда тот еще воспринимался как обычный ажиотаж вокруг молодежного тренда, рассеивалось тем быстрее, чем шире становилась его аудитория. Если фокус первой реакции в основном приходился на тех, кто прочел текст и поверил в его “магическую силу” (над адептами “зомби-рассказа” откровенно и безжалостно потешались), то по мере его распространения все больше критиканов и остряков, побуждаемых естественным любопытством, знакомилось с материалом и ощущало на себе его эффект – что перемещало фокус на сам текст, на те неведомые механизмы, которыми он осуществлял свое внушение.

Дальше произошло то, что происходило уже не раз: соотношение “легкомысленных обывателей” и “адекватных представителей нормы” стало быстро меняться, пока не достигло порога, на котором термины резко поменялись местами. Это событие произошло неожиданно для всех, в том числе для тех, кто искренне верил в свойства текста – наступил день, когда они обнаружили, что их мнение стало позицией большинства, а скептики, еще вчера высмеивавшие их, рассеялись, замолчали или примкнули к их лагерю.

Текст медленно, но уверенно захватывал общественный менталитет, неумолимо подчиняя себе всех разговаривавших на языке, на котором он был написан. Отношение к внушаемой им идее ни на что не влияло – если человек был абсолютно неподготовленным, он вскорости обнаруживал в себе этот образ, в противном случае он просто кивал головой, не отрицая вероятность того, что тот “имеет место быть”. И так как у каждого из прочитавших текст эта идея принимала такой вид, который был понятен и приемлем для него самого, возражений против нее не возникало ни у кого.

Естественно, миллионы домашних экспертов, имеющих аргументированное мнение по любому вопросу окружающего мира, тут же принялись за обсуждение этого феномена. Создавались версии массового внушения, коварно проводимого кем-то неизвестным, знатоками предмета производился обстоятельный филологический анализ текста, раскрывавший все его “межстрочные смысловые пласты”, возникали яростные дискуссии по поводу подлинности эффекта, до хрипоты спорили о его содержании... Как всегда, почти все эти сетевые баталии быстро переходили в привычные для их участников диспуты о компетенции дискуссионеров, и заканчивалась уничижительными (и, в основном, абсолютно верными) характеристиками интеллектуального уровня друг друга. А так как все эти споры происходили на публичных форумах и соцплощадках, это еще больше усилило популярность текста, потому что подобные зрелища привлекали зрителей еще с античных времен.

Стали искать тех, кому это может быть выгодно – и, конечно же, находили немало убедительных ответов на эти вопросы, каждый из которых противоречил всем остальным и нередко – себе самому. Рассказ расходился тем быстрее, чем более подлинный ужас он вызывал – сказалась психология обывателей, запертых внутри своей однообразной реальности и соскучившихся по острым ощущениям и новому материалу для привычных переживаний. Так получилось, что распространение вируса совпало с окончательной смертью киноиндустрии – в последнее время она перестала справляться со своей ролью фабрики грез: все жанры давно уже стали похожими один на другой, превратившись в обесцвеченную инклюзивную кашу, в которой безликие и бесполые персонажи совершали одни и те же алогичные действия, отыгрывая клишированные сценарии, лишенные малейшей творческой искры и оригинальности. Труп Голливуда еще мог удивить и даже ужаснуть немногих сохранивших вменяемость кинокритиков, однако сами зрители ждали от него иных страхов и волнений, нежели те, которые могло дать созерцание разлагающегося тела индустрии развлечений. Общество отчаянно нуждалось в новом источнике эмоций и предметов для обсуждений – и обрело его в троянце.

Каждый слой общества по-своему реагировал на распространение текста: чем более образованный и развитый человек ознакамливался с ним, тем раньше наступало проявление его эффекта, тем большими нюансами была обогащена осознанная в результате идея. И наоборот – у самых примитивных обывателей, приверженцев телешоу и малознакомых с образным мышлением людей (в число которых, кстати, попадало немало тех, кто регулярно имел дело с абстракциями по роду своей профессиональной деятельности, например, представителей IT-области) – эффект мог обнаружиться через сутки. Эти различия добавляли волнений и создавали дополнительный материал для споров и обсуждений, доходивших в некоторых случаях до рукоприкладства – люди, склонные к быстрому реагированию на угрозу, направляли свою агрессию на тех, от кого они получали текст, подозревая их в попытке “загипнотизировать” себя, а расхождение в формулировках могло послужить причиной кровавых разборок: “Ты что мне голову морочишь?! Я же совсем иное чувствую! Может, ты из этих?!...”

В общем, очень скоро общественная реакция сменилась на противоположную изначальной – текст стал главным топиком, потеснив тренды остальных обсуждений, и в считанные дни превратился из популярной сплетни домохозяек в злободневную остросюжетную новость, обсуждавшуюся на уровне катаклизмов и эпидемий. Развиваясь экспоненциально, что было типично для любой вирусной атаки, этот переход осуществил количественно-качественный переход уже ко второй неделе интенсивной дистрибуции троянца.

Такой же типичной была и реакция государства на эту эпидемию. Примерно первые две трети этого периода самые ответственные лица, изучая отчеты службы соцмониторинга, были уверены в том, что лучшим ответом на эту ситуацию будет “сохранение лица” путем полного игнорирования ее: “Это успокоит общество и даст ему понять, что какие-либо поводы для волнений отсутствуют, поскольку вообще нет ничего, достойного обсуждения”. Такое решение приняли на уровне главных лиц государства, среди которых Уинстон выступал в роли исполнителя, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как прибыть в группу Илион и сообщить всем, что несмотря на то, что троянец получил определенную известность в среде обывателей, пока нет никаких причин отвлекаться от своих задач – работа продолжается в прежнем формате. Наверху ждут, что волнения утихнут сами собой.

Тайлер в ответ на это кивнул головой, решив не говорить Уинстону о том, что в группе эти события также находились под пристальным вниманием. С каждым днем росла обеспокоенность, с которой они обсуждали происходящие процессы, делясь предположениями и высказывая аргументированные опасения, которые, бывало, подтверждались через день-другой – что еще больше усиливало негатив всей ситуации. Поэтому, когда в Илионе услышали о таком решении правительства, ученое сообщество взорвалось негодованием. Больше всего их задело то, что с ними никто не посоветовался, несмотря на то, что они – профильные специалисты! – круглые сутки занимались этой проблемой и были, что называется, под рукой. Они тут же высказали Тайлеру все, что думали об интеллекте политического истеблишмента (наивно полагая, что сообщают ему что-то новое), а в заключение напомнили, что в эпоху интернета пролиферация инфо-вирусов происходит быстрее, чем в сознании потребителей затухает эффект их воздействия: “Передайте, пожалуйста, советнику, что их привычные методы нужно было оставить в XX веке!” После чего группа “хлопнула дверью”, разойдясь на выходные и взяв таймаут до следующей рабочей недели.

Никто из них не ошибся – уже через два дня провал правительственной политики показал себя во всей красе. Одной из причин стало то, что в игру включились медиа-дельцы, умеющие монетизировать любое общественное событие – профессиональные культиваторы новостей, специалисты по стрижке купонов с резонансных событий, инфлюенсеры и прочие фермеры, умеющие обрабатывать колосящиеся ажиотажем грядки масс-медиа и снимать с них урожай профита: каждый из них сказал себе “Ага!” и потер ладони.

К новости о “зомбирующем тексте” эти люди отнеслись с профессиональным равнодушием и хладнокровием, воспринимая троянца не более чем очередным ивентом, кейсом, предлогом для зарабатывания денег на его пиаре и обсуждении. Они не преследовали никаких злонамеренных целей, они всего-навсего делали то дело, которое единственно умели делать. Их не заботили последствия взбивания пены ажиотажа, они даже не претендовали на то, чтобы оценить угрозу от этого – впрочем, это было и невозможно: интеллект этих людей никогда не превышал средний интеллектуальный уровень их аудитории (что, кстати, было вполне закономерно, поскольку в противном случае она бы их попросту отторгла).

В результате их усилий “зомби-рассказ” через пару суток превратился из рядовой шокирующей новости в общественное пугало, получающее со стороны масс-медиа тем большую раскачку, чем больше волнений им удавалось вызывать среди потребителей новостного контента:

“Сколько еще внушающих текстов не выявлено в нашем окружении?”,

“Свежее интервью с зомби, прочитавшими рассказ!”,

“После этого текста я почувствовала, что мной управляют через астрал, и ушла от мужа”,

“Наши мысли навязаны тайным правительством! Я готов раскрыть его местоположение!”,

“Вы не способны понять, что уже стали марионеткой – и это лучшее доказательство!”,

“Внушение через этикетки и ценники – опыт похода в супермаркет”,

“Требуем отменить последние выборы – у нас есть доказательства, что они прошли под скрытым воздействием на избирателей!”,

“Голливудская звезда отказалась от роли, боясь читать сценарий”,

“Убийство за слишком длинный и стилистически сложный комментарий в соцсети”,

“Профессиональный психотерапевт гарантирует забывание любых текстов за 10 сеансов”,

“Забирайте детей из школ, отбирайте учебники – в XXI веке должны быть только видеоуроки!”,

“Требуем от правительства раскрыть кавычки – создать комиссию по изучению всех текстов, опубликованных с начала века!”,

“Черные очки уже в дефиците, но вы еще успеете купить последнюю пару! Задумайтесь: ПОЧЕМУ вам КАЖЕТСЯ, что они вам не нужны?”,

“Как я сохранил свое здоровье, ограничившись просмотром комиксов”...

После того, как в игру включились журналисты и прочие спекулянты на злободневной тематике “зомбирующих рассказов” и “манипулирующих текстов”, государственным органам было уже поздно принимать меры по сдерживанию – массовая истерия вошла в так называемый авторезонанс. Обыватели, которых десятилетиями воспитывали на том, что на обратной стороне упаковки каждого продукта должен быть полный список всех составляющих его ингредиентов: усилителей вкуса, гормональных добавок и прочих ГМО – пришли в негодование, узнав, что существует огромный пласт потребляемого ими контента, в котором им можно скормить нечто такое, что они не способны проконтролировать и с чем не способны совладать.

Когда государство поняло, что на ситуацию придется активно реагировать, для прямолинейных мер время уже прошло. Первая же попытка смягчить общественную панику лишь подогрела ее. Пресс-секретарь президента выступила с официальным заявлением, в котором подвергла сокрушительной критике преувеличенное внимание народа к якобы гипнотизирующим людей текстам.

После таких заверений волнения усилились еще больше. Граждане страны сделали вполне обоснованный вывод о том, что им нагло врут – большинство из них уже успело ознакомиться с текстом и ощутило на себе его эффект – отсюда следовало, что те, кто врёт, делает это потому, что преследует какие-то отвратительные замыслы. Сами идеи, которые троянец доставлял в сознание, никого не пугали, однако фактом своего существования внушали опасения в том, что наряду с этим текстом возможно существование сотен других – еще не замеченных и действующих скрытно и коварно, каждый из которых может оказаться куда опаснее... Естественно, обыватели не сами додумались до этих тезисов – их заботливо разжевали и вложили им в мозги паразитирующие на сенсации журналисты, стримеры и прочий публично болтающий люд, готовый озвучивать любые тезисы, которые способны привлечь внимание к ним самим. Поэтому население, разогретое подобными намеками, решило, что правительство отрицает либо то, что само осуществляет, либо то, с чем бороться не может или не хочет. Это подняло градус истерии еще на несколько пунктов.

В политических верхах началось брожение, которое, как всегда бывает, первое время сосредоточивалось на одной задаче – каждый старался переложить ответственность на других, пытаясь сохранить свое лицо и не допустить падения реноме своей партии. Группа Илион продолжала работу над проектом, время от времени консультируя испуганных политиков, которые никак не могли разродиться рациональным решением. Между этими двумя мирами, сбиваясь с ног, совершал челночные рейсы взволнованный Уинстон, с каждым днем все больше напоминающий загнанную лошадь, ожидающую отправки в колбасный цех. Вряд ли это были его собственные эмоции, скорее всего, он приносил на себе настроения, доминировавшие в высшем истеблишменте. К сожалению, в группе Илион его панику охладить было некому – несмотря на то, что Тайлеру без труда удавалось сохранять спокойствие, в присутствии советника он старался это не афишировать: когда начальство переживает, демонстрация хладнокровия подчиненных – признак дурного тона.

По правде говоря, спокойствие менеджера объяснялось не только его здоровым эгоизмом и дистанцированностью от политических дрязг, усилившихся на фоне этого кризиса, но и тем, что группа наконец-то начала получать первые результаты – не в последнюю очередь благодаря обилию “полевого материала”, поступавшего к ним со всех сторон. Рано или поздно, в любом процессе, принявшим достаточно массовый характер, обнаруживаются знакомые черты, формируются изученные столетиями паттерны и определяются хрестоматийные векторы – стоит их обнаружить, как тут же найдутся и проверенные временем методики реагирования и контроля. На какое-то время Илион вынужден был отвлечься от стратегической задачи и сфокусироваться на тактическом решении злободневного вопроса…

Наконец, после консультации с президентом и силовиками, в телевизионных новостях выступил министр здравоохранения. На это выступление возлагались большие надежды, поэтому его текст был написан и тщательно выверен лучшими специалистами Илиона. В первую очередь министр описал в наиболее общих и нейтральных формулировках содержание образов, скрывавшихся в троянце, затем выразил абсолютную уверенность в том, что этот текст – единственный из обнаруженных, не забыв заверить аудиторию в том, что работа над его изучением и нейтрализацией ведется, и напоследок посоветовал гражданам страны воздержаться от распространения этого рассказа. В своем выступлении он несколько раз подчеркнул, что обнаруженные эффекты весьма невинные по содержанию и, в сущности, ограничиваются довольно абстрактными идеями. Как министр здравоохранения, он настоятельно рекомендует гражданам страны на некоторое время ограничить чтение необязательных посторонних текстов любого характера, формата и происхождения.

Те, кто готовил и шлифовал формулировку этого обращения, не сомневались, что в XXI веке просьба воздержаться от чтения будет принята с меньшим сопротивлением, чем это могло бы быть в предыдущих столетиях, когда печатное слово доминировало в доставке информации и предоставлении развлекательного контента. Социологи доказали, что современный обыватель может выйти из себя лишь в том случае, если ему запретят смотреть телешоу, в которых ему задают стандарты жизненного стиля, или если ему помешают обмениваться в соцсетях отредактированными фотографиями, на которых он демонстрирует свои успехи в попытках соответствия этим шаблонам. На этот раз ученые с политиками попали в точку – просьба сработала. Обывателей успокоило то, что правительство знает об угрозе, исходящей от текста, и собирается справиться с ней (из чего самые прямолинейно рассуждающие поспешили сделать вывод, что текст не может являться инструментом, с помощью которого само государство промывает им мозги), поэтому инициатива “текстового карантина” ни у кого не вызвала значительных возражений.

Впрочем, дальше все пошло не совсем так, как ожидали авторы обращения. В первые дни Илион и его кураторы ликовали, наблюдая за тем, как общество, дисциплинированное недавно пережитыми пандемиями, с готовностью “надело маски” и старательно ограничило себя рамками инфо-карантина. Однако, этим реакция запуганного населения не ограничилась. Типичный представитель социума, которому дают какую-либо рациональную идею, редко оказывается способным остаться в ее смысловых рамках: чаще всего он либо начисто отказывается ее принимать, либо настолько старательно ее придерживается, что гипертрофирует её суть до абсурда, быстро превращая любое полезное начинание в полную его противоположность. Уже через день после выступления министра всё население, включая обслуживающих самые низменные его потребности журналистов и прочих дельцов от publicity, стало на разные лады обсуждать одну тему: человека может зомбировать любая пара слов, даже самых невинных, прочитанных им где угодно, хоть на заборе, услышанных им от кого угодно или увиденных где-либо, поэтому самым лучшим и безопасным поведением должно быть исключение из обихода – как бытового, так и профессионального – любых текстов вообще. Правительство лишь намекнуло на это, не говоря прямо, “но мы-то с вами понимаем, что на самом деле значит их предупреждение!”

Не успели в правительстве осознать, какую яму они сами себе выкопали, как страну захлестнула тотальная мания избегания любого печатного материала. Родители массово забирали детей из школ, студенты отказывались посещать лекции, юристы боялись открыть незнакомый документ, а бухгалтеры на полном серьёзе спрашивали друг друга, чем их ментальному здоровью может грозить сведение балансовой ведомости (вопрос, которым им вообще-то следовало задаться еще при выборе профессии). В супермаркеты за покупками отправляли престарелых членов семьи с указанием не смотреть ни на что, кроме ценников: “бабушке уже нечего терять, а ты, сынок, посиди дома, только в интернет не ходи”, в церквях на предложение “послушать проповедь” несколько пасторов чуть не распяли на месте, наркотики взлетели в цене, превратившись в единственно “безопасный” способ расслабиться (аншлаг в публичных домах наступил на неделю раньше), на производстве отказывались знакомиться с рабочей документацией, предпочитая увольнение, а палата представителей решила закрыть деятельность всех своих комитетов и нашла удобный предлог для объявления в своих заседаниях бессрочного перерыва.

Мало кто понимал, что выступление министра не было причиной паники, скорее оно послужило спусковым крючком неизбежной реакции, давно уже ожидавшей разрядки. К этому моменту общество успело созреть для выплескивания страха в форме какой угодно активности, оно отчаянно нуждалось в совершении самых абсурдных действий, в которых мог бы канализироваться его страх перед неизвестным. Триггер лишь открыл шлюзы для их животных фобий – столь же примитивных по содержанию, сколь чудовищных по форме их реализации. У многих из тех, кто уже успел ознакомиться с текстом, начались истерики. Газеты и онлайн-издания, расхлебывающие последствия собственного профессионализма, ежедневно теряли десятки тысяч подписчиков, сайты лишались посетителей, а самым обновляемым (и читаемым, вопреки всем страхам) новостным разделом стала криминальная хроника, демонстрирующая удручающую статистику участившихся маниакальных выступлений, случаев депрессий и самоубийств.

Средний класс, сохраняя верность себе, в едином стадном порыве устремился вон из мегаполисов. Некоторые решили не ограничиваться полумерами, в результате чего резко взлетели акции бункеров и убежищ, которые из-за своей невостребованности за последние полвека успели заржаветь и покрыться плесенью… В считанные дни коммуникация между людьми сократилась до нуля, все стали предпочитать исключительно голосовое общение, причем некоторые, наиболее критически настроенные мыслители – только в очной форме.

Производственно-экономическая активность какое-то время пыталась выжить в создавшихся условиях, но очень скоро тщетность этих усилий стала очевидна всем, и бизнес свалился в пропасть. Документооборот был практически уничтожен – никто не хотел открывать тексты, даже написанные месяцы и годы назад. Недоверие к печатному слову приняло масштабы, когда люди начали изобретать особые языки, модным стал язык глухонемых, все коммуникации современного общества оказались выхолощенными настолько, что в них остались лишь картинки и видеоклипы с минимумом рефлексии. Впрочем, расплодившиеся на этой благодатной почве теории заговора лишали обывателей всяческих иллюзий и на этот счет – каждая из них сводилась к тому, что зомбирующее внушение может скрываться повсюду.

Стол был длинный и широкий – двадцать квадратных метров лакированного дерева, в глянце которого за годы его стояния в этом зале успело отразиться немало высокопоставленных лиц. Сейчас на нем не отражалось почти ничего – вся поверхность была покрыта распечатками сводок, материалами анализов, графиками статистических выкладок, испещренными пятнами кофе, чашки с которым разнообразили бумажный пейзаж – Илион в неформальной беседе с начальством обсуждал последние события. Планшет Уинстона также был тут, выглядывая из-под чьего-то карандашного наброска гауссианы распределения какой-то реакции – Уинстон не собирался ничего демонстрировать на его экране, сейчас с него было достаточно функции диктофона.

Советник сам предложил, чтобы общение носило как можно менее регламентированный характер, потому, что люди, с которыми он хотел поговорить, лучше всего раскрывались только в таком формате. Для поддержки либерального образа он даже надел не свой обычный костюм, а домашний свитер – и теперь был единственным из собравшихся, кто чувствовал себя не в своей тарелке. Зато ученые, которые наконец-то получили возможность донести свои идеи до начальства, минуя Тайлера – пусть даже только на период этой встречи – не скрывали своей радости, заваливая советника интересными фактами, деталями и оригинальными объяснениями, до этой поры отсеивавшимися фильтрами официоза. Сам Тайлер, присутствовавший на встрече в качестве простого наблюдателя, не мог не заметить в таком поведении подчиненных нотки некоторой демонстративности, и сделал для себя ряд выводов.

В помещении стоял шум, какой обычно бывает в больших компаниях, в которых несколько групп собеседников одновременно обсуждают множество тем. Внимание Уинстона привлек один из лингвистов, Робер Булье, отвечавший за машинный анализ текста. Тот беседовал с кем-то, чьей фамилии советник не знал, но видя, что, Уинстон стал прислушиваться к их беседе, повернулся к нему и, изредка задерживая на нем свой взгляд, дал понять, что адресует свои реплики ему.

– Я понимаю, что госорганы подключены к внутренним провайдерам, – говорил Робер, – в этом свое преимущество. Но сидящие на защищенных линиях плохо представляют себе то, что сейчас происходит на обычных каналах. Мы, кстати, тоже об этом не узнали бы, если бы не заглядывали домой...

Он с гримасой сожаления чуть покачал головой, добавляя интригующую паузу, после чего продолжил, обращаясь прямо к Уинстону:

– Вы еще не слышали о таком явлении, как неолуддиты? Никто еще не рассказывал о том, что происходит с инфраструктурой городских сетей? А между тем, уже появились группы, которые призывают громить любые центры распространения информации – в первую очередь, конечно, самые уязвимые точки: узлы провайдеров интернета, пункты беспроводного доступа в общественных местах…

Уинстон с интересом слушал, незаметно сделав Нилу Торресу знак подойти. Тот поторопился приблизиться и успел услышать главную часть.

– ...явление не настолько распространенное и массовое, чтобы его стали освещать в сети, однако сам факт его появления – это уже маркер общественной паники. Если эта фобия коммуникаций усилится, будет поздно реагировать – попросту не останется рычагов влияния на общество.

На этих словах к их группе присоединился один из математиков, Иво Леманн, и, с интонациями закоренелого педанта, поделился следующими фактами:

– Полностью согласен, сам вчера беседовал со своими соседями. Они живут в пригороде. Кто-то в нашем районе снес трактором недавно установленную башню сотовой связи. Эта башня – часть магистральной коммуникации. Об этом узнали в соседнем районе. Вы думаете, они обратились в полицию? Они не обратились в полицию. Они угнали у фермера трактор, чтобы сровнять с землей вышку, которая стоит в их собственной зоне покрытия. Затем они выкопали оптический кабель на три мили вокруг. А это европейский кабель, очень качественный и дорогой. – после этих слов, видимо решив, что главные тезисы изложены в достаточном объеме, рассудительный немец перешел к выводу: – Если в этой стране не восстановят порядок и подчинение властям, ее ничто уже не спасет, – и, подняв палец, он отчеканил: – потому, что как мы им можем вколотить рассудок?! Представьте себе – те, кто были в тракторе, теперь всем рассказывают, что после этого их самочувствие улучшилось, а думать стало легче! – и Леманн презрительно усмехнулся.

Уинстон улыбнулся ему в ответ, хотя эта гримаса ему, опытному политику, далась с большим трудом. Нил ответной мимикой себя не утруждал – он знал, что эта информация потребует от него совсем иной реакции.

Уинстон постарался успокоить математика:

– Я думаю, вы переоцениваете опасность. Против установки вышек связи периодически выступают те или иные популисты…

Робер Булье не дал ему договорить:

– Думаю, нельзя проводить аналогию по внешней части реакции. Популисты от “зеленых” протестуют против усиления электромагнитного излучения, а в нашем случае идет целенаправленное уничтожение средств коммуникации, как таковых! – он махнул рукой кому-то из знакомых. – Стиан, подойди, расскажи, что ты от своих детей узнал.

К ним приблизился красивый атлетического телосложения норвежец, аккуратно удерживающий дымящуюся чашку с кофе. Понимая, кто будет являться его главным слушателем, он вежливо кивнул Уинстону, улыбнулся и рассказал:

– Я вчера от жены узнал, что ее родственники решили использовать телефон только для отправки смайликов и иконок. Кто-то им объяснил, что это самый безопасный способ обмена сообщениями. Теперь даже простейший диалог: “где ты?”, “в магазине за продуктами”, превращается в какой-то комикс для неграмотных… – он поставил чашку на стол и уже без всякой улыбки продолжил: – Но самое дикое я услышал от своих младших, когда они вернулись из школы. Преподаватель учил их тому, как правильно сворачивать картонный лист, чтобы приклеить его к очкам, защищая взгляд от попадания в поле зрения нежелательных текстов. Честное слово, я не мог поверить в то, что это не шутка! До тех пор, пока они не показали то, что сделали на уроке. Чему их станут учить завтра? Способу укладывания алюминиевой фольги, чтобы защитить голову от излучения?

Кто-то в компании коротко хохотнул, однако смех быстро захлебнулся, поскольку все понимали, что смеяться уже поздно, когда самые глупые шутки становятся реальностью.

Люди, собравшиеся вокруг советника, смотрели на него, ожидая комментариев сказанному. Не было никакого сомнения, что они могут привести еще множество аналогичных фактов и рассказать не об одном абсурдном случае, но и того, что уже прозвучало, было достаточно для того, чтобы Уинстон понимал, что он должен им что-то ответить. В конце концов, у него тоже есть обязательства перед людьми, которые сейчас находились здесь, вместо того, чтобы быть со своими перепуганными семьями. Привычным движением подвинув к себе планшет, он сказал:

– Да... несмотря на то, что мы были готовы к такому развитию событий, некоторые формы, которые оно приняло, оказалось невозможно предусмотреть. Вы поделились тем, что наблюдали сами, так сказать, на бытовом уровне. Всегда существуют ракурсы, с которых положение может показаться еще хуже. Я подчеркиваю – именно показаться. Вам прекрасно известно, что любая сложная система куда прочнее, чем кажется тем, кто владеет лишь информацией о нескольких локальных ее частях. Здесь собрались люди, которые понимают лежащую на них ответственность, поэтому ко всему услышанному я добавлю еще пару штрихов. Пусть они останутся между нами. Случаи, описанные вами, относятся к бытовой сфере проявления паники, но поверьте – это еще цветочки. Известно ли вам, что деловая активность практически коллапсировала? Бизнес мертв, торги на биржах остановлены, все каналы коммуникаций стагнируют обвальным образом, люди избавляются от средств общения – и не только отключаются от соцсетей, но иногда даже боятся позвонить в полицию, чтобы сообщить об ограблении.

Уинстон обвел глазами слушателей и увидел, что вокруг него собрались все присутствующие. Даже Тайлер подобрался ближе, понимая, что сказанное в следующие минуты определит дальнейшую тактику всей группы.

Советник включил планшет, но затем, помедлив пару секунд, выключил его и продолжил:

– Я не могу приводить конкретные примеры, но прошу поверить на слово – социальные катаклизмы подобного масштаба не настолько уникальны, как может показаться… Мы уже сталкивались с ними. Причины, безусловно, были другими, но формы и последствия – сопоставимы с текущими. То, что большинство из вас об этих случаях не знает, означает лишь одно – мы умеем справляться с подобными вызовами. То, что сейчас происходит, это неизбежная реакция, которой нужно дать выход. После этого фобия пойдет на спад – не в своих причинах, но в последствиях. Единственное, что мы можем делать и что мы делаем – точечное урезонивание самых горячих голов, чтобы не дать деструктивным тенденциям зайти слишком далеко. Это юрисдикция силовых структур, – Уинстон кивнул в сторону генерала, – и, поверьте, они с этой задачей справляются, поскольку ничего нового для них здесь нет.

После этих слов Нил Торрес понял, что первым, на кого повесят собак в случае худшего развития событий, будет он. С другой стороны, из тона Уинстона также следовало, что руки у него развязаны.

Советник продолжал:

– Самая сложная задача по-прежнему стоит перед вами, потому, что мы до сих пор не понимаем механизма этого явления. Единственная возможность остановить эту пандемию – найти антидот к тексту или хотя бы понять его механизм, чтобы мы могли обратить во благо то, что сейчас работает против стабильности общества.

Он посмотрел на Тайлера, и тот понял, что пора включаться и диалог.

Менеджер кашлянул и сказал, обращаясь к ученым:

– Время работает против паникеров. Вы сами не раз говорили, что необходимость удовлетворять жизненные потребности скоро восстановит прежние шаблоны поведения. Это неизбежно, потому, что все страхи перед текстом – это обычная боязнь неизвестного. Рано или поздно все обратят внимание на то, что никакого фактического вреда он не приносит. Какова бы ни была потенциальная опасность текста, до тех пор, пока она остается в потенции, с ней придется примириться, приняв факт ее существования, и жить с этим. В сущности, ни один из страхов перед текстом вообще не имеет оснований – каких-либо иных эффектов текст не обнаруживает. А других текстов, как известно, не появилось.

С этим трудно было не согласиться. Кто-то из группы произнес:

– В сущности, это хрестоматия: нужно позволить общественной реакции накопить энергию и совершить разрядку. Пусть разгромят пару вышек или обернут головы фольгой – если им это поможет справиться со страхом, тем лучше для них, а значит и для всех нас.

Тайлер кивнул ему и продолжил:

– Работа есть, продолжаем ей заниматься. Нет худа без добра – мы получили массу полевого материала, пусть не так строго собранного и зафиксированного, как в лабораторных условиях, зато куда более масштабного, чем любые наши выборки.

Раздались восклицания, большая часть которых состояла из признания циничной правоты этих слов.

– Ну да, – ухмыльнулся Робер Булье, – любой эпидемиолог подтвердит, что оценка вирулентности прямо пропорциональна числу умерших от вируса… Идеальная точность наступает с последней жертвой.

– На всякий случай, – раздался бодрый голос одного из стоящих в глубине кибернетиков, – прошу никого из собравшихся не переживать – прошлым летом я закупил для теплиц несколько рулонов алюминиевой фольги. Их хватит на весь Илион и даже останется на правительство.

– С членов “королевской семьи”, – тут же подхватил Булье, – за каждый рулон бери не меньше двух луидоров!

И Уинстон с удивлением обнаружил, как совершенно искренне присоединился к общему смеху.

Перед тем, как попрощаться с группой, советник обратился к ученым с вопросом, который специально приберег напоследок.

– Что мы знаем об авторе троянца? – спросил он и посмотрел на тех, кто стоял ближе всех.

Ответом было неловкое молчание. Возможно, до них только сейчас дошло, что этот вопрос они давно должны были задать себе сами. Уинстон коснулся планшета, помедлил и продолжил:

– Дело вот в чем. Публикуя своего троянца этот человек, безусловно, хотел чего-то добиться. Тот, кто выложил текст в сеть, понимал, что он привлечет внимание, что им серьезно займутся. Крайне сомнительно, что это было сделано исключительно ради забавы. Стало быть, делая это, он преследовал какие-то цели. Я уверен, что эту сторону вопроса нам нельзя обходить стороной. Нужно выяснить как можно больше о том, кто стоит за троянцем – один человек или несколько, его мотивы, характер и так далее. Возможно, это поможет лучше понять сам текст, не знаю... Но и сама по себе эта информация также немаловажна. Наши люди все еще пытаются обнаружить его, но пока это не принесло результатов, поэтому я хочу попросить вас набросать его портрет – на основании того, что он нам оставил. Что можно сказать об авторе по его произведению?

Уинстон попрощался и ушел, забрав с собой генерала. Оставшаяся с Тайлером группа занялась обсуждением его слов.

Как и предсказывали, истерия с паникой продержались не дольше недели. Подобно всякой волне, которая, достигнув пика, быстро откатывается обратно, социальное напряжение так же неизбежно стало возвращаться к норме, разрядившись в стандартном наборе параноидальных проявлений. Правда, откатываясь назад, эта волна оставляла после себя намытую пену фобий и боязней, которые, наряду с прочим мусором в виде разрушенных экономических связей и сломанного документооборота, еще долго украшали ландшафт некогда живописных социальных пастбищ и плодородных лугов бизнес-отношений.

Человек не был бы человеком, если бы не умел приспосабливаться к любым условиям своего существования. Убедившись, что эффект троянца ограничивается странными и столь же абстрактными, сколь неодолимыми идеями, все смирились с его существованием, как с еще одной данностью, с которой им придется дальше жить. В этом населению немалую помощь оказало правительство, которое заботливо отвлекало его внимание, подбрасывая в медиапространство срежиссированные сенсации из сферы шоу-бизнеса и скандалы из мира финансов и политики, проводя заманчивые торговые мероприятия, распродажи и прочие шоу в театре консюмеризма. Также угасанию ажиотажа способствовали ангажированные эксперты, независимые от всего, кроме финансовых морковок, журналисты, публичные лица, популярные шоумены и прочие инфлюенсеры, готовые озвучивать любые идеи по утвержденному прейскуранту (или по звонку от разнообразных государственных ведомств, имеющих к ним свои вопросы). Были задействованы все те отвлекающие внимание обывателей приемы, которые использовались в обычное время. Отлаженный механизм не дал сбоя – бизнес-процессы постепенно стали восстанавливаться, народ прекратил уничтожение телевизионных кабелей, вылез из блиндажей и подвалов, и мало-помалу начал возвращаться в успевшие покрыться пылью офисы.

Конечно, о возвращении прежней легкости коммуникации и интенсивности течения производственных процессов рано было мечтать – в обществе еще прочно держалось недоверие ко всем текстам. Иррациональные страхи невозможно изжить полностью, их можно лишь камуфлировать или прикрывать – чаще всего такими же иррациональными приемами. Так, например, возник целый спектр платных услуг, одной из которых была продажа защитных обфускаторов – компьютерных программ, которые переставляли буквы в словах текста для того, чтобы “разрушить зомбирующий эффект сообщения”. Несмотря на то, что никто не обосновал какую-либо функциональную пользу этого инструмента, для потребителей это не играло роли – им нужно было иметь хотя бы что-то в своем арсенале, что выполняло бы номинальную роль “защитника”. Правда, после такой обработки читабельность текста в значительной степени утрачивалась, иногда вместе со смыслом, но на эти жертвы шли с готовностью. Впрочем, большого распространения это плацебо не получило – подобные программы не были способны защитить от ранее напечатанных текстов, да и в бизнесе были неприменимы – ни один юридический документ не мог быть подписан в том виде, который он принимал после обработки “очистителем внушения”... Таким образом неизбежные ограничения и объективные потребности вынуждали людей принимать единственно доступную им реальность, как естественное положение вещей. Это постепенно приводило к тому, что паника спадала, оставляя после себя лишь нервозность, неуверенность и сопутствующую им досаду. Но с ними народ боролся привычными и давно опробованными методами – самоиронией, черным юмором и анекдотами, камуфлирующими фрустрацию, вызванную дискомфортом, от которого полностью избавиться было невозможно.

Ответы на свои вопросы советник получил в следующем отчете Тайлера. Результаты структурного и лексического анализа текста гласили: стилизация под заурядную бульварную прозу, выполненная образованным человеком, не обладающим значительным литературным опытом. Вероятнее всего – кабинетный работник, социопат, наверняка не писатель, возможно даже не гуманитарий. Налицо явное пренебрежение рядом необходимых требований, непозволительное для опытных разработчиков подобных сюжетов, и при этом – схематичность, свидетельствующая об утилитарном отношении автора к тексту. Без сомнения, выбор сюжета обусловлен исключительно задачей привлечения максимально большой аудитории – интрига шаблонная и ориентирована на доминирующую группу потребителей непритязательного чтива. Сам рассказ достаточно короткий для того, чтобы все, кто его начал, дочитали до конца. Вывод: единственная цель текста – самораспространение путем реализации в себе типовых аттракторов внимания, эксплуатируя слабые места транспортных агентов. Что, в совокупности, характеризует классический вирусный механизм.

Форма, которую автор выбрал для троянца в качестве обертки, а также использованные стилистические обороты и метафоры, позволяют предположить у автора индивидуалистический характер, наличие чувства юмора, скептический ум, лишенный сантиментов. Высока вероятность социопатии.

Фабула и приемы развития сюжета явно рассчитаны на охват наиболее широкой аудитории – от малообразованных потребителей, до претенциозных интеллектуалов. О последнем свидетельствует наличие в тексте несложной символики, позволяющей читателю, позиционирующему себя “выше среднего уровня”, обнаружить в нем несложные метафоры и аллюзии (лежащие, впрочем, на поверхности).

При этом автор не стесняется демонстрировать отсутствие пиетета к различным категориям читателей, начиная от потребителей низкоуровневого чтива, заканчивая интеллектуальствующими эстетами – что следует из самого факта подобного смешения различных групп и пренебрежения к таргетирующим нормам. Последнее еще раз свидетельствует об авторской мизантропии и, возможно, некотором цинизме – его отношение к читательской аудитории одинаково презрительное, своим приемом он помещает на одну ступень любителей романтического примитива и образованных снобов.

На поиски в троянце некоего “третьего плана” группа рекомендует не тратить времени и усилий, поскольку до сих пор не обнаружилось ни одного свидетельства его существования. Основной (и можно даже сказать – единственный) след, который троянец оставляет после своего прочтения, ограничен уже известным феноменом. То, что автор, внеся подобное возмущение в социальную среду, сумел остаться в тени и более ничем себя не обнаружил, говорит о том, что он полностью достиг своих целей. Судя по всему, его задачей было не причинение ущерба или получение какой-либо выгоды от публикации текста, а донесение обществу некоего месседжа. Все это подтверждает ранее высказанное предположение, что он не представляет интересы какой-либо организации, действуя как одиночка, лишенный тщеславия и честолюбия (что укладывается в озвученную выше модель поведения социопата).

Остальные предположения об авторе текста имеют недостаточный уровень вероятной релевантности, поэтому в отчет не включены, кроме выводов о его возрасте и поле: 85% того, что это мужчина старше средних лет.

Говоря об авторе троянца, нельзя не затронуть вопрос о выборе им текстового формата. Почему именно он, а не более популярное видео или аудио? Когнитивные лингвисты считают, что теоретически видеоряд способен выступить контейнером для скрытого сообщения (хотя ни один из них не может объяснить, как именно это реализовано в данном тексте), но для воплощения такого рода идей в видео формате требуется весьма сложное техническое оснащение и опыт, которые, скорее всего, превышают возможности автора. Это подтверждает версию индивидуала, действующего без связи с корпоративными структурами. Что же касается аудио, то этот канал почти наверняка исключает возможность надежной транспортировки скрытого контента – в силу неопределенности создаваемых им образов и крайней индивидуалистичности его восприятия в каждом конкретном случае.

Исследователи признают, что автору текста удалось в изящной и лаконичной манере выразить сообщение, которое не только содержит некое утверждение, но и само служит ему подтверждением – если бы троянец заключал в себе ложную информацию, он бы не сработал, и этот текст не мог бы распространяться, оставшись без внимания.

В заключение ученые еще раз выразили уверенность в том, что троянец ограничен тем сообщением, которое он уже проявил, причем наиболее удачным его описанием считают следующую формулировку из обобщенного перечня: “изначальное отношение к реальности при помощи неких описательных приемов можно дополнить такими образами, которые изменят восприятие этой реальности или даже раскроют новые грани в ней самой”. Относительно последней части этого определения мнения разделились – половина ученых была уверена, что онтологическая составляющая в отзывах респондентах обусловлена искажениями и гиперболизацией, неизбежными ввиду сложности вербализации воспринятого эффекта.

Дойдя в отчете до этого места, Уинстон задумался, затем одним жестом выделил фрагмент текста и добавил комментарий: “Не тратьте время на онтологию, сосредоточьтесь на механизме импринтинга идей”.

Дочитав отчет Тайлера до конца, советник отправил письма с комментариями двум адресатам: самому Тайлеру и тому человеку, чей портрет висел в кабинетах их необъятного ведомства. В письме к последнему комментарии Уинстона были обширнее, изложены другим языком, причем каждое предложение в них сопровождалось не уступавшей ему в объеме аргументацией. В одном из этих комментариев советник сообщал, что технология троянца предоставит им инструмент пропаганды, не сравнимый ни с чем по своей эффективности, и обеспечит такое преимущество, какое дает лишь обладание уникальным оружием, превосходящим все арсеналы противников на целое поколение. Спектр применения этого инструмента трудно очертить, но несомненна важность открытия его первыми. Поэтому Уинстон настоятельно советует: увеличить на порядок расходы на безопасность, усилить контроль над связями исследователей с внешним миром, начать глубокий мониторинг возможных параллельных разработок, которые могут проводиться кем-либо еще. Резонанс, который получил эффект троянца в их стране, не мог не привлечь внимания геополитических противников или сопоставимых с ними структур, способных распознать потенциал этого текста.

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 5: Пешка на краю доски

Брайан продолжал тихо и незаметно проживать в семейном пансионате, достаточно удаленном от столицы для того, чтобы волнения большого города докатывались до него в ослабленном виде, но недостаточно далеком для того, чтобы они при этом теряли свою иллюстративность. Не пропуская ни одного факта и сообщения, он складывал в разделе Troy поступавшую ему информацию о будоражащих население событиях, а также о некоторых скрытых процессах, которые им сопутствовали. С каждым днем картина вирусного влияния, изначально представлявшая собой нечеткий пунктирный набросок, дополнялась новыми штрихами, становясь четче, обретая новые детали и расцвечиваясь новыми красками.

Самая значительная часть информации поступала из новостных агентств. Первая их половина пастельными нотками благодушия пыталась заретушировать абсурд происходящего, в то время как другая грубыми импрессионистскими мазками сенсационной чепухи старалась возбудить у читателей ажиотаж апокалипсиса. Каждый подход находил свою аудиторию – одним требовалось найти утешение и обещание “лучших времен”, в то время, как другие ждали Судного Дня, приветствуя любые намеки на его приближение. Эта новостная эклектика служила Брайану той фактологической канвой, поверх которой он уже наносил строгие конструктивистские формы, извлекаемые им из информативных отчетов Стиана и Тэда, с целью сгруппировать явления по тому или иному характеру, объединить их по категориям или установить подоплеку. Далее он, по возможности, заполнял оставшиеся лакуны связующими виньетками собственных комментариев или соображений, возникших по ходу интерпретации данных, и, уже в самом конце, полученная картина украшалась забавными фрагментами той лубочной реакции, которую доходящие до пансионата волны паники вызывали у его жильцов.

За эти дни Брайан не раз успел пожалеть о том, что лишен возможности публиковаться в научных журналах. Его подмывало набросать материал с заголовком вроде: “Дистрибуция страхов в обществе: трансформация содержания и усиление иррациональности формы выражения фобии по мере удаления от эпицентра события”.

Первыми о волнениях узнали хозяева пансионата, что, впрочем, было предсказуемо – сами жильцы старались не волновать себя ничем, кроме сводок погоды и финансовых деталей скандалов разводящихся звезд. Однажды утром Брайан увидел, как с полдюжины пансионатных старичков, чьи согбенные фигуры выравнивались корсетами туго затянутых стеганых жилетов, собрались в кружок и жарко дискутируют, распространяя вокруг шепелявое жужжание гнилого, забытого пасечником улья. В центре собрания находился хозяина пансионата – чрезвычайно взволнованный, он пытался им что-то объяснить, полагаясь в большей степени на судорожную жестикуляцию и постинсультную мимику, чем на связность и внятность собственного вербатима.

Повинуясь чутью, Брайан подошел ближе и присоединился к группе слушателей.

– Повторяю вам, мистер Йоханссон, достаточно просто посмотреть на эту страничку – и вы уже больше не вы, – горячился рассказчик. – Я недавно ездил за продуктами – дорога забита выезжающими из города! Жена говорит: “Опять пандемия, наверное. Пошли, закупимся масками…” Зашли в аптеку, разговорились там с одной семьей… Все гораздо хуже, чем говорят по телевизору! Мы сперва им не поверили, но вот газеты, которые они нам дали… Нет, вы читайте сами. Я теперь боюсь к ним прикасаться.

– Если это правда, – прошамкал один из слушателей, видимо, уже успевший ознакомиться с прессой, – значит, комми таки нашли способ пролезть к нам в мозги… После Второй мировой мы все поняли, чем это закончится! Трумэн – вы знаете, какой это голова – говорил...

– Да нет, читайте, здесь же пишут прямо, – скрипуче возразил старичок-испанец: – Правительство пытается бороться с этой заразой, вон и министр выступает… Это не политики затеяли, вся эта дрянь лезет из интернета… Из этих их... сайтов.

– А почему тогда не через телевизор? – парировал читатель газеты.

– Ну подумайте, Симпсон – это же телевизор! Мы его уже смотрим полвека, какие в нем могут быть вирусы? – с авторитетным апломбом успокоил его испанец.

– Ага, я теперь понимаю! – раздраженно вступил в диалог главный аналитик, пожилой немец, лишившийся сегодня похода по пивным барам из-за несварения желудка у супруги. – Я теперь отлично понимаю, зачем им нужен был этот интернет! Они не смогли нас оболванить через телевизор, и поэтому придумали эту свою сеть!

После короткого обсуждения, окружающие нашли эту мысль гениальной.

– Ну, если это так, – воскликнул хозяин, которому реакция аудитории помогла наконец-то запугать самого себя до состояния, требующего разрядки в каком-нибудь поступке, – я вам официально заявляю, что отключусь от этого вашего интернета, чтобы не допустить эти тексты в мой дом! Мы с женой всегда дорожили покоем жильцов, у нас все уважаемые люди, и я не хочу, чтобы о пансионате пошла слава, будто в нем зомбируют людей! Никогда...

Брайан понял, чем дело зашло слишком далеко, и решил вмешаться.

– Я вас уверяю, что как раз после отключения интернета вы попадете под подозрение, – негромко произнес он, приняв многозначительное выражение лица и доверительно наклонившись к хозяину пансионата. – Это считается одним из симптомов, потому, что те, кто ознакомился с опасным текстом, боятся любой информации. Я бы на вашем месте ни в коем случае не показывал, что вы испуганы, так как в противном случае репутации заведения будет нанесен непоправимый ущерб. Не отключайтесь от интернета и телевидения, просто сами не пользуйтесь сетью и не смотрите телевизор. И никто не узнает, что вас что-то напугало, – после этих слов Брайан еще больше понизил голос и почти шепотом добавил. – А я никому не скажу о том, что вы распространяете прессу оттуда.

Хозяин пансионата, раскрыв глаза, несколько секунд смотрел на Брайана, не мигая и переваривая услышанное. Наконец финальная часть реплики дошла до его сознания, распределившись по немногим пропущенным атеросклерозом извилинам – он выдохнул, и робким голосом, в котором никто бы не узнал его самого минуту назад, спросил:

– Вы в этом уверены? – но прозвучало это уже как просьба: “вы обещаете никому не говорить?”.

Брайан медленно кивнул головой, не отрывая взгляда от его глаз.

Хозяин в ответ судорожно вздохнул, затем крепко пожал Брайану руку и, схватив в охапку принесенные газеты, скрылся в своем кабинете.

– Спасибо! – донесся из-за угла его слабый голос.

Стеганые жилеты, скрипя штиблетами, направились во двор, унося с собой тему для дискуссий, которой им должно было хватить на час или даже два.

Отстояв свои конституционные права, Брайан допил кофе и вышел прогуляться в ближайший поселок. Там он, бродя между провинциальными продуктовыми лавками и мало отличающимися от них культурными заведениями, присматривался к окружающим и прислушивался к тому, о чем они говорили. Как он и думал, новости уже распространились и стали темой дня. Пансионат оказался едва ли не последним, кого настигла эта информационная волна.

Возле автомойки скопилось несколько запыленных машин, явно проехавших не один десяток километров – в ожидании своей очереди водители что-то обсуждали, собравшись в пеструю кучу. Неподалеку прогуливались пассажиры автофургонов, трейлеров и семейных седанов – судя по всему, семьи беженцев.

Брайан зигзагом подобрался к собранию, выдавая себя за празднолюбопытствующего провинциала. Судя по разговорам, это были уехавшие из города топ-менеджеры, программисты, финансисты и пара зубных врачей. Каждый из них решил переждать смутные времена “подальше от эпидемии”. Дантисты со знанием дела употребляли этот оборот, будучи твердо уверенными в том, что ареал первых зафиксированных случаев чтения текста имеет четкие географические очертания. Программисты, пытавшиеся им возражать и апеллировавшие ко вседоступности интернета, были унизительно высмеяны – в первую очередь потому, что само их присутствие здесь свидетельствовало о том, что они не верят в собственные слова. После этого дискуссия переключилась на обсуждение глупости и обреченности тех, кто остался в столице. Пока водители перемывали кости ближним, к одному из них подошла супруга и пожаловалась на ребенка, который не подчинился её требованию выключить свой телефон и отдать ей. Испуганный отец отправился с ней, подошла чья-то очередь на мойку, и группа рассеялась.

Солнце было уже достаточно высоко, его лучи интенсивно возвращали в атмосферу влагу, которую впитала почва после ночного дождя – становилось душновато. Брайан завернул в ближайшее заведение с кондиционером – это оказался зал игральных автоматов, который делил помещение с сосисочной, распивочной и, судя по колоритной фигуре, свернувшейся в углу, чьей-то спальней. Там, заказав хот-дог с колой, он пристроился поближе к столику, за которым беседовали двое молодых людей. Одежда и говор выдавали в них местных жителей.

Один из них сделал глоток, вытер толстые губы волосатой ладонью и сказал:

– Короче… найди насос и проверь лодку – она у тебя в том сезоне травила. А утром к шести подгребай к нам. Я бухло уже загрузил…

– Кого еще берем? – спросил его товарищ, рыжий и в веснушках, большая часть которых походила на брызги автомобильного масла.

– Ещё двоих можно, шоб места свободного не было, – ответил первый, – я детей оставлю теще, так что можно взять Стива и эту его чиксу – когда халява, они всегда на хвост падают.

Рыжий кивнул, затем, словно что-то вспомнив, сделал неопределенный жест:

– Кстати, я сам еду. Ну, или эту Розу с кольцом в носу захвачу, если она в кафешке подмену себе найдет.

– А чо с Лиззи?

– Да ну ее в задницу… – рыжий стукнул недопитой банкой пива по столешнице, хмуро наблюдая за тем, как из отверстия подскочила шапочка пены и упала ему на руку. – Вчера вещи забрала и свалила.

– Чего это? Ты же, вроде, не бухал...

– Да если б… – рыжий поскучнел, затем почесал редкую бороду и ответил: – Все из-за этого... типа вируса… ну, о котором все пишут.

– Чо?! Тоже начиталась, и крыша поехала? – воскликнул товарищ и уставился на него.

– Она – читала? – хмыкнул тот. – Да она в магазине на ценниках только цифры понимает…

– Так что случилось?

– Ну, я вчера сидел у компа, кликал по ссылкам, гляжу – кто-то этот текст выложил. Ну, думаю, гляну, что там за фигня…

– Ты чо, его – прочел?! – чуть не поперхнулся обладатель толстых губ.

– Да там читать нечего – мура на две страницы, – фыркнул рыжий, – про девку какую-то рассказ, как она по мужикам ходила… Чисто бабская романтика: ни секса, ни смысла. Сам не понял, чего вокруг него столько шума развели. Короче – развод, порожняк…

– Да там же гипноз!.. – засомневался приятель.

– Хероз, а не гипноз! – воскликнул тот. – Ты меня за лоха держишь? Я ж не слепой! Прочитал – и что? Ноль на массу, только время перевел, лучше б в телик повтыкал. Короче, дочитал до конца, тут как раз бутылка закончилась, лег спать. Утром проснулся, говорю ей: не верь этим журналюгам, они нам всем лапшу на уши вешают. Из-за их писанины все нормальные люди берега попутали… Прикинь, говорю, завтра какой-то хер напишет, что солнце из-под земли светит – так мне, значит, после этих его слов – жалюзи всем перевешивать?! Ты только прикинь, сколько это вызовов от клиентов пойдет! Уроды, блин… А она мне такая: ты-то хоть чего бухтишь?

Товарищ хлебнул пива и спросил:

– И ты ей рассказал?

– Ну да, откуда ж я знал, что она психанет! – и рыжий в отчаянии сплюнул на пол. – Говорю ей, что прочел, ни хрена там нет интересного… Тут вижу, что она жопу свою в штаны запихивает – куда-то намылилась, ну я сказал ей, чтоб пиццы купила, а сам в гараж пошел. А через полчаса от нее сообщение: “Отдай мои вещи курьеру, я у мамы. Не пиши мне, ты в блоке”... Манда тупая.

Его товарищ не стал спорить с итоговым выводом, ограничившись задумчивым наблюдением за тем, как рыжий, задрав кверху бороду, шумно глотает пиво. Затем перевел взгляд на пустую банку, которую продолжал держать в руках, и медленно сжал ее, прислушиваясь к хрусту алюминия.

– Да, кстати, я тут вспомнил кое-что, – сказал он, отводя глаза: – Завтра ж суббота... Теща не сможет с детьми остаться. Так что давай, наверное, перенесем. Как-нибудь в следующий раз. А лодкой ты займись на всякий случай…

Брайан почувствовал, что достаточно прохладился, расплатился и направился к выходу.

Через полчаса он был в пансионате, в своей комнате. Интернет работал, за стенкой смотрели очередное телешоу. Устроившись поудобнее на диване, он первым делом открыл почту.

Пауэлл делился успехами, которые в основном сводились к вероятностному портрету автора троянца. В конце письма он благодарил за идею, которой Брайан поделился с ним пару дней назад. Методичный и скрупулезный Тэд сперва аккуратно процитировал слова Брайана: “На мой взгляд, при анализе текста нет смысла заострять внимание на дейктических категориях, они неуместны при разборе онтологических утверждений. Причины объяснять нет ни времени, ни желания – просто считайте это моим убеждением”, а ниже добавил свой комментарий: “Предложение было принято, хотя некоторая аргументация отнюдь не была бы лишней, учитывая то, сколько здесь тугодумов с наследием структурализма. Апеллировал к тому, что это позволит сэкономить время, которое сейчас – главный фактор. Сработало, несмотря на то, что онтологический аспект у нас не в фаворе – чем дальше, тем ближе определение нашей цели к конкретике, похоже, заказчик желает получить конечный результат в области психологии и регуляции поведенческих шаблонов.”

Брайана это нисколько не удивило, он кивнул головой и закрыл почту. Действительно, Стиан был прав, когда говорил, что Брайан находится в выгодном положении – его не связывали ни регламент, ни выхолощенные формулировки проблемы, исходящие от заказчика. Он мог позволить себе не игнорировать онтологический аспект, который явно прослеживался в большинстве отзывов прочитавших текст. Брайан вспомнил разговор в кафе, при котором он только что присутствовал: в сущности, – подумал он, – если бы кто-то попросил этих парней своими словами выразить идею манипуляцией реальностью при помощи текста, они бы использовали те же самые обороты

Что касается персоны самого автора текста, она не представляла для Брайана никакого интереса. Пусть ею занимается Илион, их интерес можно понять, учитывая хозяев, которые стоят за их спинами. “В конце концов, – наивно думал он, – чем больше они занимаются этим автором, тем меньше времени у них останется для слежки за мной”.

Что же касается этих тезисов о связи между онтологией и языком… Самое удивительное, что идея-то не нова, Брайан был уверен, что уже встречал что-то подобное… В собственной статье, довольно старой и ничем не примечательной, написанной для какого-то журнала с небольшим тиражом. Он порылся в архивах и без труда нашел этот текст.

“По мере эволюционирования когнитивного аппарата высших животных, их язык постепенно обогащался дополнительным функционалом: выполняя сперва сигнальную и коммуникативную роль, он впоследствии включал в себя все больше регулятивных и манипулятивных функций. Это значило, что язык уже не просто выступает инструментом структурирования ментальных моделей по впечатлениям, полученным извне, но также проецирует их обратно – в окружающую среду, выстраивая взаимоотношения с ней в предположении, что реальность на самом деле определена этими моделями. Чем дальше эволюционировала рефлексивная деятельность, чем сильнее развивался язык, который обслуживал её и развивался на её материале, тем большую значимость принимали внутренние модели и тем более успешным было подчинение им окружающего мира.

Постепенно, в ходе десятков тысяч лет эволюции человечества, в этом инструменте обмена информацией с соплеменниками и механизме отражения окружающего мира во внутреннем мире репрезентаций осуществилось смещение функциональных акцентов – на доминирующую роль стали претендовать приемы активного структурирования окружающего мира, установление “категорий” и пропагандирование их использования для определения феноменов внешнего мира, а также для идентификации агентами языка самих себя. Обмен информацией с окружающими принял на себя задачу навязывания им собственных когнитивных моделей и концептуальных систем.”

Прочитав это, Брайан подумал, что в статье очень многое осталось недосказанным. Сейчас он не остановился бы на этих словах, добавив следующее: “То же самое следует сказать и о рефлексивной функции языка, роль которой переоценивают когнитивные лингвисты. Язык не занимается “отражением” какой-то “изначально заданной объективной реальности” во внутренний мир репрезентаций, вместо этого он выстраивает эту реальность из безграничного конвенционального материала, из наших внутренних концептов, усвоенных нами как в ходе миллионолетнего развития млекопитающих, так и в процессе десятков тысяч лет эволюции человеческого знания.”

Он работал до самого рассвета, сделав один короткий перерыв на трапезу, пришедшуюся почти на полночь, после чего вернулся к компьютеру и не отрывался от него до тех пор, пока первые лучи солнца не начали буравить жалюзи. Затем он еще раз проверил почту, погасил свет и лег спать.

На следующий день стояла великолепная погода – опять прошел небольшой дождик, унесший вчерашнюю духоту и освеживший цветущую природу. По небу медленно расползались перистые облака, обнажая голубое солнечное небо. Проснувшись достаточно поздно, Брайан уже не мог претендовать на лучшие места в соседнем сквере – все были оккупированы жильцами пансионата и праздношатающимися, прибывшими из предместья. Захватив в ресторане сладостей к чаю, он выбрался в патио, в глубине которого не без труда отыскал последний свободный столик. За ним Брайан и расположился, развалившись в кресле в позе дремлющего сибарита – наибольшим образом соответствующей всему этому заведению. Впрочем, сейчас эта поза была вполне органична и для него самого – он никогда не умел заниматься работой по утрам, предпочитая первую половину дня предаваться праздной лени.

Брайан сидел, расслабившись и полуприкрыв глаза, невольно прислушиваясь к доносящимся до него обрывкам бесед. Наверное, здесь можно было найти представителей всех социальных слоев, составляющих костяк любого общества. Чаще всего вокруг него звучала уверенная речь среднего класса: спокойная и обстоятельная, когда его представители ощущали признание окружающими их самодостаточности, но способная в любое мгновение превратиться в истерично-грубую и агрессивную – едва им начинало казаться, что кто-то или что-то посягает на их статус, на их права или освященное собственной ограниченностью достоинство.

Их степенный разговор перемежался резкими окриками мещан, периодически одергивавших своих непослушных детей, ничуть при этом не стесняясь их поведения, а, наоборот, как бы даже гордясь перед окружающими любыми их поступками, сколь бы дикими они ни были. За спиной Брайана, на параллельной тропинке, двое неизвестных, не ограничивая себя в выражениях и не утруждаясь разнообразием прилагательных, обсуждали проблемы замены масла в моторе грузовика – их идиомы и обороты были крайне заурядны и не заинтересовали бы даже специалистов по арго. В эти звуки время от времени вплетались обрывки реплик двух интеллигентов, сидевших за соседним столиком – судя по всему, преподавателей рядовых университетов, приехавших сюда на какой-то симпозиум светил провинциальной науки. Их уважительная и размеренная речь напоминала социальные поглаживания двух равных по рангу приматов, встретившихся на лужайке тропического леса, под кронами банановых пальм.

Слушая их, Брайан поймал себя на ощущении, что у всех этих людей, весьма различающихся по уровню образования, достатку и культуре, в речи есть что-то общее – что-то такое, что полностью нивелирует всю разницу в их лексиконе, образности, эрудированности, связности и логичности изложения собственных мыслей. Он не понимал, откуда взялось это ощущение, не мог дать ему четкого определения, не был даже уверен, что оно правильное – однако чувствовал его в течение всей вынужденной дегустации этого винегрета дискурсов.

Попытка разобраться в этом ощущении переключила его на мысли о троянце. Эффект, оказываемый им на все категории читателей, был поразительно универсальным и, по сути, инвариантным всем тем различиям, которые он только что наблюдал у окружающих. Различались лишь формы и образы, в которых он выражался. Похоже, что для понимания его механизма следует абстрагироваться от поверхностных различий, которые считаются неотъемлемой атрибутикой любого текста, речи, дискурса… Быть может, какой-то из языковых уровней: фонемы, слова, предложения, если не все сразу – содержит в себе дополнительный семантический слой, ускользающий от того взгляда, с которым мы привыкли рассматривать текст? Если так, то каков должен быть механизм, связывающий эти элементы в одну структуру, которая никогда до этого не обнаруживала себя, и которая проявилась в троянце в виде скрытого сообщения? Если верить отчетам Стиана и Тэда, их мат-лингвисты уже пытались штурмовать троянца с этого направления – безрезультатно.

Брайан рассеянно подобрал с подноса одну из шоколадных конфет и развернул обертку, продолжая при этом лениво следить за собственными рассуждениями: поверхностная семантика текста не может дать ничего – она выполняет в троянце роль обертки, фантика для завлечения. Да и сам объем троянца недостаточно велик, а текст – слишком однороден, для того, чтобы в него можно было вплести дополнительный нарратив, используя привычные методы... “Если исключить общую зависимость обоих смысловых пластов от формы, то можно утверждать, что внутреннее, скрытое содержание совершенно не конгруэнтно внешнему, эксплицитному.” – как гласили самые первые отчеты. Это должно быть что-то очень простое и элементарное, ему не обязательно быть принципиально новым каналом... Проблема лишь в том, что мы его не видим… Или видим, но не можем распознать… Если ты не знаешь, на что смотришь, оно будет просто ускользать от обнаружения, как фигура животного, вписанная в пейзаж на картинке-загадке, как изображение на фантике, искаженном до неузнаваемости из-за плотного облегания им шоколадной конфеты...

Порыв ветра подхватил с подноса один из фантиков и понес его мимо столиков с отдыхающими. За ярким лоскутком бумаги тут же увязался чей-то терьер – весело тявкая, он пару раз попытался поймать его в воздухе, и, когда она коснулась травы, набросился на него и с торжествующим видом слопал.

– Жоржон, фу! – раздались крики. – Выплюнь, Жоржон!

– Ничего, он и это переварит! – донесся женский голос, вероятно, хозяйки собаки.

Сзади засмеялись.

Брайан смотрел на эту сцену невидящими глазами, испытывая смутное ощущение, что у него появляется что-то, похожее не гипотезу. Если фантик можно переварить и разложить на ничтожно малые части... настолько крохотные, что они, распавшись, перестанут составлять первоначальную картину, но сохранят при этом свое микро-содержание и структурную последовательность… если затем усвоить их...

Брайан инстинктивно обхватил свой затылок ладонью левой руки, словно не давая ускользнуть и рассыпаться смутным, едва наметившимся мыслям (от этой смешной привычки он не мог избавиться еще с молодости), затем скомкал бумажку от шоколадки, которую вертел последние несколько минут, и понял – да, именно! Концепты. Кто-то из когнитивистов разрабатывал тему влияния доконцептуального опыта на развитие сознания… Эта идея могла стать рабочей гипотезой. Семантические элементы текста троянца не способны являться фундаментом формирования его скрытого смысла – “кирпичики” этого смысла расположены ниже, в концептах, усвоенных носителем языка задолго до появления у него речи. И даже эти концепты, которые формируют прототипы наших категорий, скорее всего, не являются последними элементами в иерархии, потому, что сами они также могут состоять из субконцептов более глубокой абстракции, которых еще сложнее вычленить... Чем более привычны и фундаментальны сущности и понятия, которыми мы руководствуемся, формируя собственную онтологию реальности, тем более тонкие и “древние” концепты в них задействованы… То, что мы их не сознаем, не означает их отсутствия, не отменяет их конструктивного функционала и комплексного характера. Привычное использование языка структурирует реальность, при этом использование общего набора базовых концептов позволяет поддерживать единую онтологическую парадигму, нарушить которую практически невозможно. Однако её можно расширить, если допустить, что сами эти концепты имеют составной характер. Язык создает маркеры взаимодействия с неозначенной реальностью, находя смысл и определяя такие объекты, которые ему позволяет определить его концептуальная система, лежащая в основе этого языка...

– Прошу прощения, – кто-то тронул Брайана за плечо.

Он обернулся и увидел рядом с собой служителя пансионата. В паре метров позади него топталась семья из трех человек – плюс-пять-сайзов мамаша, девочка лет десяти, полная ее копия, и сверкающий плешью муж, чья сетчатая рубашка четко определяла социальную принадлежность всего семейства.

– Неудобно вас тревожить, – произнес извиняющимся тоном служитель, – но у нас закончились свободные столики, а вы один здесь… Не могли бы вы пересесть к этому джентльмену? Я надеюсь, это вас не очень обеспокоит, поверьте, у нас просто нет другого места.

Брайан посмотрел на мамашу – в ее глазах светилась уверенность в том, что его столик она намерена занять в любом случае – какое бы беспокойство у него, Брайана, это ни вызвало. Затем обернулся направо – действительно, рядом за двухместным столиком сидел одинокий постоялец пансионата, перед которым лежала шахматная доска с расставленными фигурами. Брайан хорошо знал его – это был сосед сверху, проживавший прямо над его комнатой – судя по манере держаться, какой-то отставной военный.

– Вы не возражаете? – обратился к нему служитель.

– Пожалуйста, – сказал тот, оторвавшись от доски, и вежливо кивнул головой, – прошу.

Брайан перебрался на другое место и поздоровался с соседом. В ответ тот с улыбкой указал глазами на фигуры. Было ясно, что Брайану здесь не избежать – либо игры, либо беседы. Шахматы Брайан терпеть не мог, поэтому предпочел второе.

– Спасибо, – он улыбнулся и отрицательно покачал головой. – Не моя игра.

Возле столика возник тот самый служитель и поставил два дымящихся кофе:

– Приятного аппетита, – и исчез.

Пожилой джентльмен обаятельно улыбнулся, пододвинул к себе чашку и спросил:

– Почему? Не любите проигрывать? Или играть?

Брайан потянулся за своей чашкой, затем откинулся на спинку и посмотрел на клетки доски.

– Скорее не люблю дихотомию: или черные, или белые.

– Ха! – воскликнул джентльмен и покачал головой. – Такой ответ слышать еще не приходилось.

Он внимательно посмотрел на Брайана и пригубил напиток. Что-то в его поведении настораживало Брайана, но что именно – он еще не мог определить. Это было ощущение, которое не пугало, но приковывало внимание к его источнику, будоража потребность разобраться в его причине.

– Честно говоря, я тоже не большой поклонник этой игры, – сказал собеседник, – но требования мимикрии, в сущности, сводятся к тому, что мы вынуждены демонстрировать нефункциональные и зачастую даже обременительные атрибуты... Кофе здесь хороший, иначе я бы его не заказал. Прошу вас, попробуйте.

Брайан решил повременить с этим предложением. Не потому, что его горло не нуждалось в глотке, а потому, что боялся выдать волнение, если возьмет чашку дрожащей рукой. До него внезапно дошло, что ни этот шахматист, одиноко живущий в своем номере и знакомый Брайану лишь по встречам на лестнице, ни появившееся вдруг семейство, которому потребовался именно его столик – случайными не были.

– Зовите меня Борис. Ваше имя, господин Брайан, мне известно, – произнес шахматист и, видя выражение лица Брайана, тут же добавил: – Я просто хочу побеседовать с вами. Здесь, в тени этого клена. К тем, о ком вы сейчас думаете, я не имею никакого отношения.

И спокойным тоном, в нескольких лаконичных и явно привычных для него фразах он раскрыл перед Брайаном свои карты. Он не шахматист-любитель, скорее он профессионал игры живыми фигурами. Он действительно работает на спецслужбы, но его страна находится на другом континенте. Он сотрудник ФСБ.

– Это значит, – пояснил он, видя, что Брайан испытывает затруднение с расшифровкой аббревиатуры, – что я работаю на Россию.

Брови Брайана поднялись. Впрочем, спокойная манера, с которой Борис представил себя, сработала – кофе уже можно было пить. Он взял чашку и убедился, что заварено оно отменно. “Странно, – подумал он, – это тоже спецзаказ?” Сделав глоток и убедившись, что горло уже не пересохшее, он кашлянул и спросил:

– Почему вашей стране вдруг потребовалась моя персона?

Борис поставил чашку и сделал странный жест – его кисть чуть поднялась, ладонь раскрылась, а затем сжалась в кулак.

– Мистер Брайан, дело в том, что ваша персона потребовалась совсем другим людям…

– Ну да, – перебил его Брайан, – это не секрет уже ни для кого. Вот только я никак не думал, что ваши спецслужбы вдруг стали работать вместе с нашими…

Борис обаятельно улыбнулся, интеллигентно прощая собеседнику это перебивание.

– Отнюдь нет, – покачал он головой. – Мы никогда не работали вместе, и вряд ли когда-либо будем. Вами интересуются люди совсем из иного государства. И то, что мы сейчас с вами беседуем так открыто – это вынужденная мера. У нас не было в планах так спешно раскрывать перед вами своего агента. То есть, меня.

– Вот как?! – воскликнул Брайан, теперь уже окончательно заинтригованный. – Интересно – кому же я еще успел насолить? А главное – когда?

– О, нет, это совсем не связано с теми вашими работами, из-за которых у вас возникли недоразумения с правительством. Кстати, к ним мы еще обязательно вернемся. Пока речь о другом. По нашей информации – к которой, кстати, я вам рекомендую отнестись с максимальной серьезностью – за вами охотятся спецслужбы Китая. Причины – этот текст, который недавно разошелся по вашему интернету.

Брайан ожидал чего угодно, но только не такого поворота событий. Совершенно забывшись, он пробормотал:

– Китай заинтересовал этот троянец?!

Борис чуть не подпрыгнул при этих словах:

– Как вы сказали? “Троянец”? Хм… очень удачно!

Брайан прикусил язык, но было поздно.

– Надеюсь, это не настолько большой секрет, чтобы заставить вас сожалеть об откровенности, – продолжал Борис, от которого не ускользнуло его замешательство: – В нашем ведомстве для этого странного текста пытались подобрать удачный термин, но все варианты были или чересчур казарменными, или слишком по-оруэлловски, – Борис рассмеялся: – А у нас в таких случаях предпочитают избегать импортной терминологии.

– Вы хотите сказать, что у вас тоже занимаются им?

Борис кивнул и, посмотрев внимательно Брайану в глаза, произнес:

– Я надеюсь, вы не станете меня разочаровывать, утверждая что не понимаете причин, по которым этот текст вызвал такой интерес в наших странах. В вашей, моей, в Китае… у всех серьезных игроков на политической арене.

Брайан никогда не задумывался над этим вопросом, но мгновенно сообразил, что здесь Борис прав. Пока он осознавал справедливость этих слов, а также все последствия, которые из них вытекали, агент ФСБ ввел его в курс дела. Феномен текста практически одновременно привлек к себе внимание спецслужб России и Китая – несмотря на то, что обе действовали самостоятельно, каждая из них имела представление о том, что находилось в фокусе интересов другой страны. И, естественно, обе держали руку на пульсе того, что происходило у их главного противника. Поэтому внимание, которое уделялось к исследованию троянца одной стороной, подстегивало интерес другой, а их действие, естественно, замечалось третьей…

– В общем, – сказал Борис, – очень быстро выяснилось, что ваши лучшие ученые из соответствующих областей науки оказались выхвачены из их обычных проектов и срочно загружены какой-то секретной работой. Россия и Китай тут же собрали собственные группы, которым пришлось намного сложнее из-за языкового барьера – однако все понимали, что игра стоит свеч. Быстро выяснилось, что текст действительно обладает странным эффектом. И тут вспомнили о Брайане. До этого времени ФСБ следило за вами из-за технологии форсайтов, которой вы удивили не только собственных политиков. Сейчас, когда каждый талантливый англоязычный лингвист ценится на вес золота, Брайан, находящийся в контрах с государством, представляет собой лакомый кусочек.

– И что же вы хотите от меня? – спросил Брайан. – Я не работаю на спецслужбы. И уж точно – на чужие страны.

– В том-то и дело, что не работаете! – с досадой негромко воскликнул Борис, разводя руки и задевая фигуры на доске. – Если бы мы не знали этого, мы бы давно обратились к вам с предложением…

– От которого нельзя отказаться, – с ехидной улыбкой досказал Брайан.

– Ну что вы, – улыбнулся Борис. – Вы воспринимаете нас уж слишком шаблонно… Зная вашу щепетильность, мы ждали удобного случая для того, чтобы помочь вам, предложив работать по теме этого… троянца. И при этом полностью на ваших условиях.

– Ну да, – кивнул Брайан. – А если бы случай долго не предоставлялся, вы бы ему помогли случиться, не так ли?

– Не стану отрицать, – наклонил голову Борис. – Вероятно, так бы и произошло. Однако события стали развиваться таким образом, что нам пришлось забыть о конспирации и раскрыть перед вами карты. Дело в том, что за вами охотятся китайцы. Вы – единственный из лингвистов страны, похищение которого может сойти им с рук, поскольку вы сами скрываетесь от государства. Поэтому, стоит им вас обнаружить, они вас тут же похитят. Поверьте мне, их методы убеждения лучше не упоминать здесь, в интеллигентной беседе. Если вы окажетесь в их власти, вам уже не поможет никто. Для них получить вас в свои руки – сверхзадача, решение которой приемлемо как в варианте вашего насильственного принуждения к сотрудничеству, так и в виде физического устранения. Потому что, пока вы свободны, вы можете – пусть и потенциально – найти общий язык со своим правительством. И помочь ему в работе над троянцем. Это Китаю ни к чему.

– А к чему это вам? Я имею в виду – помогать мне? Ведь Китай вам ближе, чем мы, – спросил Брайан.

– К нам ближе только мы сами, – отрезал Борис. – Мы не хотим давать Китаю преимущество перед нами не в меньшей, а может быть даже, в большей степени, чем вашей стране. Он слишком похож на нас, не говоря уже о том, что он – наш сосед. Вы же знаете, что страны-соседи никогда не будут подлинными союзниками. Если вас не получит Китай, это будет минимальная польза от вашего спасения. Если вы не забудете то, что в этом вам помогли мы – это будет еще лучше. И для нас, и для вас. Об этом, как я сказал в самом начале, мы с вами обязательно поговорим… но не сейчас. Сейчас я вас прошу только об одном – обдумайте то, что вы услышали, постарайтесь не совершать долгих прогулок в одиночку, подобно вчерашней, и... давайте продолжим нашу беседу, скажем, через пару часов, когда вы свыкнитесь со своей ролью. А до этого времени я вас оставлю.

Он допил кофе и поднялся из-за столика.

– Вы – умный человек, вы услышали достаточно, чтобы обдумать все самостоятельно. Я уверен, что наш разговор не последний. Мне было приятно с вами познакомиться. Главное – помните, что на мою помощь вы всегда можете рассчитывать.

Он посмотрел сверху на беспорядочно рассыпанные фигуры на доске. Брайан проследил за его взглядом, и тут вдруг обнаружил, что все фигуры состояли из пешек, среди которых возвышались два короля.

– Хоть я и русский, но не люблю шахматы, – сказал задумчиво Борис. – Иначе наверняка сказал бы вам какую-нибудь банальность… вроде того, что пешка, стоящая на краю доски, может стать ферзем или выйти из игры. Но это не моя игра... Интересно, откуда вообще взялся этот стереотип?

Брайан нашел в себе силы усмехнуться, хотя напряжение, появившееся у него в середине беседы, когда он обронил термин “троянец”, все еще не покидало его.

– А во что играют русские? – спросил он.

Борис уже задвигал стул, собираясь уйти. Обернувшись к нему, он ответил, выделяя некоторые слова неожиданной интонацией:

– Кто во что… сильные и умные играют во власть. Слабые играют картами. Глупые – в лотерею.

И, вежливо попрощавшись, Борис удалился к себе в номер. Перед Брайаном осталась лежать шахматная доска с засаленными лакированными пешками и двумя деревянными королями, у одного из которых отсутствовала половина короны.

После ухода Бориса он быстро успокоился. Видимо, это сказалась привычка, сложившаяся у него за время вынужденных скитаний – в одиночестве он увереннее ощущал собственную безопасность. Кроме того, наконец-то он мог сосредоточиться и обмозговать все, что на него свалилось. Надо было думать над тем, как вести себя в создавшейся ситуации, решать, что делать сейчас, пересматривать планы на ближайшее будущее... Однако вместо этого у него в голове почему-то висел совершенно неуместный вопрос: “А все-таки интересно – какие игры любят русские? Ну, кроме лотереи...” Он достал телефон и вбил в поиск вопрос. Через мгновение его праздное любопытство было полностью удовлетворено: “Русская популярная карточная игра: подкидной дурак”.

Понимая, что за ним продолжают наблюдать, Брайан задержался у столика еще несколько минут, любуясь тем, как наступающая вечерняя свежесть прореживает аллеи патио, загоняя отдыхающих под увитые плющом стены ресторана. Затем он неспешно выбрался из кресла и прогулочным шагом направился в холл, где попросил хозяйку принести ему через полчаса ужин в номер. Сам же он вышел из пансионата и через десять минут добрел до магазина, в котором приобрел пару безделушек для обустройства домашнего уюта – аляповатую вешалку для шляп и уродливую настольную лампу. После чего в таком же темпе вернулся к себе в номер, где, бросив покупки валяться у входа, принялся за обстоятельную трапезу.

Поужинав, он включил ноутбук и отправил письма Стиану и Тэду. В них он, не вдаваясь в лишние детали, изложил то, что ему стало известно: Россия и Китай активно включились в гонку и не остановятся ни перед чем. Брайан попросил каждого из своих респондентов: во-первых, иметь в виду этот фактор, во-вторых, по возможности уведомить своих кураторов.

Отправив почту, он снова спустился в ресторан, выпил горячего чая и, проходя через холл, позвонил со своего телефона, сделав заказ на такси – через три часа, прямо к крыльцу пансионата. Затем зашел в номер и прилег на кушетку, размышляя – не переборщил ли он с ролью флегматичного гуманитария, образ которого он сейчас собирался использовать? Ну, так или нет, а проверить это можно лишь одним способом. Подождем.

Через три часа Брайан подхватил рюкзак, в который уже успел поместить свой походной набор, неслышно выскользнул из комнаты и, не замеченный никем, по боковому коридору добрался до прачечной, находившейся в задней части пансионата. Там он открыл окно и без труда выбрался наружу, спрыгнув на крышу склада, пристроенного к главному зданию. Быстрым шагом обойдя пансионат сзади, он свернул в переулок и занял позицию под кроной дерева. Не прошло и пяти минут, как во двор пансионата въехало такси, остановилось перед крыльцом и стало ждать.

Брайан поднял голову к окнам Бориса – свет в его комнате был предусмотрительно выключен, однако было заметно, что уголок занавески на окне отодвинут в сторону. Брайан удовлетворенно кивнул, развернулся кругом и легким пружинистым шагом направился вдоль тропинки, едва различимой в сгущающихся сумерках, углубляясь в ближайший подлесок и распугивая ночное зверье шорохом задеваемого папоротника.

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 6: Обратный отсчет

Шаг за шагом общественные волнения уменьшались. Обыватели смирялись с фактом существования троянца, получая все больше подтверждений тому, что новые явления и условности, которые он внес в их жизнь, не требуют от них пересмотра своего поведения и не ограничивают их в удовлетворении своих потребностей. Ими постепенно принималась новая данность несмотря на то, что страх и недоверие, которые каждый из них ощущал в отношении к странным феноменам, держались дольше, чем хотелось бы. К сожалению, многотысячный штат психотерапевтов оказался абсолютно бесполезным – не в последнюю очередь из-за полной утраты доверия к институту общения, а также из-за полной дискредитации самой аналитики переживаний. Впрочем, в этот раз социум легко обошелся без их помощи. Каждый член общества инстинктивно доверился своему природному чутью – и не прогадал, несмотря на то, что был лишен представления о глубинных защитных механизмов психики, на которые при этом полагался. Не сговариваясь, все, как один, постарались в своей жизни сосредоточиться на самых простых вещах, требующих минимума рефлексии, но порождающих яркие и цепкие переживания, которые бы гарантировали четкую и предсказуемую рефлекторную реакции и не оставляли времени на осмысление полученного впечатления. В обществе еще выше, чем прежде, поднялась ценность естественных потребностей, натуральных стимулов и природных мотивов, еще большей популярностью стали пользоваться примитивные удовольствия – телешоу, конкурсы, автогонки, туризм, состязания, карнавалы… Каждый обыватель неосознанно использовал любые зацепки, чтобы избавить свое сознание от мыслей о раздражающих событиях недавних дней, вытесняя негативные воспоминания и заменяя их разнообразными впечатлениями повседневного характера. Этот подход не замедлил дать результаты, и уже очень скоро, едва только тенденция к стабилизации смогла принять устойчивую форму, политики с учеными облегченно вздохнули – теперь можно было полностью сосредоточиться на главной проблеме.

Письма Брайана, в которых он предупреждал об опасности, грозящей со стороны Китая и России, были получены и прочитаны его товарищами на следующее же утро. Однако ни Тэд Пауэлл, ни Стиан Саген не смогли передать эту информацию по назначению. Несмотря на то, что каждый из них обдумывал это независимо от другого, оба пришли к одному и тому же выводу: предупреждение нельзя оставить без внимания, информация безусловно важна для главных лиц государства. Но дальше возникали сложности.

Тэд Пауэлл представил, как он приходит к Тайлеру и говорит ему, что китайская или российская разведки вышли на прямой контакт с людьми, владеющими данными Илиона. Сразу возникал вопрос: откуда он сам знает об этом? Вышли на него лично? А если не на него, то на кого? Как он об этом узнал?

Со своей стороны, Стиан Саген также испытывал затруднения, пытаясь представить себе, как ему сообщить начальству об угрозе проекту, не подставляя при этом Брайана, который является единственным доказательством своих слов и находится в самом уязвимом положении из всех них…

Ни одному из них не удалось найти удовлетворительные ответы на эти вопросы, поэтому информация Брайана повисла в воздухе. Оба решили дожидаться подходящего момента, хотя понимали, что время не терпит – тикающий таймер обратного отсчета приобрел конкретные очертания.

Прошло несколько дней. Группа Илион продолжала искать ключ к троянцу. Однажды, под самый конец рабочего дня, их лаборатории посетил Тайлер и попросил не расходиться.

– Соберитесь в нашем зале, будут гости “сверху”.

На вызванные этим сообщением вопросы он лишь пожал плечами и ответил:

– Увы, без малейшего понятия. Меня самого предупредили пять минут назад. Вероятно, Уинстон хочет обсудить прогресс.

Так как времени оставалось слишком мало для того, чтобы успеть набросать какие-либо тезисы для отчета о работе, ученые просто махнули рукой и продолжили работу. К таким встречам они уже давно привыкли.

Кларк Уинстон на этот раз пришел не один, вместе с ним были Нил Торрес и тот самый невзрачный человечек из отдела безопасности – Кеннет Вуд. Он появлялся нечасто, лишь в самые напряженные моменты, в частности, когда общественные волнения принимали наиболее угрожающую форму. А вместе с Торресом его видели лишь пару раз. Все поняли, что им предстоит услышать что-то серьезное.

Встреча, однако, началась как обычно. После того, как стулья были заняты, Уинстон попросил рассказать об успехах, “и вообще, что нового из идей”. Учитывая то, что последний отчет был отправлен совсем недавно, все поняли, что этот вопрос задан в качестве преамбулы, но, тем не менее, постарались ответить на него, приближая этим озвучивание главной причины собрания.

Один из математиков рассказал о свежем предположении, согласно которому текст троянца на самом деле может не содержать в себе никакой информации, являясь лишь триггером, который инициирует осознавание ранее произведенного внушения. Этот триггер просто извлекает из подсознания некий внушенный блок, который был ранее помещен тем или иным импринтингом при помощи источников, никак не связанных с самим троянцем. Эта идея первое время казалась весьма заманчивой, поскольку легко объясняла отсутствие успехов в их попытках обнаружить в самом троянце механизм кодирования второго смыслового пласта.

Однако после ряда опытов и скрупулезного анализа собранных данных от этой версии пришлось отказаться. Выяснилось, что большинство из ознакомившихся с текстом людей не обладало доступом к одним и тем же каналам информации, часть из них вообще относилась к разных социально-культурным средам, при этом однородность проявления у всех реципиентов эффекта троянца никак не коррелировала с крайне слабым пересечением информационных пространств, в которых они находились. Более того, опыты с недавно освоившими английский язык и не жившими до этого в данной языковой среде, убедительно продемонстрировали, что эффект текста полностью сохраняется для тех, кто достаточно хорошо понимает его. Эффект обнаружился даже у бывших вырванными из медиа-пространства из-за проблем со зрением и слухом в течение последних нескольких лет – получив возможность ознакомиться с текстом, они сообщили о тех же ощущениях. Таким образом, от гипотезы трактовки троянца как “ключа-активатора” отказались.

Выслушав это, Уинстон нейтральным тоном признал, что даже отрицательные результаты, несомненно, несут в себе какую-то пользу. Говоря это, он понимал, что перед ним сидят умные люди, которые догадаются, что на самом деле означают его слова: “В сущности, отрицательные результаты – это единственное, чем вы до сих пор можете похвастаться, и я опять проявляю снисхождение, принимая их.” Судя по кислым физиономиям присутствующих, его поняли достаточно хорошо.

– Сегодня мы собрались совсем по другому поводу, – сказал Уинстон, доставая планшет.

При этих словах группа Илион заметно оживилась, подобно школьникам, сообразившим, что часть урока, на которой у них проверяют домашнюю работу, уже позади, и теперь можно расслабиться, слушая, как учитель излагает новый материал.

– Впрочем, это повод лишний раз свидетельствует о том, что пора переходить от отрицательных результатов к положительным и практическим, – тут же остудил их настроение советник.

Он включил планшет и, периодически поглядывая на него, сообщил им следующее: в то время, пока группа Илион работала над троянцем, их попечители не сидели без дела. Работа спецслужб не ограничивалась мониторингом общественных событий и настроений в собственном государстве. Соответствующие задачи были поставлены и перед внешней разведкой. После первых же масштабных проявлений троянца все поняли, что на него обязательно обратят внимание за пределами страны. Резиденты в ряде государств получили указания обращать особое внимание на внезапную мобилизацию ученых характерных специальностей, на публикации в прессе (и особенно – на прекращение некоторых публикаций), на изменение расписания политиков, вообще – на все, что может показаться необычным.

Информация, которую они вчера получили от своих агентов в Италии, поразила всех. Один из их информаторов, обладающий высокой степенью доверия, сообщил им, что Ватикан очень серьезно заинтересовался троянцем и уже более чем неделю сосредоточенно изучает его, призвав всех верных католической идее ученых с разных уголков земного шара. Разработка держится в строгом секрете, но в том, что она идет полным ходом, нет никаких сомнений. Церковь безошибочно распознала в троянце огромный потенциал и ухватилась за идею его эксплуатации профессиональной хваткой.

Это сообщение значило очень многое. Помимо того, что оно содержало само по себе, оно также подтверждало худшие опасения – троянец действительно привлек внимание остальных держав и глобальных институтов, жаждущих обрести эту технологию и обладающих всеми средствами для ее масштабного использования. Из того факта, что изучением троянца занялся Ватикан, следовало, что он не единственный, наверняка на этом поле были и другие игроки, желающие первыми добраться до главного приза. Не было никакого сомнения, что в их числе самые крупные державы, особенно склонные к авторитарным формам правления. Возможно, не только они. И если действительно механизмы троянца не ограничиваются одним-единственным языком (обратное было бы маловероятно), то за их раскрытием немедленно последуют такие события, которые по масштабу и последствиям на порядок превзойдут всё то, что им недавно довелось пережить.

Сообщение советника не только озадачило присутствующих, но и вернуло нервозность, о которой уже начали забывать после того, как общество немного успокоилось. Оказывается, теперь они соревнуются с какой-то группой противников – и, скорее всего, даже не с одной! Оказывается, что их могут опередить – и в этом случае созданный инструмент может быть применен уже не с целью распространения какой-то абстрактной идеи, а с целью манипулятивного внушения и навязывания чужой воли – их стране, их семьям, им самим... Все поняли, что советник был прав: период довольствования отрицательными результатами и фальсификаций ошибочных теорий пройден. Теперь у них не было никакого иного выхода, кроме как срочно найти решение задачи.

Лишь два человека из группы Илион были менее удручены, чем остальные, хотя сумели этого не показать. Стиан и Тэд, для которых эта информация не стала новостью, облегченно вздохнули, когда после доклада Уинстона началась оживленная дискуссия в попытках угадать параллельно работающие группы и предположить возможные направления их исследований. Оба тут же сообразили, что им представился удобный предлог для того, чтобы сообщить о предупреждении Брайана, не афишируя его участия. Едва только в общем гуле голосов начали высказываться версии относительно прочих стран, обладающих достаточными ресурсами и заинтересованностью в создании подобных Илиону групп, как оба, каждый со своего места, вбросили имена России и Китая. Уинстон, прислушиваясь к дискуссии, время от времени кивал, соглашаясь с некоторыми версиями, а сидящие рядом с ним Нил и Кеннет аккуратно фиксировали наиболее заинтересовавшие их тезисы. Скоро в зале разгорелся спор, участники которого уже через пару минут забыли о присутствующих здесь высокопоставленных лицах. Стоило кому-либо из ученых высказать свою версию происходящего, как её тут же дополняли – с одной стороны возможными ее аналогиями и вариациями, с другой – беспощадной критикой.

– То есть, ты полагаешь, что папа римский будет забрасывать своих троянцев к нам через молитвы?..

– Ну хорошо, допустим русские первыми разложат нашего троянца по полочкам – что это им даст? Им придется адаптировать систему, созданную в аналитическом языке, к синтетическому...

– А откуда у Китая уверенность в том, что иероглифы потянут на себе троянца?

– Ну, с такой логикой мы докатимся до идеографии и станем пугаться иконок в браузере и рисунков на стенах!..

Очень быстро атмосфера раскалилось настолько, что советник был вынужден взять происходящее под свой контроль – приподнявшись, он попросил тишины и сказал, что группу уведомили не для праздных спекуляций, но лишь в качестве напоминания о важности ускорения работ. Он поблагодарил всех за те идеи, которыми они поделились в ходе спора, сказал, что с некоторыми из них он полностью согласен, и что разведка сегодня же получит соответствующие указания. После чего предложил подвести итоги собранию.

Тайлер взял слово.

– Надеюсь, я выражу общее мнение, сказав, что из всего прозвучавшего сегодня главным является слово “время”. Если раньше мы считали, что у нас его немного, то теперь мы лишились самой возможности оценивать его лимит. Одно ясно – таймер обратного отсчета запущен. У нас нет иного выхода, кроме как любой ценой форсировать исследования, потому, что первый, кто доберется до механизмов эффекта, будет обладать преимуществом… ультимативного характера.

Он посмотрел на Уинстона. Тот кивнул и добавил:

– К сожалению, ситуация складывается таким образом, что если в ближайшие дни мы по-прежнему не будем иметь практических результатов, может оказаться, что искать их будет уже поздно.

На это возразить было нечего. Обсудив несколько вопросов нового регламента, ученые разошлись, оставив в помещении только советника, менеджера и генерала с особистом.

– Тайлер, – сказал советник, – я не исключаю возможности усиления группы. Если вам будет недоставать людей, попробуйте подключить новых. Тут решать вам, по-прежнему – никаких ограничений. И обязательно поддерживайте у них такой боевой дух, как сегодня – я давно их не видел в таком настроении. Пусть спорят, ругаются – немного полемической агрессии никогда не повредит. А то они в последнее время у вас совсем апатичными стали. Держите энтузиазм на уровне… В общем, не мне вам объяснять.

Тайлер кивнул.

– Это не все, – добавил советник и посмотрел на генерала.

– Брайан? – спросил Нил.

– Совершенно верно, – и Уинстон задумчиво постучал костяшкой пальца по столу. – Сейчас он нам может пригодиться именно как член группы. Если вы у него на хвосте, постарайтесь аккуратно войти в контакт и предложить работу на условиях закрытия глаз на все, что было до сих пор. Он не может не понимать, что сейчас важнее. А если все-таки не поймет... ну, тогда вы знаете, что делать.

– Понял, – кивнул генерал. – Задача-минимум: не допустить к нему конкурентов. Максимум – к нам.

– Именно так, – подтвердил советник.

– Ему удалось ненадолго исчезнуть из поля нашего зрения, но вчера пришло сообщение, что наши агенты заметили его в провинции. Через пару дней мы будем знать его точный адрес.

Когда Брайан вынужден был покинуть пансионат, больше всего он жалел не о том, что расстается с уютным пристанищем, к которому успел привыкнуть – он прекрасно знал, что это была лишь временная остановка. Самым неприятным во всем происшедшем было то, что теперь, когда он оказался преследуемым сразу несколькими разведками мира, для него оставался только один путь – на социальное дно. Он сможет затеряться лишь там, где исчезают все те, на ком сходятся фокусы пристального внимания, подобно тому, как мелкая рыбешка ускользает от глаз акулы в огромной миллионной стае таких же, как она сама. Он не может больше рисковать попытками затеряться в цивилизованном обществе благонамеренных буржуа – его слишком легко обнаруживают в этой среде. Раз насыщенные планктоном воды больше не для него, значит, пришла пора зарываться в ил.

Эти мысли привели его в большой город, в один из тех его районов, которые законопослушные граждане стараются обходить стороной. Брайан боялся, что его речь, манеры и одежда выдадут чужака, однако его страхи оказались напрасными. Перед тем, как попасть сюда, он не только освоился с правилами поведения своего нового окружения, но и обзавелся рядом черт, необходимых для мимикрии в этой среде. Это произошло постепенно, как-то само собой, в течении нескольких дней, пока он добирался до места назначения, делая крюки и чередуя попутные машины с марш-бросками на своих двоих. Пару ночей он провел в пустых салонах полусгнивших автомашин, раз заночевал под монументальным мостом-акведуком, проброшенным между двумя скалистыми холмами. Под его бетонными опорами обнаружилось что-то вроде стационарной стоянки – у костров грелись нищие и бродяги, под грязными палатками ютилось несколько проституток и наркоманов, напротив которых разложила свои грязные пожитки парочка неумелых автостопщиков. Брайан примкнул к этому пестрому обществу, зная, что уже почти не отличается от этих людей ни одеждой, ни манерами.

Это была его вторая ночевка в окружении бродяг, к тому времени он успел преодолеть напряжение, возникающее в их обществе и неизбежное для человека его культуры. Устроившись на какой-то картонке и облокотившись на деревянные доски, прислоненные к бетонной опоре моста, он отдыхал, неторопливо жуя дешевую пиццу, купленную по пути, и прислушиваясь к разговорам вокруг. К его удивлению социолога, много лет преподававшего теорию социальных страт, но ни разу не выбиравшегося за пределы своей собственной, оказалось, что беседы между бродягами, проститутками и наркоманами, лишившимися жилья, обладают той же самой практической ценностью, что и беседы представителей того класса, в котором до этого вращался Брайан. Он даже рискнул бы предположить, что информационная плотность их дискурса выше, поскольку она оказалась более предметной и конкретной. Например, сам Брайан, почти не задавая вопросов, без труда выяснил все, что ему хотелось узнать о наилучших ночлежных домах в ближайшем мегаполисе. Затем ему с массой деталей, показавшихся ему избыточными, но впоследствии оцененными им по достоинству, объяснили нюансы избегания полиции и крупных банд, контролирующих районы проживания нищих. Беседуя с этими людьми, Брайан был уверен, что он уже достаточно похож на них самих, и даже старался разговаривать на одном с ними языке, однако быстро понял, что его раскусили в первые же минуты. Дистанция несомненно оставалась, но она не содержала в себе какой-либо враждебности – он легко узнавал все, что его интересовало.

Постепенно он начал привыкать к порывам ветра, потрескиванию костра и неумолкающим соседям вокруг него. Рядом двое бродяг обсуждали выгоды жизни вблизи большого города: один из них, сильно пахнущий потом и напоминавший спившегося водителя-дальнобойщика бородач, убеждал второго, которого Брайан в сумерках уже не мог разглядеть, в том, что в городе намного больше шансов найти бесплатную еду, одежду и даже жилье. Его оппонент яростно отрицал это, сперва ограничиваясь лапидарными комментариями, в основном состоящими из коротких обсцентных термов, но затем, не вытерпев, сообщил, что в центре города никогда нельзя найти таких богатств, какие бывают на периферии. Взять, к примеру, его самого – он знает о продовольственном складе, который когда-то принадлежал известной, но обанкротившейся фирме по поставкам. У этой фирмы где-то на границе города был бункер с холодильниками, в которых до сих пор должна храниться масса консервов и прочих продуктов...

– Тебе-то откуда знать?

– Я там грузчиком шабашил, но на другом складе. Знаю точно.

– Ну и что с того?

– Ты глухой? Я ж говорю – когда нас прижали налоговики, хозяин документацию побросал и умотал. А про склады все забыли. Если б ты работал в таких конторах, ты бы знал, сколько добра там оставляют просто так…

– Ну так что ж ты не нашел тот бункер?

– Откуда я знаю, где он? Да и толку с него – там одни консервы… В этом районе у меня и без того бесплатной жратвы навалом. Ну… если б там техника была, типа мобильники или микроволновки – тогда другое дело… их ещё можно барыгам толкнуть…

– А-а, – зевнул бородатый дальнобойщик, – ради жратвы нет смысла… – и завозился, устраиваясь спать.

Брайан услышал этот диалог, еще не успев заснуть, и поймал себя на мысли: каким интересным может оказаться положение маргинала. Он имеет возможность получать и сопоставлять информацию из двух социальных пространств, каждое из которых замкнуто на себе и лишено возможности сложить общую картину из доступных ему фрагментарных сведений… Дело в том, что Брайан догадался, о каком бункере шла речь – он узнал фирму по описанию и деталям, проскользнувшим в рассказе бывшего грузчика. Брайан когда-то сотрудничал с этой конторой – та заказывала у его кафедры расчет какой-то статистики по дистрибуции продуктовых предпочтений или что-то вроде этого…

Несмотря на усталость, сон не спешил к Брайану. Спину холодил ветерок, в уши ввинчивалось невнятное бормотание окружающих, высоко над головой то и дело проносились машины – все это было слишком непривычной обстановкой для того, чтобы забыться. Он попытался абстрагироваться от этого, надеясь, что его мысли позволят ему забыть об окружающей обстановке, о том положении, в котором он находится, о своих вынужденных соседях. В сущности, рассуждал он, все это – условности, значимость которых исключительно конвенциональна. Даже значимость физиологических критериев комфорта может быть условна… во всяком случае, сейчас ему очень хотелось бы в это верить. Впрочем точно так же, – тут же пришло ему в голову, – ему бы захотелось, чтобы физиологически обусловленные критерии комфорта обладали безусловной ценностью – в случае, если бы они оказались полностью удовлетворенным для него в данный момент и в ближайшем будущем...

“До тех пор, пока мы сохраняем неизменной способность к восприятию окружающего мира и полностью удовлетворены получаемыми ощущениями, наше означивание его сохраняется стабильным, – думал Брайан, ежась под своей курткой, на которую он накинул замасленную ветошь. – Но эта стабильность неизменна лишь до тех пор, пока сохраняется та концептуальная система, при помощи которой мы структурируем воспринимаемое… Дрейф концептов приводит к дрейфу реальности… Зачем мне вообще лезут в голову эти тривиальные вещи, о которых давным-давно написано… Экзорцисты средневековья, изгонявшие бесов из одержимых, были ничуть не менее объективны и рациональны, чем современные психоаналитики. Одержимость дьяволом в те времена обладала тем же онтологическим статусом, какой сейчас обрели психологические комплексы… которые столь же нечетко определены, сколь и реальны... и столь же подвластны избавлению от них при помощи соответствующих методик – в которых вера пациента и экзорциста является основой успеха…”

Он успел выспаться, пока их компанию под мостом не начали тревожить первые лучи рассвета. Утром он, ни с кем не прощаясь, покинул эту странную яму под мостом, испещренную кострами и спальниками, не забыв, впрочем, ни одну из тех мыслей, которые его в ней посетили.

Прибыв в большой город, он воспользовался советами и рекомендациями, полученными от опытных бродяг. Брайану удалось быстро подыскать подходящее убежище, хозяин которого, пожилой китаец, предложил ему довольно чистую для такого района комнатушку. В подвале дома даже оказалась прачечная, о чем китаец не преминул сообщить, впрочем тут же строго добавив:

– Подвал для только стирать! Тайники для наркотики скрыть не разрешается! Сюда полиция не надо. Ясно?

– Абсолютно ясно! – успокоил его Брайан, искренне надеясь, что в этот раз он обойдется использованием прачечной сугубо по назначению.

Через пару дней Брайан уже освоился на новом месте и неплохо ориентировался в нравах местных жителей. Он знал, куда и в какое время здесь можно пойти пообедать, а также – что ещё важнее – где и когда лучше не появляться. Связь с товарищами была восстановлена, можно было продолжать свою негласную работу над троянцем.

Однажды, сидя в облюбованном им кафе, заполненном такими же, как он, изгоями общества, а также теми, кто их обслуживал и использовал, его взгляд задержался на одной из сидевших у окна женщин – ему показалось, что он ее видит уже не в первый раз. Наверное она также жила где-то неподалеку. Через мгновение он вспомнил – да, точно, впервые он ее увидел вчера, но только со спины. Она привлекла его внимание странной репликой – совершенно несвойственной здесь, в этом месте. Он тогда сидел, заканчивая обед, когда вдруг рядом с ним кто-то произнес:

– Merde... – молодым женским голосом.

Собственно, не столько само слово, сколько интонация, с которой оно прозвучало – долгий и печальный первый слог, раскатистое “er” – все это в данной ситуации было ярким маркером для его опытного уха. Возможно, это французское восклицание не обратило бы на себя внимания Брайана, не будь оно произнесено с таким утонченным букетом безадресного презрения и невыразимой усталости. Он тут же в удивлении поднял голову, но успел увидеть лишь ее спину и поникшие худые плечи, на которых болталась изящная сумочка – эта деталь гардероба своим дизайном выбивалась из антуража захудалого кафе даже больше, чем сама реплика. Остальные части ее одежды ничем не отличались от окружающих. Она покинула кафе, но он еще с минуту смотрел на закрывшиеся за ней двери, затем пожал плечами и вернулся к своему обеду.

Сейчас, увидев эту сумочку боковым зрением, он даже не сразу понял, что привлекло его внимание. И лишь пытаясь разглядеть ее лицо, он понял, почему заинтересовался. Это была она, которая тогда ругнулась, проходя мимо него. Сейчас, глядя на нее, он видел, что в ней не было ничего особенного, что отличало бы ее от остальных, если не считать этой странной сумочки, чья стоимость явно превосходила заработок за месяц всех собравшихся в этом кафе. Это была довольно симпатичная женщина лет тридцати, стройная, но с болезненной худобой, выдающей следы болезни или склонность к наркотикам. Лицо ее было довольно напряженным, но мягкая линия скул еще хранила черты естественной наивности. Черные волосы были зачесаны вовнутрь, одежда была простая, из тех же секондов, что и у прочих, включая самого Брайана, однако каждая ее деталь была подобрана со вкусом и гармонировала с остальными частями одежды так удачно, что сразу становилось ясно – это не случайное совпадение…

Брайан не успел рассмотреть ее глаза, как вдруг случилось то, чего он боялся больше всего, и чего никак не мог ожидать в данный момент – заметив, как он уставился на нее, девушка подняла глаза и посмотрела на него самого. Затем ее глаза моргнули и широко раскрылись, сжатые губы чуть шевельнулись, словно она хотела что-то сказать самой себе, она сделала неуверенное движение, остановила его на полпути, затем решилась и, поднявшись со своего места, направилась прямо к Брайану.

К этому моменту он успел триста раз проклясть себя за свое дурацкое любопытство.

Девушка подошла к его столику, взялась за стул и знакомым голосом спросила:

– Можно?

Брайан умудрился одновременно кивнуть и пожать плечами.

Она села и положила сумочку перед собой, теребя пальцами ремешок в попытках унять странное волнение, удивляющее Брайана не меньше, чем сам ее визит. Причины его собственного волнения были для него предельно ясны – но в его пальцах была только вилка, и он со стыдом услышал, как края ее зубчиков нервно застучали по дну тарелки.

– Вы – Брайан? Брайан Насу? – спросила девушка, наклонив голову и пытаясь присмотреться к его лицу.

Вилка упала. “Бля!..” – в отчаянии подумал про себя Брайан, охваченный досадой, не замечая при этом, что его губы артикулировали каждую букву этого немого восклицания.

Девушка оглянулась назад, где у стойки галдело несколько представительниц древнейшей профессии, и, улыбнувшись, поспешила ответить:

– Нет-нет! Я не... Я не ищу клиента, если вы решили... Я – ваша студентка! Вы ведь Брайан? Вы у нас преподавали... Меня зовут Джесси. Джесси Келли. Вы меня не помните?

При этих словах Брайан ощутил, как его внезапный испуг отхлынул, сменившись чувством облегчения пополам со стыдом за собственную бестактность и вульгарность, наличие которых у себя он до сих пор не подозревал. Их тут же сменила теплая волна радости от неожиданной встречи со знакомым человеком – похоже, он действительно знал такую... Но если это она – как же она изменилась!

– Вас невозможно узнать!.. – произнесла она, видя по его лицу, что не ошиблась.

Они разговорились быстрее, чем у него опустился к норме подпрыгнувший уровень адреналина. Он действительно вспомнил Джесси – студентку, которая посещала его лекции года три назад. Не прошло и нескольких секунд после того как она назвала свое имя, как из-под тяжелых теней вокруг ее глаз и прядей сбившихся волос проступили знакомые черты. Джесси продолжала всматриваться в его лицо, ее удивленные зеленые глаза были широко раскрыты, и Брайан понимал, что это было вызвано отнюдь не отвратительным освещением зала, в котором они находились. Ее губы дрогнули и он понял, о чем она его сейчас спросит. Но что ей ответить?

– Как вы здесь… Что с вами случилось?

И тут ему вдруг захотелось рассказать ей все. “Катись оно все к черту! – решил Брайан. – Она меня уже узнала… Что это изменит?”

И он рассказал ей о том, как оказался здесь. Рассказал ей о своей публикации, о допросе, о бегстве и преследованиях, но ни словом не обмолвился о том, что не играло роль в его повествовании – о троянце, Илионе, китайцах и прочих любителях играть пешками на двухцветных досках. Он рассказал ей о том, как ночевал под мостом, о том, что живет здесь уже несколько дней, и даже, успев успокоиться к этому моменту, упомянул о том, что обратил внимание на “merde”, вырвавшееся у нее недавно в этом зале.

Джесси слушала его, застыв на месте в одной позе, полностью ошеломленная его рассказом. Даже если она и умела скрывать свои чувства, было видно, что она сейчас совершенно не заботится о том, как выглядит – ее лицо замерло, глаза не отрывались от него, ресницы подрагивали, выдавая охватившее ее волнение. Ее губы иногда беззвучно повторяли наиболее поражавшие ее фразы, а когда Брайан рассказал о том, как ушел из-под слежки, выпрыгнув из окна пансионата, она облегченно вскрикнула и радостно засмеялась, хлопнув в ладоши.

– Bon diable! – воскликнула она, прижав ладони к груди. – Не может быть!

Брайан взял чашку и хлебнул сока, освежая горло.

– Несколько дней ушло на дорогу сюда. Надеюсь, что в этих местах меня не скоро начнут искать, – сказал он. – А у тебя как дела? Что ты здесь делаешь?

Ее смех быстро оборвался, пальцы сжались и медленно расслабились. Она снова усмехнулась – но на этот раз с той милой горечью, с какой всегда усмехаются женщины, когда им напоминают о жалости к самим себе.

И он узнал ее историю, которая была куда тривиальнее его собственной.

Закончив обучение, она получила из Европы приглашение на стажировку в одной организации, которая под эгидой ООН проводила исследования в среде парижской молодежи. Подобное предложение было бы заманчивым не только для вчерашней студентки, но для любого молодого ученого, поэтому она приняла его без колебаний. Её задачей было формировать опросники, иногда участвовать в сборе данных, проводить предварительный анализ – все это было именно тем, что она ждала от своей будущей профессии. Работа действительно оказалась очень интересной, она быстро втянулась в языковую среду, кроме того, французским неплохо владела еще со школы, так что все было просто замечательно. И даже больше, чем замечательно, потому, что это был Париж, она была молода, она была востребована, она была самостоятельна… В ночных клубах, которые она теперь посещала уже не только ради развлечений, но – как она себя убеждала – в первую очередь по делу службы, она легко и удивительно быстро пристрастилась к легким стимулирующим наркотикам. Поначалу это не мешало напряженному графику, даже наоборот – давало дополнительную энергию, продлевая сутки, полные напряженной работы. Но затем кислоты в жизни стало становиться все больше, а работы все меньше. В общем, в один прекрасный момент она поняла, что пора принимать решение – или возвращаться к нормальной жизни, или скатываться на дно, к тем, кто еще недавно был объектом ее исследований. Она была решительной девушкой, и в тот же день разорвала контракт с нанявшей ее организацией, извинилась и улетела домой.

Увы, скоро выяснилось, что решение было принято слишком поздно – она уже не могла обходиться без химии. Ей удалось здесь устроиться на какую-то второстепенную должность, имевшую косвенное отношение к социологии, но долго она там не продержалась. Дальше события разворачивались быстрее, чем она успевала осознавать их катастрофичность: потеря работы, замаранное резюме, финансовые проблемы, испорченная кредитная история, скандалы с соседями, выезд с хорошей квартиры, утрата карьерных перспектив – чем дальше, тем меньше свободы оставляла ей та колея, в которую она попала… После того, как она распрощалась с последней надеждой найти работу по специальности, она оказалась в этом районе, где снимает сейчас квартиру на последнем этаже в соседнем корпусе, изредка промышляя случайными заработками на копирайтерстве, не гнушаясь ни консумацией, ни эскорт-сервисом...

Увлекшись рассказом, она заново стала переживать все, что с ней произошло. Было видно, что она давно уже ни с кем не делилась своей жизнью – что, впрочем, было неудивительно, учитывая ту огромную культурную дистанцию, которая была между ней и ее нынешним окружением. Брайан слушал ее, облокотившись виском о ладонь правой руки, а в левой он держал ее пальцы, которыми она, не замечая этого сама, в порыве повествования схватилась за его руку, и так и не отпустила её. Наконец, закончив рассказ, с красными и мокрыми глазами, она растерянно огляделась по сторонам, заметила свою ладонь и смущенно освободилась. Брайан продолжал смотреть на нее, зная, что должен что-то сказать и понимая, что говорить что-либо бесполезно. Она была достаточно умна, чтобы понимать, что любые слова, которые он сейчас произнесет, будут предсказуемой формальностью, сколь бы искренними они ни были – и это мгновенно отразилось на ее лице: оно ожесточилось, ее губы сжались, а глаза похолодели.

– Ты вот заметил, что у меня вчера вырвалось здесь это merde, – сказала она, с ненавистью глядя на окружавшие их столики, за которыми шумели посетители. – Посмотри на этих клошар… Посмотри на этот хлев. Как это еще можно назвать?! Вся эта жизнь – дерьмо... Я живу тут уже полгода, но чем дальше, тем меньше желания видеть это все, и себя саму в том числе…

Она замолчала, смотря прямо перед собой погасшими, ничего не выражающими глазами. Возле ее руки пристроилась муха и начала деловито исследовать жирные пятна на поверхности стола. Джесси сжала губы, ее ладонь взметнулась и с размаху расплющила насекомое, подбросив на столе зазвеневшую посуду и заставив обернуться в их сторону полдюжину голов.

– Полегчало? – с улыбкой спросил Брайан, глядя как она брезгливо вытирает ладонь о столешницу.

Она посмотрела на него взглядом, в котором уже не было ни малейшей злобы, а только лишь обида безвинно побитой собаки, затем кивнула и расплакалась. И при этом улыбалась сквозь слезы, видя, что он смотрит на нее с сочувственной улыбкой.

– Любые воспоминания о прошедшем, – как можно мягче произнес Брайан, – приводят к тому, что человек начинает испытывать к себе либо жалость, либо самодовольство. И то, и другое – одинаково плохо, Джесси… – но, увидев, как изменилось её лицо, тут же вспомнил, что утешать женщин никогда не умел, поэтому сменил тему: – Знаешь... кафе уже закрывается. Давай, я тебя отведу домой. Не стоит здесь ночью ходить одной. Извини, что я разбередил твои...

И тут словно какая-то мысль осветила ее лицо – она повернулась к нему, подобравшись и чуть подавшись вперед, затем одной рукой схватилась за сумочку, а второй решительно взялась за его ладонь.

– Нет, – уверенным голосом сказала она. – Во-первых, я этот район знаю лучше тебя, во-вторых, тебе самому не стоит бродить где попало. Мы идем ко мне. И это не обсуждается.

Она говорила, глядя на него с уверенностью женщины, в которой искренняя забота и радость от встречи человека, наконец-то не уступающего ей самой, перемешивалась с чем-то еще, и, угадывая это что-то, Брайан – почти без удивления – не обнаруживал в себе ни желания, ни возможности для возражений этому её мотиву.

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 7: Идея и прагма

Утром следующего дня, едва проснувшись, Брайан тут же ощутил себя под водопадом самых разнообразных ощущений. Из соседнего номера слышалась перебранка двух голосов – мужского и женского, выясняющих вопросы финансового характера, в открытое окно втягивало помесь городской гари пополам с подгоревшим варевом чьей-то кухни, где-то совсем рядом булькал закипающий чайник, в коридоре за стеной хлопали двери… Но все эти внешние впечатления, достигая Брайана, тут же растворялись в нирване его расслабленного тела – в его рецепторах, принимавших раздражение, но передавших дальше лишь малую часть его, в его аксонах и дендритах неокортекса, корректно определявших источник принятого сигнала, безошибочно опознававших характер раздражений и модель, которая им соответствовала, но не добавлявших к ним ничего, кроме того, что они несли сами по себе… Впервые за долгое время скитаний Брайан чувствовал себя в полной безопасности, долгожданный комфорт которой усиливался ощущениями уюта и удовлетворения, которые ему дарило его тело.

Не спеша выбираться из-под одеяла, он лежал с полузакрытыми глазами, размышляя о том, что если ему сейчас еще подадут кофе в постель, это будет даже как-то слишком – до избыточности – хорошо… Но тут на него сверху кто-то свалился, и Джесси, перебираясь через него, со смехом воскликнула:

– Хватит притворяться, я уже полчаса вижу, что ты проснулся! Между прочим, если ты ждешь кофе в постель, то не надейся – тут ничего по-настоящему не приготовишь, а растворимую бурду мы пить не будем.

– Ну и правильно, – с облегчением ответил он, привлекая ее к себе. – Обойдемся без бурды!..

В этот же день она предложила ему перетащить свои пожитки к ней, чтобы свести необходимость появляться на улицах к минимуму. Джесси не забыла ни слова из того, что он ей рассказал, и принялась за обустройство его быта с заботой и усердием, которые выдавали в ней накопившуюся и не имевшую выхода потребность быть нужной кому-нибудь – потребность, которая добавляет привлекательности каждому члену цивилизованного общества и которая очень естественна для каждого сознающего себя существа, но за которой, к сожалению, нередко скрывается личная экзистенциальная пустота.

– Смотри, – говорила она, – продуктов у нас хватит на двоих, тут с этим вообще проблем нет. Аренда тут недорогая, я регулярно хожу по магазинам и мы сможем послать эту убогую кафешку подальше, и пировать прямо здесь. Честно говоря, я туда ходила исключительно из-за того, что меня здесь брала такая тоска, что хотелось повеситься... Впрочем, – после короткой паузы добавила она, – там мне хотелось повеситься еще больше…

Он погладил ее по шее, ощущая, как при каждом прикосновении она подается к нему, как котенок, соскучившийся по искренней и бескорыстной ласке.

Джесси подняла к нему голову и сказала:

– С другой стороны, где бы мы еще могли с тобой пересечься, кроме как в этом кафе… Это было потрясающее везение…

Он кивнул, думая о том, что их встреча – результат такого стечения обстоятельств, которое, кроме как словом “чудовищное”, охарактеризовать, пожалуй, невозможно.

Затем она задумалась и спросила:

– Кстати, поделись секретом – ты вот говорил, что жил в пансионатах и даже снимал квартиры в крутых домах: как тебе это удавалось? Научи!

Брайан улыбнулся:

– Здесь нет никакого секрета – у меня были некоторые сбережения, я знал, что доступ к счету наверняка заблокируют, и перед уходом успел перевести их в криптовалюту – на несколько кошельков. Кое-что из этого взлетело в цене, так что... в общем, я не стал миллионером, но пока могу не беспокоиться о хлебе насущном. Если бы не слежка, я бы выбрал совсем другой район...

– Ну да... – вздохнула она с грустью, – и мы бы уже тогда с тобой точно не пересеклись...

– Ну, хватит! – отрезвил он ее поцелуем в висок. – Сколько лет я тебя учил: рефлексия над сослагательным наклонением – бессмысленная трата времени. Таким подходом ты только разрушаешь собственную реальность. Вместо того, чтобы дополнять ее – согласно собственным желаниям... – и хлопнул ее по бедру, которое она успела игриво выставить наружу.

Джесси весело взвизгнула и, смеясь, нырнула под одеяло с головой.

Прошло несколько дней. Брайан, никем не замеченный, жил в квартире Джесси, очень довольный тем, как сложились обстоятельства. Он все так же был уверен, что подобные непредсказуемые повороты судьбы лучше всего сбивают с толку преследователей. Благодаря заботам Джесси он был полностью избавлен от необходимости куда-либо выходить – это исключало риск быть случайно узнанным кем-либо еще. Он перечислил ей некоторую сумму, позволившую ей немного поправить свои дела, отказаться от совсем уже неприемлемых заработков и даже слегка обустроить свою обитель.

Когда она уходила по делам, оставляя его одного, он доставал свой ноутбук и занимался троянцем или переписывался со Стианом и Тэдом. Он позволял себе это делать только в ее отсутствие, так как заботился об их инкогнито не меньше, чем о своей безопасности – имена обоих ученых были достаточно известны, и был немалый риск, что Джесси вспомнит их, услышав или увидев на экране. Конечно же, это не означало, что он не доверял ей, просто он не имел права рисковать их судьбой.

Он старался, чтобы между ним и Джесси не возникло никаких отношений, которые могли бы затруднить будущее расставание – в его неизбежности оба полностью отдавали себе отчет. Им было достаточно хорошо и удобно вдвоем, чтобы исключить потребность в какой-либо дополнительной грани того, что их объединяло. Наблюдая за Джесси, Брайан искренне радовался, что у нее стала постепенно восстанавливаться вера в себя – в ее речи появились нотки оптимизма, а юмор перестал носить исключительно черный характер. Под влиянием естественной мужской наивности он объяснял это влиянием собственного присутствия и оказываемой им моральной поддержки. Впрочем, был при этом не очень далек от истины.

Ее образ, создавшийся у него в первые минуты их встречи в кафе, почти не потребовал коррекции – под едва заметным слоем цинизма и грубости скрывалась наивная беззащитность и ранимость натуры, которая, возможно, уже не верила в идеалы, но которая ещё хранила в себе способность ощущать дискомфорт от их отсутствия. Даже ее склонность к прямолинейности формулировок и эмоциональная, по-женски поверхностная аналитика, добавляли к ее портрету больше трогательной простоты, чем грубой примитивности.

В ее речи было немало французских слов, похоже, она сознательно удерживала их в своем лексиконе, как воспоминание о единственном и последнем в ее жизни трагически-светлом периоде. Однако самым частым среди них было то слово, которое первым привлекло его внимание. Стоило зайти речи об обществе, об окружающих их людях, как “merde” обязательно слетало с ее уст – но в этом слове меньше всего было вызова обществу, практически отсутствовал критический посыл, а вместо этого – лишь попытка дистанцироваться от того, что составляло теперь ее жизнь, приправленная безадресной жалобой.

Тех, кто сейчас ее окружал, она называла не нищими – потому, что многие из них были не беднее ее, не бомжами – потому, что у большинства было стабильное убежище над головой, и не быдлом – потому, что среди них наверняка были такие же, как она сама. Вместо этого она использовала термин, также принесенный ею из Парижа: “Понимаешь, – говорила она, – в этих клошарах уродливо всё, решительно всё – не только эти лохмотья или эта их убогая речь, но все их поведение, их вкусы, интересы и даже мысли… Это какое-то стадо, которое пасется на лугу… или топчет саванну – но попробуй только назвать кого-нибудь из них не равным себе! Забодают!”

Когда он впервые услышал эту трактовку, которая к обыкновенному французскому “бездомному” добавляла подобные коннотации и такие забавные параллели, он поневоле улыбнулся. Она в этот момент смотрела на него и тут же отреагировала, воскликнув:

– А знаешь, я ведь ничуть не забыла, как ты улыбаешься! Да-да, у тебя всегда сперва улыбается один только рот, затем через пару секунд ты можешь начать смеяться морщинками на своих щеках, и лишь потом, в самую последнюю очередь, смеются твои глаза… – она хитро посмотрела на него. – Мы в институте всегда знали, что если дошло до третьего признака, то ты точно улыбаешься! А если только первый – жди беды!

Брайан засмеялся – всеми тремя признаками одновременно. И, не прекращая улыбаться, произнес:

– Ты сейчас описала самый заурядный порядок реакции, свойственный любому человеку.

Джесси мотнула головой:

– При чем тут любой, когда я говорю о тебе!

Когда в разговоре начинали звучать такие ноты, Брайану всегда становилось неловко, поэтому он поспешил перевести тему:

– Кстати, кроме твоего лексикона я в тот вечер обратил внимание – знаешь на что?

– На что? – тут же, предсказуемо забыв обо всем остальном, заинтересовалась она.

– Твоя сумочка, – Брайан указал глазами на стулик, на спинке которого она висела. – Ты носишь слишком выделяющуюся вещь, она явно не из этого мира.

– А-а! – воскликнула она. – Да, ты очень точно подметил! Гляди-ка, – и она удивленно посмотрела на него. – А еще говорят, что мужчины ничего не понимают в женской одежде! Это из Парижа, и она действительно стоит уйму денег… – тут ее лицо приобрело лукавое выражение, и она добавила: – По правде говоря, я даже не знаю, сколько она стоит, но то, что много – это точно.

Брайан улыбнулся, польщенный ее словами:

– Ну, ее происхождение несложно угадать. Раз она из Парижа, то наверняка не куплена на зарплату стажера. Наверняка ее подарил тебе какой-то элегантный француз, который учил тебя правильно картавить, и который, очарованный твоими лингвистическими успехами и твоей красотой, подарил тебе…

Она прыснула смехом:

– Сказать тебе честно? Никто мне ее не дарил, я сама ее стащила в одном крутом бутике на елисейских! – и она беспечно захохотала, веселясь, как двенадцатилетняя девочка. Видно было, что воспоминания об этой хулиганской выходке до сих пор доставляют ей удовольствие.

– Впрочем, – добавила она, чуть успокоившись, – от этого она мне не менее дорога. Когда-нибудь...

Тут она бросила взгляд на часы, перебив себя:

– Ой, у меня же встреча назначена! – и прыгнула одеваться.

Оставшись один, Брайан продолжил размышления над проектом. Идея, осенившая его в последний день пребывания в пансионате, постепенно конкретизировалась. Не торопясь выбираться из теплой постели, еще хранящей запах женщины, он подтянул к себе ноутбук и попытался сосредоточиться, быстро печатая, зачеркивая, исправляя и снова добавляя: “Когнитивные модели нужны нам не для построения моделей той или иной степени релевантности некоей объективной реальности, они используются нами как инструменты для создания самих этих объектов, для структурирования реальности таким образом, который позволял бы нам решать задачи нашего выживания. Парадигма восприятия и означивания мира непрестанно эволюционирует, аморфность контекста, обусловленная его конвенциональностью, допускает определенную пластичность самих моделей, выстраиваемых при помощи языковых конструктов, отсюда лучше всего оценивать эти модели не по их релевантности некоему истинному положению вещей (которого не существует вне концептуализирующего агента), а по той ситуативной и контекстно зависимой прагме, которую она собой утверждает.”

Он перечитал, сморщился, но решил пока удовлетвориться этим наброском и продолжил дальше: “Каждый из носителей языка не только структурирует пространство таким образом, который помещает его самого в центр событий и в основу ценностной системы, но – что немаловажно! – старается навязать свои когнитивные модели окружающим его агентам структурирования. Это естественная потребность все тех, кого связывает контекст общей активности, поэтому ее реализация известна как коммуникация. Естественно, это включает в себя все виды коммуникаций, не ограничиваясь вербатимом. Общая концептуальная система, с одной стороны делает этот процесс возможным, с другой – накладывает на него ограничения, диктуемые выбранными наборами концептов.”

Брайан сделал паузу перед тем, как сформулировать главную мысль, затем быстро набрал: ”Расширяя детализацию и углубляя проработанность этих концептов, находя их составные элементы и манипулируя ими, можно дополнять то, что мы называем реальностью.”

Написав это, он вспомнил об Илионе и решил, что этой идеей – сколь бы сырой она ни была – уже можно поделиться с товарищами. И чем раньше он сделает это, тем лучше. Брайан никогда не забывал о том положении, в котором он находился – каким бы безопасным ни был настоящий момент, каждое следующее мгновение могло стать его полной противоположностью.

Ему было известно, что онтологический аспект эффекта троянца не очень популярен в группе Илион, задачу которой ограничили разбором механизма импринтинга. Однако, несмотря на это, он был уверен, что идея субконцептов, как минимум, должна понравиться Стиану. Брайан тут же набросал короткое письмо, в котором предложил ему не игнорировать некоторые странные обороты в формулировках респондентов, и выдвинул предположение, что в тексте подразумевается именно изменение самой реальности, и что это каким-то образом действительно представлено в самом механизме троянца. Меняется не модель, не ментальная картинка прочитавшего, а сама реальность, в которой он себя воспринимает: “Мне не кажется верной зацикленность вашей группы на ореольной семантике. Если бы у меня под рукой был ваш процессинговый центр, я бы пошел в другом направлении. Попробуй проработать вариант субсемантических импликаций, – писал Брайан, – "но не в прямом их смысле, а как принцип подхода к концептуальным элементам, как указание на их возможное членение на субконцептуальные паттерны… Допустим, они складываются в образы, если поданы в определенной последовательности, ритме, интенсивности (это я уже когитирую навскидку, в качестве примера…). Учти только, что референтов для этих субконцептов в нашем представлении может не быть…”

Едва Брайан отправил это письмо, как заметил, что во входящих появилась весточка от Пауэлла. Он тут же открыл сообщение и ознакомился с ним. Затем, несмотря на то, что оно было очень коротким, перечитал его еще раз. И еще.

Он отказывался верить в это.

Тэд Пауэлл рассказывал о том, как день назад руководство Илиона обсуждало планы скорого вовлечения в проект Брайана, и его задействования в процессах анализа – вместе с остальными членами группы или как самостоятельной единицы. Пауэлла поразил тот факт, что все участники разговора упоминали Брайана совсем в иной модальности, чем прежде: все их обороты как бы подразумевали, что его пленение – это дело решенное, пустая формальность, и вообще уже практически свершилось. Тэда настолько обеспокоило услышанное, что он тут же написал Брайану письмо, чтобы убедиться, что тот еще на свободе. Если он это письмо читает, пусть ответит, но пусть имеет при этом в виду, что его местонахождение, судя по всему, раскрыто, и в ближайшее время его, похоже, собираются задержать.

Брайан, оцепенев, несколько секунд сидел без движения, чувствуя лишь, как потеет под жарким одеялом. В комнате мгновенно стало душно и некомфортно.

– Этого не может быть, – едва слышно пробормотал он, – они никак не могут знать, где я...

Его удивление было закономерным – Брайан уже неделю не покидал пределов квартиры Джесси, и если его не схватили в течение этого времени, значит, по его следу им пройти не удалось. Но откуда, в таком случае, они так уверены в том, что нашли его?!

Этот парадокс можно было разрешить лишь одним образом, но он упорно не хотел допускать эту версию, он настойчиво отмахивался от самого её предположения. Однако подозрение неумолимо росло, становясь все отчетливее: единственной персоной, знающей, кто он такой, и осведомленной о его местонахождении, была Джесси. Только от неё они могли получить эту информацию – потому, что кроме нее, этой информацией больше никто не обладал. Но как и кому она могла проболтаться? У нее тут нет подруг, нет ни одного человека, с которым она бы могла что-либо доверительно обсуждать. Не говоря уже о том, чтобы упоминать о каком-то Брайане, который тут никому не интересен… Стоп! А куда она внезапно убежала со словами о назначенной встрече? Если бы это было предложение работы, она бы обязательно с ним поделилась, как сделала это недавно, когда её звали на место кассира… Что это за встреча и с кем?

Преодолевая естественное отвращение, изрядно, впрочем, приглушенное перипетиями его последних месяцев жизни, Брайан потянулся к ее ноутбуку и включил его. На экране была аватарка смеющейся Джесси, позирующей на фоне набившей всему миру оскомину башни, под ней – предложение ввести пароль.

Брайан ненадолго задумался и решил попробовать: paris.

Рабочий стол открылся. На нем висела почтовая программа с несколькими письмами, датированными двумя последними днями. Он щелкнул по ним, и его из жара бросило в холод.

Пару дней назад Джесси связалась с федеральной службой и сообщила о том, что обладает информацией государственной важности, которой готова поделиться – при условии, что человек, адрес которого она им даст, ни в коем случае не попадет в тюрьму, но получит возможность вернуться на работу и будет восстановлен в прежнем статусе, а самой ей будет гарантировано трудоустройство по ее профилю в какой-нибудь престижной и надежной организации. Она назвала его имя, после чего ей быстро ответили согласием. Джесси гарантировали полную социальную реабилитацию и трудоустройство на должность консультанта в известной корпорации. Также ей пообещали немало других бонусов – при условии, если она сумеет убедить Брайана добровольно сдаться властям. Для того, чтобы проинструктировать ее и снабдить аргументами, ей назначили очную встречу, на которой с ней подпишут официальный контракт и выдадут инструкции, относящиеся к ее первому заданию.

Брайан посмотрел на часы – после ее ухода прошло около часа. Вряд ли его попытаются захватить силой до ее попыток уговорить добровольно передать себя в руки государственных лиц. Однако можно не сомневаться, что, когда она сюда вернется, за ней будут пристально следить, и вся квартира окажется под колпаком. Значит, надо уходить немедленно, не дожидаясь ее возвращения...

А как хотелось бы дождаться!

Брайан оставил в ноутбуке короткое сообщение, в котором лаконично поблагодарил ее за предоставленное убежище, за оказанную ей помощь и за все, что было между ними с момента встречи в кафе, добавив в конце, что не сомневается в ее успехах на карьерном поприще в той корпорации, куда ее пригласили. После этого быстро оделся, собрал свои немногочисленные вещи и, без труда найдя пожарную лестницу, воспользовался ей. Через десять минут он был уже далеко от этого района.

А еще через час здесь были люди, у которых его отсутствие вызвало сильное раздражение.

На этот раз Нил Торрес не питал иллюзий – избежать выговора было невозможно. Поэтому, перед тем, как отправиться на встречу с советником, он по очереди вызвал к себе каждого, кто отвечал за операцию, и, не ограничивая возрастом – жесты и децибелы, а званием – эпитеты и выражения, высказал каждому из них все, что они заслуживали (и что думал при этом о себе самом). Эта процедура, конечно, не способна была ничего изменить ни в уже произошедшем провале, ни в будущей расторопности его подчиненных, однако она помогла ему поднять в крови уровень гормонов, в которых каждое теплокровное нуждается при встрече с неприятными событиями, и которые люди привыкли называть “уверенностью в себе”.

В кабинете уже находились Уинстон и начальник службы безопасности Кеннет Вуд. Увидев последнего, генерал окончательно расстроился – присутствие этого человека само по себе не предвещало ничего хорошего, а если учитывать контекст… “Будь, что будет, – подумал генерал. – Как минимум, по выслуге лет пенсия гарантирована… В конце концов, рыбу ловить ничуть не хуже, чем террористов.”

Подойдя к ним бесстрастным шагом служаки, которого вызвали на рапорт, Нил Торрес поздоровался и сел за стол. Совещание началось.

Заслушав отчет генерала, Уинстон метнул на Кеннета быстрый взгляд. Тот постучал кончиками худых длинных пальцев друг о друга и медленно произнес:

– Насколько я понимаю, операция планировалась вами лично?

– Так точно, – ответил генерал.

– Сколько людей было посвящено в хроноплан встречи девушки и последующих действий оперативников?

– Кроме меня – никто. Последняя операция была максимально засекречена, я даже переписку с этой девицей взял на себя, едва она обнаружилась. Даже мои заместители не знали ничего, что было бы связано с его именем – группа просто ждала ориентировки и команды на выезд. Указание следить за ней мои ребята получили уже после того, как стало поздно… как мы потом выяснили.

Слушая его, Уинстон задумчиво вращал свой планшет, лежащий на столе прямо перед ним. Затем, выровняв его строго параллельно краю стола, задумчиво произнес:

– Думаю, можно верить словам девушки, когда она сказала, что оставила Брайана ничего не подозревающим. Но в таком случае, Нил, получается что узнать об операции Брайан мог лишь в течение двух часов ее отсутствия.

– Если ты ставишь вопрос так, – резче, чем хотелось бы ему самому, ответил генерал, – я напомню, что ни один из группы захвата не слышал имени Брайана до тех пор, пока они не нагрянули в пустую квартиру! Они появились там лишь после того, как она вернулась и поняла, что тот удрал. Если вопрос стоит в определении стукача, то выбирать придется из одного человека, и он – перед тобой!

Уинстон поднял ладони перед собой, давая понять генералу, что эта версия даже не рассматривается.

Кеннет несколько секунд смотрел на обоих, внимательно изучая выражения их лиц, а затем вдруг поднял голову и спросил:

– А сколько людей было в курсе того, что Брайан обнаружен?

Уинстон и Торрес посмотрели друг на друга в замешательстве, затем советник неловко признался:

– Большого секрета из этого не делали… Об этом знал Тайлер, знали его люди. То есть, никто не говорил прямо, но его персона могла быть упомянута в том смысле, что его скоро подключат к работе группы... В таком аспекте.

Генерал почувствовал, что гроза может если не пройти мимо, то хотя бы разрядиться в несколько точек вместо одной. Он оживился и предложил:

– Может, нам стоит вызвать Тайлера?

Кеннет с сомнением покачал головой и снова коснулся кончиками пальцами обеих ладоней, размышляя. Наконец, он сказал:

– Можно, конечно. Но он прибудет через полчаса, не раньше... И вряд ли скажет нам что-либо новое.

Уинстон кивнул и добавил:

– Мы никогда не посвящали Тайлера в нюансы подобных операций – его работе эти детали могли бы только навредить. Кстати, он сам это отлично понимал. Но, безусловно, он присутствовал при последнем обсуждении перспектив вовлечения Брайана – в конце концов, он больше всех заинтересован в усилении коллектива.

– Ага, – негромко и удовлетворенно произнес Кеннет. – Очень хорошо.

Уинстон и Торрес незаметно (как им казалось) переглянулись друг с другом – похоже, у Кеннета возникла какая-то версия. Тот разъединил пальцы рук и выпрямился в кресле, как человек, завершивший этап сложной работы.

– Нет смысла искать дырки в посудине, если она так заполнена информацией, что та переливается через край, – сказал он и улыбнулся, видя, что советник с генералом поняли его, даже не дождавшись конца фразы.

Кеннет продолжил:

– Вне всякого сомнения – среди членов группы есть кто-то, кто снабжает Брайана информацией. Чем именно это обусловлено: корпоративной выручкой, личными отношениями или еще чем-то – уже не важно. Если исключить мистическое откровение, посетившее Брайана свыше сразу после ухода его подруги, то его последнее бегство могло быть вызвано только утечкой на этом уровне. Похоже, их общение очень частое и достаточно регулярное. Я почти уверен в том, что он получил сигнал, и он исходил из группы Илион, – он снова соединил кончики пальцев и добавил: – Это объяснение, естественно, относится только к последнему случаю ухода Брайана от нашего наблюдения, – сказав это, он холодно улыбнулся генералу. – На самые ранние случаи я его распространить не могу.

Генерал проглотил эту пилюлю и, пытаясь не морщиться, принялся ее переваривать, а Уинстон сразу схватился за суть:

– Как мы это проверим?

– Об этом не беспокойтесь, – уже без каких-либо эмоций на лице ответил Кеннет Вуд. – Работа над их контактами не займет много времени. Пара дней – и я вам дам ответ.

Они снова собрались в том же составе через два дня. Лицо Кеннета было непроницаемо, однако советник с генералом знали, что у него есть для них новости – сегодняшняя встреча была его инициативой. Едва за ними закрылись двери, он сразу перешел к делу, не тратя время на преамбулу:

– Связь обнаружена, – с этими словами он открыл папку и достал из нее лист с таблицей, которая была густо заполнена рваными строчками и цифрами, сгруппированными в ряды.

Уинстон с Торресом уставились на ячейки с цифрами и сокращениями, понимая лишь половину из них. Самый левый столбец содержал дату и время, дальше следовало странное длинное число, трижды прореженное точками, потом нечто, напоминающее почтовый адрес, затем снова число в таком же странном формате…

– Что это? – почти одновременно спросили оба.

– Переписка между двумя членами группы и Брайаном Насу.

– Насу?! – удивленно воскликнул генерал. – Откуда у вас его почта?! Даже мы ее не знали…

В глазах советника, обращенных на Кеннета, был тот же вопрос. Тот не без самодовольства улыбнулся.

– До вчерашнего вечера и я ее не знал. Сейчас расскажу, как мы ее нашли.

Он начал с того, что обоим уже было известно, напомнив о том, как каждый из ученых в начале работы над проектом обязался свести к минимуму свою коммуникацию с внешним миром. Это обязательство лежало большей частью на личной совести, так как никого из них не ограничивали в свободе перемещения, в общении с членами семей, знакомыми и прочими. Иначе было и невозможно, ведь каждый из них продолжал жить у себя дома, находясь в центре только в рабочее время. Строгий запрет налагался лишь на распространение информации о работе группы. Участники Илиона были ответственными людьми, поэтому многие из них на период работы самостоятельно свели к минимуму общение с внешним миром, ограничив в первую очередь общение в сети. Возможно, этому их решению способствовало понимание, что – хотят они этого или нет – за их каналами и связями будут следить соответствующие службы. В общем, их контакты с окружающими сократились по всем направлениям, хотя и не прекратились полностью.

Это облегчило работу особого отдела. Интернет трафик каждого из участников группы мониторился с первых дней ее работы, журналы с логами заполнялись, хотя их автоматический анализ до сих пор не вызывал никакой тревоги. Многие из участников группы использовали шифрование с цифровой подписью, исключающее быстрое ознакомление с контентом, но на это закрывались глаза – в большинстве случаев достаточно было проверить адрес получателя, чтобы убедиться, что это обычная личная болтовня.

– Естественно, мы сильно не присматривались к мнемонике адресов, – сказал Кеннет, водя пальцем по таблице. – В большинстве случаев это клички друзей, родственников, фамилии сотрудников из их институтов и лабораторий или никнеймы любовниц.

Слушатели понимающе кивнули, и Кеннет продолжил:

– В первый же день я попросил отфильтровать адреса, которые еще не были идентифицированы, и пробить их владельцев. После этой процедуры осталось совсем немного контактов, которые были нам полностью неизвестны. Ими я занялся сам, отдавая приоритет письмам с зашифрованным контентом...

Его палец остановился на одной из записей.

– Вот этот адрес меня заинтересовал, – и он показал на строку, которая начиналась с begg.works@...

Уинстон с Нилом прочли адрес и недоуменно подняли глаза на особиста.

Тот кивнул:

– Да, я знаю, на первый взгляд адрес совершенно заурядный. При других обстоятельствах я бы вообще не обратил на него внимания. Если бы среди этой корреспонденции я не искал конкретно Брайана, я бы прошел мимо него. Но задача облегчается, когда точно знаешь, что именно ты должен обнаружить. Смотрите сюда… – он взял в руки карандаш. – Сейчас я вам кое-что продемонстрирую.

– Фамилия Брайана – Насу, – он написал ее крупными буквами, продолжая объяснять: – У него японские корни. На японском “насу” – это баклажан, – тут он поднял глаза на своих слушателей. – Все еще непонятно?

Ни генералу, ни советнику не хотелось признаваться, но пришлось, сжав губы, покачать головой, мол – увы, пока еще непонятно.

Кеннет удовлетворенно кивнул:

– Итак, баклажан. То есть – eggplant, – он написал карандашом слово, разбив его на две морфемы, и продолжил: – Не забывайте, они лингвисты, для них привычно резать слово на части, заменяя их подходящими синонимами или намеками. По-моему, это у них зовется комбинаторикой, но если и нет – не суть важно. При такой замене смысл полностью меняется, но связь с оригиналом сохраняется. Слова works и plant, как вам известно, синонимичны. Откуда взялось первое “b”, полагаю, объяснять не нужно.

Генерал довольно крякнул. Даже Уинстон, который за свою карьеру редко позволял себе испытывать удивление, в изумлении покачал головой. Кеннет тем временем продолжал.

– Натура Брайана видна даже в том чувстве юмора, которое лежит в прямом прочтении его адреса – человека, живущего на положении бездомного, но, тем не менее, сохранившего возможность пользоваться необходимыми ему ресурсами и связями: “нищенство функционально”. То, что мне известно о Насу после изучения его личного дела, дает мне основание утверждать, что такой адрес мог выбрать для себя только он.

Кеннет посмотрел на аудиторию и позволил себе пару секунд любоваться признанием своей работы, проступившим на физиономиях собеседников.

– Это не все, – сказал он, укладывая вишенку на тортик в аргументации своих тезисов и в ублажении своего честолюбия. – Мои выводы подтверждаются вот этими распечатками, из которых следует, что один из двух респондентов Брайана отправил письмо на адрес begg.works за несколько часов до того, как вы встретились с его девушкой. Письмо зашифровано, но я готов поставить сто против одного на то, что знаю, что в нем содержится.

Поддавшись порыву признательности, Уинстон наклонился через стол и пожал ему руку, воскликнув:

– Потрясающе! Вас самого пора включать в Илион!

– Увы, нет, – покачал головой Кеннет. – Я уже говорил, что задачи моего отдела проще лишь потому, что нам заранее известно то, что нужно найти.

После этого все сгрудились над таблицей, словно раздумывая: что теперь делать с этой информацией. У генерала чесались руки, у советника – язык.

– Ну что, – не вытерпел первым Уинстон, – раз нам известны его контакты, мы должны немедленно взяться за них...

– Или за самого Брайана, – добавил Торрес. – Теперь определить его адрес будет намного проще…

Они произнесли это так, словно всего лишь озвучивали собственные мысли, но чувствовалось, что в атмосфере, созданной открытиями Кеннета, каждая из их реплик оканчивалась вопросом. И адресован он был тому, кто в данный момент правил балом.

Кеннет мягким жестом руки попросил внимания.

– Полагаю, ничего из этого делать не стоит.

Оба подняли на него глаза.

– Вчера ночью, когда я понял, что вычислил его, мне пришло в голову, что мы можем использовать их канал, вместо того, чтобы обрывать его. Насколько я понимаю задачу-максимум, любая попытка грубого захвата Брайана ей противоречит – в лучшем случае вы получите противника, который уйдет в глухую оборону, будучи запертым в клетке. Я бы не трогал его сейчас и не показывал вида, что мы в курсе их переписки. Если нам удастся найти шифр, который они используют, мы получим куда больше информации из их приватного общения, чем могли бы получить из любой формы общения с каждым из них с позиции силы. Судя по её интенсивности, они наверняка обсуждают рабочие вопросы проекта.

Услышав это, Уинстон покрылся холодным потом.

Кеннет, не спеша, продолжал развивать свою мысль:

– Вам нужен добровольно участвующий в этих процессах Брайан? Пользуйтесь им. Хотите узнать, что именно уходит из группы наружу? Читайте их. Если окажется, что за троянцем стоит он – вы всегда можете его взять. Если нет – для любых дальнейших действий у вас будет больше козырей и данных, чем есть сейчас, когда мы обладаем только адресами. Я советую вам дождаться ключа.

– А как мы его получим? – скептически скривился генерал, привыкший к более прямолинейным решениям.

– Мои люди считают, что это несложно, – уверенно ответил Кеннет, – ключ должен быть на компьютере его респондентов, мы без труда организуем доступ в их систему. Но в случае неудачи я не стану спорить с тем, что единственный выход – взять его, – и он посмотрел на советника, отлично зная, что главное слово будет за ним.

Уинстон размышлял, не спеша принимать решение. Ужас, который он испытал, когда выяснилось, что Брайан контролирует все работы над троянцем, все еще не отпускал его. С другой стороны… Его взгляд блуждал по листу с таблицей.

– А вы заметили одну вещь... – наконец произнес он, обращаясь к обоим сразу, но в конце реплики подняв глаза на Кеннета. – Судя по всему, Брайан создал себе этот почтовый адрес относительно недавно, после перехода на конспиративное положение. Вам не кажется в этом некий вызов?

Так как никто не понял, что он имеет в виду, Уинстон пояснил:

– Ведь это довольно смелый ход для него – он не мог не знать, что когда-нибудь его обнаружат, однако все равно выбрал такой почтовый адрес… Этот его оборот про функциональное нищенство – он ведь не для них несет послание, не для его друзей. В нем он показывает средний палец – нам.

Уинстон уже принял решение.

– Я согласен. Пока никого брать не будем, но ключ к шифру нужно получить как можно скорее. Однако, Нил…

– Да?

– На всякий случай ты все-таки попробуй определить точку получения корреспонденции. Когда наступает время действий, такие данные всегда оказываются нужны немедленно.

– Сделаем.

– Теперь, что касается упоминания имени Брайана, – сказал Уинстон. – Мы о нем “забываем”. Не форсируя, естественно, но отныне он исчез для нас.

– Кстати, я рад, что с нами нет Тайлера, – добавил Кеннет. – Ему совершенно незачем знать о том, что кто-то из группы выводит информацию. Я не говорю, что у меня есть сомнения в нем, тут дело в другом...

– Я вас понимаю и полностью согласен, – кивнул советник. – Если он будет знать, это как-то проступит – в словах, в эмоциях… Начнет секретничать, ограничивать людей...

– Рабочая атмосфера тем лучше, чем меньше сомнений в сотрудниках, – добавил Кеннет. – Пусть они общаются друг с другом – в приватных беседах люди всегда откровенны больше всего...

У генерала возникла идея, которой он тут же решил поделиться:

– Когда мы получим ключ, может быть нам стоит не ограничиваться чтением их переписки, а взять на себя ее саму? Фильтровать или даже править?

Уинстон задумался, затем с сомнением покачал головой:

– С одной стороны, это опасно – мы не знаем, какие проверочные слова они используют для контроля целостности сообщения. И все ли каналы мы взяли под контроль... Не нужно недооценивать этих людей. С другой стороны – если окажется, что Брайан не играет против нас, ничего плохого не будет в том, что он поможет нам в работе над текстом. Его идеи могут быть полезными, поэтому никакой коррекции писем не нужно ни в том, ни в другом направлении…

Покидая через полчаса заседание, Нил Торрес думал про себя: “Это еще мне штатское лицемерие!..”. Ему хотелось принять душ.

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 8: Баланс белого

Через несколько дней, вспоминая о поступке Джесси, Брайан не обнаруживал у себя к ней ни вражды, ни досады. Мир, в котором она находилась, точнее, который её собственные представления и ценности сформировали вокруг нее, и который она понимала так, как могла понимать девушка в подобной ситуации, раскладывался для нее по иным категориям, нежели мир самого Брайана. Он не считал возможным рассуждать о какой-либо “единой реальности”, в которой “встретились Брайан и Джесси”, и которая бы подчинялась неким универсальным нормам, позволяющим с единой позиции оценивать поступки каждого из них. Из того факта, что они в этих двух мирах смогли обнаружить друг друга, совершенно не следовало, что в их мировосприятии есть что-то неизменно общее – они всего-навсего воспользовались общим исходным материалом, обстоятельствами и событиями. Каждый из них лепил из этого сырья собственную картину, строил ментальные модели по индивидуальным шаблонам – у каждого была своя реальность, со своими законами, принципами и аксиологией. Выбранная ею модель поведения, вероятно, была самым оптимальным компромиссом, золотой серединой между двумя противоположными мотивами: жаждой отчаявшейся молодой женщины выкарабкаться из ямы, в которую ее бросила жизнь, и стремлением сохранить свое лицо, причиняя окружающим минимально возможный вред.

Во всяком случае, Брайан предпочитал относиться к этому именно с такой стороны. “Будем считать, что она хотела как лучше, – говорил он сам себе, – модель реальности, в которой она была заперта, иных поступков, вероятно, не предполагала”. Впрочем, несколько раз, параллельно с этими всепрощающими соображениями, его посещали и другие мысли: если бы письмо Тэда запоздало и ускользнуть ему не удалось – вряд ли его оценка решений Джесси была бы окрашена в такие благодушные тона.

И все же он был рад, что в его скитаниях случился небольшой перерыв, позволивший ему привести себя в порядок во всех смыслах этого слова. Сколь ни кратковременным оказалось это пристанище, оно позволило ему воспрять духом, упорядочить мысли и даже облагородить внешний вид (его одежда, как заметила Джесси в первый же вечер, выдавала в нем человека, который внезапно лишился привычного жилья – он выглядел хуже, чем большинство бездомных). Так или иначе, с именем Джесси у Брайана остались не одни лишь негативные ассоциации. В первые минуты, когда он только узнал о ее предательстве, все его внимание было поглощено необходимостью срочных действий, и на эмоции уже не оставалось ни времени, ни сил. Впоследствии же, анализируя произошедшее, он объяснял себе то хладнокровие, с которым принял её поступок, как закономерный результат того, что он сам изначально старался не допускать возникновения между ею и собой какой-либо эмоциональной привязанности.

То, что причина и следствие в таких ситуациях могут легко меняться местами, ему в голову не приходило.

Тем не менее, на дальнейшее Брайан принял твердое решение: не связывать больше со своей судьбой ни одного человека. Если получится так, что его кто-либо узнает, он должен будет немедленно исчезнуть. Если он узнает кого-то сам – он не подаст виду.

С этими мыслями он добрался до промышленной зоны, расположенной на периферии западной части города, где стал подыскивать приемлемое жилье. Скоро ему повезло – благодаря тому, что его внешность вернулась к образу цивилизованного человека, ему удалось войти в доверие к одному из фермеров средней руки, которому был нужен диспетчер системы наблюдения за полузаброшенным складом. Вся задача заключалась в мониторинге небольшой части территории и в оперативном пресечении попыток проникновения на нее того контингента, представителем которого недавно был сам Брайан – бомжей, бродяг и прочих лиц, стремящихся устроить себе жилье в полупустых складских ангарах. Функции Брайана были просты: поддерживать работу дюжины камер, при необходимости – вызвать хозяина или полицию. Брайан сказал, что приложит все силы для того, чтобы полицию вызывать не пришлось, и они ударили по рукам.

Он занял примыкающую к складу каптерку, одна сторона которой выходила на внутреннее помещение склада, вторая – на улицу, открывая из окна глубокую панораму проезжей части (обстоятельство, которое Брайан в последнее время стал учитывать на инстинктивном уровне). Пару часов ушло на то, чтобы избавить комнату от следов бесхозяйственного бардака, после чего он опытным взглядом изучил оставшуюся мебель, удивляясь тому, как быстро у него уже получается создавать на новом месте необходимый для жизни комфорт. Отдохнув, он поставил чайник и растянулся на кушетке, которая была самым крупным элементом минималистического интерьера каптерки. Также здесь присутствовало старое кресло, дубовый стол и тяжелый шкаф, наполовину занятый полусгнившими документами.

Развалившись с чашкой чая, Брайан заметил под окном исправный калорифер – это создавало надежду на то, что при хорошем стечении обстоятельств здесь можно будет задержаться дольше чем на пару месяцев. А когда за малозаметной филенчатой дверью ему открылась функционирующая душевая кабинка, он окончательно воспрял – жизнь налаживалась! Самое главное – он был один, он был совершенно свободен, он был в безопасности.

Немного вздремнув, Брайан пообедал, затем расположился поудобнее и открыл ноутбук. Однако, вместо того, чтобы заняться работой или хотя бы проверить почту, он остался сидеть, уставившись на матовую гладь экрана, накрытый внезапно нахлынувшей волной воспоминаний и всплесками последовавших за ней размышлений.

Он поймал себя на мысли о том, что за последнее время утратил ощущение связанности с остальными людьми, позволявшее ему воспринимать себя одним целым с ними. Дело было не в объеме или плотности социальных контактов – он и раньше не был “душой компании”, а в том, что он утратил ощущение “ожидания тайны”, которое присутствует в каждом акте общения, которое стимулирует интерес и поддерживает вовлеченность в дискурс… Чем дальше забрасывала его судьба в его скитаниях, тем сильнее он ощущал в себе эту утрату. Чем это было вызвано? Неужели только его собственным положением, которое за последние пару месяцев с каждым разом только ухудшалось, или в этом были виноваты типажи, встречавшиеся ему по пути?

Он был маргиналом против своей воли... но, впрочем, бывают ли маргиналы иного рода? Всю свою жизнь, и особенно последние годы, находясь среди своих коллег, он отнюдь не переоценивал себя. Да это было и невозможно для рядового сотрудника непримечательного университета. Однако при этом он часто ловил себя на том, что ему тесно и душно в любой атмосфере – даже среди тех своих товарищей, с которыми он не ощущал интеллектуальной или культурной разницы. Чего ему недоставало? Почему даже сейчас, вспоминая о том круге, из которого волей обстоятельств он оказался выброшен, он не испытывал того сожаления, какое, вероятно, ощущал бы любой другой на его месте?

Некоторое время он был вынужден жить в обществе тех, кто был ему малоинтересен, но хотя бы соответствовал ему по культуре быта. Затем бежал и оттуда, оказался на дне, получил временное пристанище, но не задержался надолго и там, и снова оказался один. И все это время, во всех этих обстоятельствах его ни разу не посетило сожаление о том обществе, которого он был вынужден лишиться. Он скучал по комфорту, по чистым простыням, по ароматной пене, клубящейся над теплой водой в уютной ванне с подголовником, по домашней еде, приготовленной на собственной кухне – по всем этим мелочам, которые раньше составляли его быт, и которые не могли быть компенсированы ни дорогими отелями, ни временными пристанищами у самых искренних подруг. Но при этом он ловил себя на мысли, что ни разу не скучал по обществу тех, с которыми его вынуждено разлучили. Он с искренней радостью читал письма Тэда Пауэлла и Стиана Сагена, он с теплотой относился к обоим, особенно к Стиану, но – хладнокровно оценивая свои чувства – он не находил в себе той тоски по их обществу, которая причиняла бы ему дискомфорт, сравнимый с отсутствием его старого заварочного чайника и любимой коробки черного плантационного Ассама.

Прежний круг знакомых Брайана ограничивался средним классом, представителями так называемой научной интеллигенции и, изредка, политическими дельцами, без которых, к сожалению, не могли обойтись официальные мероприятия (иногда отвертеться от участия в них было невозможно). Сейчас, вырванный из этого общества и вброшенный сперва в среду мещан, затем – обывателей и синих воротничков, а напоследок окунувшийся в сточные воды общественных клоак, он вдруг поймал себя на интересном наблюдении: похоже, что общего между ними было куда больше, чем различий. Не того “всечеловеческого общего”, которое было бы естественным и ожидаемым для любого гуманитария и специалиста его профиля, а совсем другого, не подчиняющегося различиям в их лексике, культурных уровнях, интеллектуальном коэффициенте, аксиологиях… Чего-то такого, что, как снова казалось Брайану, имело непосредственное отношение к сущности троянца.

Он лег на спину и закрыл глаза, наблюдая за тем, как перед ним на фоне образных типажей проносятся конкретные лица тех, с кем ему довелось столкнуться за последнее время. Отупевшие от пьянства бомжи, вульгарные шлюхи, пытающиеся спрятать под показной агрессией свои животные страхи, полукриминальные люмпены, физиологичность жизненных установок которых уступала лишь примитиву способов их реализации... Конвейерные люди-инструменты так называемого среднего класса – добровольные холуи конъюнктуры, продуктивные и трудолюбивые в силу зашоренности собственных интересов, скрупулезные искатели баланса внутри вилки “работа – оплата”... Аристократические сливки общества, являющиеся ничем иным, как носителями рафинированных интенций всех вышеперечисленных групп... И, наконец, эстетствующие интеллектуалы, отличавшиеся от всех прочих лишь умением видеть их уродства, но при этом скрывавшие в себе те же самые страхи и мотивы, от которых они тщетно пытались дистанцироваться при помощи отчуждающих метафор и лицемерных эвфемизмов.

Всех их объединяло отчаянное желание сохранить собственное мироощущение, не допустить каких-либо изменений в системе ценностей, сформированной природными и экстернальными факторами: физиологией млекопитающих, социальными установками, воспитанием, средой… Каждый из них любыми путями стремился избежать новизны, утвердить функциональность собственных моделей, зафиксировать свою онтологию или даже упростить ее, если это оказывалось возможно. А когда им удавалось распространить свое мироощущение на окружающих, они переживали сильнейшее эмоциональное подкрепление от утверждения собственной экзистенции.

Брайан задумался над этой склонностью к выхолащиванию своих когнитивных моделей, к ограничению их вариабельности, понимая, что это естественно и закономерно для любого приспосабливающегося существа. Это и есть та самая рациональность – экономия усилий, минимизация затрат энергии при выживании и продолжении рода. Это паттерн, который характерен не только для всех млекопитающих, это паттерн самой жизни. Любое усложнение их онтологии являлось вызовом их благополучию, угрожало разрушить их мир и уют, нивелировало достижения их прошлого, посягало на ценности настоящего и препятствовало прогнозированию будущего.

Подобные соображения приводили его к мысли, что троянец самим фактом своего существования был для этих людей куда опаснее, чем все те скрытые внушения, которые мог содержать. Потому что он претендовал на форсирование того процесса, который и без того был ненавистен любому приспосабливающемуся животному – процесса эволюции. И хуже всего то, что делал он это не на видовом уровне, медленном и незаметном, а на индивидуальном – провоцируя каждого из них выбираться из своей зоны комфорта под угрозой того, что его вытолкнет кто-то другой, расширяя свою собственную.

Он дотянулся до компьютера и напечатал: “Онтология людей описывается лингвистическими структурами, в которых простейшие семантические элементы наивно считаются атомарными сущностями, неделимыми и фундаментальными… подобно атому, который долго казался базовым кирпичиком мироздания. Это заблуждение обусловлено тем, что в нашем опыте никогда не возникает потребности в их членении, в поиски их составных частей. Тем не менее, если опуститься на один уровень ниже, оказывается, что эти “атомы” делимы. Почти наверняка так же делимы и составляющие их элементы. Концепты, представляющие эти лингвистические атомы, содержат суб-концепты, из которых можно сложить понятия, способные не только отразить нечто существующее с совершенно нового ракурса, но и добавить в онтологию нашего мира качественно новые феномены, явления и сущности – описав их, дав определение тому, что ранее не замечалось (и не считалось существующим) в силу неполноценности самой терминологии. Эти суб-концепты непросто вычленить, поскольку даже их осмысление (не говоря уже о нахождении определений для них) – непростая задача, требующая чрезвычайно глубокого абстрагирования.”

Как уже не раз случалось с ним за последнее время, Брайан вдруг остановился и задумался: для кого он это пишет? Найдет ли кто-нибудь этот документ, и если найдет – прочтет ли его с достаточным вниманием для того, чтобы понять то, что следует из этих слов? Несомненно, Стиан это оценит, и Тэд тоже, но почему-то ему не хотелось отправлять им эти рассуждения в виде сырых идей, как он это делал раньше… Успеет ли он довести работу до конца? Не получится ли, что этот ноутбук или облачное хранилище, в котором он дублирует свои размышления, взломает какой-нибудь капитан, затем по ним пробежится равнодушным взглядом его начальство или кто-то из их горе-аналитиков, после чего все это заархивируют и забудут… Вполне возможно, что так и произойдет. Но даже в этом случае, даже допуская такой финал, он будет продолжать эту работу – ради самого себя. Ради самой идеи троянца.

Эта работа успела стать для Брайана много большим, чем просто удовлетворением научного интереса, помощью товарищам или попыткой выслужиться перед государством с целью сглаживания былых недоразумений. Брайан чувствовал, что занимается троянцем совсем не ради этих целей, но потому, что эта задача давала ему цель в его жизни, поддерживала у него волю к свободе и мотив к деятельности – в сущности, она стала частью его самого. У него в этом мире не осталось ничего, что обладало бы собственной ценностью, интерес к чему был бы совершенно чист от утилитарных соображений – ничего, кроме троянца. Он сроднился с этой проблемой потому, что чувствовал неразрывную связь между собой и этим феноменом, этот проект был важен для него сам по себе… или, наоборот, его воодушевляла мысль о собственной значимости для проникновения в его суть – в сложившемся у него отношении к троянцу разницы между этими понятиями он уже не видел.

Подобная вовлеченность в работу не подходила ни под одно из высоко котируемых в обществе определений: “профессиональный интерес” здесь абсолютно не подходил, а “призвание” – с его отвратительными коннотациями инструментализма, было еще более неуместно. Это было то дело, которым человек занимается даже в том случае, когда не получает за него ни оплаты, ни признательности окружающих, потому, что делает это ради самого предмета и той связи, которая установилась между субъектом и объектом, связи, которая уничтожала границы между этими понятиями.

Брайан подтянул к себе плед и обернулся им – из щелей в оконных рамах стало потягивать вечерней сыростью. После чего допил чай, который остывал здесь быстрее, чем хотелось бы, и продолжил:

“Судя по всему, текст троянца составлен из конструкций, содержащих эти суб-концепты в порядке усиливающегося чередования… вызывающего что-то вроде резонанса. Эти конструкции подаются реципиенту в форме, незаметной для осознания на привычном уровне восприятия текста, поскольку скрытые, введенные с целью создания резонанса, элементы вытесняются на задний план привычными комплексными семами, составляющими поверхностное содержание текста и отвлекающими внимание на обычный нарратив. Тем не менее, паттерны суб-концептов не теряются, они проходят через восприятие и, спустя некоторое время, обретают связь с остальными образами внутри ментального мира, вызывая к сознанию гештальт той идеи, которую они изначально выражали. Этот механизм не имеет ничего общего с широко известным гипнотическим наслоением коротких повторяющихся образов путем ритмической их подачи в общем семантическом пространстве: главным отличием является оперирование не готовыми образами, а суб-концептами, “сборка” которых в смыслообразующие паттерны производится внутри реципиента после доставки сообщения. Грубо говоря: в сознание доставляются не кусочки слов или морфем, на которые месседж может быть разложен, а досмысловые элементы, способные сформировать новые термы, из которых сложится главное содержание месседжа. Исходя из вышесказанного, можно утверждать, что подобный механизм доставки контента, при условии тщательной реализации, обладает эффективностью, которая на много порядков превосходит все ранее известные методики внушения.”

Брайан задумался о том, как этот механизм можно использовать, и понял, что у него, как у каждой технологии, неизбежно должны быть свои ограничения. Спустя минуту он добавил пару абзацев:

“Микроконцепты, подаваемые в тексте внутри обычных понятий, должны складываться в ритм, чтобы произвести нужный эффект, иначе они не войдут в резонанс и не смогут построить гармоничного цельного образа, в результате чего сообщение не соберется в одно целое. Безусловно, они присутствуют в любом тексте в качестве составных частей комплексов, являющихся семантическими единицами этого текста, однако эти выходящие за границы семов последовательности суб-концептов никак не обнаруживают какое-либо иное значение, отличное от привычного, поскольку практически всегда находятся в рассинхроне и незаметны на фоне семантики транспортного потока. Те же единичные случайные резонансы, которые неизбежно происходят между ними, не складываются в осмысленное сообщение.

Нет никакого сомнения в том, что эксплуатация этого механизма повлечет за собой усложнение концептуальных систем, однако, в конечном итоге, это будет иметь положительный эффект. Безусловно, новые смысловые пласты потребуют разработки новых когнитивных моделей, которые дополнят аппарат рефлексии и изменят ощущение субъектом самого себя. Однако при этом доступный ему мир раскроется ранее незнакомыми пространствами, раскрасится новыми красками, обретет новые грани, которые в настоящий момент отсутствуют лишь потому, что попросту еще не имеют значения – и в равной степени по этой же причине пока еще не существуют.

У этого подхода микроконцептуализации должны быть естественные ограничения, одним из которых должен быть запрет на добавление концептов в произвольном направлении. Например, нельзя создать концептуальную структуру, комплементарную принятым моделям, описывающую супермена, который летает между небоскребами в обтягивающем трико, нельзя непротиворечиво концептуализировать превращение ртути в золото при помощи философского камня, или, тем более, воскрешение червивого трупа пророка, снятого с креста. Концепты могут расширять онтологическое пространство только таким образом, который целостен сам по себе и способен вписаться в контекст, сложившийся до этого и включающий в себя множество рестрикторов природного характера, то есть, содержащий онтологические принципы, используемые в доминирующей системе концептуализации. Для полной замены той реальности, которая структурирована носителями языка, потребовалось бы информационное описание, превосходящее весь их семантический опыт, весь опыт млекопитающих с момента формирования их когнитивной системы, и даже более того – весь информационный опыт, накопленный за период эволюции живых форм...”

Перед тем, как лечь спать, Брайан проверил почту – он ждал письма от Стиана, который уже несколько дней не напоминал о себе.

Папка входящих его не разочаровала. Несмотря на то, что письмо было от Пауэлла, он был рад любым известиям оттуда. Однако, когда Брайан расшифровал послание, его радость сменилась большой тревогой.

Тэд сообщал, что два дня назад в группе произошло ЧП: внезапно пропал один из ее членов – Стиан Саген. Несмотря на то, что Пауэлл не был осведомлен о переписке между ними, он знал, что Стиан и Брайан знали друг друга, поэтому решил поделиться событием. Саген исчез из собственного дома ночью – вечером он поднялся на второй этаж, чтобы поработать перед сном, однако к жене затем не спустился. Утром она, полагая, что он еще там, поднялась наверх, однако никого в кабинете не обнаружила. Встревоженная, она подняла на ноги весь дом, обзвонила знакомых, вызвала полицию – и постепенно стали всплывать очень странные факты. Спуститься по лестнице и выйти наружу он не мог, не разбудив детей и супругу. Собака спала в прихожей, она бы обязательно отреагировала на посторонних. Окна в кабинете Стиана были достаточно широкими, чтобы через них можно было протиснуться, но… окна остались запертыми изнутри. Трудно было представить способ, которым он мог покинуть дом по своей воле, еще труднее было придумать мотив, который бы заставил его это сделать. Однако объяснить это похищением также не получалось – кто и как мог это осуществить? Никаких следов борьбы не было, на столе остались несколько листов, карандаш и включенный компьютер – все было в таком порядке, словно он только что отлучился и через минуту должен вернуться.

Естественно, в самой группе тут же подняли тревогу. Отдел безопасности вместе с оперативниками прочесали всю округу. Безрезультатно. Жена держит себя в руках, не желая верить в худшее, однако в самой группе склоняются к версии похищения. Начальник особого отдела, изучив дом, сказал, что провести тихий насильственный захват человека в подобных условиях, безусловно, непросто, однако не является невыполнимой задачей. Жене, конечно, этого не сказали, но всем членам Илиона дали строгие указания принять меры безопасности. Некоторым предоставили охрану..

Тэд писал это Брайану с целью предупредить его о том обороте, который могут принять дела. Он сам не мог склониться ни к одной из версий исчезновения Сагена, однако считал, что любой из возможных вариантов может быть важен для Брайана – в силу того, что из всех них он наименее защищен. Возможно, добавлял в конце Пауэлл, это просто бегство от давления, чувства ответственности и общей усталости, которые в группе в последнее время стали достигать слишком больших величин.

На этом письмо заканчивалось. Ошеломленный, Брайан сидел перед экраном, перечитывая его строки и пытаясь справиться с противной мелкой дрожью, охватившей все его тело. Брайан вспомнил свой разговор с Борисом, вспомнил уверенный тон, с которым тот говорил о методах китайских спецслужб... Он понял, что Стиан мог представлять для них прямой интерес – ведь Брайан делился с ним первым всеми своими тезисами по проекту!

“Это моя вина... – в растерянности думал он: – Я заботился лишь о том, чтобы моя работа не пропала втуне, когда спешил делиться с ними своими дурацкими идеями. Я забыл, что Стиан с Тэдом на виду у всех!.. Хватит. Я больше не имею права никого подставлять. Отныне ни одна гипотеза не выйдет за пределы этого ноута.”

Уинстон остался доволен результатами предыдущей неформальной встречи с учёными, поэтому решил периодически повторять такие собрания, на которых официальные отчёты, составляемые для него Тайлером, он мог бы дополнять личными наблюдениями и очными беседами с ведущими лицами проекта. На очередной такой встрече он собрал вокруг себя наиболее авторитетных специалистов, чье понимание троянца продвинулось, как ему казалось, дальше остальных. Он чувствовал, что может наконец-то получить ответы на ряд вопросов, которые давно волновали главных заказчиков проекта и его самого.

– Пусть вы еще не можете дать ответ на вопрос "как", – обратился он к группе собравшихся, – но вы уже достаточно долго изучаете троянца, чтобы ответить на вопрос “что”. Вы уже должны были составить представление о пределах его функциональных возможностей...

Заметив, что ему собираются возразить, он спешно дополнил:

– Да, я знаю, что без понимания механизма точный ответ на этот вопрос невозможен, однако давайте попробуем представить спектр его применения. Меня интересует, можно ли в троянце спрятать что-то менее абстрактное, менее отвлеченное и общее, чем то, что содержит наш образец? Допустим, что-то сугубо бытового уровня, ну хотя бы следующее: "выгоднее покупать товары этого бренда", "данная экономическая программа лучше всех прочих" или “в следующем сезоне бейсбола команда янки проиграет”?

Уинстон озвучил эти примеры абсолютно равнодушным тоном, как бы давая понять окружающим, что это не более чем упрощенные примеры применения троянца, пришедшие ему в голову только что. Он не сомневался, что ему удалось сохранить лицо, задавая этот вопрос. Точно так же удалось сохранить лицо учёным, которые давно уже догадывались об истинной цели исследований, но не озвучивали эти догадки перед руководством. Впрочем, некоторые из них даже сами себе не хотели признаваться в том, что является итоговой целью их исследований.

Лингвист Булье кивнул головой и ответил:

– Полагаю, на вопрос в такой формулировке ответ можно дать даже при нашем уровне представлений о троянце. Сейчас мы уже не сомневаемся в том, что второй смысловой пласт кодирован определенными трудноуловимыми микросемантическими элементами…

Рядом с ним что-то недовольно пробурчали, чего Уинстону не удалось разобрать. Лингвист обернулся и поправился:

– Да, хорошо… Извините за терминологию, я постараюсь избегать деталей, которые для вас будут затруднительны и вообще не важны. Но одно правило я всё-таки изложу.

Уинстон благодарно кивнул, обратившись во внимание.

– Дело в том, – продолжил лингвист, – что привычные нам категории, которые мы используем в обыденной речи и которыми оперируем при регулярном мышлении, находятся в некоторой середине иерархии… в самом низу которой – наиболее отвлеченная абстракция, а наверху – редко используемые конкретные сущности, частные случаи. Ну, например, как обычное и повседневное для всех нас понятие "дуб" относится к понятию "растения", с одной стороны, и – "красный дуб", с другой... На этом теория закончилась, – улыбнулся он. – Теперь ответ на ваш вопрос. Чем меньше, незаметнее и гибче используемые в троянце смысловые микроэлементы, тем меньше они способны соотноситься с такими макро-сущностями, которые представляют собой бренды, личные имена, названия конкретных партий, марки автомашин или сорта вин – в противном случае они бы легко обнаруживались сознанием, превращаясь в привычный текст. Если мы хотим что-либо спрятать, выражая это микросущностями, мы очень ограничены в выборе категорий, которые будут содержаться в нашей кодировке. Другими словами – то, что лежит в кузове транспорта, должно быть меньше самого транспорта. Или даже так: для того, чтобы незаметно провезти контрабанду, она должна быть как можно дальше от определения груза, как такового – иначе таможенник неизбежно обратит на нее свое внимание.

Заметив, что лицо советника разочаровывающие вытянулось, лингвист добавил:

– Не забывайте, что это общее ограничение, оно работает абсолютно для всех!

Один из социологов подхватил:

– Даже если бы троянец мог работать с вышеперечисленными элементами макроуровня, его воздействие было бы слишком тонким и деликатным, чтобы оно могло соперничать с обычной рекламой, пропагандой и прочими средствами убеждения – давно разработанными и имеющими отшлифованные механизмы их реализации. Под каждую задачу нужны свои инструменты.

Его поддержали одобрительные голоса вокруг – похоже было, что по этому вопросу в Илионе уже достигнут консенсус.

Уинстон пожевал губы, вздохнул и выпрямился. Затем, видя, что от него ждут следующего вопроса или, как минимум, подтверждения того, что он удовлетворен ответом на предыдущий, он спросил менее уверенным тоном, чем ему бы самому хотелось:

– Ну хорошо, если это так, то получается, что Ватикан и остальные напрасно тратят силы? Не думаю, что они занялись изучением троянца исключительно из академического интереса, но выходит, что они также не смогут использовать его механизм себе на пользу? У них не будет возможности протащить в наше информационное пространство какие-либо собственные посылы...

Говоря это, Уинстон параллельно размышлял о том, что после того, как он услышит короткий ответ на этот вопрос, сегодняшнее собрание можно будет сворачивать, а саму группу постепенно сокращать, оставив в ней только несколько главных фигур – угроза троянца, похоже, была сильно переоцененной.

– Увы, нет, – услышал он почти одновременно со всех сторон, и вначале даже подумал, что ослышался.

– Нет?! – воскликнул он.

– Нет, – покачал головой Робер Булье, – потому, что троянец не препятствует протаскиванию идей, основанных на концепциях, которых прочно вошли в метафоры нашей обыденной речи, в наше мироощущение, во всю нашу онтологию… Видите ли, наша цивилизация слишком много лет провела под давлением христианских идей, а до этого – идей монотеизма, а еще раньше – идей наличия высшей сущности, управляющей бытием. Наш язык проникся семантикой, основанной на этом опыте, наши идиомы и обороты так или иначе апеллируют к ним, хотя мы этого не замечаем. Вы, возможно, не представляете, как много христианских коннотаций привязываются даже к исключительной абстрактным словам “три”, “тройка”, “трое”, и как часто это используют – не только в пропаганде, но и в поп-культуре, в литературе, кино и так далее… Подобных примеров очень много. Ну вот, хотя бы такой пример: когда герой или антигерой в фильме-боевике перед тем, как убить врага, несколько минут излагает ему причины, по которым он это делает – это та же эксплуатация психологических паразитов нашего сознания, которые апеллируют к фикциям типа “душа” и прочим глубоко укоренившимся паттернам. Бренд “Кока-колы” по глубине проникновения в нашу психику – к счастью! – с ними не сравнится, он не способен найти референса на микросемантическом уровне. Однако идея утверждения некоего творца – любого, не обязательно Христа! – вполне может быть сформулирована так, чтобы остаться вторым, незаметным планом сообщения.

Уинстон начал понимать.

– То есть… – неуверенно начал он и запнулся.

– То есть, – подхватил один из социологов, – если тот же Ватикан задастся целью повысить авторитет церкви в среде католиков, усилить их веру и подчинение собственным директивам, его троянцы скорее всего справятся с этой задачей.

– И не только Ватикан, – подключился Тэд Пауэлл. – То же самое можно сказать о любой парадигме, обладающей глубоко укоренившимися абстракциями в языке целевой группы, на которую ориентирован троянец. Для тех же русских это будет каша из идеалов тоталитаризма, православия и социальной иерархии по государственно контролируемым рангам. Для китайцев – композитный сплав из идей марксизма, коллективизма и конфуцианства, и так далее…

– Но тогда эти троянцы будут функциональны только в их же собственном кругу! – заметил один из присутствующих.

– Ну и что? – ответил ему Пауэлл. – От этого их сила ничуть не уменьшится. Представьте, что вам удалось поднять у населения до максимума его убежденность в национальной идее, уничтожить любые сомнения в правильности руководства, довести до абсолюта верность лидерам, воплощающим эту идею. Это не будет похоже на заурядную пропаганду, это будет намного глубже – это будет их мировоззрением, которое они не будут подвергать критической оценке, но на котором они эту оценку будут основывать! Это сцементирует нацию, превратив ее в несокрушимую силу… которой, кстати, нашему обществу вряд ли будет, что противопоставить…

– Это почему же? – перебил его кто-то.

– Потому что в демократическом свободном обществе какая-либо апелляция к идеям централизации менее эффективна, чем в любой авторитарной структуре, которая изначально сконцентрирована вокруг лидера-харизмата или тезиса гоббсовского пошиба… какую бы форму он ни приобретал – будь то “номенклатурно-коммунистический рай”, “присоединение русскоязычных земель” или “торжество святого престола”. Я не утверждаю, конечно, что, к примеру, у наших граждан нет возможности концептуализировать подобные тезисы и усилить их аналогичным троянцем. Однако, если оценивать сложность реализации этой задачи, нет никаких сомнений, что авторитарным режимам это сделать намного проще. Этим же преимуществом, естественно, обладает и церковь, – на этих словах Пауэлл обернулся к тому, кто его только что перебивал и добавил не без легкого снисхождения, – и я полагаю, причины этому объяснять не нужно.

Он снова повернулся к советнику и подвел итог:

– Когда идея присутствует в десятке поколений, она уже пустила достаточно глубокие корни в онтологию. Вы понимаете, что любая пропаганда, в сущности, только этого и пытается добиться?

Уинстон это отлично понимал. И понимал, что группу распускать ни в коем случае нельзя. Чем дальше он слушал, тем больше в нем росла уверенность в том, что оценка опасности троянца была все-таки правильной.

– Согласен, – сказал лингвист, – Китай с Россией вполне способны при помощи троянцев довести-таки зомбификацию своего населения до идеала. Я не спорю, что для нас это представляет угрозу. Но чем нам может угрожать римский понтифик? Ватикан всегда работал на одном поле с нами. Несмотря на англиканскую церковь, его доктрина доминирует. По-моему, мы с ними в одной лодке...

– Ха! – тут же возразил еще один из ученых, имени которого Уинстон не знал. – В том-то и дело, что в лодке. Хотя во всем мире католиков больше миллиарда, их присутствие в реальной власти уменьшается с каждым десятилетием. Пару столетий назад влияние понтифика было на порядки сильнее, однако до сих пор с политическими претензиями кардиналов приходится считаться – спроси у советника, насколько правительство зависит от их позиции при назначении сенаторов или при выборе президента.

Уинстон кивнул – это не было секретом.

– Кроме того, – продолжал ученый, – католическая церковь отлично умеет использовать свое влияние на все сферы нашей жизни – при желании, она легко может испортить реноме любому публичному лицу, перечеркнув его карьеру. Ты тут сказал про то, что мы в одной лодке – это точно. Только не забывай, что в этой лодке всегда важно распределение между гребущими и рулящими, и хотя церковь сроду не была в числе первых, она уже давно не имеет того доступа к румпелю, который у нее когда-то был. И который она наверняка мечтает вернуть любыми средствами. Я уверен, что стратегию Ватикана разрабатывают неглупые люди, и, если сведения о том, что они изучают троянца, верны, скоро мы ощутим это на собственной шкуре.

На эти слова никто не возразил. Уинстон сделал несколько коротких заметок в своем планшете, после чего сделал знак, привлекающий внимание, и сказал:

– Спасибо за все ваши рассуждения, я получил ответы на свои вопросы. Думаю, эту тему развивать можно и дальше, но я бы попросил сейчас сфокусироваться на практических вопросах. Теперь уже ясно, что если нам стоит опасаться какого-либо идеологи… идейного удара, то в первую очередь – от тех институтов, которые делят с нами языковое и информационное пространство. В данном случае – те же католики. Возможно, не они одни, но это уже второстепенно. С этим все согласны? – и он бегло провел глазами по лицам окружавших его.

– Если не возражаете, я бы сформулировал это следующим образом, – решился уточнить Булье. – Подобные механизмы обладают наибольшей работоспособностью именно в родной онтологической и ценностной среде, и дают тем большую отдачу, чем привычнее концептуальное поле, на которое они полагаются. Это очень важно понимать: в троянце сформулировать второй информационный слой тем легче, чем ближе его основные положения к устоявшейся парадигме потребителей контента и их привычным понятиям. Если совсем просто: каждый будет неизбежно танцевать от собственной печки.

– Отлично, спасибо, – сказал советник, записав это дословно. – Мне сейчас нужны ваши предложения по минимизации эффекта от возможного применения посторонних троянцев.

В зале на минуту воцарилась тишина. К этому моменту все присутствовавшие образовали кольцо вокруг Уинстона, и теперь молча стояли, прислонившись к стене, или сидели, облокотив голову на руки, понимая, что от их предложений, идей и решений зависит судьба их семей, их государства и, возможно, даже значительной части западной цивилизации.

Кеннет, которому легко удавалось оставаться незамеченным на всех собраниях до той поры, пока он не решал проявить себя, впервые подал голос:

– Полагаю, задачу можно определить таким образом: как распознать факт нанесения удара, если сам удар скрытый и проявляется лишь в изменениях реакций населения? При этом сам этот удар наверняка будет камуфлировать себя.

Уинстон повернулся к нему и благодарно кивнул.

– Интересная задача! – подхватил один из математиков, Иво Леманн. – Я думаю, это нечто сродни вопросу: как распознать изменение оттенков освещения, если меняется сам баланс белого?

Одобрительные возгласы, которые тут же прозвучали вокруг, дали понять Уинстону, что ученые заглотили наживку.

– А где взять эталонный лист?

– Quis custodiet ipsos custodes?

– Это на испанском?

– Нет, это Тэд со своей латынью...

– Ну хорошо, повторю: кто возьмет на себя функцию наблюдателей? Если сам наблюдатель будет подвержен воздействию – какой бы эталон он ни использовал, есть шанс, что троянец сможет его убедить в том, что никаких изменений баланса не произошло...

Уинстон оставил их одних, а сам подошел к Кеннету и обменялся с ним несколькими словами. Кеннет кивнул. Советник также отправил сообщение генералу, попросив его срочно прибыть к нему. К этому времени шум за столом успел организоваться в монотонное бубнение – похоже, ученые успели прийти к какой-то идее. Уинстон вернулся к ним.

– Думаем, есть вариант, который может сработать, – заметив его возвращение, сказал Тэд Пауэлл и кивнул на одного из ученых.

Тот повернулся к советнику и объяснил:

– Вот, что можно попробовать. Для начала: составить список наиболее вероятных источников, от которых могут быть вброшены троянцы, то есть определить спектр интересующихся лиц. Дальше: по каждому из них начать мониторинг инфополя – вести детальную статистику социума, поведенческих паттернов, топиков обсуждения, доминирующих оценок, трендов, которые занимают паблики и так далее, с целью обнаружения изменений, которые покажутся нехарактерными, не имеющими естественных причин и при этом выгодными для того института, который находится в фокусе мониторинга. Мы полагаем, что этот подход должен сработать. А обработку статистических данных положить на компьютер – троянец не из той категории вирусов, которая способна заморочить ему мозги. Да и все равно никто, кроме него, не справится с таким объемом материала.

Уинстон подумал и согласился. Это было достаточно разумное и реализуемое решение.

– Итак, – сказал он, – резюмируем. Два пункта. Первый: я жду от вас пруф-оф-концепт того, о чем говорилось в самом начале. Пусть это будет не бренд автомобиля, пусть это будет что угодно, но постарайтесь наконец-то получить работающий прототип нашего собственного троянца – пусть даже очень простой. Сейчас для нас главное – убедиться, что мы на правильном пути. Полагаю, уже никому не нужно объяснять, почему это нужно немедленно – в любую секунду может выясниться, что то, что вы сделали только что, уже бессмысленно. Причем – бессмысленно в прямом смысле слова.

Это понимали все.

– Второе, – продолжил советник: – Немедленно разработайте принципы и нормативы карантина на случай появления чужих троянцев. Задача минимум – защитить ограниченное количество людей в государстве, принимающих решения. Включая, естественно, саму группу Илион. Задача максимум… – он задумался ненадолго, – скорее всего, нереализуема. Нейтрализация троянцев или защита всего населения. Судя по тому, что мы уже знаем, у меня нет больших надежд на то, что это возможно.

Окружающие невесело признались, что это, скорее всего, так.

– И третье, – сказал советник. – Как говорится: последнее, но самое важное. Пожалуйста, сегодня же, сразу после нашей встречи, сформулируйте все, что нужно для мониторинга – с подробностями и деталями, и отправьте мне через Тайлера все инструкции. Помните, – с усилением сказал он, – пока у нас нет своего троянца, задача мониторинга имеет наибольший приоритет. Пусть социологи составят перечень всех ключевых факторов, которые могут выступить в качестве тревожного звонка по всем возможным целям. На этом всё. Еще раз всем спасибо – вечер был очень продуктивным.

Все стали подниматься к выходу. Уинстон сидел, наблюдая, как шумящая группа постепенно вытягивается из зала.

– Вношу предложение по мониторингу! – раздался чей-то голос, по интонации которого было видно, что кому-то уже удалось справиться с первым шоком ответственности: – Я считаю, что троянцы от Ватикана можно обнаружить по внезапному всплеску толерантности в отношении к педофилам в сутанах. Если завтра обнаружится, что совращение мальчиков в кельях не вызывает осуждения у окружающих – значит, католическая империя нанесла удар по менталитету!

Группа Илион невесело хохотнула и разошлась по коридорам. Уинстон рассеянно улыбнулся, занятый другими мыслями: “Я надеюсь, что мы не опоздаем, – думал он. – Я надеюсь на это с первых дней работы над этим чертовым троянцем, и с каждым днем у меня этой надежды все меньше…”

Через две недели после этой встречи Брайан получил от Пауэлла очередное письмо – непривычно объемное. Тэд ранее не был замечен в склонности к многословию, поэтому размер сообщения насторожил Брайана – по всей видимости, случилось что-то серьезное. “Еще кого-то похитили? – подумал он, запуская декодировку письма. – Или мне на хвост опять уселись серые стражи?”

Едва начав читать, он тут же испытал облегчение – обе версии оказались ошибочными. Однако долго это ощущение не продержалось.

Как обычно, Пауэлл начал с того, что вкратце описал последние события. Случай со Стианом остаётся непонятным – чем дольше идет следствие, тем меньше остается вменяемых гипотез, которые могли бы объяснить его исчезновение. Но сейчас он пишет о другом. Он хочет поделиться непростым положением, в котором оказалась сама группа Илион.

День назад несколько членов группы собрались обсудить результаты своей работы. Следуя пути разработки, отчасти параллельной Брайану, отчасти на материале предложений и идей, которыми тот делился с группой через Тэда и Стиана, группе наконец-то удалось прийти к пониманию механизмов троянца. Более того, им даже удалось скомпоновать работоспособный шаблон-образец, функциональность которого подтвердилась в паре осторожных тестов. Этот прототип уже можно было предоставить руководству. И когда это будет сделано, до практической шлифовки технологии останутся считанные часы, максимум – дни. После чего наверняка начнется фаза его активного использования.

В неофициальном собрании, где обсуждались эти успехи, принимали участие далеко не все члены группы Илион – приглашены были только те, кому доверяли больше всех, кто был осведомлен о прогрессе и непосредственно участвовал в доводке прототипа. Пауэлл оказался в их числе – не в последнюю очередь благодаря идеям Брайана. Остальные члены группы, заподозренные в излишней лояльности к властям или в паранойе по отношению к угрозе, исходящей от их потенциальных противников, оставались в неведении, и не были допущены к обсуждению, на котором совесть и ответственность ученого должны превалировать над личными страхами, карьерными соображениями, патриотизмом или служебным долгом.

Тэд сообщил, что собраться их побудила моральная дилемма, которая встала перед ними, едва они осознали себя владельцами очередного варианта “тотального оружия”. Каждый из них понимал: группа стала обладателем уникальной технологии (не считая, естественно, автора троянца, которого можно было не принимать в расчет, поскольку он никак не проявлял себя), но эта же технология в любой момент может быть открыта кем-либо еще.

Что им следует делать в положении, в котором они оказались? У них на руках инструмент, которым завтра же можно попробовать провести “обработку” населения с целью предвосхищения или (если получится) даже предотвращения попыток использования этого инструмента кем-либо еще… Но, вне зависимости от того, как этим инструментом начнут пользоваться те, кто сформировал группу Илиона, каждый из ученых отлично понимал, что любая подобная обработка сама по себе неизбежно будет злоупотреблением – поскольку будет тайной манипуляцией, производимой над людьми помимо их воли. Никто из власть имущих никогда не удержится от использования подобного инструмента к своей выгоде…

Что делать им самим? Умолчать наличие технологии невозможно – то, что обнаружено ими, остальная часть группы Илион неизбежно сообразит в ближайшие дни. Не говоря уже о том, что существуют враждебные группы, занимающиеся тем же самым… в которых, возможно, никто не будет мучиться над вопросами, собравшими их сейчас здесь. А если и будут, то не поверят в том, что противники способны “запечатать уста”, поскольку отлично знают законы игры с нулевой суммой…

Можно ли применить технологию таким образом, чтобы создать у населения какие-то ингибиторы ментальных ударов, предотвращая агрессию со стороны посторонних троянцев? Даже если это осуществимо, последствия такой обработки будут сравнимы с зомбификацией населения. Кроме того, полностью выстроить преграды вряд ли возможно – пока люди продолжают осмыслять воспринимаемое, всегда останется лазейка для проникновения…

Попробовать нанести упреждающий удар противнику? Но какому и какой? Сам Илион давно уже на информационном карантине, наивно полагать, что альтернативные группы не защищены подобным же образом. Разработку технологии противников таким образом не остановить.

Самое ужасное было в том, что оказалось практически невозможным предсказать все последствия, которые в ментальности реципиентов вызовет то или иное внушение, сообщенное им скрытым образом. Им придется делать первые шаги, ступая по тонкому и неизученному льду.

Тед Пауэлл описал то чувство тупикового отчаяния и обреченности, с которым они сидели друг перед другом, ощущая себя перед необходимостью выбора из альтернативы: или добровольный отказ от ключевых этических принципов, или готовность покориться неизбежной их трансформации в результате чужого воздействия. Он рассказал, как один из них попытался провести аналогию между угрозой полувековой давности, когда ядерная гонка поставила руководство стран в аналогичные условия. Это сравнение тут же отмели, как неудачное – ситуация ядерных паритетов была абсолютно иной, в сути своей она была куда проще для принятия каких-либо решений. Сдерживающий фактор для всех участников ядерного пата был сильнее и – что самое главное! – понятнее, потому, что последствия ядерных ударов ощутимым образом сказались бы абсолютно на всех, даже на тех, кого непосредственно не могли затронуть взрывы и радиация – ни одна страна мира не сохранила бы собственный уровень жизни после начала ядерного конфликта. Угроза кардинального снижения уровня собственного благосостояния была самым действующим фактором, который сдержал тупоголовых генералов и властолюбивых политиков.

В данном случае это никак не сработает, поскольку меметическая война будет казаться для ее инициаторов чем-то совершенно абстрактным, происходящим “с другими”, она покажется им даже не войной, а обычной пропагандой, не более чем очередным способом мирной обработки масс. Объяснить реальные последствия политическому истеблишменту, уровень мышления и нравственные критерии которого не эволюционировали со времен средневековья, совершенно невозможно.

Кроме того, было еще одно обстоятельство, которое исключало параллель с удерживанием указательных пальцев обладателей ядерных боеголовок вдали от красных кнопок. Любая ядерная война, будучи начатой, должна была быстро захлебнуться после обмена несколькими порциями ударов – это было самое вероятное течение событий, просчитанное во всех штабах. В случае с войной троянцами ситуация была диаметрально противоположной, поскольку данный способ воздействия на противника провоцировал противоборствующие стороны на бесконечную прогрессию примененных средств – каждый вброс в инфосферу новых текстов будет наверняка не последним – вслед за ним противная сторона будет отвечать своим “ударом”, и это станет эскалацией безумия – в прямом и буквальном смысле этого слова.

С другой стороны, если сейчас они умоют руки – завтра их страна, их семьи и они сами окажутся с промытыми мозгами и вынуждены будут существовать в мире когнитивных моделей, построенных по лекалам противников.

Ни один из собравшихся так и не смог предложить какого-либо решения. Все слишком хорошо понимали, что из всего этого может быть только один вывод, однако никто из них не хотел стать тем, кто его озвучит. “Ни один из нас не решился на то, чтобы преодолеть лицемерный комплекс благородного чистоплюя, – писал Пауэлл, – и недвусмысленно признаться в том, что единственный выход состоит только в том, чтобы первым нанести удар. Ваш покорный слуга, как и все остальные, предпочел сохранить лицо, хотя к тому времени все мы уже старались не глядеть друг другу в глаза… Оставшись трусливыми гуманистами, мы разошлись, так и не приняв никакого решения, то есть – негласно решив, что наше начальство само примет на себя бремя ответственности, когда узнает, что технология уже готова. Естественно, мы пока не станем им писать отчет, но нет никаких сомнений в том, что технологию они получат в ближайшее время – так или иначе.”

Читая эти строки, Брайан сжал зубы, но ничего не сказал – выбор, стоявший перед ними, был слишком сложным, чтобы он имел право комментировать их поведение. Он ограничился лишь тем, что нахмурился и покачал головой. Письмо завершалось так:

“Брайан, полагаю, вы понимаете, к чему идет развитие событий. Где бы вы ни находились и что бы вы ни делали, когда получите это письмо – примите меры предосторожности и ограничьте себя во внешних источниках. Нет никакого сомнения в том, что активная фаза использования троянца неизбежна, и она начнется в ближайшие дни – неважно, будем ли это мы или кто-либо еще. Постарайтесь отрезать все коммуникации, обеспечить себя запасами и залечь на инфокарантинное дно. В нашей группе давно уже разработан подобный план, но я уверен, что вы и сами понимаете все, что вытекает из сложившейся ситуации – в пост-информационной цивилизации военные действия предполагают иные бункеры и бомбоубежища, чем в ядерную эпоху.”

Дойдя до конца письма, Брайан помедлил несколько минут, размышляя, затем поднялся на ноги и посмотрел в дальний угол – туда, где лежал его походной рюкзак. Он был давно готов к такому развитию событий, хотя видел теперь, что ошибался, надеясь на то, что в запасе еще есть пара недель...

Он не спеша прошелся по каптерке, собирая свои вещи и укладывая их в рюкзак. Брайан знал, куда ему направиться – убежище было им заблаговременно выбрано, проверено и даже подготовлено. Это был тот самый заброшенный в промзоне бункер с холодильниками, где хранились консервированные продукты – тот самый, который обсуждали бродяги под мостом. Неделю назад Брайан успел навестить его и убедиться, что они не ошиблись и что он сам тоже не ошибся, определив фирму, которой этот склад принадлежал. У него было достаточно средств, чтобы обустроить там жилище, доставить туда дизель-генератор и перебросить топливо из обнаруженных им на охраняемом складе запасов. Никаких угрызений совести в адрес хозяина склада он при этом не испытывал: “Увы, дружище, но может статься, что скоро твой склад станет последней вещью, которая будет интересовать тебя самого...”

Выключив свет в каптерке и закрывая за собой дверь, Брайан думал о том, что теперь ему придется изобрести способ фильтрации информационного контента, чтобы допускать к себе из внешнего мира только очищенную и безопасную информацию. “Ничего, найду решение”, – думал он, направляясь к трассе в поисках машины. У него не было никаких планов в отношении того, сколько ему придется жить в этом бункере, потому, что у реальности больше не было четких перспектив – вместо них был густой непроглядный туман.

Далеко впереди возникли желтые глаза приближающегося фургона. Брайан поднял руку.

– У нас есть почта, – позвонил Уинстону Кеннет, – по линии Брайана.

Ключ почтовой переписки давно уже был известен отделу безопасности, и общение между Тэдом и Брайаном не представляло тайны для Уинстона, поэтому он спокойно ответил:

– Отлично. У них продолжается дистанционный мозговой штурм?

– Нам нужно срочно собраться. Даже по вашей линии это не телефонный разговор. Торрес и Мун не помешают.

Когда такие слова произносил Кеннет, они звучали особенно зловеще. Через пятнадцать минут все сидели в закрытом помещении, слушая, как Кеннет зачитывает им выбранные места из письма Пауэлла. Едва им стало ясно, что у группы готов прототип, Уинстон с генералом посмотрели друг на друга. Обоим пришла в голову одна и та же мысль.

Когда Кеннет закончил чтение, в помещении ненадолго повисла тишина. Наконец советник произнес:

– Я благодарю ваш отдел за отличную работу. А также лично вас – за предложение не трогать Брайана и перехватывать их почту. Если бы не вы, мы бы не узнали об успехах Илиона. Примите мои поздравления и вы, Тайлер.

Он подумал и продолжил:

– На этом сантименты окончены – работа вступает в жесткую фазу. Я понимаю колебания и сомнения ученых, но мы себе такую роскошь позволить не можем. Не имеем права. Мы должны немедленно ввести троянца в действие. Нужно срочно собрать всех ведущих разработчиков и добиться от них полного отчета. После этого у них будет новая задача – практическая. Тайлер, пусть никто не обижается, но если они станут отнекиваться, нам с вами придется взять их за лацканы пиджаков – вежливо, но решительно.

Тайлер кивнул, даже не думая возражать.

Советник перевел глаза на генерала:

– То же самое относится к Брайану. На этой фазе важно его личное присутствие здесь – в любой форме, без церемоний. Нет никакого смысла оставлять его снаружи, он нам нужен под нашим прямым надзором – как минимум для того, чтобы пресечь утечку информации, как максимум – в качестве боевой единицы.

Торрес сидел ровно, но каким-то образом умудрился выпрямиться еще больше и отчеканил:

– Берем?

– Да, пока он не спрятался и снова не залег на дно.

– Мы уже установили его сотовую зону, из которой он регулярно выходит в интернет, завтра к ней подключимся и локализуем его мобильник, – сказал генерал. – Дальше – дело пяти минут.

– Тайлер, а вы завтра утром собирайте группу с отчетом. Я бы созвал их немедленно, но, к сожалению, уже поздно, кроме того, мне срочно нужно к президенту.

Утром следующего дня зал заседаний был заполнен до отказа – Уинстон поздно ночью позвонил Тайлеру и потребовал, чтобы явились все отделы без исключения, включая группу мониторинга, группу сбора статистики и прочие вспомогательные подразделения. Зал негромко гудел – одни из собравшихся недоумевали о причинах такой масштабной встречи, другие, которым было, что скрывать, старались не выдавать своего волнения, изредка поглядывая на генерала, явившегося раньше всех и сейчас неподвижно сидевшего в самом центре, рядом с пока еще пустующим креслом советника. У стены незаметно материализовался Кеннет, его лицо ничего не выражало, а глаза безучастно наблюдали за тем, как между учеными мелькает Тайлер, раздающий последние указания.

Уинстон опоздал на несколько минут, что было для него не характерно. Войдя быстрым шагом, он бегло поздоровался и открыл встречу.

– Прошу меня простить за задержку, – сразу сказал он. – К сожалению, мы недооценили время, которое требуется госсекретарю для того, чтобы разобраться в непривычных для него понятиях...

Большинство из присутствующих в зале улыбнулись, полагая, что советник разряжает атмосферу шуткой, однако серьезное выражение лица Уинстона дало понять, что цель этого сообщения совершенно противоположна. Советник постучал пальцем по планшету и сказал:

– Сегодня мы собрались в полном составе потому, что наша работа наконец-то увенчалась успехом. Нам стало известно, что произошел прорыв в понимании механизмов троянца и что некоторые члены группы обладают прототипом, готовым к демонстрации, – при этих словах Уинстон посмотрел на Тэда Пауэлла, который с окаменевшим выражением лица сидел прямо перед ним. – Мы понимаем наличие у вас ряда этических соображений, которые препятствуют вашей готовности продемонстрировать нам этот прототип, однако надеемся, что вы не допустите перехода вопроса из моральной плоскости в юридическую. Или даже криминальную.

Нил Торрес также поднял свои глаза на Пауэлла, а потом перевел взгляд на остальных членов группы, участвовавших в обсуждении прототипа. Сзади их затылки буравил взгляд Кеннета, ощущавшийся, пожалуй, еще сильнее.

Зал затих. Большая часть присутствующих, не понимающая, о чем идет речь, из слов Уинстона уловила лишь то, что кому-то удалось разобраться в троянце. Меньшая часть, поняв, что ее раскрыли, собиралась с духом и готовилась принять бой.

Пауэлл не мог больше выносить немигающих глаз советника, и решил взять слово.

– Да, вы правы, – сказал он, стараясь держать ровную интонацию, – мы обладаем работающим прототипом. Я не знаю, откуда эта информация у вас, – при этом он метнул взгляд на Тайлера, который в ответ чуть пожал плечами, – но отрицать это нет смысла. Мы не успели ее проверить достаточно обстоятельно, чтобы рекомендовать к использованию…

– Я знаю это, – мягко перебил его советник, – а также то, что с проверкой вы не спешили.

Пауэлл кивнул:

– Да, потому, что для полноценного теста потребовались бы опыты такого масштаба, которые превратили бы этот тест в фактическое применение технологии…

– И? – спросил Уинстон.

– И так как это применение может повлечь за собой непредсказуемые последствия, – продолжал все более уверенным тоном Пауэлл, к которому постепенно возвращалось спокойствие, – мы, авторы прототипа, решили сперва разработать меры для предотвращения побочных эффектов…

Вокруг Пауэлла прозвучали одобрительные возгласы в поддержку этих слов.

Уинстон кивнул головой – он был готов услышать это. Тем не менее, самообладание Тэда заставило его почувствовать к нему определенное уважение. Впрочем, оно относилось не к его этическим принципам, а к тому хладнокровию, с которым он держал удар.

– Хорошо, – сказал Уинстон, – я вас понимаю. И тем не менее, вопрос о проверке прототипа и дальнейшем его применении будем решать мы – непосредственные заказчики технологии. От вас сейчас требуется только полный отчет о его механизме и обстоятельный пример рабочего образца.

– Но позвольте!.. – воскликнули некоторые из ученых. – Вам же объяснили, что технология не проверена, она может быть опасной!..

Уинстон повернулся к тому, кто это сказал, и ответил:

– Позволю вам напомнить, что группа была собрана не ради удовлетворения академического любопытства ее участников, а для срочной разработки жизненно важного инструмента, который вместе с нами пытаются создать несколько наших противников! Любое промедление со вводом ее в эксплуатацию может…

– Мы не спорим с этим, но поймите и вы нас! – подал голос Иво Леманн. – Вы ставите нас в положение физиков, открывших цепную реакцию, от которых требуют немедленно принести кусок обогащенного урана и передать в руки военных! А кто будет виноват, когда завтра лучевая болезнь выкосит весь ваш рядовой состав и вас самих?!

Уинстон осекся – он не ожидал такого отпора. Его взгляд остановился на генерале, но тот, похоже, тоже был под впечатлением прозвучавших слов. Образ был достаточно конкретным и доходчивым.

У стены негромко кашлянул Кеннет, как бы прося слова. Все обернулись в его сторону.

– Мне кажется, – сказал негромко он, – что все правы. С одной стороны, мы не можем немедленно отдавать технологию в эксплуатацию – аргументы, которые предоставили разработчики, заслуживают внимания. Однако никто из них не имеет право умалчивать о том, что им стало известно о механизме троянца. В конце концов, если они хотят обеспечить безопасность прототипа – пусть поделятся его сутью, объяснят все то, что поняли сами, и это позволит всем подключиться к разработке мер по его безопасному применению.

На это возразить было нечего. Тэд Пауэлл с товарищами почувствовали, что их загнали в тупик – маневрировать дальше было некуда. Видя, что он в замешательстве, Уинстон решил изменить нажим, зайдя с другой стороны:

– Поймите, Тэд, речь сейчас идет только о том, чтобы убедиться, что мы действительно обладаем этим инструментом. В наших сегодняшних условиях, когда нет никаких признаков успехов у наших противников, у нас нет необходимости инициировать какие-либо упреждающие удары...

И тут его перебил кто-то с дальнего конца стола:

– К сожалению, я должен вам сообщить, что с упреждающими ударами мы, похоже, уже опоздали.

Это был голос начальника группы мониторинга.

Зал замер. Уинстону показалось, что он неправильно расслышал.

– Что вы сказали?! – крикнул он.

На том конце стола кашлянули и невысокий полный человек поднялся, чтобы его было лучше видно.

– Я говорю, что сегодня утром получены результаты, которые свидетельствуют о несомненной активности в данной области со стороны Ватикана.

– Что?! Попрошу вас поближе, – и советник махнул рукой, указывая на свободный стул у стены. – Почему я только сейчас об этом узнаю?

Рядом с ним освободили место и дали разместиться начальнику мониторинга. Тот, слегка волнуясь, стал объяснять:

– Мы собирали данные почти две недели. Статистика оперирует выборками по строгим периодам, послезавтра должен быть очередной этап анализа. Но вчера ночью объявили большое собрание, поэтому я на всякий случай обработал по упрощенной методике выборку последних дней… Результаты пришли только что, при свободном регламенте я бы сразу выступил и зачитал их, но сегодня вы с первой минуту взяли слово…

Он выложил перед собой листок с какими-то кривыми и столбиками цифр.

– Что это? – тревожно спросил Уинстон. – Только подробно, пожалуйста.

– Сейчас все объясню, – уже успокоившись, сказал тот. – Для начала – пара слов о том, как мы мониторили Ватикан… Естественно, для других целей были использованы иные позиции, но суть общая для всех… Кстати, активность выявлена только у церкви, по остальным реакция пока в норме.

– Прошу вас, не отвлекайтесь, – умоляюще поторопил его советник.

– Извините, но этот вопрос все равно бы прозвучал. Итак – Ватикан. Активное наблюдение шло дюжину дней, но мы подключили к анализу данные из наших архивов. За последние пять дней по динамике ряда факторов обнаружена тенденция, которую уже можно назвать нехарактерным всплеском. В первую очередь это всплеск финансовой активности в виде пожертвований в адрес католических церквей, приходов, деканатов и прочих смежных структур, имеющих соответствующую конфессиональную принадлежность. Обычно такие подъемы синхронизированы с календарными христианскими датами или знаковыми событиями, например – с визитом Папы Римского. Причем такие всплески чаще всего имеют вид быстро взлетевшей интенсивности, а затем постепенного её спада, когда через пару суток событие заканчивается. Однако в охваченном периоде нет ни одной подобной знаковой даты, также не предвидятся какие-либо церковные мероприятия. Более того, сам рост пожертвований имеет иной характер – совсем не похожий на предыдущие: он медленно, но упорно нарастает, не имея никаких намеков на смену тренда в ближайшее время.

Палец рассказчика скользил по графикам, задерживаясь на обведенных маркером точках, иллюстрирующих его слова. Бросив взгляд на лицо советника и убедившись, что тот внимательно его слушает, он продолжил:

– Это одно из свидетельств, могу изложить остальные – их несколько, но даже по отдельности каждое из них является крайне экстраординарным, а в кумулятивном выражении все они могут означать лишь одно: Ватикан нанес удар. Естественно, не вчера. Вероятнее всего это случилось... примерно неделю назад.

По залу пронеслись нервные выдохи – кто-то из присутствующих пытался справиться с шоком, кто-то – вздохнул с облегчением, ощутив, что тяжесть выбора снята с его плеч инициатором первого хода.

Генерал недоуменно смотрел на графики и цифры, не понимая, как эти абстракции связаны с тем, что он только что услышал. В конце концов он не выдержал и спросил:

– И как они это провернули?! Молитвами с амвона потребовали десятину? Или на своих телеканалах и сайтах опубликовали сбор средств?

– Конечно, нет, – ответил один из социологов. – Наверняка никто не стал зашифровывать в тексте “несите ваши денежки, иначе быть беде”. Для этого достаточно было создать и распространить троянский месседж, усиливающий экзистенциальный страх обывателя, добавить в него апелляцию к высшим силам… все это – достаточно глубинные концепты, мы уже объясняли это раньше. И в итоге – население устремилось замаливать грехи, все побежали каяться и покупать себе место на небесах…

Уинстон посмотрел на Тэда.

– Это возможно? Он так и работает?

Тот переглянулся с соседями по столу и все подтвердили кивком головы.

– Да, – ответил Тэд, – примерно так. Дело в том, что механизмы троянца не настолько сложны, чтобы в них нельзя было разобраться их ученым. Вся сложность была только в нахождении верной гипотезы… А когда она появилась, ее практическое воплощение – дело нескольких дней. Похоже, Ватикан нашел это, и сразу решил опробовать. Паству свою они всегда воспринимали как удобный материал...

– Понятно, – мрачно произнес Уинстон, – понятно… Ничего нового церковь не придумала, как всегда.

– А зачем им придумывать что-то, когда то, что работает – работает веками? – хмыкнул кто-то сбоку. – В борьбе за власть все средства хороши...

Эти слова вернули советника в колею.

– Итак, – откашлявшись, резюмировал он, – то, что мы узнали, не меняет наш регламент – он становится более жестким. Ваш прототип немедленно идет на конвейер. Первая смысловая нагрузка для него уже продумана, но, я полагаю, теперь нам придется учитывать действия Ватикана, так что будут коррективы. И дополнения.

Ему больше никто не возражал – все собравшиеся были согласны с тем, что в их положении альтернативы активным действиям уже не оставалось. Уинстон, отмечая это единодушие, попросил присутствующих подумать над такой задачей: можно ли узнать, чего конкретно добивается Ватикан, и что можно предложить в качестве компенсирующих мер для сдерживания его инициатив?

Пока Кларк обсуждал с Торресом некоторые вопросы, ученые обсудили задачу и через несколько минут поделились своим мнением: безусловно, участившиеся пожертвования – не более чем один из эффектов усиления авторитета церкви. Ограничивается ли обработка прихожан только этой установкой? Скорее нет, чем да, поскольку, задачу укрепления авторитета церкви можно решить лишь комплексной обработкой мироощущения. Относительно вопроса: что можно противопоставить усилению Ватикана, мнения были единодушны: акцент на рациональность, позитивизм, личную ответственность без апелляции к трансцендентным авторитетам, примат естественно-научной парадигмы, демократические ценности, принципы среднего класса, воздаяние за честный труд честной платой на земле, а не на небесах, и так далее… В общем – все то, что достаточно глубоко вошло в целеустановки современной цивилизации и онтологию рационально мыслящего и свободолюбивого западного человека.

Кто-то в запале предложил: а не грохнуть ли по Ватикану ультимативным оружием атеистической концепции? Но ему тут же возразили: во-первых, в когнитивных моделях, сформировавшихся в христианском социуме, эта концепция никогда не сможет конкурировать с укоренившимися патологиями и страхами, которые эксплуатирует теистическая парадигма, а во-вторых (это уже добавил сам Уинстон, впервые осмелившись вклиниться в рассуждения ученых) – не будем посягать на религию, как таковую. Она нам необходима – но под контролем, как умеренная отдушина, как стандартизированная и единая для всего общества мифология для самоуспокоения и разрешения когнитивных диссонансов, которые неизбежны при наблюдении за действиями любой мирской власти. Так что не будем замахиваться на инструмент, который хорошо работает, но и не станем отдавать его исключительно в руки церкви. Ведущим авторитетом для населения должны оставаться только мы.

Обсуждение этого и многих других вопросов заняло не один час, положение догоняющих подстегивало всех действовать в спешке, не откладывая ничего из того, что нужно было сделать “еще вчера”. Таких задач, к сожалению, оказалось слишком много. Их немного успокаивал тот факт, что возможностей для масштабного распространения троянцев у государства намного больше, чем у прочих институтов: даже Ватикан был ограничен лишь своими религиозными телеканалами, приходскими службами, несколькими популярными персонами, соответствующими шоу, да рядом изданий малого тиража и известности. Все это не могло идти в сравнение с медиа-индустрией, Голливудом, спортивными событиями, модными инфлюенсерами и прочим штатом профессионалов, которые каждый день обрабатывали сотни миллионов обывателей, выполняя прямо или косвенно спускавшиеся им указания.

Отдельная задача была сформулирована тут же созданному отделу для слежки за Китаем, Россией и прочими субъектами, от которых можно было ожидать аналогичных шагов. Всем стало ясно, что группа Илион больше не является просто группой, теперь это – штаб, в котором ученые, продолжая выполнять свою работу, передают эстафету политикам, военным и PR-специалистам.

В дискуссию опять подключился Кеннет и объявил, что штаб придется передислоцировать, поскольку с данной минуты вступает в силу совершенно иной регламент информационной безопасности. Каждому из присутствующих требуется немедленно решить свои бытовые дела и быть готовым к перемене места жительства, если он хочет продолжить работу в составе группы и находиться при этом под защитой, которую ему обеспечит государство.

Эти слова прозвучали для всех, как объявление начала военных действий. Из них неизбежно следовали: расставания с семьями, информационный карантин, переход в подчинение ведомству, в котором не просят, а отдают приказы, и много прочих неприятных условий казарменной жизни...

Когда группа разошлась, генерал, советник и их помощники остались сидеть, глядя друг на друга глазами, в которых уже никто не пытался утаить свою растерянность – каждый из них понимал, что, несмотря на все их усилия, их все-таки застигли врасплох. Они оказались втянуты в войну, которая была для них непонятна, перспективы которой были совершенно туманны, а инструменты – слишком абстрактны для их опыта…

Их пальцы тянулись к кнопкам, к телефонным трубкам, к стратегическим картам и планам, горло чесалось отдавать приказы – но кому? На какие кнопки нажимать? И в каких бункерах прятаться?

продолжение следует

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon

Глава 9: Легкость в мыслях необыкновенная

Прошло около восьми месяцев, если календарю еще можно было верить. Если вообще чему-либо еще можно было верить. Впрочем, какие-либо сомнения в сохранности собственной картины окружающего мира способны были испытывать лишь очень немногие лица – те, которые обладали относительно полной и безопасной информацией о происходящем на планете. Но как раз им не стоило беспокоиться, поскольку их ментальная гигиена обеспечивалась многостадийными инфо-фильтрами, задерживающими опасный контент, их система представлений ежедневно проверялась при помощи скрупулезных тестов, более того – они были единственными, кто знал о самой необходимости всех этих процедур. Все остальные, то есть миллиарды человек, ежеминутно сплетающиеся в триллионы коммуникационных узлов, не замечали ничего странного или сомнительного в том, что происходило в их жизни, с каждым днем имея все меньше оснований для своего скептицизма. И все меньше возможностей для него.

Китай и Россия ввели в действие собственные тексты, не дожидаясь обнаружения троянцев противников. Их исследовательские центры в решении этой задачи продвигались практически нос к носу, не в последнюю очередь благодаря взаимопроникающему шпионажу. Эта причина, а также то, что ни у кого из вступивших в противодействие не оказалось методики, позволяющей надежно определять содержание и направление нанесенных противниками ударов (еще одно отличие от боевых протоколов, привычных для их штабов), привели к тому, что каждая из сторон предпочла “выстрелить” со всей силой, на которую она оказалась способна.

Каждый новый этап распространения троянцев устанавливал новые границы на мировой арене. Впрочем, правильнее будет сказать, что это было не столько изменение границ, сколько приведение географии государственного менталитета в соответствие с картой номинальных границ империй. Впрочем, обратный процесс также имел место, так как ментальная аннексия всегда предшествовала юридической (и могла исключить необходимость применения грубой силы). Например, русскоязычный ареал и требующийся для усвоения сообщений Кремля менталитет не идеально соответствовали границам российской федерации – в одних районах выходя за ее пределы, а в других уступая им. Аналогичная ситуация была и в Китае, где доминирующий байхуа и верность Пекину также не равномерно покрывали все регионы, на которые распространялась юрисдикция компартии.

Цели, которые преследовала суб-меметическая “бомбардировка” населения, были типичными и хорошо изученными для этих двух игроков – их государственные машины давно уже не мыслили себя без мощной и постоянно совершенствуемой пропаганды, которая осуществлялась всеми доступными методами и средствами. Поэтому добавление в набор используемых инструментов еще одного высокотехнологичного в лингвистическом отношении приема оказалось заурядным событием, гармонично дополняющим те стратегические планы, которые преследовало руководство этих стран. Идеологическая нагрузка новых механизмов осталась той же – каждая из систем с помощью троянской технологии усиливала скрепы, на которых держалось контролируемое ей общество, утверждала и обосновывала онтологические столпы собственного менталитета.

Так как эффект от этих ударов проявлялся не сразу, накапливаясь в течение дней, а то и недель, все противники, включая Ватикан, успели выбросить в информационное пространство десятки посланий, содержащих суб-меметические установки (такое или близкое к нему имя они получили во всех соответствующих центрах) – адресованные пастве, электорату, обывателям, военным, домохозяйкам, молодежи, уголовникам, учителям, детям, финансистам, торговцам и прочим социальным группам, слоям и стратам, на которые выборки обслуживающих государственные стратегии социологов вдоль и поперек нашинковали национальные общины, группы потребителей, активные слои населения контролируемых ими стран или приверженцев той или иной конфессии...

Это была необычная война, не похожая ни на одну, бывшую до этого – безмолвная, бескровная, не вызвавшая ни одной мобилизации и не имевшая ни одной жертвы среди солдат, вся сосредоточенная на ничего не подозревающем населении – на собственном населении. Но на внешних чертах странности этих военных действий не заканчивались. В штабах заседали военные, которые ровным счетом ничего не решали, в кабинетах разрабатывались стратегические планы, в которых отсутствовало определение противника, командованием скрупулезно рассчитывались тактические ходы – без какого-либо представления об их последствиях и без возможности оперативного влияния на ранее предпринятые действия… В сущности, в этой войне каждая система боролась за себя, пытаясь укрепить в массах то мировоззрение, на котором она держалась, которое до сих пор этим массам доставлялось по другим каналам – по каналам, подверженным критическому осмыслению, допускающим рациональную оценку, и, в силу этого, уязвимым для скептических фильтров. Безусловно, каждая из систем имела опыт десятков (а некоторые – сотен) лет сведения к минимуму влияния факторов, подавляющих эффективность пропаганды, таких, как скептицизм, критическое осмысление, проведение исторических параллелей и т.п., однако итоговые результаты не всегда были достаточно удовлетворительными. Как ни старалось государство, его гражданам все еще была свойственна инстинктивная потребность вырваться из навязанных ценностных нормативов и когнитивных запретов – стоило их обнаружить, как тут же включался миллионолетний защитный механизм животного, требовавший простора и свободы маневра для выживания. Новый инструмент подарил такую возможность импринтинга установок, о которой давно мечтали все – он позволял наносить такие линии разметки на магистрали общественного сознания, которые невозможно было ни обнаружить, ни нарушить.

Несмотря на то, что эти манипуляции в основном разворачивались на собственной территории, все участники событий отлично понимали, что от эффективности действий конкурентов зависит их собственная безопасность и фокус их завтрашнего сосредоточения усилий. Поэтому каждый из них не упускал возможности распространить свое влияние на ареал, контролировавшийся суб-мемами противников. Это было нелегко, поскольку ментальные и культурные границы, формирующие мировоззренческие цитадели населения, оказалось взять не в пример сложнее, чем укрепленную брустверами крепость. В этом отношении новый способ ведения информационного противостояния принес немало сюрпризов.

С одной стороны, жизнь в обществе продолжалась точно такой же, какой она текла до этого: сохранялись те же локальные конфликты, периодически случались привычные финансовые неурядицы, регулярно возникали коррупционные скандалы, между государствами происходили обмены нотами или намерениями о сотрудничестве... Впрочем, внимательные люди, наблюдая за геополитической ареной, могли заметить, как постепенно сократилось число визитов на высшем уровне, как вышли из моды очные встречи представителей ведущих стран или помпезные выходы на публику первых лиц государств. Точнее – они могли бы это заметить, если бы ведущие игроки не позаботились об этом соответствующими мерами – теми самыми, которые исключали у граждан потребность в критическом осмыслении окружающего их информационного пространства.

Изменения, которое вызывали в обществе эти суб-меметические воздействия, происходили быстрее, чем ожидалось. Обнаружилось, что инертность общества, на которую ранее сетовали все пропагандисты, была обусловлена тем, что на установки менталитета обычно воздействовали косвенным образом, пытаясь донести метафорами или надоедливой пропагандой те идеи, которые теперь – в новом транспортном механизме – стало возможным доставлять напрямую. Конечно, суб-мемы не были способны покрыть все потребности в манипуляции общественным мнением, их смысловое пространство было слишком абстрактным для этого… но ведь и старые методы внушения никто не отменял. Просто новый инструмент позволил увеличить глубину культивации почвы.

Некоторые из тревог, возникших в самом начале в политических штабах, к счастью, не подтвердились. Одной из них была опасность усиления мира ортодоксального ислама при помощи технологии троянского внушения. Цивилизованному обществу и без того хватало проблем с ядерными технологиями в руках исламских фундаменталистов, поэтому мысли о том, что к этой головной боли добавится еще и неподконтрольное внушение идей исламизма, изрядно портили кровь политикам и прогнозистам, описывавшим перспективы распространения технологии троянцев. Однако очень скоро выяснилось, что мир правоверных полностью проигнорировал этот инструмент. Сперва в это никто не хотел верить, но затем были получены подтверждения (в т.ч. от внутренних источников, приближенных к главным идеологам ислама), что это на самом деле так.

Этому факту пытались дать самые различные объяснения, в числе которых называлось как слабое развитие лингвистических школ, так и недоверие к естественно-научной парадигме у представителей данной культуры. Возможно, все они были верны. Но более вероятной была следующая причина: лидеров исламской цивилизации, управляющих умами мусульман, попросту рассмешили те высокотехнологичные усилия и замысловатые ухищрения, к которым приходилось прибегать правителями западной цивилизации, последователям Маркса-Конфуция или репрессивным структурам, освященным православным елеем, только лишь для того, чтобы удержать под контролем мысли вверенной их попечению толпы. Полторы тысячи лет ислам прекрасно справлялся с этой задачей, не прибегая к каким-либо замысловато-абстрактным ухищрениям. Для гомогенизации когнитивных моделей мусульман достаточно было коротких сур из Корана – их регулярное ежедневное повторение очищало извилины правоверных с такой эффективностью, которая превосходила КПД промышленной пескоструйной машины, способной не только отполировать до блеска фасад здания, но даже сравнять всю архитектуру с уровнем земли.

Помимо уже перечисленных крупных игроков, вступивших в суб-меметическую гонку, больше никакая глобальная структура в этой войне себя не проявила. В сущности, таких, которые бы имели цельную идеологию, желающих и способных осуществлять меры подобного характера, в мире уже не оставалось. На одной из встреч штаба, где присутствовали ведущие лица госдепартамента, проверенные генералы и несколько ученых из бывшей группы Илион (в том числе Пауэлл), кое-кто обеспокоился: какой реакции стоит ожидать от Европейского союза? Нужно ли кооперироваться с ними, давать им помощь, использовать их негласным образом или воспринимать их как противника?

На это ответил Уинстон Кларк, который уже успел проработать данный вопрос с социологами и политологами: “Что касается ЕС, можете не беспокоиться. Каждому из членов структуры, известной под этим названием, абсолютно наплевать на все, кроме собственного уюта и благополучия. Их ментальность и онтология уже полстолетия лишены какой-либо единой цельности, представляя из себя аморфное желе примитивных целеустановок с очень коротким прицелом, а вся их система ценностей – гибкая и безразмерная, как...”. Сбоку донеслось: “Как сиськи старой проститутки...” – это пробурчал Нил Торрес, который не стеснял себя в выражениях с той поры, как военные утратили решающее слово в разработке стратегических планов.

Оба оказались совершенно правы – большая часть Европы давно уже представляла из себя конгломерат дряхлых и безвольных образований, насквозь конъюнктурных, с трудом обслуживающих собственные интересы путем оппортунистического лавирования между различными политэкономическими берегами. После того, как вызванные второй мировой войной и усиленные влиянием СССР разногласия были вытеснены в коллективное бессознательное, каждая страна, вошедшая в ЕС, не сговариваясь с остальными, приняла универсальную стратегию поведения, которая позволяла ей с наибольшей выгодой продавать собственную позицию любому трейдеру, сделавшему лучшее предложение на мировой политической бирже. Если трейдеров оказывалось несколько, а ставки были диаметрально противоположны, но при этом одинаково соблазнительны, это не препятствовало членам ЕС принять условия каждого. Эта среда исключала какую-либо возможность распространения той или иной онтологически цельной концепции – подобные попытки постигла бы та же судьба, которая ждала порцию меда в бочке с доминантой известного содержимого. Крупные игроки махнули на ЕС рукой, отлично понимая, что течение рано или поздно разнесет эти страны по тем направлениям, в сторону которых они спокойно дрейфовали последние полвека.

Впрочем, Великобритания, которая покинула Евросоюз, не пожелав мириться с подобным положением дел, была наделена статусом союзника и немедленно посвящена в суть происходящего. В результате она приняла участие в игре на стороне свободного демократического общества.

В целом, по мере того, как глобальные системы углубляли и усиливали собственный культурно-ценностный фундамент, в мире усиливалась стратификация онтологий. На граничных или смешанных ментальных областях происходило подковерное “перетягивание каната” – каждый участник активно насыщал население собственными суб-мемами, пытаясь компенсировать возможные проникновения концептуальных установок противника, а также желая закрепить ранее достигнутые собственные результаты (или откорректировать допущенные ранее ошибки, которых также хватало с избытком). Этот процесс уже невозможно было остановить ни в одной мировоззренческой системе (такое определение вытеснило устаревшие категории “страна” и “государство”, поскольку ряд стран фактически оказались переформированными по онтологиям контролирующих их суб-меметических концепций). Ватикану удалось подчинить себе всех католиков Европы: Италию, Испанию, Польшу и Францию… Европа не противилась, хотя ряд северных государств, предпочитающих сохранить выгоду от членства в НАТО, воспользовался опытом госдепа и задействовал на своей территории его концептуальные наборы – в основном, с целью обезопасить себя от угрозы, исходящей от примыкающего к их восточным границам сильного и циничного противника.

Мелкие пограничные страны с амбивалентной идеологией, население которых всегда испытывало давление многовекторного менталитета, подчиненные комплексному влиянию различных религиозных конфессий и лишенные собственной языковой доминанты, постигла вполне предсказуемая судьба – номинально сохраняя суверенитет, фактически они оказались расчленены. Немало подобных маргинальных образований постигла незавидная судьба Украины, которая уже через четыре месяца после вброса первых троянцев оказалась фактически разорванной на несколько частей. Ближайшие к Польше и Венгрии области накрыла волна католического внушения, что привело к полной утрате столицей контроля над настроением и поведением граждан этой части территории. Области, в силу культурно-исторических особенностей остававшиеся под влиянием России, испытали на себе мощное воздействие имперской скрепно-православной идеи, которая теперь уже полностью царствовала на территории их восточного соседа.

Аналогичная судьба постигла ряд стран Прибалтики, в которых число русскоязычных духовных наследников “великой” советской империи составляло не менее четверти – их языковая принадлежность, усугубленная тоской по пониманию их “неповторимого менталитета”, определила их уязвимость к соответствующим суб-мемам, нахлынувшим с востока. Это привело к тому, что данная часть населения с легкостью впитала в себя феодальные установки на “имперское величие”, почвенничество и славянофильство, все те идеологемы “русского-православного мира” и элементы народно-патриотической (в худшем смысле этих слов) идеи, которая не раз уже демонстрировала возможность получения астрономических величин путем бесконечного перемножения нулей. Результатом этого процесса стало контрастирование социума по географическому признаку – жители страны, для которых она никогда не была родной, и которой они сами были чужими, превратились в ментальных коллаборантов и ощутили в себе подсознательное желание переместиться поближе к восточным её границам. Это вызвало к жизни процессы внутренней миграции, вектор которой был направлен на восток – туда, где каждый из трепетно оберегающих свой язык и мировосприятие, освященные характерными историческими свершениями и соответствующими им ценностями, обнаруживал свою культурную родину, своих единомышленников, “своё всё”. Этими добровольными перемещениями граждан, нередко заканчивающимися покиданием ее пределов, каждая из стран со смешанным менталитетом постепенно очищалась от чужеродных тел – подобно тому, как организм выводит по естественным каналам сброса то, от чего ему необходимо избавиться. Этот процесс государственной перистальтики протекал совершенно естественно и устраивал всех – как тех, кто уезжал, так и тех, кто оставался.

Карта – это не территория, сказал когда-то Альфред Коржибский. Теперь к его словам просилось дополнение: в еще меньшей степени с территорией можно сопоставить менталитет. Несмотря на то, что менталитет обычно заключают в границы какой-то территории, на самом деле он не является ее производной. Менталитет не просто рисует свою собственную карту мира, он сам фактически является такой картой. И эта карта всегда будет тяготеть к таким же картам, нарисованным сходным (или, как минимум, комплементарным) менталитетом. Если эта карта достаточно уникальна – территория, на которой торжествует данный менталитет, защищена. В противном случае она сольется с территорией, чьи карты набросал более успешный, более опытный, более завершенный и обстоятельно разработанный инструмент-менталитет. А между готовностью с оружием в руках защищать территорию страны, которую ты наивно отождествляешь с собой, и способностью по существу вопроса противопоставить чужому менталитету что-либо собственное, содержательное и реально отличное от него – огромная разница.

Умереть, защищая собственную географию, способен любой хуторянин. Как удачно отметил классик: “Зарезать и легионер сумеет. И умереть за отечество тоже. И территорию расширить, и пострадать…” Гораздо труднее обладать такой национальной идеей, которая бы на самом деле – своим содержанием – отличалась от идей тех, кто претендует на твой хутор. Процесс вызревания подобных национальных концепций длится веками, стимулируется войнами, потрясениями и кризисами, которые сплачивают национальный менталитет, однако далеко не всегда завершается успехом. И, конечно же, подобную идею не способны создать ни тысячи конъюнктурных дельцов от культуры, мгновенно улавливающих смену ветра и ориентирующих свой дискурс вслед за дрейфом источников государственных подачек, ни десятки миллионов патриотических овец, хором блеющих: “Мова – добрэ, язык – погано!”. Потребности, которые удовлетворяют индивиды, скандирующие эти лозунги, апеллируют к очень примитивным концептам, присутствующим повсеместно – в том числе, у конкурентов на их территорию. Парадигма “приспособление-любой-ценой” не имеет национальных или языковых границ, поэтому ее носителям только кажется, что они сопротивляются сильному соседу, который пытается навязать им собственные формы ее воплощения – чаще всего противопоставить ему им нечего.

Страны, в которых мультивекторность менталитета была изначальной характеристикой и особенностью их структуры, сохраняя собственные границы de jure, de facto оказались разрезанными надвое, а иногда и на большее число частей. Причем ментальная обработка населения очень скоро привела к тому, что это разделение обрело статус само собой разумеющегося факта. Некоторые из них (большей частью в Восточной Европе) уже даже были готовы к тому, чтобы привести свое de jure в соответствии с реалиями... Однако с этим последним шагом уверенная в своей победе Россия не спешила – учитывая динамику изменений, происходящих в мире, ей было не до этого. Информационная война была в разгаре, и Кремль предпочитал сосредотачиваться на других вопросах – у него было немало проблем на дальнем востоке, где обильное присутствие китайских рабочих привело к практической аннексии территории второй супердержавой. Сам Китай в это время также был занят решением собственных проблем – все его силы уходили на вытравливание остатков вредных идей в мировоззрении населения Тайваня, которое должно было отвернуться от западнических ценностей, покаяться и всецело принять идеалы чжунго гунчаньданя и дух Пекина.

При этом все происходящие процессы оставались абсолютно незаметными для тех, кто был их главной целью. Причиной этому было не только тщательное сохранение секретности, которой придерживались все участники игры по перекраиванию мира, но также то, что ни один из этих процессов не являлся чем-то кардинально новым для населения земного шара. Никто не конфликтовал больше обычного, никто не проявлял нехарактерной агрессии, выходящей за привычные нормы, никто не демонстрировал запредельного лицемерия или совсем уже непростительного предательства – все шло обычным порядком. Каждая система продолжала нуждаться в остальных, поэтому коллапса цивилизации, ужас которого холодил спины некоторым стратегам в самом начале этого противостояния, не произошло.

Более того – вместо того, чтобы участиться, глобальные и локальные конфликты даже несколько уменьшились. И это несмотря на то, что внутри России и Китая градус антизападной истерии достиг невероятных высот: теперь уже в числе бездумных приверженцев государственной идеологии оказались не только полусознающие себя животные, тактично называемые люмпен-пролетариатом, не только ограниченные рамками собственного быта мещане или покорные стада госслужащих – но и вся так называемая мыслящая интеллигенция вместе с творческой прослойкой из богемы. Те, кто до этого были диссидентами и нонконформистами, смогли, наконец, усвоить официальные ценностные установки, и теперь сами – искренне и добровольно, включились в заботу о “нравственной чистоте” территории, на которой протекало их существование.

Разумеется, это было непросто – как при постройке любой крепости, каждое государство для защиты своих государственных идеологем и этических скреп нуждалось в создании фильтрационной зоны, возведении соответствующих брустверов, контрэскарпов и постов наблюдения. Например, в целях сохранения межнациональных связей пришлось обеспокоиться о ментальных барьерах, своего рода суб-меметических файерволах. Поэтому все переводчики были взяты под особый контроль, а глобальные магистрали интернет-коммуникаций были дополнены комплексом интерпретирующих фильтров. Вся переписка лидеров государств шла через двойной этап тотальной трансформации, в ходе которых все смысловые конструкции огрублялись, перетасовывались и сводились к таким примитивным блокам, которые исключали возможность передачи чего-то большего, чем односложная и прямолинейная мысль. Сперва отправитель излагал ее в такой форме, которая бы облегчала эту метаморфозу, а затем уже на стороне адресата его собственные программы перевода подвергали принятый текст процедуре “семантической дистилляции”. Несмотря на то, что в результате этого некогда витиеватая и многословная дипломатическая переписка, лишенная аллюзий, оттенков, большинства прилагательных и глаголов, превращалась в рубленую казарменную речь, высокопоставленные участники диалога оказались полностью удовлетворены новым форматом общения. Он им настолько понравился, что была выдвинута идея сделать его ведомственной нормой, или даже распространить на все госучреждения.

Что же касается обывателей, чей опыт был практически полностью заключен в языковом пространстве конкретной общественной системы и ограничен информационным полем, тотально контролируемым ею – каждый из них ощутил огромные изменения. И все эти изменения оказались к лучшему. Благодаря импринтингу население смогло, наконец, избавиться от противоречий, которые были обусловлены естественными индивидуальными сомнениями и незначительными различиями в онтологических концепциях, имеющимися у каждого субъекта. Это, конечно, не привело к нивелированию индивидуальных черт – они остались нетронутыми, поскольку их масштаб был неподвластен суб-меметическим воздействиям. Каждый из обывателей по-прежнему был уверен в наличии у себя собственного мнения, каждый ощущал себя неповторимым индивидом, постоянно убеждаясь в собственном отличии от остальных во время обсуждения достоинств телевизионных сериалов, в ходе дискуссий об успехах футбольных команд, споров о характеристиках моделей автомашин или преимуществах одних брендов высокотехнологичных устройств над другими. Ни один из главных критериев, позволяющих им ощущать свою субъектность и уникальность, не пострадал. Но вместе с этим, под воздействием суб-меметической обработки, общественные структуры, состоящие из таких индивидуумов, стали куда более сплоченными – в глубоких вопросах бытия, в базовых целеустановках у членов общества не возникало больше никаких расхождений. Можно было сказать, что произошло их ментальное цементирование, дававшее надежды на то, что в будущем социум каждой системы превратится в несокрушимый монолит.

Некоторые из ученых поначалу высказывали опасения в том, что подобная тенденция приведет к исчезновению творческой жилки, кто-то еще пытался апеллировать к важности сохранения механизмов скептического отношения к воспринимаемой информации. Однако через месяц их робкие возражения утихли – опыт показал, что волновались они совершенно напрасно. То, что некоторые из этих перестраховщиков называли “творческим началом”, отлично пережило все пертурбации, приняв форму креативности. Более того, оказалось, что в такой форме это качество обладает рядом преимуществ – вместо непредсказуемых и неподконтрольных творческих успехов, которые так и не удалось сделать ни регулярными, ни формализованными (как ни пытались этого добиться лучшие умы в течение сотен лет наблюдений за судьбами талантов), общество теперь научилось выпускать тысячи легко обучаемых по четким критериям и формальным методиками специалистов-копирайтеров, производящих гарантированный результат в любой требующейся области: от науки до искусства. Здесь многим странам пришлось учиться у Китая, поскольку он смог отшлифовать эту парадигму задолго до наступления эпохи троянцев. Симулякр творчества наконец-то вытеснил на задворки истории свой прототип – как, под руководством обученных специалистов, конвейерное производство сотен тысяч экземпляров с гарантированными и предсказуемыми характеристиками вытеснило изготовление штучных артефактов жалкими аматорами-индивидуалами.

Социологи каждой из противоборствующих систем были поражены – впервые в истории их науки государство требовало от них не сфальсифицированные отчеты, в которых роль аналитиков сводилась лишь к обуславливанию заранее расчерченных графиков или спущенных сверху цифр, но реальные сводки, отражающие объективную ситуацию. Еще больший шок у них вызывал тот факт, что собранные ими данные на самом деле свидетельствовали о последовательном росте общественного удовлетворения: лишившись утомляющих сомнений, избавившись от амбивалентности в целеориентации, люди перестали находиться в состоянии нерешенного баланса, больше не мучились от влияния на них противоречивых систем и разнонаправленных нравственных векторов. Причем, это коснулось не только и даже не столько государств, являвшихся глобальными игроками на политической арене и использовавших суб-мемы в собственных целях, но в первую очередь их непосредственных соседей и колеблющихся сателлитов (естественно, не в старом – географическом или политэкономическом – значении этих слов).

Католик, который не сомневался в идеях католицизма, стал всего лишь более убежденным католиком. Однако католик, который проживал в смешанном окружении, из-за чего был вынужден испытывать на себе влияние лютеранства, смог наконец-то отодрать от собственной онтологической стены те 95 тезисов, которые на нее когда-то прибил Лютер, и которые нарушали цельность и непротиворечивость его мироздания. После чего он с облегчением вздыхал, радуясь тому, что картина мира обрела для него резкость и четкость, став намного проще для понимания и использования…

Точно так же вздохнуло население маргинальных стран, десятки лет колебавшееся между двумя и более менталитетами – в каждой из их частей возобладала своя доминанта, все стали счастливы, примкнув к тому, кто избавил их от сомнений и сложносоставных идей.

В современном мире у каждого разумного человека соображения функциональности всегда будут превалировать над непрактичными красивостями и обременительными эстетическими виньетками – внутри и снаружи все должно быть прочным и удобным: одежда, убеждения, ценности, логика и онтологическая база, основанная на простых и интуитивно понятных образах.

Все это время Брайан находился в своем бункере, откуда краем глаза наблюдал за событиями (едва ли не в буквальном смысле этих слов). Изредка, при крайней необходимости, он осмеливался выбираться в магазин или аптеку, но после этого обязательно подвергал себя системе несложных тестов, разработанных им в первые же дни своего заточения. Эти тесты позволяли обнаружить те или иные изменения в аксиологии, мотивации, ряде семантических констант и т.п. параметров адекватности мировосприятия. Естественно, он отдавал себе отчет, что рано или поздно он подхватит такой вирус из внешнего инфопространства, после которого эта система выдаст ему ложноотрицательный результат… Но с этим приходилось мириться, потому, что единственной альтернативой этому образу действий была только изоляция под грунтом.

Как и раньше, во времена своих вынужденных скитаний, он не позволял себе никаких долгосрочных планов, не строил дальних перспектив, и даже не пытался думать о каком-либо будущем. Все, чего он хотел – это сохранить ясность мысли хотя бы в течение нескольких месяцев, требующихся ему для полного завершения своей работы.

Он наблюдал за тем, как изменения охватывают планету. Стараясь не соприкасаться с их причинами, он, тем не менее, мог достаточно адекватно оценивать вызываемые ими изменения по безопасным для постороннего наблюдателя следствиям.

Если не считать ключевых политических игроков и персонал, составляющий их интеллектуальные штабы, Брайан, вероятно, оказался одним из немногих, кого не коснулся эффект этой троянской войны. Безусловно, где-то еще существовали мелкие группы вроде хиппи, ренегатов и дауншифтеров, любивших на несколько месяцев разрывать свои связи с цивилизацией и тешить себя игрой в “натуральную свободную жизнь” – чтобы затем (исчерпав необходимые для выживания запасы), наведаться в ближайший населенный пункт за очередной порцией готовых продуктов и набором современных промышленно изготовленных инструментов, требующихся им для “естественной жизни”... После чего эти люди возвращались “назад к матери-природе”, отзываясь о “внешней суете” оставленного ими мира с таким высокомерием, которое обычно встречается только у оскопивших самих себя евнухов. Эти социальные группы в наименьшей степени подвергались обработке суб-концептами, однако все равно оказывались накрытыми этой волной. Все их отличие от остальной цивилизации заключалось лишь в том, что они упорно плелись в арьергарде (что, судя по всему, не только являлось их стилем жизни, но было всей их философией и единственным предметом гордости). Когда эти общины возвращались в лоно глобальных групп, включаясь в социальных процессы, они даже не успевали осознать изменения, которые произошли с окружающими за время их отсутствия – метаморфозы, которые при этом накрывали их собственный менталитет, меняли их быстрее, чем они оказывались способными разобраться в возникшем у них смутном интуитивном ощущении: “что здесь не так?”

С самых первых дней своего карантина Брайан решил сосредоточиться на разборе механизма троянца – еще во время пребывания в пансионе у него были идеи, которые он так и не успел ни обдумать как следует, ни проверить. Однако очень скоро происходящее в мире отвлекло его внимание, и он был вынужден переключиться на осторожный мониторинг изменений, происходивших в обществе под воздействием все новых и новых порций забрасываемых троянцев. Естественно, ни один из этих вбросов не обнаруживался непосредственно, не заявлял о себе сам – у Брайана были методики, в чем-то схожие с алгоритмами статистического отдела группы Илион, которые давали ему достаточно информации о волнах изменений, наступающих снаружи убежища после каждого троянского “залпа”.

Наблюдение за происходящим настолько потрясло Брайана, что он полностью оставил свою работу над природой троянца: то, что творилось за стенами бункера, сперва его насторожило, затем стало казаться каким-то абсурдом, а в последнее время он уже ловил себя на мысли, что желает проснуться и обнаружить, что все это не более чем дурной сон лингвиста-социопата. Увы, этот сон не прекращался, причем ночь ничем не отличалась от дня – с каждой декадой новости становились все более удручающими. Круглые сутки его преследовали одни те же вопросы: что делать теперь, когда события вышли из-под контроля? Неужели те, кто активно участвуют в происходящем, до сих пор не понимают, что они уже не управляют ситуацией, что они сами стали заложниками цепной реакции? Но даже если кто-то из них это видит, он ведь также должен понимать, что остановить эту махину уже невозможно... И что в этом случае делать ему, Брайану?

Последние месяцы, изучая эту динамику, Брайан сохранял надежду на то, что тенденция еще может измениться, что оружие троянцев еще можно сложить, прекратив бездушное уродование когнитивного аппарата населения планеты… Однако несколько недель назад наступил момент, когда он понял, что занимается самообманом. Ему стало ясно, что точка невозврата уже пройдена, он просто не хочет в этом признаваться самому себе.

Это был тяжелый момент осознания свершившегося факта, но благодаря ему Брайан перестал надеяться на авторегуляцию процессов и заставил себя вернуться к той безумной мысли, которая посетила его в конце работы над механизмами троянца.

Мысль действительно могла показаться безумной всем, особенно обывателям, прошедшим ментальную обработку и лишившимся каких-либо сомнений в незыблемости и объективной безусловности собственной реальности. Но для самого Брайана эта идея была логичной и многообещающей – причем настолько, что у него кружилась голова, едва он задумывался о тех возможностях, которые она открывала.

Еще когда война только начиналась, Брайан знал, что о значимых последствиях можно будет судить не раньше, чем через месяц-другой, поэтому полностью сосредоточился на разработке идеи, вспыхнувшей у него во время воспоминаний о тех сотрудниках из рабочей группы, с которыми ему уже не суждено было увидеться. Ему припомнилось странное исчезновение Стиана – именно того, с кем он поделился своим предположением о том, что троянец не ограничивается импринтингом скрытых тезисов, но также берет на себя обеспечение соответствия реальности этим тезисам. Идея была странная, но отмахнуться от нее было нельзя, поскольку прямым или косвенным образом она содержалась в каждом сообщении испытуемых.

Перечитав последние сообщения от Стиана, Брайан пришел к убеждению: это не могло быть ни добровольным бегством, ни переходом на чужую сторону. Не такой человек он был, не так он себя вел в предшествующие исчезновению дни, не те письма приходили от него... В конце концов, Брайан знал Стиана не один год. Версию насильственного похищения, идеально исполненного могущественной разведкой какой-то державы, еще можно было бы рассматривать, однако от нее за версту несло душком притянутого за уши объяснения “от безысходности“ – когда ни одна из рациональных версий не находит подтверждений, в качестве спасительной гипотезы принимается такая, которая обладает единственным достоинством: ей достаточно одних допущений, потому что доказательства “pro” и “contra” добыть невозможно… Кроме того, вспоминая представителей спецслужб ряда стран, с которыми ему довелось пересечься, он не раз ловил себя на мысли, что пиетет к их компетенции вполне может оказаться преувеличенным. Таким образом, от этой версии он избавился без малейшего сожаления. Но что же у него, в таком случае, оставалось?

У него было свое объяснение исчезновения Стиана. И это было такое объяснение, которое могло прийти в голову только тому, с кем Стиан состоял в переписке – только самому Брайану, который продолжал верить в неизученную мощь потенциала троянца, который чувствовал, что остальные исследователи текста ограничились раскрытием лишь поверхностных слоев его функционала.

То, что произошло со Стианом, не было не бегством, ни похищением, потому что имело совсем иную подоплеку и заслуживало совсем другого определения. Когда подобный случай происходил на фронте, военная хроника описывала его как “подвиг”, но в обыденной жизни он оборачивался в казенную формулировку “несчастный случай на производстве”. Чем дальше Брайан размышлял о том, что могло случиться с его товарищем, тем больше склонялся к тому, что произошла катастрофа, ставшая одновременно свидетельством невероятного прорыва в исследовании.

И, что самое грустное, косвенным образом причиной этой катастрофы был он сам.

Брайан еще раз внимательно изучил последнюю переписку со Стианом. Да, вот его собственное письмо, в котором он делится своей идеей. Судя по тону письма, она его посетила буквально только что – он с воодушевлением описывает ее, объясняет и приводит аргументы, и тут же делится своим желанием немедленно заняться ею. К сожалению, осуществить это намерение Брайану помешали – пришлось забыть о троянце и в спешном порядке менять убежище. Потом прошло несколько дней в скитаниях, и, когда он смог снова выйти на связь, Стиан уже пропал.

Брайану казалось, что он наконец-то понял, что произошло. Похоже, его предположение оказалось намного ближе к истине, чем он сам предполагал. И очень вероятно, что все прочие исследователи, находившиеся в тот момент близко к пониманию подлинной мощи троянца, ходили вместе с ним по тому же минному полю. И не забрели на него лишь потому, что их интересовали куда более прагматичные аспекты технологии, обнаружение которых сосредоточило все их интересы на вопросах практической эксплуатации импринтинговых механизмов троянца...

Сама же идея, зародышем которой поделился Брайан, выросла, проклюнулась и… исчезла вместе с его товарищем – вместе с тем, кто первым сумел раскрыть подлинную мощь послания. Вероятно, он решил проверить эту версию дома, вдали от глаз соратников и неизбежного контроля начальства, и, случайно, не будучи подготовленным к своей находке, обнаружил суб-концепты, относящиеся к глубинными структурами онтологии, которые вели к самим основам структурирования пространственно-временной канвы… Вероятно, каким-то образом, в ходе экспериментов с ними, их комбинация сложилась для него в разрыв реальности – и Стиан оказался попросту вырванным из того мира, в котором остались все остальные. Что с ним случилось, остался ли он жив, и если да, то “где и когда” он сейчас – установить было уже невозможно. Вероятно, даже дать определение этому локусу не мог бы никто, кроме самого автора – самого Стиана. Но это уже ни на что не влияло – главным теперь было то, что сущность троянца наконец-то стала понятой в полной мере.

Брайан до сих пор помнил, как он тогда замер, осознав эту догадку. Он помнил, как переживал одновременно массу совершенно разных эмоций и мыслей: его мучило сознание вины перед товарищем, его будоражила радость от возможной гениальной находки, которую он ему подсказал, его тревожили перспективы, которые открывались в случае, если это подтвердится – и параллельно с этим кто-то в его голове успокоительно-цинично нашептывал ему, что подобные прорывы никогда не обходятся без человеческих жертв, что идея-то пришла в голову ему, Брайану… Это был целый каскад чувств, озарений и сомнений… в числе которых отчетливо звучало следующее: очень может быть, что Брайан в настоящий момент является единственным, кто владеет этой находкой. И поэтому он обязан – по всем соображениям, включая человеческую совесть и этику ученого – обязан сам довести начатое до конца. Какие бы опасности его ни ждали, это минное поле ему придется одолеть в одиночку, не допуская на всем пути ни единой ошибки, поскольку исправлять их будет некому.

Впрочем, теперь он знает об угрозах: praemonitus, praemunitus.

Момент озарения держался в его памяти до сих пор, вплоть до малейших деталей. Он помнил, как сидел в своем бункере, гладя приютившегося у него уличного кота, и думая при этом о Стиане: “Судя по всему, концептуальные узлы, которыми ты выбрал для экспериментов, связались в структуру, структура сплелась в сеть… и эта сеть оказалась выходом в новый мир – полный новых связей, новых миллиардов понятийных узлов… Что же за онтологию тебе удалось сложить? Какой таинственною сетью ты был схвачен и вытянут из собственной реальности?.. Я уже никогда об этом не узнаю. Что бы с тобой ни случилось, где бы ты ни оказался – ты не станешь бессмысленной жертвой. Я постараюсь завершить эту работу”.

В то время он еще верил, что его работа может кому-то пригодиться, что она еще способна будет что-то предложить людям, открыть им подлинное значение и силу того, что досталось им вместе с троянцем.

Бросив все силы на скрупулезную и крайне осторожную разработку этой теории, он вскорости обнаружил, что так называемая реальность не просто отражается при помощи глубинных концептов и субконцептуальных элементов, но полностью формируется ими. Несколько недель Брайан пытался понять принципы этой зависимости, и, едва что-то забрезжило в этом представлении, как происходящее за стенами убежища вновь переключило фокус его внимания.

К этому моменту ему удалось достичь немалых результатов. Конечно же, он не рассчитывал вычленить все концепты фундаментального уровня – скорее всего это вообще было невозможно. Однако случившееся со Стианом свидетельствовало о том, что некоторые фундаментальные зависимости можно было использовать… Как бы получше это сформулировать? – думал он: – скажем – с целью дополнения восприятия имеющейся структуры, с целью доопределения реальности. Пусть не всей, но хотя бы крохотных ее аспектов, локализованных и частных случаев…

Через несколько дней осторожного перебора возможных абстракций Брайан выяснил, что субконцептуальная последовательность не столько изменяет существующую реальность, сколько выбирает подходящий паттерн из бесконечного набора равнозначных “реальностей-в-потенциале”, устанавливая новые связи между тем, кто оперирует этой последовательностью, и соответствующим вариантом реальности в безграничной мультивселенной (термин, который, как он теперь понимал, обладал правом на более широкую трактовку, чем употреблялся обычно), актуализируя ее для него самого.

И вот тогда до него дошло, что именно это и было главной целью и основным содержанием троянца. Его автор намеревался продемонстрировать людям не просто новый инструмент пропаганды тех или иных моделей, по-разному описывающих какую-либо данность – что угодно, но точно не это было его целью. Автор троянца указал людям на двустороннюю связь между концептуальными кирпичиками их когнитивных моделей и неисчерпаемым изобилием разнообразных реальностей, каждая из которых была столь же объективна и предметна, как и та единственная, которую они успели обжить внутри собственной “единственно верной” онтологии...

Несколько последних дней ушли у него на то, чтобы проверить возможность использования обнаруженного им механизма для исправления ситуации, разворачивающейся за пределами бункера. Увы, к тому времени ему уже стало ясно, что события зашли слишком далеко – текущее положение вещей накопило такой объем каскадных метаморфоз в онтологии, в ментальности и в мироощущении, который уже ничто не способно было исправить. Однако еще сохранялась возможность установления связи с самим локусом вброса троянца. Событийный “где-когда” фрагмент реальности, обрамляющий это событие, мог быть локализован и стать доступным для Брайана – при условии, если ему получится корректно подготовить контекст. Теоретически, это было решаемо.

Допустим, ему удастся найти и вычистить само зерно исходного текста, которое было кем-то вброшено в их мир около года назад. Может и должен ли он попытаться сделать это? Похоже, что других вариантов исправления ситуации уже не оставалось. Человечеству нельзя давать инструмент, сложность которого превосходит сложность целей, для которых оно способно его употребить, или сложность его собственного самоотождествления. Возможно, какое-то другое человечество – менее угнетенное фобиями, направленными вовнутрь себя – оказалась бы более подходящим владельцем этого инструмента. Возможно, оно бы смогло воспользоваться троянцем для поднятия своей экзистенции на новый уровень, находя при этом качественно новые методы решения своих задач, и – что еще более важно! – открывая при этом новые пространства для постановки перед собой новых, ранее недоступных. Наверное, у автора троянца были надежды, что механизмы субконцептов позволят людям расширить палитру тех красок, которыми они рисуют окружающий ландшафт и себя самих, насытить эту картину новыми деталями и оттенками… Однако вместо добавления многообразия мир Брайана использовал этот инструмент для того, чтобы сократить набор используемых полутонов, для того, чтобы избавиться от утомлявшего её изобилия оттенков. Люди предпочли усилить четкость изображения путем повышения контраста и сужения всех доступных им градиентов до минимума…

При этом достигнутый результат всех полностью удовлетворил.

Брайан ощутил, как на него навалилась волна стыда пополам с досадой из-за того, что люди оказались не готовыми как к технологии, так и к самому знанию о троянце. Он сидел на диване, обхватив руками голову, пытаясь справиться с охватившей его дрожью, чувствуя, как горят его щеки под ладонями. Это был коллективный позор, который за все человечество переживал он один – потому что только он один знал о нем. И это не уменьшало этот груз, а увеличивало его: выходило, что они не просто забивали микроскопами гвозди, но сперва расколотили микроскопами все образцы для наблюдений, а затем – собственные лбы… Ведь сам троянец был создан не марсианином, а кем-то из людей, кто был ошеломлен открывшимися ему перспективами и искренне желал поделиться ими со всеми остальными, тем, кто создал этот вызов перед цивилизованным миром, верил в него, верил в людей, верил в установку общества на прогресс и в его умение уберечь себя от катастрофических ошибок. Этот человек искренне полагался на те качества, которые человечество ни раз уже демонстрировало в ходе десятков тысяч лет своего выживания...

К сожалению, оказалось, что автор троянца… ничуть не ошибся. Человечество берегло себя настолько умело, настолько тщательно преследовало цели сохранения собственного гомеостаза, что использовало обнаруженный им инструмент именно так, как могло – по единственно доступному ему назначению. Возможно, это было даже к лучшему. Если бы оно открыло для себя глубинные силы, скрытые в троянце, то совершило бы с собой куда более чудовищные вещи, чем те, которыми предпочло ограничиться. Теперь Брайан почти не сомневался в этом. Как социолог, он отлично понимал главный тезис: человечество – крайне стабильная система. И если ради поддержания своей стабильности ему требуется пожертвовать чем-то, что наивные идеалисты называют “прогрессом”, “эволюцией”, “стремлением к новому” – оно без малейшего сомнения принесет эти жертвы на алтарь самосохранения. Тем более, если в результате этого жертвоприношения эти самые понятия “прогресса” и “эволюции” переосмыслятся таким образом, который позволит обществу и в дальнейшем продолжать любоваться своим отражением в зеркале самоотождествления.

“Да уж, – подумал Брайан, вспоминая персонажей известной пьесы, – человечество имеет все основания быть всегда довольным самим собой”.

Этим утром ему удалось наконец определить эпицентр события – нулевую точку вброса текста. К вечеру он смог установить концепт-маркер на этот локус и сформулировать суб-паттерн, обеспечивающий выход на него… как вдруг до него дошло – кто был автором троянца.

Ему стало ясно, что текст был помещен в исходную точку точно таким же способом, каким он сейчас собирается его удалять – именно поэтому автора так и не удалось установить. Но это было не всё. Троянец был создан и опубликован самим Насу Брайаном. Он не знал, как он это понял, он не мог привести всех аргументов этому объяснению, но у него не было никаких сомнений в том, кто именно создал этот текст. Возможно, это просто открылся его последний смысловой пласт.

Брайан, безусловно, понимал, что это был не лично он – это была несколько другая его версия, из другой реальности мультивселенной – более успешная и доверчивая, более человеколюбивая, более оптимистичная... Наверное, у того Брайана для этих качеств имелись все основания – его реальность, должно быть, соответствовала им в полной мере.

Едва он сообразил это, первым его желанием было установить выход на мир того Брайана. Однако очень скоро он понял, что это было безнадежной затеей – вариант того мира был слишком сложен для этого Брайана. Он вынужден был с сожалением признаться себе, что не способен даже представить себе онтологии автора троянца – она слишком отличалась от его собственной.

Его не удивил этот факт – это была принципиальная ограниченность самого рассудка. По этой же причине ни одно разумное существо не способно обнаружить и распознать проявление какой-либо интеллектуальной деятельности, которая бы превосходила его собственную. Таковы были естественные лимиты самого разума, самой природы рациональности – и с этим приходилось мириться. Собака не понимает, что человек умнее ее, она просто признает его могущество и авторитет в ряде вопросов. Человек никогда не обнаружит результаты когнитивной деятельности, превосходящей его собственную даже на одну ступень. Точно так же любые потуги представить что-либо более совершенное будут изначально обречены – по самому своему определению. Любая такая попытка закончится выхолощенным описанием доступной данности, из которой с неизбежной утратой цельности и последовательности будут искусственно вымараны негативные моменты, не устраивающие наблюдателя по той или иной причине. По-настоящему более совершенный и сложный мир сознанию недоступен – ни чувственному опыту, ни рассудочному мышлению. Всё "лучшее", о чем мы способны мечтать, неизбежно будет оставаться примитивизированной, кастрированной данностью, которая будет слепком, сделанным с того, что окружает нас самих здесь-и-сейчас.

Итак, доступиться отсюда к миру того Брайана было невозможно. В то же время реальность этого Брайана под воздействием троянцев, выхолащивающих онтологию населения до уровня лапидарных формулировок, примитивных, доступных каждому и лишенных полутонов, оказалась превращенной в каменный туннель. Не было никаких сомнений в том, что он вел в глухой тупик, возврат из которого невозможен. В сущности, это были похороны онтологии, лишившейся пластичности, динамичности и свободы эволюционирования. Теперь её высыхающее тело будет медленно каменеть, постепенно превращаться в фоссилию, способную пережить все катаклизмы, устоять перед всеми возмущениями и совладать с самим временем – для того, чтобы когда-нибудь, спустя сотни веков, некий немыслимый в нашей системе представлений исследователь концептуальных систем мертвых цивилизаций смог обнаружить ее, смести с нее пыль щеточкой и, уважительно проведя желтым ногтем по ее поверхности, произнести: “Хорошо сохранилась!”. И поставить ее на полочку рядом с окаменелостями остальных тупиковых ветвей эволюции.

Вечерние сумерки сгущались, решение Брайана медленно созревало, принимая все более четкие очертания. Он поднялся с дивана, служившего ему постелью последние несколько месяцев, и не спеша подошел к столу, на котором его ждали готовые паттерны установления связи с локусом и подготовленный сценарий их использования. Здесь, стоя перед столом и смотря на эти листы бумаги, он поймал себя на мысли, что задействовав их, в сущности, добьется совсем немногого: этим он лишь вернется к точке сохранения в уже проигранной игре. В игре, итог которой был предопределен очень давно – десятки тысяч, если не миллионов, лет назад. Проблема была не в троянце и не в его механизмах – они послужили не более чем лакмусовой бумажкой, тестом, компасом для указания того, какой оборот – рано или поздно, так или иначе – примут события. Они произойдут в любом случае – под воздействием механизмов данного троянца, или созданного кем-то еще, а может быть вообще под влиянием совершенно иных факторов, которые за время существования человечества встречались несчетное количество раз, и могут встретиться в любую минуту. Что, в сущности, произвел этот троянец? – всего лишь раскрыл концовку, развернул спойлер, очертил границы сюжетной линии, осветил тупик в туннеле, продемонстрировал сценарный вектор, способный быть отыгранным силами данной актерской труппы в рамках данного театра. Какой смысл отматывать ленту назад только из-за того, что тебе не понравился сюжет или характеры персонажей? Это не изменит – ни их, ни финал комедии. С троянцем или без него, их действия будут продиктованы неизменными шаблонами, которые категорически не приемлют изменений. Они сумеют предотвратить любое воздействие, способное поколебать их онтологию, их парадигму самоощущения, их обжитый шаблон реальности.

Он без малейшего сожаления разорвал свои наброски, положил обрывки на тарелку с остатками ужина и сжег их. Затем порылся в рюкзаке и извлек оттуда набор отверток. Выключил ноутбук, снял его заднюю крышку, извлек из него пластину жесткого диска. Несколько ударов молотком превратили её в крошево.

Брайана уже больше не интересовала цель, которую он преследовал, вбрасывая троянца год назад: было ли это продиктовано стремлением дать человечеству шанс диверсифицировать онтологию или же он хотел продемонстрировать факт невозможности использования этим человечеством и ненужности для него этого шанса? Все это уже не имело значения.

Избавившись от ноутбука и прибрав мусор, Брайан подобрал со стола “Occam Tactical” – свой походной нож, еще хранивший на себе следы недавнего приготовления рагу из баклажан с перцем. Затем наклонился к распределительному щитку и щелкнул тумблером, управлявшим дизель-генератором бункера. Мерное тарахтение, раздававшееся в конце коридора, захлебнулось и стало затихать. Около минуты он стоял, ни о чем уже не думая и не переживая, просто дожидаясь, пока в бункере не наступит полная тишина.

Брайан посмотрел на часы: было ровно 8:30, половина девятого – пора принимать решение, откладывать дальше нет никакого смысла. Его ноги, споткнувшись о стул, сделали два неуверенных шага к выходу. Не замечая этого, он думал о том, что каждый человек до последнего будет стремиться сохранить свое мироощущение, свой образ жизни, сопротивляясь любым попыткам насильственно лишить его дорогих ему паттернов, важной ему онтологии – он сам представлял собой пример этого. Брайан не отрицал, что лишь волей обстоятельств оказался в положении, когда ему не оставалось ничего иного, кроме как искать новые грани и найти их… Но можно ли условия, в которых оказался он сам, расценивать как решение, приемлемое для всех? Вопрос риторический.

Еще пара шагов. Чем дальше размышлял Брайан, тем очевиднее становилась для него бессмысленность каких-либо действий. Несмотря на то, что он был единственным в мире, кто знал о механизмах, отравивших цивилизацию, и кто мог их отменить, он отлично понимал, что это было бесполезно, поскольку цивилизация была обречена оставаться такой, какой она есть. Нельзя быть вылеченным от самого себя.

Он медленно, словно пробираясь сквозь густую среду, преодолел туннель бункера, добрался до конца и остановился перед огромной ржавой дверью, напоминавшей ворота старого шлюза. Прочная, тяжелая, она висела на четырех толстых литых петлях, украшенная двумя вентилями-замками, которые располагались, как принято в военных убежищах, в двух точках: один на уровне колен, второй – над головой. Тот, что был сверху, давно заржавел и никогда не использовался, но нижний вентиль Брайан месяц назад зафиксировал в крайнем положении, зная, что никто снаружи не вознамерится проверять прочность этой двери на слом.

Стараясь не смотреть на лезвие, Брайан переложил нож в правую руку, взялся за рычаги и медленно повернул их против часовой стрелки, выдвигая засовы из железобетонных пазов, полных затхлой воды. Червячная передача противно повизгивала, осыпая его руки ржавой крошкой, Брайан смотрел на уходящие в пазы фиксаторы, ощущая при этом, как на него наваливается какая-то невыносимая усталость. Полдюжины оборотов хватило, чтобы полностью разблокировать замок – теперь дверь можно открыть как изнутри, так и снаружи. С поднявшихся засовов медленно капала вода, отдаваясь неприятным звуком, напоминающим неторопливый отсчет.

Толстая грубая скоба, служившая захватом для открывания двери, находилась непривычно высоко – прямо перед глазами, рядом с литой табличкой “ОТКРЫВАЕТСЯ ВНУТРЬ”. Оглядев напоследок дверь, он поднял руку, прочертив полумрак острой кромкой Occam’а, на мгновение непроизвольно зажмурился, словно готовясь к резкому свету после полумрака бункера – хотя отлично знал при этом, что снаружи его ожидает ночь – затем, преодолев себя, резким взмахом руки открыл в туннеле выход.

© Валентин Лохоня, 2021

публикация на сайте автора: https://nonnihil.net/#horizon