На берегу тёмно-зелёного моря

На берегу тёмно-зелёного моря

Падение.

Кажется, оно длится годы.

Я растворяюсь в своем одиночестве, таю, становлюсь все меньше и меньше. Исчезаю.

Мой скучный мир: длинные пустые коридоры, стерильный белый свет, все системы функционируют исправно. За окнами вечная ночь. И чёрная звезда, определившая мою судьбу…

Здесь тихо. Тишина приучила меня не шуметь. Иногда я вспоминаю музыку, которую слушал раньше. Она звучит только у меня в голове – Yeah, I`ve been watching me fall… Голос как натянутый нерв, тяжелые гитарные риффы. Пароксизм отчаяния.

Порой отчаяние становится невыносимым. Тогда я ухожу…

…волна за волной, волна за волной…

Тёмно-зелёное, как малахит, море. Небо – синее и гладкое, словно ламинированное пластиком.

Её волосы были как солнце – огненно-рыжие. И кожа цвета меди. В глазах отражалось море.

Море волновалось.

А мне так хотелось, чтобы она была счастлива. Как был счастлив я. Это чувство переполняло меня, и все вокруг было совсем особенным: море, небо, солнце. И мне казалось, что я тоже стал особенным, что я могу всё, что угодно. Могу желать несбыточного.

- Я всё сделаю для тебя, - сказал я. – Всё, что захочешь.

- Правда? – Она очень хотела поверить мне. И чего-то боялась.

- Конечно.

- Я хочу, чтобы ты был со мной.

Я обнял её, поцеловал.

- Я с тобой.

- Всегда был со мной, - горячо прошептала она. – Вот так, как сейчас. Всегда-всегда-всегда. Я боюсь, что ты вдруг исчезнешь, уйдёшь…

- Куда же я уйду?

- Ну… ты ведь иногда уходишь.

- Но я же возвращаюсь.

- Я боюсь, что однажды…

Я ощутил что-то, чего никогда не испытывал раньше. Боль. Особенную боль где-то под сердцем.

- Почему ты плачешь? – спросила она, взглянув мне в лицо. – Из-за того, что я сказала?

- Это просто брызги, - улыбнулся я, смахнув слезы.

Она схватила меня за руку, поднесла ладонь к своим губам, лизнула.

- Солёные…

- Я буду с тобой, - сказал я, задыхаясь. – Всегда…

Желать несбыточного.

Остановить мгновение.

Наверное, я бы смог – если бы смог остановить сердце.

Только мне это не позволено…

Сламбер. Все та же старая штука – бегство от реальности. Подключаешься – и входишь в реку воспоминаний снова, и снова, и снова…

Иногда мне кажется, что от него только хуже.

Но что ещё мне остается, кроме залитых искусственным светом пустых коридоров и непроглядной тьмы за окнами?

Я смотрю в эту тьму, смотрю до боли в глазах и вижу тёмно-зелёное море, ветер гонит волну за волной, бросает солёные брызги в её мокрое от слёз лицо. Она стоит на берегу, её платье трепещет, словно белый флаг. Она смотрит на горизонт, туда, где зелёное море соединяется с синим небом; её губы шевелятся. Я слышу её голос:

- Всегда-всегда-всегда. Ты обещал…

Обещал. Но не сдержал обещания…

Я хотел бы сказать, маяк дал мне искажённый сигнал.

Я хотел бы сказать, чёрная звезда захватила меня в плен.

Я хотел бы сказать, прости...

До неё, стоящей на берегу тёмно-зелёного моря, бездна световых лет.

Звёздная канарейка

В космосе все пути кружные. По прямой никто не летает, потому что по прямой – это как гнаться вслед за уходящим светом, то есть слишком далеко и долго. Порой так далеко, что и за всю жизнь не угонишься.

Клаус мне несколько раз пытался объяснить, отчего так выходит: звезды движутся, пространство тоже движется, и если хочешь куда-то попасть за разумное время, то правильно лететь в точку лакши. То есть туда, куда приближается пункт назначения. Я всё равно ничего из его объяснений не поняла. Уж такая я непонятливая – мне всего девять лет, и я никогда не ходила в школу. В Ганлоя нет школы, куда можно ходить далитам. Да и зачем эта школа? Далиты родились, чтобы делать тяжёлую и грязную работу. Это дхарма.

У Клауса, надо сказать, просто нечеловеческое терпение. Это потому, что он – не человек, хотя и очень похож. Белый старик в дорогом костюме, плешивый и в очках. На вид – настоящий сахиб из Нью-Дели. Его таким сделали специально, чтобы он мог ходить среди обычных людей и не привлекать к себе особого внимания. Хотя Мукеш, который продал меня за десять тысяч рупий, был готов торговать с кем угодно, хоть с иностранцами с запада, хоть с ракшасами из нараки. Лишь бы ему платили хорошую цену.

Клауса к Мукешу подослали Шкипер, Рико и Ковальски. Они, конечно, не ракшасы, однако и на людей также мало похожи. Потому что они – чужеземцы, млеччха из системы Мимоза. По-настоящему их зовут совсем не так, только мне те настоящие имена и не выговорить. Поэтому я их так назвала, они не против. Кажется. По ним сказать сложно. На вид-то они потешные, неуклюжие такие, пухленькие, ходят вразвалку. Но палец им в рот не клади.

Если честно, я их побаиваюсь. Но не так, как в первое время, совсем чуточку. Тогда, пока у Мукеша держали, сильнее боялась, не знала, кому меня продадут, что со мной сделают. Молилась, чтобы в Нью-Дели отвезли, в какой-нибудь богатый дом – бельё стирать, посуду мыть, прибираться. Только бы не покалечили, чтобы побирушкой сделать, на улице милостыню просить. Я слышала, что попрошаек нарочно калечат, увечных жальче и подают им охотнее. А ещё, слыхала, бывают такие лекари, что глаза вырезают. Или сердце...

– Поедешь с этим сахибом, – велел Мукеш. – Будешь делать всё, что он скажет. Иди.

Куда деваться, пошла. Старик возле машины стоял, на солнцепёке, как будто совсем жары не чувствовал. На меня посмотрел внимательно, спросил:

– Как тебя зовут?

– Чидья.

– Птичка, значит, – кивнул старик. – Меня зови Клаус. – Глаза у него были питоньи, от такого взгляда вмиг цепенеешь. – Не бойся, Чидья. Садись в машину.

И заднюю дверцу открыл, словно какой-нибудь госпоже.

Не знаю, сколько мы ехали, потому что я уснула в дороге. Сначала, хоть и переживала, а всё в окошко поглядывала, ведь никогда ещё не бывала нигде, кроме Ганлоя. Слонов один раз увидела, ничего интересного. А потом и вовсе задремала, дорога была очень уж долгая…

Я и представить не могла, куда меня отвезёт белый сахиб на своей чёрной машине. Не в Нью-Дели, не в Мумбаи, даже не в Америку. Гораздо дальше. Так далеко, что и в голове не укладывается.

В общем, Клаус отвёз меня прямо на небеса. Правда-правда! Только это не те небеса, которые сварга. Клаус сказал, что эти небеса называются космос и простираются намного дальше Полярной звезды. И вверх, и вниз, и во все стороны. И всюду звёзды, звёзды – столько, сколько в самую звёздную ночь не увидишь. А возле многих звёзд живут разные чужеземцы, у некоторых есть особые небесные виманы, что летают от одной звезды к другой.

Вот и я очутилась на вимане чужеземцев, путешествующих среди звёзд. И жутко было, и интересно в то же время. Просто голова кругом, какое всё странное и непонятное. Клаус от меня ни на шаг не отходил. Что надо – объяснял, от чего не надо – огораживал. Тогда я уже поняла, что никакой он не сахиб, а вроде как наукар, прислуживающий чужеземцам. Потом стала гадать, зачем я сама чужеземцам понадобилась. Не виману же прибирать, она огромная, как дворец, мне бы с такой работой и не управиться. А тут для этого приспособлены такие железные черепашки, повсюду ползают – и по полу, и по стенам, даже по потолку. Чудные, огоньками перекликиваются. Ещё и воздух после них прохладнее делается.

Самое удивительное, что мне свою комнату отвели. Ведь у меня никогда своей комнаты не было. А тут и телевизор, где кино разное и мультфильмы. И книжки с рисунками. Читать я не умела, зато могла разглядывать картинки. Но больше я любила рисовать сама. Клаус специально принёс мне целый ворох бумаги и много цветных мелков. Я часами напролёт рисовала и при этом напевала песенки, которые слышала в своей деревне. Шкипер, Рико и Ковальски приходили смотреть, как я рисую. Я их тоже нарисовала. По-моему, им понравилось, эти рисунки они забрали себе.

Тогда я всё-таки набралась смелости и спросила, зачем я им понадобилась.

Шкипер, Рико и Ковальски долго молчали, переглядываясь друг с дружкой. Я уж думала, что они совсем ничего не ответят. Но потом Шкипер всё-таки пробурчал что-то неразборчивое. Клаус мне пояснил, что млеччха на их межзвёздной вимане необходим шубханкар, особый такой талисман. Без шубханкара они никуда.

Ну совсем странно: какой я им шубханкар?

Что это означает на самом деле, я поняла, когда мы углубились в туманность Угольный Мешок.

До этого вимана как будто плыла по звёздной реке, сверкающей, словно Ганга под полуденным Солнцем. Я часто приходила в галерею, где был прозрачный свод, чтобы полюбоваться на блистающие небеса. Шкипер, Рико и Ковальски на звёзды не смотрели. Они, наверное, всякого повидали за время странствий, привыкли. Иногда со мной был Клаус, он рассказывал мне про космос и про обитателей звёздных систем, указывал на звёзды и говорил, как они называются. Он как будто знал их все наперечёт. А я, как заворожённая, смотрела на искрящуюся россыпь и не особенно вслушивалась в то, что Клаус мне говорил. Всё равно многое из его рассказов было мне непонятно. Кажется, он догадался, потому что стал реже ходить со мной в галерею и донимать своими монотонными историями.

А потом, в одночасье, нас словно накрыла глухая ночь, небеса заволокли непроницаемые чёрные облака, и сияние звёзд померкло. Лишь несколько багровых огней, как угольки, тускло мерцали из бездны.

Я стояла на галерее и смотрела в темноту широко распахнутыми глазами. Не знаю, где были Шкипер, Рико и Ковальски. Должно быть, кто-то из них управлял виманой, кто-то был занят другими делами. Но и неизменный Клаус вдруг куда-то запропастился. Я была совсем одна и дрожала от страха.

В окружавшем виману зловещем мраке таились чудовища. Они будто сами были сотканы из мрака и принимали разные пугающие формы. То виделись злобными крокодилами, терпеливо поджидающими добычу в глубине чёрного омута. То становились гигантскими мохнатыми пауками, плетущими липкие сети. То превращались в холодный клубок ядовитых змей, извивающихся с омерзительным шелестом.

Я оцепенела от ужаса, застыла, как камень, просто не могла пошевелиться. А леденящая, жуткая тьма подбиралась всё ближе, ближе. Это была сама смерть…

И я закричала.

Закричала громко, изо всех сил, просто, чтобы отогнать страшную тьму. И всё кричала, кричала, кричала. Дрожа, заливаясь слезами. Кричала, пока хватало дыхания.

Когда я, совсем обессиленная, падала на пол, под потолком вспыхнули тревожные красные огни, и по всей вимане пронзительно зазвенела сирена.

Я проснулась у себя в комнате. Освещение было тусклое, ночное. Клаус сидел в углу, неподвижный, как изваяние слона-диггаджи.

– Мне приснился страшный сон… – начала было я, но замолкла. Очень сильно болело горло, я едва могла шептать.

Неужели?..

– Это был не сон, – подтвердил Клаус.

– А что это было? – спросила я шёпотом, чувствуя, что снова начинаю дрожать.

– Нападение нишичаров, – сказал Клаус. – Мы ожидали его, но не так скоро. Нишичары – давние и злейшие враги млеччха. Таятся в тёмных глубинах Угольного Мешка, рыскают по беззвёздным закоулкам. Если вимана млеччха оказывается в пределах досягаемости их патрулей, нишичары обстреливают её лучами смерти антака. На дальней дистанции антака убивает млеччха медленно, постепенно и неотвратимо. И абсолютно незаметно, как отравленный воздух. А нишичары потом захватывают мёртвую виману. Нам известен только один способ им противодействовать – шубханкар. Как оказалось, человеческие дети до определённого возраста способны улавливать излучение антака. Некоторые – на очень большом расстоянии. Они ощущают его. Они чувствуют неконтролируемый страх. Они кричат и плачут, тем самым предупреждая млеччха о грозящей опасности.

– Это не просто страх, – сказала я. – Это такой ужас, ты не представляешь.

– Верно, – согласился Клаус. – Не представляю.

– Не знаю, смогу ли я перенести это снова, – сказала я еле слышно. – В другой раз от такой жути я, наверное, вовсе помру.

Клаус помолчал, рассматривая меня своим немигающим взглядом. Затем обронил:

– Не исключено.

Вот оно как. Глупая наивная Чидья. Могла и раньше догадаться, что у чудесной сказки есть оборотная, мрачная сторона. И с чего я вообще взяла, что Шкипер, Рико и Ковальски приняли меня в свои ряды, считают пусть не ровней себе, но всё же своей? На самом деле они совсем не такие дружелюбные ребята. Что я себе напридумывала? Разве можно забыть, что я – далит? Как я могла быть настолько дерзкой, как смела надеяться? Для таких, как я, не существует звёздных небес без страданий…

Я еле сдержалась, чтобы не заплакать.

– Как её звали?

– Кого?

– Ту, что была здесь до меня. Ваш предыдущий талисман.

И опять Клаус ответил не сразу. Словно мысленно советовался, можно ли отвечать на этот вопрос.

– Сяо Няо, – сказал он наконец. – В переводе с путунхуа означает…

– Птичка, – закончила я вместо него.

Мне не нужен был перевод, чтобы понять. Кому, как не мне, было знать, что это означает.

Птичка.

Маленькая испуганная птичка.

Поколение, не достигшее цели

У Генки прозвище Кибер, потому что однажды он забрался в хозлюк для автоматов да так там и застрял. Целая бригада техников его вызволяла, провозились с ним, наверное, часа четыре. Достали чуть тёпленького и были очень рады, что живой, даже почти не ругали. Ну, пожурили немного. Сан Саныч потом Генку спрашивал, зачем тот в хозлюк полез. Генка ответил, что хотел через технические коммуникации пробраться в капитанскую рубку.

– В рубку? – недоумённо переспросил Сан Саныч. – Через коммуникации?

– Ага, – подтвердил Генка.

– Смело, – сказал Сан Саныч. – Проползти километр на брюхе через тоннели, где даже киберам тесно – очень смело. Хотя и глупо. Ненароком заплутаешь в коммуникациях, не там свернёшь – и вместо капитанской рубки можешь попасть в энергоблок. И тогда одним антисептиком на ссадинах не обойдёшься, придётся ещё лишние рентгены из организма выводить.

Генка покраснел, засопел и ничего не ответил.

– Так что же тебе понадобилось в капитанской рубке? – продолжил выведывать Сан Саныч.

– Ну, это… – сказал Генка, потупившись, – на звёзды хотел посмотреть.

Сан Саныч наш наставник с пяти лет. Знает нас как облупленных, его не проведёшь. И терпения ему не занимать.

– Звёзды, значит. Как мне думается, ты что-то не договариваешь. На звёзды из галереи можно любоваться сколько хочешь. Верно, Юра?

Я кивнул. На галерее, которая ведёт из интерната в оранжерею, есть широченное обзорное окно из модифицированного суперльда. Совершенно прозрачное, смотри не хочу. Но на что там действительно любоваться, я не понимаю. Сколько себя помню, вид в окне всё тот же: чёрное-пречёрное небо, а на нём мелкие огоньки, с одного края голубые, с другого – красные. И вчера было то же самое, и год назад, и десять…

– Я хотел посмотреть, куда летим, – сознался Генка.

Сан Саныч как будто даже растерялся, повернулся ко мне.

– Неужели вы забыли всё, о чём я рассказывал вам на уроках астрономии?

– Глизе 667, – заученно отчеканил я. – Система из трёх звёзд. На орбите красного карлика Глизе 667C существует предположительно от четырёх до шести планет. Из них, как минимум, две планеты земного типа в зоне обитаемости…

– А вдруг мы сбились с курса, – упрямо сказал Генка. – Со старта почти шестьдесят лет прошло, а наш «Авангард» всё летит и летит. Вот я и хотел посмотреть, узнать, насколько ещё далеко.

Сан Саныч как-то вмиг сделался очень печальным, и я вдруг подумал, что ему, должно быть, очень много лет. Наверное, за пятьдесят. Может даже пятьдесят девять. До нас у него было уже четыре поколения учеников.

Вздохнув, он тихо сказал:

– Далеко. Ещё очень далеко, Гена.

– А сколько?

Сан Саныч нахмурился и долго не отвечал, как будто подсчитывал в уме. Потом всё же сказал, сколько.

В названную цифру сложно было поверить. Точнее – не хотелось…

У Генки неплохая успеваемость почти по всем предметам, но до отличника ему далеко. Как говорят многие преподаватели, Генке не хватает собранности. А я ему даже немного завидую, Генке всё даётся играючи, и он мог бы стать первым в классе, если бы только захотел. Раньше меня даже приводили ему в пример, но мне приходилось добиваться своего упорством. Впрочем, в последнее время я стал немного сдавать, и отметки у меня уже не блестящие. Сан Саныч даже пытался поговорить со мной по душам, спрашивал, что со мной творится. Я сказал, не знаю.

Я и в самом деле не знаю. Просто что-то изменилось, и школьные успехи перестали иметь главное значение. Иногда я думаю, какой вообще в них смысл? Ради чего мне стараться?

Сан Саныч, судя по некоторым уточняющим вопросам, решил, что у меня девчонки на уме. Не то чтобы он совсем был неправ…

Есть одна девчонка. Вернее сказать, даже две девчонки. И лучший друг Генка. В общем, всё крайне непросто.

Одну зовут Ника. Она выше всех других девчонок в классе, почти одного роста со мной. У неё чёрные волосы до плеч и холодные глаза, похожие на две льдинки. Она редко улыбается, и только иногда, когда думает, что никто не видит, бросает короткие взгляды на Генку, тогда льдинки в её глазах тают. По-моему, это замечаю только я. Генка не замечает точно. Я хотел ему рассказать, честно, но что-то меня останавливает. Мне кажется, ему это неинтересно, его голова сейчас занята проблемами космической навигации. У Генки есть гениальная теория, что в космосе прямой путь вовсе не самый короткий. То есть нужно держать направление не на путеводную звезду, а на точку пространства, где эта звезда окажется в определённый момент времени. Ага, он до сих пор считает, что мы летим не туда. Гонимся, по его словам, за уходящим светом.

Пару раз, на уроках, я видел, как Ника пишет записки, а потом рвёт их на мелкие клочки. Нетрудно догадаться, кому она их пишет. Жалко, что не мне. А Генка дурак, конечно. Хотя и очень способный. Может быть, когда-нибудь он вычислит самые правильные координаты и значительно сократит нам путь до цели.

Я снова стал ходить на галерею, к смотровому окну. Выбираю время, когда там никого не бывает. Если долго стоять без движения, автоматика гасит потолочные лампы, оставляя только тусклые дежурные светильники. Я прижимаюсь лбом к прохладному льду окна, гляжу на колючие звёзды в бездонной черноте, думаю…

– Часто здесь бываешь?

Я оглянулся.

Варя. Тоже из нашего класса девчонка. Неприметная такая, тихая, почти ни с кем не разговаривает. На уроках отвечает, если только спросят, сама ни за что руку не поднимет. Мы на химии сидим за одной партой. Было дело, я помогал ей расписать уравнения химических реакций.

– Иногда, – сказал я. Зачем соврал, сам не знаю.

Она подошла, встала рядом. Примерно на таком же расстоянии, как мы за партой сидим.

– Красивые, – сказала Варя. Коснулась окна пальцем, спросила: – А почему вот тут звёзды сплошь голубые, а вон там – красные?

– Эффект Доплера, – пояснил я. – Релятивистское смещение длины световой волны. В эту сторону мы летим, соответственно звёзды к нам приближаются, и их свет сдвигается в синюю часть спектра. А от тех звёзд мы отдаляемся, поэтому для нас они видятся красными.

– Почти поняла. – Она вздохнула. – Естественные науки мне с большим трудом даются. Слишком сложные.

– Так не забивай голову.

– Надо. Я после школы хочу на врача выучиться. А там химия на вступительных, и в школьном аттестате хорошие оценки тоже нужны.

– Ясно.

– А ты уже решил, на кого пойдёшь?

– Нет. Пока не решил.

– Как так? Профориентация уже совсем скоро?

– Да не знаю я! – сказал я с досадой. – Что ты ко мне пристала? Наставник меня выспрашивает, теперь ты ещё.

– Ты способный, не то что я, – сказала Варя. – По-хорошему тебе завидую.

– Было бы чему завидовать. Это Генка способный, настоящий талант. А я – так, только хорошо запоминаю, что в учебниках написано.

– Нет-нет, правда. Ты ведь можешь многого добиться, если захочешь.

Ну вот, и она туда же. Я всё это сто раз слышал. И от Сан Саныча, и от школьных преподавателей. Надоело. Я со стуком приложился лбом к окну. Крепко зажмурился. Но продолжал видеть эти проклятые звёзды. Неизменные, вечные.

– Ты что? – воскликнула Варя. – Зачем?

– Вот именно, – сказал я. – Зачем? Ради чего стараться? Чего я могу тут добиться? Знаешь, мы всего лишь промежуточное поколение, летим через космос неведомо куда. А я один из многих, которые никогда не достигнут цели.

Варя подошла ближе, протянула руку, погладила меня по голове. Давно так никто со мной не делал. Это было так неожиданно и приятно, что я совершенно потерялся.

– Глупый, – сказала она тихо. – Способный, но всё равно глупый. На самом деле все так живут: просто летят через космос неведомо куда. И неважно – на «Авангарде», на Земле или на другой планете.

Потом она ушла, а я остался. Продолжил смотреть на звёзды.

Было над чем подумать.

Вечно живые

Он понял: не выберется.

Колоссальный атмосферный вихрь накрыл его маленький кораблик, захлестнул и понёс. «Стриж» рвался вверх, бился в силках чудовищного притяжения. Ревел бешеный ураган; бурые клочья облаков скручивались в жгуты, наматывались на блистер кабины. Перегрузка уже превысила 20g и росла, компенсаторы перестали справляться. Двигатель надрывался на полной тяге; весь корабль вибрировал и звенел. А пилот рычал сквозь зубы, стиснутые до хруста. Во рту было солоно от крови, в глазах прыгали алые символы критических сообщений, оставляя на сетчатке кровавые следы. Система пошла вразнос. Он понимал, что всё безнадёжно: двигателю «стрижа» не хватит мощности, ему самому не хватит сил удержать управление – но не сдавался. Он никогда не сдавался.

Но не выдержал «стриж», у всякой техники есть предел прочности…

Как будто лопнула чересчур туго натянутая струна – баммм! – та самая струна, которой он был привязан к небу. Его швырнуло вниз, в сторону, закрутило… Словно тот старый джет – тогда, в тот пасмурный мартовский день. Значит, точно – конец… Со страшным скрежетом рвался металл, на блистере вспыхнули молнии трещин…

Ураган разодрал «стрижа» на части.

В последний миг пилот увидел под собой истинный облик чужого мира, его жуткое нутро.

Сверкающую рубиново-чёрную бездну.

Он очнулся, словно кто-то извне щёлкнул выключателем. Сразу открыл глаза. Комнату наполняли охристо-бурые сумерки; блёклый свет струился от большого, в половину стены, окна. Воздух был холодный и тёмный, словно стоячая вода в сентябрьском пруду. Под потолком сонно бормотал кондиционер, убаюкивал. Только вот сны снились тяжёлые…

Память абсорбировала последние фрагменты воспоминаний, сохранённых Нусом, а затем заново вписанных в модифицированную ДНК реплицированного тела. Пришло осознание: кто он и где.

Юрий поднялся, подошёл к включённому окну. Протянул руку – пальцы погрузились в изображение, как в воду, затем коснулись твёрдой гладкой поверхности.

«Скиапарелли». Станция на орбите Марса, четыреста семьдесят километров над экватором. Транспортный узел на межпланетной трассе. Орбитальная перевалочная база. Основной сервер марсианского домена. Хаб.

Окно транслировало проекцию с омматидий нижнего обзора. Полная иллюзия обзорного иллюминатора, даже лучше. Превосходная детализация. Марс, подрумяненный сбоку, неторопливо проворачивался внизу, похожий на мятую ржавую бочку.

Какая прозаическая аналогия. Юрий хмыкнул, покачал головой, удивляясь собственным невесёлым мыслям.

Странно, куда подевалась космическая романтика и восторженный энтузиазм по поводу пыльных тропинок далёких планет? Должно быть, всё осталось в прошлом, в двадцатом веке.

А ведь кто-то верил в караваны ракет, что помчатся вперёд от звезды до звезды…

Он переключил окно на верхний обзор. Звёздное небо медленно кружилось, будто на лекции в планетарии. Водолей, Пегас, Козерог, Южная Рыба. В зените, вместо Полярной звезды, Фомальгаут – так уж сориентирована ось вращения станции.

Помнится, в Саратове был планетарий. На Чернышевского, в здании бывшей церкви. Церковные своды неплохо подходили под демонстрацию небесных картин…

Того планетария давным-давно нет.

Юрий отвернулся от окна, сбросил с себя розовую хламиду, которую полагалось считать пижамой, достал из шкафчика новенький, с иголочки костюм, переоделся. Глянул на себя в зеркало. Костюм смахивал на футуристическую интерпретацию лётного кителя. Пуговички блестящие, погончики какие-то непонятные. Застёжка на брюках – вообще отдельная история. Ладно, привыкнуть можно. Зато ткань очень приятная на ощупь. Он застегнулся на все пуговицы, вышел из каюты.

Кольцевой коридор, опоясывающий всю станцию по окружности, был разделён на пятнадцатиметровые отсеки с герметичными переборками. Когда-то похожим образом строили подводные лодки – считалось, что это повышает надёжность конструкции и шансы на выживание экипажа в случае аварии. «Скиапарелли» проектировали довольно давно, во времена второй волны межпланетных пилотируемых полётов. Искусственная гравитация, создаваемая вращением станции, вносила некоторый разлад в восприятие: глазам казалось будто пол слегка загибается кверху, и дверь в дальнем конце коридора немного накренилась вперёд. Однако, по мере приближения, дверь выравнивалась и вставала вертикально. Такой вот фокус. Надо только не смотреть под ноги при ходьбе, иначе начнешь спотыкаться на каждом шагу.

Дверь в переборке сдвинулась в сторону с негромким пневматическим вздохом. Из ближайшей каюты, распахнутой настежь, доносились меланхолические гитарные переборы. Юрий переступил через комингс, подошёл и заглянул в каюту.

Комаров, одетый в такую же розовую пижаму, лежал на кровати с гитарой на животе, лениво пощипывал струны. Гитара выглядела как музейный экспонат – поцарапанная, с облезлой декой. А если заглянуть внутрь корпуса через резонаторное отверстие, то можно разглядеть пожелтевшую бумажку с надписью «Ленинградская фабрика музыкальных инструментов». Превосходная реплика, на молекулярном уровне неотличимая от оригинала. Под стать владельцу.

Комаров скосил глаза на вошедшего, не поздоровался, только сменил мелодию и пропел:

– А Гагарина зря обидели, принесли похоронку матери…

– Володя! – сказал Юрий с упрёком.

– Что, Юра? – отозвался Комаров.

– Перестань.

– Да ладно тебе. Хорошая же песня.

Владимир взял ещё один аккорд.

– Кто летал – тем бояться нечего, кто летал – тот с заданием справился…

И внезапно замолчал, прижал струны ладонью.

Не справился, понял Юрий. Недаром оба мы здесь. А Жора Добровольский со Витей Пацаевым где-то на полпути к Сатурну. Слава Волков как засел на обратной стороне Луны, так и сидит. Чем там занимается – непонятно, и не поговоришь с ним толком. А Комаров улетел на Меркурий…

– Произошёл корональный выброс, – ответил Владимир на незаданный вопрос. – Небольшой кусочек Солнца улетел в пространство. Знаешь, когда всякая каменная мелочь в поясе вулканоидов стала вспыхивать и взрываться, и через пояс пошла настоящая огненная волна, – это было даже красиво. До жути красиво. Представляешь?

Юрий вспомнил последние мгновения падения в юпитерианскую пучину. Это было и страшно, и завораживающе одновременно. Он кивнул.

– Представляю.

– А теперешним не понять, – сказал Владимир с тоской. – Сидят у себя на Земле, как пингвины, боятся задницу от планеты оторвать.

– Это наша задача, – сказал Юрий. – Ведь это мы мечтали о космосе. И нам дали второй шанс.

– У них такая техника, столько всего есть, – продолжал Владимир, как будто не слыша товарища. – Ты видал, как их отцы Марс перепахали? Эти громадные геодезические купола и яблоневые сады? Просто сказка. А дорогим товарищам потомкам ничего такого как будто и не надо. В голове не укладывается, они же теперь практически бессмертны. Могли бы к звёздам полететь, а вместо этого отдались на попечение какому-то кибернетическому супермозгу. Словно в какой-то дрянной фантастической книжке, что я читал сто пятьдесят лет назад.

Он с досадой махнул рукой.

– Ты же сам знаешь, отчего так вышло, – сказал Юрий. – Это их плата за бессмертие. Полноценную аутентичную психоматрицу Нус может считать только из ноосферы. Тем, кто улетает с Земли, нужно вживлять трансмиттер, чтобы не потерять контакт. А у нынешнего поколения имплантаты не в моде…

– Зато у них в моде пластическая коррекция и ювенильная терапия, – возразил Владимир. – Они просто помешаны на телесном совершенстве. Такие все идеальные, молодые и красивые – даже подходить боязно, не то что разговаривать. Смотрят на тебя, как на неандертальца. Нарциссы.

Юрий пожал плечами.

– Ну, не все же они такие. Вот Крогиус, например, не такой.

– Точно, – согласился Владимир, – Крогиус – наш человек, нормальный. Потому что он ещё в двадцатом веке родился, он понимает…

Крогиус не понимал. Вернее сказать – не хотел понимать. Да, ему нужны рисковые, бесстрашные парни, под них создана новая программа космических исследований. Но он предпочёл бы иметь дело с людьми, которые способны адекватно оценить риск и благополучно возвращаются, а не с теми, что безрассудно кидаются в ураган неизвестно зачем… Он печально взирал на Юрия сверху вниз, с высоты своих ста девяноста, и даже не сердился, кажется, просто был огорчён.

Они стояли в оранжерее, втроём. Над цветами вились и жужжали специальные генномодифицированные пчёлы. Из кустов доносилось щебетание птиц, которых на самом деле тут не было. Птицы на станции не прижились, их пространственная ориентация сбоила, они не могли здесь летать, разбивались о стены… В зарослях деловито копошились киберы, старательно подравнивали расползающиеся побеги. При искусственном освещении оттенок у зелени был неземной. Росло тут много разного; сосредоточившись, Юрий мог бы вызвать из памяти название каждого растения в оранжерее, но сейчас ему было не до того.

– Там был странный объект, – сказал Юрий, оправдываясь, – В гало, на внутренней границе кольца.

– Спутник, – сказал Крогиус без особого интереса. – Их у Юпитера столько – не сосчитать.

– Это ниже предела Роша, – возразил Юрий. – Спутников на такой низкой орбите не бывает.

Крогиус вздохнул.

– Бывает. Но не слишком долго. У Юпитера мощное тяготение. Воздействует на пролетающие мимо объекты, меняет их траектории. Это могло быть кометное ядро. Или троянский астероид. Такие объекты вращаются вокруг Юпитера какое-то время. В конце концов падают и сгорают в атмосфере. – Он жестом фокусника поднёс ко рту сжатый кулак, затем резко раскрыл ладонь. – Фух! И нет больше спутника.

Выходит, рисковал он понапрасну. И машину зря погубил…

– Ну и отправляли бы автоматы вместо нас, – буркнул Юрий.

Владимир бросил на него короткий косой взгляд, но от замечаний воздержался.

– Да, – сказал Крогиус сухо. – Разумеется. Автоматы.

И замолчал, как будто задумался. Юрий смотрел на него, ждал пояснений. Он чувствовал, как внутри зреет глухое раздражение – и на Крогиуса, и на самого себя. Словно ляпнул по недомыслию глупость, а какую – непонятно.

– Мы отправляем автоматы, – снова заговорил Крогиус. – Это умные машины, очень умные. Сами исследуют, сами обрабатывают информацию, сами её сохраняют. Такое у них назначение. А у вас – другое.

– Да? – спросил Владимир. – И какое же?

– Нужно лететь на Луну, – сказал Крогиус. – Там всё узнаете.

О Луне у Юрия были два совершенно разных воспоминания, никак не сочетавшихся друг с другом. Одно, совсем давнее, было про забавную рожицу в ночном небе, которая хитро ухмылялась и будоражила детское воображение. А в другом, взрослом и прозаическом, Луна смахивала на унылый полупустой вокзал: длинные гулкие коридоры, высокие сводчатые потолки, всюду искусственный свет. Юрий бывал здесь трижды, но на поверхность так ни разу и не выходил. Не довелось.

Вот и на этот раз было то же самое. Челнок, ведомый автоматикой, опустился на посадочную площадку пассажирского терминала. Очень мягко, недопитый кофе в чашке, что стояла перед Крогиусом, едва колыхнулся. К люку ещё не пристыковали крытый трап, а Крогиус уже поднялся с места и зашагал к выходу. Юрий и Владимир потянулись вслед за ним. Кроме них, других пассажиров не было, салон челнока был совсем пустой.

В зале для прибывающих их встречал Слава Волков в компании очаровательной кареглазой смуглянки.

– Прошу знакомиться, – сказал Вячеслав. – Мои друзья – Юрий и Владимир. А это – Калпана. Мы с ней, как оказалось, коллеги.

– Здравствуйте, – сказала Калпана, тщательно выговаривая каждую букву. И широко улыбнулась. Улыбка у неё была ослепительная, на киловатт. – Рада встрече.

– Мы тоже, – сказал Юрий, улыбаясь в ответ.

– Уж мы так рады, так рады, – подхватил Владимир. И упрекнул Волкова: – Что же ты, Слава? Совсем забыл старых друзей. Не звонишь, не пишешь. Хоть бы открыточку прислал.

– Какую открытку? – растерялся Вячеслав. – Сейчас же всё через сеть.

– Точно, – сказал Владимир с сарказмом. – Я и забыл…

Юрий пихнул его в бок.

Калпана в лёгком замешательстве переводила взгляд с одного космонавта на другого; её нарядная улыбка поблекла.

– А где же ваши друзья, – осведомился Крогиус. – Они к нам присоединятся?

– Да, конечно, – ответила Калпана. – Только немного позже. Они задерживаются, Хьюстон затянул с брифингом.

– О! – сказал Владимир. – Прямо чем-то родным повеяло. Брифинги, летучки, оперативки. Всякое такое.

– Слава, может ты объяснишь, зачем мы сюда прилетели, – спросил Юрий.

Волков посмотрел на Крогиуса, словно испрашивал разрешения. Крогиус одобрительно кивнул.

– Я лучше покажу, – сказал Вячеслав.

В старых фантастических книжках ракеты были похожи на гигантские снаряды – остроносые металлические болванки, выстреливаемые в эфирные пространства. Стереотип настолько прижился, что настоящие ракеты на заре космической эры выглядели почти так же. Первые полёты были именно на таких…

Махина, блестевшая под лучами прожекторов на стартовой площадке восьмого терминала, выглядела словно овеществлённый сон чокнутого сюрреалиста. Словно океанский лайнер, вздумавший эволюционировать в реактивный самолёт, но не остановившийся на достигнутом, а продолживший мутировать дальше – в нечто невообразимое…

– И что, этот пепелац действительно может летать? – спросил Владимир скептическим тоном.

Вячеслав дёрнул плечом, нахмурился и смолчал.

– Разумеется, может, – ответила Калпана вместо него. – И очень быстро. Она круче, чем «Энтерпрайз».

– Она? – удивился Юрий.

– «Заря», – пояснил Вячеслав. – Так называется этот корабль.

– А позывной-то знакомый, – сказал Владимир.

– Очень знакомый, – кивнул Юрий.

– Ну, если быть точным, название расшифровывается как «звездолёт аннигиляционный релятивистский ядерный», – пояснил Вячеслав.

– Звездолёт? – переспросил Юрий, моментально ухватив главное. Он обернулся к Крогиусу, который стоял спиной к окну и наблюдал за космонавтами. – Значит, это и есть наше назначение?

– Да, – кратко ответил Крогиус.

Владимир оживился.

– И когда нас пустят за рычаги?

– За рычаги? – Крогиус недоумённо поднял брови, уточнил: – В смысле, когда вас допустят к управлению новейшим звездолётом?

– Точно, – сказал Владимир. – Страсть как хочется опробовать.

Юрий, не удержавшись, хмыкнул.

– Скоро, – сказал Крогиус без особой определённости. – Сначала необходимо обновить ваши знания. Корабль новый, экспериментальный.

– Фабрикатор ещё нужно установить и загрузить бэкапы с генетическими образцами всех членов экипажа, – добавил Вячеслав. – А то мало ли что, сами понимаете. И Жору с Витей надо дождаться.

– Заправлены в планшеты космические карты, – пропел Владимир и хлопнул Юрия по плечу.

– А маршрут? – спросил Юрий.

– Проксима Центавра, – сказал Крогиус. – Для начала.

С Луны ушли на ионных ускорителях, на малой тяге. Поднялись над плоскостью эклиптики. Зависли в миллионе километров от Земли, чтобы ввести последние коррективы в навигационную машину и обменяться последними сообщениями с Крогиусом. Всё происходило довольно обыденно, по-деловому, без особого пафоса. На прощание Крогиус пожелал «Заре» удачи.

С капитанского мостика, подключённый в корабельную систему связи с командирскими привилегиями, Юрий видел и слышал сразу весь экипаж. Владимир, Георгий и Ричард в кабине управления. Виктор, Илан и Уильям у навигационной машины. Вячеслав и Калпана на контроле реактора. Лорел и Дэвид в медицинском отсеке. И Майкл в рубке связи. Одиннадцать человек, он сам – двенадцатый. Или первый, как посчитать.

И все уникальные в своём роде. Реликты космической эры. Единожды покинувшие родную планету, обречённые каждый раз уходить всё дальше…

– Ну что? – спросил он. – Готовы?

Экипаж «Зари» в один голос ответил, что готовы. Ну разумеется, как же иначе.

Хотя никто не знал, что их ждёт.

– Вперёд летит ракета, летит быстрее света, – напевал Владимир потихоньку, вполголоса, как будто сам для себя. – А в ней сидит Гагарин, отличный русский парень.

То ли он хотел Юрия приободрить, то ли сам нервничал, несмотря на показную браваду.

Юрий улыбнулся. И, махнув рукой, сказал:

– Поехали.

Сокровища Сьерра-Морено

Воздух был как горячий кисель – густой, вязкий. Застревал в ноздрях, и приходилось дышать, широко разевая рот, выкусывать каждый вдох зубами, с усилием проглатывать. На языке оставался сладковатый привкус агавы, от которого уже тошнило.

Хорошо хоть климат-контроль, встроенный в пончо, пока справлялся со зноем. Впрочем, и это ненадолго – ещё часа четыре максимум, пока не поднимется второе солнце. И тогда точно каюк.

Леониду вспомнилась прошлая переделка, блокада в ледяном аду Хель. В промороженных до хрустального звона небесах дрейфовали насыщенные летучим газом циклопические айсберги, угрожающе нависали над головами. Попавший в окружение гарнизон медленно, день за днём вымерзал и сходил с ума. Леонид поддерживал бойцов, как мог. Говорил, что они непременно выберутся из лютой передряги, умрут когда-нибудь потом, где-нибудь в другом месте, под жарким солнцем. А ведь он не был ни командиром, ни капелланом, ни психологом, ни даже врачом. Он был всего лишь санитаром. Ветераном, прошедшим пару войн на дальних рубежах Галактики. И в тот раз он снова оказался в числе тех немногих, кто всё-таки выбрался живым. А теперь, видимо, настало время исполниться второй половине данного зарока…

Судьба, не иначе. Раз за разом попадать в опасные переделки, оказываться на грани между жизнью и смертью.

Но в этот раз ничего не предвещало вроде бы…

После эвакуации с Хель Леонида отправили в реабилитационный отпуск на Баху. Он сам напросился в местечко, где потеплее. Вдобавок это было самое распоследнее захолустье в обитаемом секторе. То, что надо для ветерана с посттравматическим стрессовым расстройством.

Две недели Леонид прожил в фактории, затем раздобыл себе мула, нагрузил необходимыми припасами и отправился странствовать по предгорьям Сьерра-Морено. Если бы он знал местность получше, то ходил бы по проверенным путям. Но, то ли на беду, то ли на удачу он забрёл в довольно дикие места. И наткнулся на недавнюю стоянку с погасшим костром. Там был один из местных, едва живой, связанный по рукам и ногам. Его явно кто-то долго мучил, прижигая тело углями, а затем бросил умирать.

Так-то оуки – народ не злобный, простой. В гневе, конечно, могут за нож схватиться, но изощрённая жестокость у них не в чести. Но, видать, от пришлых-форастеро понабрались всякого.

Впрочем, и среди форастеро люди бывают разные.

Отправляясь в дорогу, Леонид забыл взять с собой соль, но вот аптечку – не забыл. И опыт по оказанию врачебной помощи у него был уникальный. В общем, раненому оуки посчастливилось попасть в правильные руки.

Леонид не стал задерживаться на стоянке. Те, кто пытал оуки, могли вернуться, чтобы довершить начатое. Неизвестно, кто это был. Неизвестно, сколько их было. Леонид не собирался ввязываться в безнадёжную стычку, таких у него было больше, чем хотелось бы.

Леонид сверился по картам и отправился в Барранкас, поселение оуки возле южного края каньона. До него было ближе, чем до фактории. Он шёл пешком, ведя в поводу мула, нагруженного раненым. Оуки был тощий, как щепка, и весил едва ли больше мешка с кукурузой. За всю дорогу до поселения он не проронил ни слова, ни даже стона, хотя раны наверняка доставляли ему сильнейшую боль, несмотря на сделанный Леонидом укол.

Себе Леонид тоже вкатил дозу боевого коктейля. Благодаря инъекции он смог прошагать за ночь почти тридцать миль без остановки. С рассветом они вышли к окружённому араукариями посёлку.

– Барранкас, – сказал Леонид.

Оуки кивнул.

– Здесь есть больница? – спросил Леонид.

Раненый разлепил закушенные губы и еле слышно ответил:

– Нет.

– А врач? Лекарь какой-нибудь?

– Я покажу дорогу.

Хижина на окраине мало отличалась от загона для скота. Леонид привязал мула у покосившейся изгороди, помог раненому сползти с седла и доковылять до порога. Дверь оказалась не заперта; внутри никого не было. Стол, лежанка, очаг. Под потолком висели сухие пучки душистой травы.

– Чей это дом? – спросил Леонид, заранее догадываясь, каким будет ответ.

– Мой, – сказал оуки.

– Ладно. А постоялый двор тут есть?

– Ты можешь остаться здесь, форастеро. Только заведи мула под навес и дай напиться. Колодец с другой стороны дома.

– Конечно, – сказал Леонид. Ему уже доводилось слышать, будто оуки живучи как кошки, но всё равно он не мог просто оставить раненого и уйти.

Леонид не думал, что сделал что-то особенное. Просто помог раненому человеку, только и всего. Но Элиас, видимо, считал иначе. Он присматривался к своему спасителю весь остаток дня, прежде чем назвать своё имя. После того, что с ним случилось, ему явно было нелегко довериться чужаку.

А Леонид просто оставался рядом, пока заживали у оуки раны. И не задавал лишних вопросов. В конце концов Элиас сам рассказал, что приключилось в холмах.

Начал он издалека.

– Ты ведь знаешь про Кровь Вакато?

– Да, – кивнул Леонид.

У оуки было много преданий про Вакато. Он был их легендарным вождём и героем. Чуть ли не полубогом, если бы оуки верили в богов. Кровью Вакато назывался красный нефрит особой породы – не просто красный, а словно с искрой внутри. Якобы обладал чудодейственной силой, мог исцелять раны и продлевать жизнь. Среди форастеро такой камень ценился особо, и немало отчаянных охотников за сокровищами нашли в горах свою погибель. Неприхотливые прямодушные оуки, склонные к простому быту, не могли понять страсть, что одолевала прилетевших со звёзд. Порой чужаки делали очень плохие вещи, даже убивали. Убивали ради камней – ну разве не безумие?

– А про Пещеру Отшельника? – спросил Элиас.

– Вроде бы нет, – ответил Леонид неуверенно.

– Про Алчного Альберта?

Вот эту поучительную сказку о чужаке-форастеро, которого свёл с ума красный нефрит, Леонид слыхал.

В Сьерра-Морено Альберта привели истории про Кровь Вакато. Он был хорошим скалолазом и не погиб в первую же вылазку в горы. Однако и желанных сокровищ не нашёл и снова отправился искать тайные пещеры. Через полгода его кожа приобрела бронзовый цвет, совсем как у оуки. Но его глаза оставались такими же синими, как вода в горном озере. Раз за разом он уходил и возвращался – опять ни с чем. Но, в конце концов, ему посчастливилось найти заветную пещеру с Кровью Вакато. Или не посчастливилось, как посмотреть. Альберт не вернулся обратно. Нефрита было столько, что унести всё ему было не под силу. И оставить сокровище он тоже не мог, даже на время. Красный нефрит обратил его в своего пленника. Оуки говорят, будто Алчный Альберт до сих пор сидит в той пещере, стережёт Кровь Вакато. А расхитителей, что приходят разграбить его сокровища, без всякой жалости казнит боевыми ножами легендарного вождя.

Всё это сказки, конечно. С тех пор, как Альберт сгинул в горах, больше ста лет прошло. Люди, в отличие от легенд, не бессмертны…

– Я знаю, где находится эта пещера, – сказал Элиас. – Я был там. Отшельник позволил взять мне немного Крови Вакато. Взамен я должен был принести ему дары. Он давно не пил мескаль.

Леонид стоило трудов сдержать усмешку. Он не хотел, чтобы Элиас обиделся, увидев его скепсис.

– Я пришёл в факторию, чтобы поменять камни в лавке одного форастеро. Большая лавка, много товаров. Когда тот форастеро увидел Кровь Вакато, у него загорелись глаза и затряслись руки. Он всё спрашивал, где я нашёл камни, обещал много разных красивых вещей. Но мне были нужны только заряды для ружья и соль. В Барранкасе за это можно раздобыть хороший мескаль, много. Я взял, что нужно и поехал домой. А форастеро отправил вслед за мной троих своих подручных. Они нагнали меня на полпути. Схватили, жгли огнём, чтобы я рассказал, где взял камни. Они тоже оуки, но уже давно живут в фактории, привыкли думать как форастеро.

Элиас горестно покачал головой.

– Я не сказал им. Знал, что они меня убьют. Но я думал, что если умру, то пусть уж они ничего не получат от моей смерти.

– Мало кто способен выдержать пытки, – сказал Леонид.

– Я могу пройтись по улице, даже когда на небе светят Роха и Бланка, – заявил Элиас. Потом всё же прибавил: – Правда, недалеко.

– Это не значит, что огонь жжёт тебя меньше, чем других, – заметил Леонид.

– Верно, – согласился Элиас. – Как бы там ни было, они отступились. Бросили меня умирать и вернулись в факторию. Однако, думаю, тот форастеро остался недоволен результатом.

– Тебе нужно быть осторожным. Когда до них дойдут известия, что ты выжил, они могут повторить попытку.

– Теперь я буду настороже.

Следующим вечером Леонид засобирался в факторию.

– Скажешь мне имя того форастеро? – спросил он у Элиаса.

– Зачем?

– Думаю, он должен ответить за то, что сделал.

– Он ответит, что его там не было. Слово против слова. Ничего из этого не выйдет.

– Как знать…

– Нет, – сказал Элиас твёрдо.

– Ну и не говори, – сказал Леонид. – Я уже знаю, какой ты упрямый. К тому же, как мне помнится, в фактории только одна большая лавка.

– Не нужно, – сказал Элиас. – Я отплачу иначе. Я отведу тебя к Пещере Отшельника, и мы возьмём столько камней, сколько увезёт твой мул.

– Разве Алчный Альберт не будет против? – Леонид не удержался от сарказма. – Я слышал, он бывает весьма суров к тем, кто трогает его сокровища. Вроде какого-то бедолагу даже ножами всего истыкал.

Элиас хитро усмехнулся.

– Я поговорю с ним. Уверен, что сумею его задобрить.

Позже Элиас прошёлся по соседям и знакомым в посёлке, выпросил пару лошадей и кое-какие припасы. Ночью они отправились в путь. Света звёздной реки было достаточно, чтобы различать дорогу.

Размеренное покачивание в седле и монотонная мелодия, сплетённая из скрипа упряжи и тумканья лошадиных копыт, погрузили Леонида в некое подобие транса. Они ехали, и ехали, и ехали, а плоскогорье оставалось всё таким же. И горы как будто нисколько не приблизились.

Но так только казалось в темноте. К рассвету Элиас и Леонид добрались до предгорьев Сьерра-Морено. И направление тоже переменилось: из Барранкаса они выезжали на закат, а теперь восход был на левой руке, немного впереди.

Элиас то и дело оборачивался, поглядывал назад. Леонид тоже оглянулся и успел заметить, как что-то сверкнуло на солнце. Это было очень похоже на блик, отражённый линзой бинокля.

– Кто-то в Барранкасе проболтался, – промолвил Элиас.

– Думаешь, нас преследуют? – спросил Леонид. – Может быть, просто кто-то едет в ту же сторону.

Элиас покачал головой.

– Здесь не самые оживлённые места. Эти люди едут за нами, специально. Думаю, те самые люди, которые хотят найти Пещеру Отшельника.

Леонид ощутил холодок внутри. Пока лишь фантом того леденящего чувства обречённости, которым он проникся на Хель. А казалось, в здешнем жарком климате оно растаяло без следа…

– И что теперь? Вернёмся?

– Нет, – сказал Элиас. – Мы не можем возвращаться этой же дорогой. – Он опять посмотрел назад. – Они отстают от нас на пару часов, может, даже больше. Мы должны успеть.

– Куда успеть? – не понял Леонид. – Что успеть?

– Впереди ущелье, – указал Элиас. – Пещера Отшельника там. Но снизу, с тропы, её не видно. Мы сделаем небольшую остановку, чтобы подняться на скалу. Потом поедем дальше. Когда преследователи доберутся до ущелья, мы уже будем на другом его конце. Они наверняка продолжат гнаться за нами, но так и не узнают, что проехали мимо места, которое ищут.

Ущелье, заполненное прохладным сумраком, было как природный лабиринт в скалах. Путь превратился в едва угадываемую тропу, усеянную крупными валунами и обломками камней. Без опытного проводника тут можно было блуждать до скончания века.

– Здесь, – сказал Элиас.

Леонид огляделся по сторонам. Горные склоны и слева, и справа. Ничего похожего на пещеру.

Элиас поднял руку, указал куда-то наверх.

– Пещера там, выше того уступа. Отсюда её не увидеть.

Он спешился, стреножил лошадь. Крест-накрест повесил за спину ружьё и заплечный мешок, набитый горлянками с мескалем. Ружьё у него было древнее, времён первых поселенцев.

– Ты можешь пойти со мной, если не боишься. Или можешь подождать меня здесь, с лошадьми.

«Он меня подначивает, что ли? – удивился Леонид. – Быть того не может. Всё равно я не верю в старца, охраняющего пещеру сокровищ». Усмехнувшись, он спросил:

– Замолвишь за меня словечко перед Отшельником?

– Конечно. – Элиас встряхнул свой заплечный мешок.

Подъём по склону оказался необыкновенно тяжёл и продолжался, наверное, час. Леонид явно переоценил свои физические кондиции. Как и Элиас, впрочем.

Взобравшись, наконец, на уступ, Леонид привалился спиной к скале. Ноги дрожали, лёгким не хватало воздуха. А чёртов оуки тянул его дальше, указывая на прорезавшую скалу расщелину.

– Нужно подниматься выше. И поскорее, у нас мало времени.

Леонид только помотал головой, он никак не мог отдышаться. А склон чем выше, тем забирал круче.

Элиас кивнул и принялся подниматься по расщелине. Он был как геккон, что способен бегать по отвесной стене. У Леонида, наблюдавшего за восхождением снизу, даже голова слегка начала кружиться. Он опустил голову и взглянул с высоты на излом ущелья и расстилавшееся перед ним плато.

В отдалении было заметно движение. Ленту пыли, розовую в утреннем свете, и едва различимые точки почти у самого горизонта. Воображение само дорисовало всадников, едущих размашистой рысью.

– Элиас! – позвал Леонид, задрав голову вверх. – Элиас!

Оуки был уже в верхней части расщелины, у края нависающей скалы. Он замер, посмотрел вниз. Леонид показал рукой в сторону плато.

– Спрячься! – крикнул Элиас, затем продолжил подниматься. Через минуту он скрылся из виду за краем скалы.

Прятаться? Куда тут спрячешься? Уступ был покатый, от силы шагов десять в длину и пару шагов в ширину, а с краёв и того меньше. И спуститься вниз нипочём не успеть. Начнёшь суетиться на таком крутом склоне – как пить дать свернёшь себе шею.

Натуральная западня.

«Зря я поддался на уговоры, – подумал Леонид. – О чём только думал? Жажда сокровищ внезапно одолела, как и других? Видимо, это проклятие форастеро…»

Он распластался на уступе, достал из кобуры пистолет. Вот уж не думал, что в отпуске ему понадобится оружие, однако с пистолетом, по армейской привычке, не расставался.

Две обоймы, тридцать зарядов. В принципе, против шести противников хватит. Только, конечно, они не будут стоять как мишени в тире.

Леонид повернулся на бок, взглянул наверх. Позвал вполголоса:

– Элиас.

Оуки не отозвался.

Ладно.

Леонид придвинулся ближе к краю уступа, стал смотреть вниз. Преследователей уже видно не было, должно быть, они вьехали в ущелье, на время скрывшись из виду.

Красное солнце начало припекать, в лицо повеяло жаром. Леонид нахлобучил шляпу до самых бровей.

Прошло полчаса, может, больше.

Внизу, на тропе, показались всадники. Шестеро, они ехали цепочкой. Предпоследний выделялся ростом и одеждой, на голове у него был щегольской белый стетсон. Форастеро.

Сверху грянул выстрел, по ущелью прокатилось гулкое эхо.

Элиас, похоже, не целился. Пуля ударила в камни в стороне от тропы. Всадники проворно повыпрыгивали из сёдел, укрылись среди скал и крупных валунов, начали беспорядочно палить в ответ. Леонид не двигался. Стреляли наугад, пули били в скалы далеко в стороне и выше.

– Не стрелять! – послышался крик, перекрывающий выстрелы. – Не стрелять!

Над одним из валунов показалась рука, размахивающая шейным платком.

– Эй, боец, скажи своему чокнутому другу, чтобы перестал по нам палить! Стрелок он никакой, но не хотелось бы получить шальную пулю.

Боец? Торгаш из фактории оказался неплохо осведомлён о том, кто такой Леонид. Очевидно, в фактории тоже хватало болтливых языков.

Леонид приложил ладонь ко рту и крикнул в сторону, чтобы голос отразился от скалы:

– Ничего не могу обещать. Он очень сердит на твоих парней.

– Ну, погорячились слегка. – Белый стетсон вышел из укрытия, по-прежнему держа платок в поднятой над головой левой руке. Правая рука расслабленно висела вдоль бедра, рядом с кобурой. С расстояния черты его лица едва было можно различить, но Леонид был готов поклясться, что предводитель ухмыляется. – Он такой несговорчивый, кого угодно выведет из себя.

Следом за форастеро появился один из подручных-оуки, указал стволом ружья на уступ, где лежал Леонид. Форастеро кивнул, его ухмылка стала шире.

– У меня к вам обоим деловое предложение. Уверен, вы не сможете от него отказаться. Спускайтесь по-хорошему и бросайте оружие. Потом можете валить на все четыре стороны, мы ничего вам не сделаем. Будете в фактории, заходите ко мне в магазин, сделаю вам персональную скидку.

Леонид, разумеется, не поверил ни единому слову.

– Заманчивое предложение, – ответил он уклончиво. – Мне нужно подумать.

– Думай. Только не слишком долго. Скоро над горами поднимется Бланка и напечёт тебе голову. Мы-то можем переждать здесь, внизу, в тенёчке. А вечером поднимемся, чтобы поглядеть на ваши вяленые тушки.

Леонид переложил указательный палец со скобы на спусковой крючок. Дистанция до цели была метров пятьдесят или чуть больше. Пожалуй, он смог бы всадить в мерзавца пару пуль. Когда-то ему доводилось попадать в цель и с большего расстояния. Сложность, однако, была в том, что лично ему преследователи не сделали ничего плохого. Чёртовы принципы…

Белый стетсон помедлил, ожидая ответа. Не дождавшись, пожал плечами, повернулся спиной и что-то приказал своему подручному. Тот замешкался, озирая склон, где засели Леонид и Элиас. Форастеро повторил приказ, коротко и с нажимом. Затем скрылся за валунами. Из-за камней боязливо выбрались остальные подручные-оуки, собрали разбредшихся лошадей, увели в укрытие. Никто по ним не стрелял.

Жара придавила его, словно крышка раскалённой сковороды. Леонид чувствовал себя карасём, которого бросили жариться живьём. Пот заливал глаза, кружилась голова. Скалы, дрожащие в мареве знойного воздуха, потеряли ясность очертаний. Всё плыло и казалось нереальным.

Хотелось глоток воды. И глоток воздуха – холодного, морозного. Верните меня обратно на Хель…

Леонид услышал шорох, дробный стук осыпающихся камешков. С трудом перевалился на бок, посмотрел наверх.

Кто-то спускался по расщелине. Фигура виделась нечёткой и неправдоподобно большой.

– Элиас?

Человек не отозвался. Одет он был совсем не так, как Элиас, в какое-то старое, изношенное тряпьё. Он ступил на уступ, обернулся. Лицо его оказалось скрыто маской из тёмного серебра, изображавшей воинственный лик Вакато. В прорезях маски сверкали бешеные глаза. Ножи в ножнах висели у него на поясе, ножи в ножнах были у него на бедрах.

Человек в маске перешагнул через замершего Леонида, не обратив на него никакого внимания, и принялся спускаться в ущелье. Он сходил по крутому склону с грацией горного льва.

Снизу грянуло несколько выстрелов, которые не произвели на человека в маске никакого эффекта. Видимо, у стрелков дрожали руки, и они не могли взять верный прицел. Шальная пуля снесла шляпу у Леонида с головы. Ему показалось, что его сунули головой прямо в печь, пышущую огнём…

Он очнулся от льющейся на лицо холодной воды. С трудом разлепил глаза. Элиас склонился над ним и поливал водой из горлянки. Заметив, что Леонид очнулся, дал ему пить. И только утолив жажду, Леонид ощутил, как немилосердно жжёт лицо. Он коснулся пальцами щеки и тихонько зашипел от боли.

– Ты выглядишь хуже, чем я, когда мы впервые встретились, – заметил Элиас. – Кожа форастеро плохо переносит свет Бланки. Это ничего, кровь Вакато поможет тебе исцелиться.

– Аптечка. – Леонид поднял голову, огляделся. – Где моя аптечка? Там есть нужное лекарство.

– Здесь. – Элиас подошел к лошади, достал аптечку из седельной сумки.

– Как я оказался внизу? – запоздало удивился Леонид. – Как ты сумел меня сюда притащить?

– Не я, – покачал головой Элиас. – Отшельник.

Ну да, как же. Столетний старик перенёс вниз по крутому склону тяжеленного мужика.

– А наши преследователи? – спохватился Леонид.

– Они уехали.

– Просто уехали?

– После того, как Отшельник покарал жадного форастеро. Он пронзил его пятью ножами. По одному в каждую руку и каждую ногу, и еще один – прямо в сердце. Он всё ещё лежит там, рядом с тропой, – махнул рукой Элиас. – Можешь сходить и посмотреть.

– Потом, – сказал Леонид. – Попозже.

– Оуки, что помогали жадному форастеро, раскаялись. Отшельник отпустил их, чтобы они рассказали другим, что бывает с теми, кто зарится на сокровища.

«Конечно, они не станут рассказывать о том, как перепугавшись ряженого в маске, прирезали своего главаря, – подумал Леонид. – Вот так и рождаются легенды в простых душах. Достаточно нацепить на себя чужие лохмотья и страшную маску…»

И всё же что-то его беспокоило. Что-то мешало поверить в такую примитивную трактовку. Только он никак не мог понять, что именно.

– Отдыхай, – сказал Элиас. – Впереди целая ночь. Утром мы снова пойдём к пещере, и теперь нам не нужно будет спешить. Утром ты увидишь Отшельника.

– А то я его не видел, – сказал Леонид. – Признаюсь, ты меня удивил. Не знаю, как это пришло тебе в голову, но представление с маской Вакато ты устроил отличное. Даже меня проняло. Что уж говорить про твоих соплеменников. Где ты нашёл эту маску, в пещере?

– Не понимаю, о чём ты толкуешь, – нахмурился Элиас, исподлобья глядя на Леонида чёрными глазами.

А у Леонида внезапно перехватило дыхание. Он наконец понял, что именно не давало ему покоя.

Тот яростный взгляд сквозь прорези в серебряной маске. Глаза были пронзительно-голубыми.

Словно вода в горном озере.

Иона

Светило в бледно-лиловых небесах было чахлое, анемичное. И грело скупо, едва-едва. Ему как будто не хватало собственного тепла, оно зябко куталось в тонкие обрывки облаков. С моря тянул слабый, едва ощутимый бриз. Тяжелая, свинцово-серая вода лениво колыхалась, хлюпала между громадных чёрных камней.

Кроме сонного плеска холодной тёмной воды, ничто не нарушало покоя. Берег был восхитительно пуст. Только небо, море и камни. Комбинат с его гудящими машинами и грохочущими механизмами остался в трех километрах позади. Посёлок с чрезмерно активными и излишне общительными людьми был в двух километрах впереди. Иона не спешил возвращаться.

Каждый погожий день, направляясь в посёлок после отработанной смены, Иона забредал сюда, на мыс, сложенный из чёрных скал и выдающийся в море на добрую сотню метров. Ему нравилось это уединённое место, наверное потому, что больше никто сюда не ходил. Остальные поселенцы, обслуживавшие комбинат, предпочитали пользоваться ховером. Они не находили никакой прелести в многокилометровых пеших прогулках при повышенной силе тяжести да вдобавок с постылым респиратором на лице. Да и на что там смотреть, на берегу – на голые камни? на пустое море?

В то, что Иона видел в море медузу, никто не верил. Всем было доподлинно известно, что планета безжизненна. Во всяком случае, была таковой до недавних пор. Биологи трёх исследовательских экспедиций обшарили Энигму со всем полагающимся тщанием, но не обнаружили на планете абсолютно ничего, даже примитивных микроорганизмов. Какие уж тут медузы, им просто взяться неоткуда. А Ионе, должно быть, просто привиделось что-то в море. Кусок пластика, или пена, или ещё что. Может быть, он местного пьянящего воздуха надышался – респиратор был криво надет, или по какой другой причине, мало ли. Тридцать процентов кислорода и пять с половиной процентов закиси азота – весьма специфический коктейль.

Только Иона никогда не нарушал запрет снимать респиратор. Не то что некоторые в посёлке, что вечером выходят на улицу без масок, «подышать свежим воздухом». Иона вообще не любил нарушать установленные правила, это было не в его характере. И он точно знал, что медуза ему не привиделась. Иона видел её ещё много раз, но уже не стал никому об этом рассказывать. Однажды выставил себя на посмешище, хватит.

А уж если выяснится, что он с этой невозможной медузой разговаривал…

Ну, что значит разговаривал? Как люди со своими домашними питомцами говорят – с кошками там, или с собаками. У Ионы в детстве была черепаха, так он с ней беседовал. Вот и с медузой примерно так же, только мысленно. Иона рассказывал ей всё, что в голову взбредёт. Про черепаху, которую пришлось племяннице отдать, когда в академию поступал. Как пилотом мечтал стать, звёзды ночами снились, но в пилоты его учиться не взяли, потому что психологический профиль не соответствует. Да и ладно, на механика выучился, с техникой-то гораздо проще, чем с людьми, понятнее. Вот только ржавеет тут, на Энигме, всё железо со страшной силой. А с людьми бывает сложно, особенно с Алевтиной, которая здесь психолог, и отчего-то цепляется постоянно со всякой ерундой, словно прицепиться больше не к кому, народу же в посёлке полно, чуть не двести человек.

Полупрозрачная перламутровая клякса в две ладони размером тихонько покачивалась на волнах. Ионе казалось, что она его внимательно слушает. А если и нет – неважно.

Однако их свидания случались не каждый день. Помнится, когда Иона рассказал в посёлке про медузу, один только Михаил отнёсся к его словам всерьёз. Михаил был Ионе двоюродный брат, знал его с детства и верил, что Иона зря придумывать не станет. Он попросил показать, где именно Иона видел загадочную медузу. На другой день Иона отвёл Михаила на мыс. Они простояли на ветру полчаса; медуза так и не показалась. Михаил, устав ждать, набрал в склянку воды для каких-то биологических анализов, на том дело и кончилось. На другой день медуза приплыла как ни в чём не бывало. А через день, когда Иона на всякий случай взял с собой фотокамеру, хитрюга снова где-то спряталась. Случались дни, когда погода портилась, поднимался сильный ветер, волны отчаянно бились о прибрежные камни и перехлёстывали через мыс. В такие дни Иона сам держался подальше от моря. Но в хорошую погоду он приходил непременно. Стоял на берегу, ждал. Иногда медуза, которой по авторитетному мнению учёных здесь никак не могло быть, появлялась. Иногда – нет. Тогда Иона просто стоял на берегу, смотрел на волны и думал о том, что хорошо бы иметь катер, небольшой, с которым можно управиться в одиночку, уплыть в открытое море, чтобы совсем не было видно берега и чтобы ни единой души поблизости, а ночью выходить на палубу и смотреть на звёзды. Здесь просто удивительные звёзды...

На запястье трепыхнулся браслет. Входящее сообщение. Иона посмотрел, удивился. Сообщение было официальное, из администрации, предписывало явиться к самому Старостину.

Борис Старостин был местный наиглавнейший начальник, и зачем ему вдруг понадобился рядовой механик Мокеев, Иона не представлял. Проступков он за собой не помнил, а про историю с медузой все уже почти и забыли, даже шутки шутить перестали. Что-то стряслось, наверное, было у Ионы тягостное предчувствие.

Он бросил напоследок быстрый взгляд на пустую морскую воду и заторопился в посёлок.

Предчувствия Иону не обманули. Хотя неприятности подкрались совсем с неожиданной стороны.

– Значит так, Мокеев, – сказал Борис Старостин. Он недовольно хмурился, было заметно, что разговор его тяготит. Говорил он тяжёлыми словами, словно зачитывал резолюцию. – Администрацией принято решение досрочно прекратить ваше пребывание на планете. По медицинским показаниям.

– Как так? – недоумённо спросил Иона. – Я же не болел ни разу и на здоровье никогда не жаловался…

Старостин остановил его нетерпеливым жестом.

– Психолог Неверова представила своё заключение. Согласно её наблюдениям в вашей психике происходят тревожные изменения. Она настаивает, что вам необходим восстановительный курс в земных условиях.

Ох уж эта Алевтина! Сам Иона никаких тревожных изменений в своей психике не замечал.

– Но я здоров…

– Докторам виднее, – сказал Старостин. – Да ладно, парень, всякое бывает. Тут ночью на небо посмотришь и уже умом тронуться можно. Вернёшься домой, отдохнёшь на курорте – и всё нормализуется. – Как-то совершенно незаметно он переключился на доверительный дружеский тон. – Короче так, твой сменщик на завтрашнем челноке прилетает, а ты тем же челноком на орбиту отчаливаешь. Лайнер послезавтра уходит, на выходные будешь дома. Ну, чего раскис? Радоваться должен.

Только вот Иону такая перспектива совсем не радовала. Ему нравилось здесь, на Энигме. Нравилось лиловое небо, и блёклое светило, и холодное море, и чёрные камни на берегу. Но больше всего – те самые ночные звёзды, которые пугали Старостина. А мысль о многолюдных земных курортах вгоняла Иону в тоску.

– Ладно, иди давай, – сказал Старостин, давая понять, что разговор окончен.

Иона отправился в свои одноместные апартаменты на краю посёлка. Даже не дом, временное пристанище. Комната шесть на четыре, индивидуальный санузел, окно с видом на пустынное плато и далёкие горы, чернеющие на горизонте. Солнце висело низко, уже почти касаясь острых вершин, небо стало фиолетовым, в вышине зажигались ранние звёзды.

Иона разогрел в печке ужин, поел, не обращая никакого внимания на вкус блюд. Использованную пластиковую посуду бросил в утилизатор. Заменил фильтры в респираторе.

Пока он занимался всеми этими делами, снаружи совсем стемнело. Иона оделся потеплее и вышел на улицу.

Смотреть на звёзды.

Иона не мог понять людей, которые боялись лишний раз взглянуть в здешнее ночное небо. Как можно пугаться такой невероятной красоты?

Сверкающая звёздная река, раскинувшаяся на полнеба. Мириады солнц, горящих в бескрайней пучине мрака. Чем дольше смотришь в эти космические глубины, тем больше открывается взору. Упоительная бездна завораживает, манит к себе. Зовёт.

Ночное небо Энигмы заставляло Иону вспомнить свои детские сны. Тогда ему тоже грезились звёзды. Не та скудная россыпь искр, что видна на земном небе по ночам. Нет, ему снились далёкие пространства, заполненные звёздным светом, раскалёнными клочьями космического газа, облаками тёмной материи. Тогда он был уверен, что непременно станет пилотом и всё это увидит наяву. Наивные детские мечты…

– Так и знал, что найду тебя здесь, а не дома.

Голос был знакомый. Иона опустил голову, взглянул на подошедшего. Михаил, стянув респиратор под подбородок, ухмыльнулся и продолжил:

– Если ночью посреди улицы стоит человек, задрав башку к небесам, – то это, конечно, Иона.

– Это в последний раз, – буркнул Иона из-под респиратора.

– Да, слышал уже, – сказал Михаил. – И хотел бы помочь, да не могу, я в этом деле ничего не решаю. Алечка на славу постаралась. Но ты тоже хорош. Неужели было так сложно ублажить её разок-другой?

– Ну… – Иона не нашёлся с ответом. Он даже покраснел, но в темноте этого было не видно. Впрочем, Михаил и так обо всём догадался.

– Вот именно. Лопух ты, братец.

– А я думал, это из-за истории с медузой, – сказал Иона.

– История с медузой выеденного яйца не стоит, – сказал Михаил. – Мало ли у кого какие идеи завиральные. Вот у нас один геолог утверждает, что Энигма в недавнем прошлом была подвергнута терраформированию. Иначе, говорит, никак не объяснить кислородную атмосферу.

– И что?

– И ничего. Продолжает искать подтверждение своей теории. И никто его никуда отсылать не собирается.

Михаил вдруг протянул руку и стащил респиратор Ионы вниз, под подбородок. Иона отшатнулся, задержал дыхание, вернул респиратор на место и только потом сделал вдох. Михаил покачал головой.

– Чёрт, Иона, ну нельзя быть таким занудой. Это всех раздражает.

Иона промолчал. Как же всё-таки сложно бывает с людьми…

Орбитальная станция функционировала в своём собственном суточном ритме; который никак не соотносился с планетарным. Прилёт челнока ожидался только к вечеру по местному времени.

Иона отдежурил на комбинате положенную смену, потом привычным маршрутом отправился к морю, на мыс.

Всё было как всегда – солнце в небе, зыбь на море, мокрые черные камни на берегу. Только всё это было в последний раз.

Иона пришёл попрощаться.

Он очень надеялся увидеть сегодня загадочную медузу, с ней он хотел проститься особо. Иона долго вглядывался в море, пока на глаза не навернулись слёзы, но так и не увидел того, что хотел. Тёмные воды были пусты.

Иона вытер глаза тыльной стороной ладони, опустил голову, посмотрел себе под ноги. Потом наклонился и выковырял из расщелины в скалах обломок чёрного камня. Широко размахнувшись, зашвырнул булыжник далеко в море.

Вот тебе на прощание, тварь неведомая!

Чёрный обломок канул в тёмной волне со слабым всплеском. Иона повернулся было, чтобы уйти, даже сделал один шаг. Но что-то заставило его оглянуться.

Медуза колыхалась возле самого мыса. Совсем близко, можно было достать рукой.

Он остановился. Снял респиратор, бросил его на камни. Вдохнул полной грудью.

Какой же, оказывается, тут восхитительный воздух!

Иона посмотрел на медузу. Она подплыла вплотную к камням, покачивалась на зыби, внутри студенистого тельца переливались радужные узоры. Она словно чего-то ждала.

Иона стал осторожно спускаться к воде, цепляясь за изломы и трещины в скалах. Вблизи показалось, что медуза засияла ярче, а в движении узоров есть некая упорядоченность.

Он склонился к воде, протянул руку, коснулся загадочной посланницы кончиками пальцев…

Его как будто ударила молния. Иона задохнулся, еле удержался на ногах.

Звёзды.

Он увидел звёзды. Они окружали его со всех сторон. Невероятно яркие, как в давнем детском сне.

Звали к себе.

– Да, – прошептал Иона. – Конечно, да.

Сквозь слёзы он наблюдал, как в отдалении поверхность моря поднялась огромным холмом. Тёмные воды раздались, явив на свет исполинскую округлую призрачно мерцающую громаду. Накатила волна, захлестнув Иону выше колен. Он устоял, судорожно вцепившись в камни. Кружилась голова, сердце колотилось как бешеное.

Мерцающий исполин плавно приблизился, в гладком покатом боку открылся проём, похожий на разверстую пасть. Оттуда высунулся длинный гибкий язык, стремительно развернулся и упёрся в камни прямо у самых ног Ионы.

Трап.

Иона расстегнул и снял с запястья браслет, который тут же тревожно запищал. Иона кинул бестолковое устройство за спину. Затем ступил на трап, поверхность упруго пружинила. Иона сделал шаг, другой…

В глубине проёма вспыхнул тёплый янтарный свет.

– И на кой чёрт нам нужны такие психологи? – сердито вопросил Старостин. – Куда она смотрела? Чем думала?

У Михаила было своё мнение на данный счёт, которое он благоразумно решил оставить при себе. Вместо этого он спросил:

– Что нашли на мысе?

– Браслет и респиратор, больше ничего, – сказал Старостин. – Ховер отправили почти сразу, как биометрия с браслета пропала, но пока он до мыса добрался, наверное, полчаса прошло.

– А в море смотрели?

– Море большое…

– Вертолёт нужен.

– Без тебя знаю, – огрызнулся Старостин. – Нет у нас вертолёта, у соседей надо просить. Что ты мне тут советы бесполезные раздаёшь, помощничек? За братом своим следил бы лучше…

Михаил стиснул зубы, смолчал.

– Извини, – сказал Старостин. – На нервах я, понимаешь.

Михаил понимал, он тоже был на нервах.

Старостин посмотрел на свой браслет, тяжело вздохнул.

– Орбитальная вызывает. Им-то что вдруг понадобилось?

Он ответил на вызов.

– Хай, Юджин. Что нужно небожителям от нашей маленькой деревни?

– Здравствуй, Борис. – Голос говорившего звучал по-русски с едва различимым акцентом. – Мы тут сильно интересуемся, что за штуку вы запустили в космос?

– Мы? – удивился Старостин. – Запустили?

Он щёлкнул по столу, развернув проекцию посёлка и ближайших окрестностей.

– Челнок всё ещё стоит на полосе.

– Я знаю, где находится челнок, – сказал Юджин. – Мы засекли старт незарегистрированного объекта с вашей территории. Момент, пересылаю координаты.

Проекция сдвинулась, на карте появились очертания мыса, подсвеченные зелёным пятном.

– Что за чёрт? – недоумённо сказал Старостин. – Это же тот самый мыс… Ничего не понимаю. А ты? – Он поднял взгляд на Михаила, нахмурился. – Ну что ты мне тут лыбишься, словно опять по улице без респиратора ходил?

«Энигма, – подумал Михаил, чувствуя, как беспокойство уходит, уступает место радостному удивлению. – Сколько ещё здесь скрывается тайн? Сколько ещё уготовано сюрпризов? Для кого это всё?..»

Быть может для тех, кто смотрит на звёзды. Без боязни, с открытой душой. С интересом. С надеждой…

– Скажите, Юджин, – произнёс Михаил вслух, – вы ещё отслеживаете этот таинственный объект? Где он сейчас?

– Момент, – сказал диспетчер с орбитальной станции. – Объект уже пересёк орбиту Квинты. Вот это скорость! Он удаляется, улетает из нашей системы, скоро мы его потеряем.

«Он не будет потерян, – подумал Михаил, – вовсе нет. Он ведь всегда мечтал о звёздах».

Снеговик

Шагин лепит снеговика.

Скоро Новый год, если верить календарю. В прежние времена, каждый год под Новый год Шагин лепил снеговиков вместе с дочерью. Погода всегда была как по заказу: лёгкий морозец, безветренно, и чистый белый снежок, выпавший накануне. Прямо чудесная зимняя сказка.

Это было там, на Земле.

А здесь, на равнине Спутника, снег азотно-метановый, у него кремовый оттенок из-за толиновых примесей. И при пятидесяти кельвинах здешний снег лепится плохо. Вот при шестидесяти уже другое дело, хоть в снежки играй. Только не слишком удобно в скафандре.

Да и не с кем.

Шагин поднимает голову, смотрит на глубокое чёрное небо. Землю отсюда не видно. Солнце ослепительно яркое, как светодиодный светильник на сто ватт, его сияние делает неразличимым большую часть звёзд, что уж говорить о планетах. И даже интеллектуальный зум визора не поможет разглядеть на небе бледную голубую точку.

Шесть миллиардов километров. Непреодолимая бездна.

Проклятый Берг…

Совсем помешался на своих инструкциях и протоколах. Как он отчитывал Ли, за то, что тот тайком принёс на борт «Персефоны» интересный камешек, найденный на равнине, в скальных выступах. Необычный был камень – гладкий и с дырочкой посередине, ну в точности куриный бог. Только откуда такому камню взяться на Плутоне? Просто уму непостижимо. Неудивительно, что Ли не смог его бросить в снегу и протащил камень внутрь.

Но, если уж на то пошло, зря он так поступил. И Берг был прав, конечно. Кажется, странности на борту начались именно тогда. Стали сбоить все системы «Персефоны», пропала связь с Землёй. А по ночам Ли бродил по коридорам, словно сомнамбула, что-то непонятно бормотал по-своему. Шагину тоже не спалось, слух у него обострился до крайности. Но Бергу он тогда ничего не сказал. Зря, наверное.

Впрочем, Берг и сам заметил, что с Ли неладно. И, похоже, догадывался отчего. Он отобрал у Ли его находку, чтобы сделать тщательный анализ. Практически силой отнял – Ли отдавать камень не хотел. Умолял, чуть ли не плакал. «Моя прелес-сть». При других обстоятельствах это могло бы показаться даже забавным. Но Шагину было жутко.

В тот же день Ли оставил борт без разрешения. Надел скафандр – и ушёл. По маячку было видно, что Ли где-то на равнине. Должно быть, отправился искать себе другой такой же камень.

Шагин заглянул в бортовую лабораторию, доложил Бергу, что решил идти за Ли. Постарается вернуть его обратно, нельзя же бросать на чужой планете члена экипажа. Берг ничего не ответил, лишь посмотрел на Шагина так, словно видел впервые. Его чужой взгляд Шагину совсем не понравился.

Следы петляли по снежной равнине, словно Ли слепо метался из стороны в сторону без всякой цели. Шагин не обращал на них внимания, его вёл маячок. Связи не было, наушники шипели будто старое радио на мёртвом канале. Из-за горизонта выпирал бурый ноздреватый Харон, напоминавший ржаную горбушку, посыпанную солью. Какая неожиданная ассоциация. Голода Шагин не испытывал, хотя в последний раз ел давно. Вроде бы нынче утром. Или это было вчера?

Неважно.

Ли он так и не нашёл. Добрёл по следу до бездонного, заполненного стигийским мраком разлома, постоял на краю, в растерянности глядя вниз, и повернул обратно. Кислород уже был на исходе.

Когда Шагин вернулся на «Персефону», Берг попытался его убить. Набросился с плазменным резаком, едва Шагин вышел из шлюза. Немного поторопился – Шагин ещё не успел снять скафандр, это его спасло.

Только спасло ли?

Как оказалось, Берг уже выжег всю электронику и, вдобавок, разнёс вдребезги рубку. «Персефона» превратилась в нелетающий железный гроб.

Но пока там упокоился только один член экипажа…

Шагин упрямо мнёт в ладонях скрипучий кремовый снег. Скафандр прожжён насквозь, в трещинах визора искрится солнце. Ресницы заиндевели, кислород давно на нуле.

Неважно. Это всё неважно.

Шагин лепит снеговика.

Изгнанник вечности

Явившийся из бесконечности

великий Ужас, что живёт меж звёзд,

объял холодной тьмою моё сердце…

Кларк Эштон Смит

Теперь я знаю точно: космос не предназначен для людей. Он противен самой человеческой природе – отвратительное место, полное смертельной опасности и немыслимого, беспросветного ужаса.

Было время, когда я, как многие мои сверстники, преисполненный восторженного энтузиазма, искренне верил в межзвёздную экспансию человечества и полагал, что нет таких препятствий и угроз, которые нам не по силам преодолеть.

Но теперь я знаю, насколько бескрайним является наше невежество. Масштабы его поистине вселенские. Но, вместе с тем, в нашем неведении заключается наше же спасительное благословение. Когда бы мы знали о всех ужасах, таящихся в космических безднах, если бы мы только могли их представить – в тот же миг мы погрузились бы в пучину отчаяния и может быть даже лишились рассудка.

Ибо космос обитаем. И населён чудовищами.

Самой большой – буквально! – загадкой Венеры была гигантская атмосферная структура, открытая Буайе ещё в 1961 году. Скрытый под толщей облаков, различимый только в ультрафиолетовом диапазоне, протянувшийся на тысячи километров колоссальный объект, очертаниями напоминавший опрокинутую на бок букву Y. Он двигался в атмосфере иначе, чем окружающие слои, и не менял свою форму на протяжении всей истории наблюдений. Именно Великий Игрек стал основной целью экспедиции «Энея», когда NASA возобновили венерианскую исследовательскую программу.

Трудно поверить, но даже на заре космонавтики Венера считалась сестрой Земли. Учёные полагали, что условия на планете близки к земным: пригодная для дыхания атмосфера, обширные океаны на поверхности, буйство тропической жизни. Аэрокосмические инженеры проектировали спускаемые аппараты, учитывая возможность приводнения. Неудивительно, что первые попытки исследования Венеры закончились крахом. После ряда неудач выяснилось, что поверхность планеты представляет собой раскалённый ад, в котором даже автоматика с высокой степенью защиты выдерживает максимум час. И энтузиазм исследователей угас. Приоритет был отдан освоению Марса, пускай более далёкого, но менее враждебного. Однако когда стало очевидно, что NASA уступает лидерство Китайской аэрокосмической администрации, руководство решило заново оценить перспективы. Несомненно, что на решение повлиял трагический инцидент с пилотируемым кораблём «Тяньвэнь-6», который перестал выходить на связь и бесследно сгинул на полпути к Марсу. В CNSA просто распорядились ускорить подготовку старта следующего корабля. А в NASA извлекли из архивов ранее остановленные проекты исследования Венеры, в том числе HAVOC, разработанный ещё в 2015-м. Это был концепт стометрового дирижабля из тефлона, что мог бы месяцами дрейфовать в тропопаузе, держась выше смертоносных кислотных облаков, в комфортной температурной зоне. Обитаемая гондола дирижабля могла отстыковываться и превращалась в возвращаемый на орбиту модуль. HAVOC был объединён с другим, уже почти завершённым проектом, переориентированным с марсианского направления. Межпланетный корабль, оснащённый новыми, плазменными двигателями, получил название «Эней».

Покорители космоса всегда обожали символизм и героическую патетику.

Шесть безмятежных, порой даже скучных недель скольжения по параболе, соединяющей орбиты Земли и Венеры. Плазменные двигатели «Энея» давали двукратное преимущество в тяге в сравнении с кораблями предыдущего поколения. По некоторым соображениям экипаж был сокращённый, всего три человека: Таттл, Эйкли и я. Впрочем, наш высокотехнологичный ковчег прекрасно управлялся автоматикой. А мы сами на данном этапе были скорее подопытными, нежели исследователями. Запланированных экспериментов практически не было, лишь некоторое количество рутинных наблюдений, главным образом связанных с физиологией человеческого организма. Я увлёкся практической астрономией, следя за тем, как жемчужное зерно Венеры постепенно прибавляет в размерах. Таттл самоотверженно углубился в освоение пилотирования дирижаблем и днями просиживал в авиасимуляторе. Помню, меня сильно удивил Эйкли. Он чрезвычайно много читал. Причём фабриковал для себя книги на принтере. Но ладно бы одна лишь эта причуда, меня до крайности поразила его читательская подборка. Эйкли поглощал тома всякой сомнительной чепухи; старомодные готические романы перемежались с оккультными трудами, посвящёнными дочеловеческим цивилизациям, палеоконтактам и пресловутой планете Нибиру. Я не смог удержаться от скептического замечания, но Эйкли ничуть не смутился.

– Понимаешь, Фред, – сказал он, – современная наука приучила нас к определённому, клишированному типу мышления. Нас всему учат по шаблону, и мы становимся похожи на микросхемы ПЗУ со стандартной прошивкой. Дважды два – четыре. Е равно эм-цэ-квадрат. Однако есть парадоксальные вещи, на которые современная наука ответов не даёт.

– И ты ищешь ответы среди этой ереси? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Это просто занимательное чтение. Способствует расширению кругозора, знаешь ли. А кроме того, некоторые из этих книг действительно неплохо написаны.

Не знаю, имел ли он в виду «Бессмертных Меркурия» или, быть может, «Каннибалов Венеры». В жизни не взял бы в руки книг с такими откровенно бульварными обложками.

По мере приближения облик Венеры стал терять сияющее великолепие, планета превратилась в надутый мутным дымом пузырь, глазу не на чем остановиться. Даже голая монохромная Луна в своё время произвела на меня большее впечатление. Хотя, признаться честно, тогда был мой первый космический полёт, и восхищение вызывало буквально всё…

«Эней» начал торможение, чтобы выйти на низкую круговую орбиту. Расчётная высота до поверхности была двести километров. Мы надели скафандры и заняли места в спускаемом модуле. Перед глазами мерцали цифры обратного отсчёта, в ушах шелестели призрачные голоса сотрудников Хьюстона. Сложно сказать, что я чувствовал в тот момент. Воодушевление? Трепет? Возможно. Я был слишком занят, чтобы анализировать собственные ощущения. Мне задавали дежурные вопросы, я давал дежурные ответы. Это не имело особого смысла, просто традиция, предстартовый ритуал.

Одно могу утверждать наверняка: страха не было. Совсем.

Страх появился позже.

Впрочем, по порядку.

«Эней» сбросил наш спускаемый модуль на высоте двести километров, фактически, в верхних слоях атмосферы. И начались головокружительные русские горки.

Включились тормозные двигатели, чтобы погасить орбитальную скорость. Это продолжалось всего несколько секунд, но перегрузка выросла до 6g. У меня потемнело в глазах, и хотя сознание я не терял, восприятие происходящего изменилось, сделалось отстранённым. Я лишь механически фиксировал ровный голос Таттла: «Скорость – семь километров в секунду, угол вхождения – шесть градусов». Затем двигатели отключились, и началось затяжное падение в гравитационный колодец. Я непроизвольно затаил дыхание, казалось, даже сердце у меня замерло. Ровно через шестьдесят секунд раскрылся тормозной парашют. Спускаемый модуль резко рвануло вверх, и в этот момент, похоже, я всё-таки отключился на пару секунд. Я пришёл в себя от нового, более мягкого толчка. «Сброшена термозащита, – продолжал бубнить Таттл. – Начинается заполнение оболочки». Прошло ещё три минуты, и мы освободились от уже ненужного парашюта. Полностью заполненный гелием дирижабль дрейфовал в атмосфере Венеры на высоте шестьдесят четыре километра. Небо было густо-синее, словно в земном высокогорье. Под нами клубились серебристые облака, циклопический пассат нёс нас на запад.

– С прибытием, господа, – промолвил Эйкли. – Компания «Венерианские авиалинии» приветствует вас на борту нашего комфортабельного судна.

Дрогнувший голос выдал его истинные чувства, которые он пытался скрыть за иронией.

Я же ощущал полное опустошение. Шестиминутный спуск изнурил меня эмоционально и физически, у меня едва хватило сил снять скафандр. Странно, никогда прежде со мной такого не случалось, лунные перелёты давно превратились для меня в рутину.

Наше состояние не укрылось от Таттла, он распорядился об отдыхе.

Мы разошлись по каютам. Для трёх человек комфорта в гондоле было с избытком. Не думал, что сумею заснуть в такую минуту, однако буквально отключился, едва присев на ложе.

Привидевшийся мне сон был тревожным и даже пугающим. Он словно пришёл со страниц тех книг, которыми увлекался Эйкли. Мне снился древний, миллиардолетний изгой. Монстр, похожий на исполинского спрута, с длинными, извивающимися щупальцами. Настолько безобразный, что некогда был исторгнут породившей его мрачной бездной прочь, в холодный космос. Отвратительный, склизкий, ужасный, распространяющий чёрные облака удушливых миазмов…

Я проснулся, задыхаясь от серного смрада. Вскочил, испугавшись, что гондола утратила герметичность, и ядовитая атмосфера Венеры просачивается внутрь.

Но всё было как будто в порядке. Тем не менее, вызванное сном тревожное чувство не оставляло меня. Вскоре ему нашлось подкрепление.

Таттл сообщил, что мы потеряли связь с «Энеем», часть электроники вышла из строя. Возможно, причиной тому стала разразившаяся неподалёку мощная гроза. Проблема была серьёзная, но мы, посовещавшись, решили продолжать. Нам казалось, что глупо отступать, столкнувшись с первой же трудностью.

За минувшие четыре часа мы сделали полный оборот вокруг планеты и снова оказались на дневной стороне. Где-то далеко внизу, под непроницаемыми тучами ждала тайна, ради которой мы совершили свой рискованный полёт.

Одолевавшее меня тревожное чувство сделалось сильнее. Не знаю почему, я боялся того, что мы можем открыть. Но всё же я хотел знать. Мы все этого хотели.

Атмосферный зонд камнем канул в облака. Это был оснащённый приборами и телекамерами аэростат, рассчитанный на пребывание в низких атмосферных слоях. Нас интересовала высота восемь километров. Именно там находился загадочный Великий Игрек.

Долгое время на экранах были видны только бурые клубы серных туч. Затем аппарат вынырнул по ту сторону облачного покрова, и мы увидели…

– Боже, что это?

В первые мгновения я просто не мог осознать, что открылось нашему взору. В пасмурном свете венерианского полдня плыло нечто… какая-то чудовищная масса, огромная, как горный хребет. И она была – живая. Парящий над поверхностью исполин имел лоснящиеся чёрные щупальца, напоминая невообразимо огромного спрута, простершегося от горизонта до горизонта. Казалось, монстр уютно дремлет в адском пекле, его жуткие телеса медленно колыхались в горячих потоках углекислоты.

Мой кошмар обернулся явью. Я вновь ощутил запах серы.

– Не может быть, – прошептал побледневший Эйкли. – Архонт!

Он расхохотался, как безумный, а в следующее мгновение захлебнулся в рыданиях.

Воздушное течение сносило зонд по направлению к исполинской безобразной голове. Монстр пошевелился, судорожное сокращение гигантских щупалец напоминало чёрное цунами. Не в силах вздохнуть, я смотрел, как распахивается чудовищный глаз, зрачок мог бы поглотить «Энея».

Взор потрясал; взгляд исполина был исполнен тоски изгнанника и бесконечного одиночества ровесника первых звёзд.

– Он проснулся, – сказал Таттл бесстрастно. – Поднимается…

Таттл вытащил нас. Спас меня, впавшего в оцепенение, и Эйкли, бившегося в истерике. Таттл сумел вручную вывести возвращаемый модуль на орбиту, где нас подхватили автоматы «Энея». Но из кресла пилота Таттл так и не встал. Когда я, совладав с собой, подошел к нему, чтобы посмотреть, Таттл был уже мёртв. Похоже, не выдержало сердце.

Моих знаний и навыков хватило, чтобы запустить программу возвращения. «Эней» лёг на обратный курс.

Мы возвращаемся домой. Архонт, исполинский древний монстр не стал нас преследовать. Должно быть, не счёл заслуживающими внимания. Он по-прежнему таится где-то там, под облачным покровом Венеры.

Во имя собственного здравомыслия я пытался убедить себя, что монстр мне лишь привиделся. Ведь я был так взволнован тогда, может быть, даже не вполне здоров. Однако проблема не только во мне. Таттл мёртв, а Эйкли…

Эйкли угасает с каждым днём. Я не знаю, что делать, он совершенно не реагирует на мои уговоры. Смотрит невидящими глазами, и взор его обращён в бездну. Словно помешанный, он беспрестанно шепчет какие-то безумные стихи.

…Низвергнутый сквозь нижний небосклон,

не ведал, кем я был влеком

в надир – то Азраил, иль Аваддон,

иль я был обречён

упасть один.

Его несмолкаемый горячечный шёпот заползает мне в уши, приводит меня в отчаяние, заставляет вновь почувствовать отравляющий душу страх.

Этот страх теперь со мной навсегда.

Один день в долине Маадим

А если эти планеты не очень пригодны для заселения — значит, думая о будущем, их нужно сделать пригодными. И эта задача тоже соответствует сегодняшнему дню нашей науки.

Игорь Забелин

Между двух рыжеватых холмов, похожих на верблюжьи горбы, сверкнул яркий солнечный блик. Заварзин коснулся оправы очков, дал на глаза четырёхкратное увеличение. По отмеченной вешками трассе, взмётывая клубы ржавого песка, бодро мчал запылённый «ЗИМ-69». Увеличенная картинка была нестабильная, скакала перед зрачками. Заварзин ощутил сильную резь в глазах, сморгнул слезу, вернул очкам нормальное отображение. Всё-таки он успел различить сидевших в кабине «зимки». Водитель был «путиловец-бис», механоид с медной ряшкой, смахивающей на самовар. А вот человек рядом с ним оказался Заварзину знаком. И даже слишком хорошо.

Настроение испортилось.

— К нам гость пожаловал, — сообщил Заварзин. — Ответработник товарищ Чугунов. Собственной персоной.

Видимо, прозвучало в его тоне что-то этакое. Надя, ареолог, посмотрела на начальника отряда геологоразведки очень внимательно, как будто ожидая пояснений. Рабочие с буровой, завтракавшие под тентом, отчего-то заторопились, принялись сгребать со стола посуду. К Заварзину подошёл Шумил, опустил на глаза бинокуляры, посмотрел на плато.

— Точно, он. Надо же, с утра пораньше нагрянул. Видать, накануне у Пегова в Кривице ночевал.

«ЗИМ-69» подкатил к палаточному лагерю, лихо затормозил, выбросив из-под колёс пригоршню мелких камешков. Чугунов отключил водителя, выбрался из кабины и приветственно помахал рукой рабочим.

— Что, не ждали? — спросил он у Заварзина. Усмехнулся: — Сам знаю, что не ждали.

— Чаю? — предложил Заварзин.

— Зелёный есть? Я бы зелёного выпил.

— Конечно. Надя, завари гостю чаю, пожалуйста.

Чугунов занял место на освободившейся лавке, подмёл ладонью столешницу, огляделся по сторонам. Остановил взгляд на Наде, подмигнул. Улыбнулся.

— А ты неплохо тут устроился.

Заварзин пожал плечами, ничего не ответил.

На примусе зашумел чайник. Заварзин оглянулся на Надю, поймал её чересчур пристальный взгляд. Она выглядела расстроенной. Да, у них были определённые планы на нынешний день, и Заварзина тоже не обрадовал внезапный приезд Чугунова. Но что уж теперь поделать...

«Я его спроважу», — пообещал он одними губами.

«Ты уж постарайся», — ответили её глаза.

Через минуту Надя принесла Чугунову исходящую душистым паром кружку.

— Осторожно, чай очень горячий.

— Вот спасибо, — сказал Чугунов. И когда Надя отошла, продолжил: — Вижу, ты мне не очень-то рад. Не переживай, я к тебе ненадолго. Посмотрю, как на участке дела идут, и дальше двину. За тебя-то я не волнуюсь, уверен, можно сказать, как в самом себе. Таких бывалых экспедиционников, как мы с тобой — раз, два, и обчёлся. Вот другим пока внушение хорошее не сделаешь — так и результатов не дождёшься. А с Земли, из геокомитета, каждый день срочные радиограммы шлют: то необходимо выполнить, это... Ну, ты сам знаешь, как оно бывает...

Заварзин знал. Доводилось ему работать с Чугуновым в Лунограде, и с тех пор он зарёкся. Написал заявление о переводе, получил новое назначение. Однако Чугунов и здесь его нашёл.

— Как тут у тебя насчёт охоты? — внезапно спросил Чугунов.

Заварзин хмыкнул, покачал головой.

— Да какая тут охота, ящерицы одни. И скорпионы ещё.

— А доркасы?

— Доркасы сильно южнее, где Аполлоновы ключи. Да и там их немного.

— Жаль, — разочарованно сказал Чугунов. — А я ружьишко прихватил. Думал, постреляю, душу отведу... Ладно, у тебя на сегодня какие планы?

«Ну вот, — беспомощно подумал Заварзин. — Откуда ты взялся на мою голову?» Он спиной чувствовал надин взгляд и с трудом сдерживался, чтобы не оглянуться.

— Что примолк? — осведомился Чугунов. — Я тебе вопрос задал.

— Собирались к Куполу Аполлона, — ответил Заварзин через силу. — Надя думает, там сантон можно найти.

— Это что, руда?

— Геологический ярус, — пояснила Надя. — Маастрихт мы нашли. И кампан. Только в них крайне мало биогенных отложений. А сантон — это более древние породы, сформировавшиеся приблизительно восемьдесят миллионов лет назад, в меловой период.

— А, бесполезные ископаемые, — сказал Чугунов, наблюдая, как рабочие грузятся в кунг. — Я думал, вы тут подземную реку ищете. — Он внезапно повысил голос, обращаясь к бригадиру: — Шумил, слышь, я к тебе позже загляну, на обратном пути.

— Хорошо. — Бригадир бурильщиков залез в кабину, захлопнул дверцу. Зарокотал мотор, и «шишига» покатила прочь.

— Так, — сказал Заварзин, неприязненно взирая на Чугунова, — ты что задумал?

Ответработник ухмыльнулся.

— С тобой прокачусь. Если не возражаешь, конечно.

Как же, посмел бы Заварзин возразить.

— Полезай в кузов. — Он указал на бортовой «ЗИМ-63». — Надя в кабине поедет. А нам с тобой, чувствую, нужно будет переговорить, пока до места добираемся.

Чугунов поднялся из-за стола.

— Ладно, ружьишко только прихвачу. Авось и свежатинки повезёт добыть.

Ружьишко у него оказалось знатное — ТОЗовский килоджоулевый «раскат». А вот ни водой, ни пайком ответработник, конечно, не озаботился. Заварзин сходил в свою палатку, взял пакет с галетами, наполнил запасную фляжку, принёс и положил в кузов к загодя собранным рюкзакам. Хлопнул ладонью по крыше кабины.

— Ну всё, поехали.

Машина обогнула холм, взяла направление на юг, к далёким фиолетовым горам на горизонте. Равнина была похожа на старый, сморщенный пергамент. Под колёса то и дело подворачивались камни, и даже на средней скорости в кузове мотало нещадно. Заварзин сидел, крепко вцепившись в лавку, поглядывал на Чугунова, ждал, когда же ответработник заведёт разговор по душам. Определённо, что-то у него было на уме.

— Терпеть не могу пустыню, — сказал Чугунов. — Голая, как плешь. — Он похлопал себя по непокрытой макушке. — Глаза бы не смотрели.

— Панамку надень, — посоветовал Заварзин. — Солнце тут вроде маленькое, однако не заметишь, как напечёт.

— Умный, да? — сказал Чугунов с непонятным раздражением. — Интеллигент. Степеней учёных набрался, должность новую получил. А я — недоучка с рабфака. И всё равно опять я над тобой начальник. Судьба, не иначе. Не забыл, поди, ту историю в Лунограде?

— Не забыл, — сказал Заварзин. — Крепко помнится. Я ведь тебя предупреждал, что содержание гелия-3 в реголите низкое, и разработку в том кратере открывать бесперспективно...

— Ну да, предупреждал. Даже заявление написал и аж на другую планету свалил. А я тогда крепко встрял, мне чуть не год подходящего места найти не могли. То в Арзахель зашлют, то в Циолковский. И вот получаю новое назначение — гляди-ка! — опять ты у меня в упряжке. Точно, судьба.

Чугунов говорил что-то не то, совсем несущественное, какие-то необязательные слова. Видно, давняя обида на своевольного сотрудника до сих пор не давала покоя. Вместе с тем Заварзин был уверен: всё неспроста, имеются у ответработника некие планы то ли на экспедицию в долине Маадим, то ли на него, Заварзина, лично. Так что пускай себе болтает, рано или поздно дойдёт и до сути. Конечно, лучше бы рано. Заварзин помнил, что обещал Наде, но что уж теперь... Он знал: она поймёт. Она всегда его понимала. Как же ему с ней повезло...

Когда машина остановилась в ущелье, мелкое жгучее Солнце уже поднялось в зенит. Припекало, тени старались укрыться под подошвами ботинок.

— Ох, и растрясло же меня, — пожаловался Чугунов. — Аж спину ломит. Старею, видать.

— Так оставайся возле машины, — предложил Заварзин. — Мы часа через три вернёмся.

Он лукавил: поход предполагался минимум на полдня. Если бы не этот незваный гость, они бы выехали из лагеря раньше.

— Нет уж, — отказался Чугунов. — Я с вами пойду.

— Как хочешь. — Заварзин вручил ему запасную фляжку с водой. — Вот, прицепи на ремень.

Он взвалил на плечи большой рюкзак, взял в руки геологический молоток. Наде достался рюкзак поменьше, зато молоток был в точности такой же. Заварзин приободрил:

— Хорошо, что здесь сила тяжести меньше в два раза, правда?

— Ага, — согласилась Надя. — Может, пойдём уже. Время уходит.

Чугунов, нагруженный только ружьём и фляжкой, почти сразу же начал отставать. Засиделся в Лунограде товарищ, даже при половинной тяжести ему нелегко. Заварзин оглянулся и придержал Надю за локоть.

— Ну куда вы так погнали? — пропыхтел Чугунов, подходя ближе. — Тут вам не стадион. Об эти каменюки запросто можно ноги переломать.

Ложе ущелья было усеяно булыжниками и валунами, которые некогда принёс то ли водный поток, то ли ледник. Камни лежали здесь давно, их покрывал оранжевый лишайник.

Заварзин посмотрел вперёд, на стену ущелья.

С расстояния охристые скальные уступы, исчерченные горизонтальными бороздами, странным образом напоминали груды исполинских древних книг, которые в беспорядке накидал неведомый титан. Накидал, а сам куда-то убрёл, и забытые тома за минувшие с той поры эпохи слежались в единый монолит.

Натуральная библиотека природы, подумалось Заварзину. По этим залежам много интересного можно прочитать. Конечно, если знать как.

Он взглянул на Чугунова, присосавшегося к фляжке. Предупредил:

— Много не пей, только зря взмокнешь. А воздух здесь сухой, влага моментально уходит.

— Ты поучи меня, поучи, — огрызнулся Чугунов. Но крышечку завернул, фляжку повесил на пояс.

«Что же всё-таки тебе от меня надо? — подумал Заварзин. — Давай, говори уже, не тяни резину».

Однако Чугунов опять ничего не сказал по делу, видимо ждал, что Заварзин спросит первым. Такое у них было молчаливое противоборство характеров, кто кого пересилит. А Надя не вполне понимала, что происходит между этими двоими, лишь чувствовала сгустившееся напряжение.

— Надо идти дальше, — сказала она. — Не стоит зря время терять.

— Это точно, — согласился Заварзин. — Не стоит.

И они пошли дальше. От парадоксального сочетания жгучего солнца и прохладного разреженного воздуха бросало то в жар, то в холод. Чугунов пыхтел как паровоз, но помалкивал, упрямства ему было не занимать. Заварзин потихоньку злился — на ответработника, да и на себя тоже. Не стоило затевать состязание, чей норов круче, надо было сразу спросить, зачем приехал — и всё...

— Вот, — сказала Надя и указала рукояткой молотка на скалу. — Здесь образцы будем брать.

Заварзин подстроил очки, присмотрелся к выходам породы.

— Но это же кампан, не сантон.

— Здесь, — повторила Надя, высвобождая плечи из лямок рюкзака.

— Я отобью образцы, — сказал Заварзин. — Покажи только, откуда.

— Нет, — отказалась она, — я сама. Я лучше знаю, что мне нужно.

Заварзин не стал с ней спорить.

— Как хочешь.

Он тоже сбросил с плеч рюкзак, сел на ближайший валун. Чугунов пристроился по соседству, опять присосался к фляжке. Надя, держа молоток обеими руками, сильно ударила по скале — раз и другой. По ущелью раскатилось звонкое эхо.

— Крепкая, — заметил Чугунов, имея в виду то ли скальную породу, то ли упорного ареолога.

У Заварзина появилось ощущение, что ответработник наконец дозрел до разговора. Недаром же помалкивал столько времени.

— Вот так бы нефтяной пласт отыскать, — сказал Чугунов. — Прийти, ковырнуть. Знать бы только — где... Ты же давно догадался, зачем я к тебе приехал, верно? Ты же сообразительный, интеллигент. Нам тут нефть требуется, много нефти, чтобы развернуться как следует. Чтобы и для машин своё топливо делать, и для ракет.

— Я воду ищу, — сказал Заварзин. — Ерундовая задачка, по-твоему, да? Но вода нам сейчас нужнее. А нефть тебе пускай Пегов найдёт. Ты ему только поручи, он исполнительный.

— Он найдёт. Обязательно найдёт, если обеими ногами вступит. Нет у него правильной чуйки. Короче, ты мне в кратере Гусева нужен. Вместе мы великое дело начнём. Развернём производство, крекинг-шмекинг, большой химпром, всё как на Земле. И через пятилетку тут города стоять будут, улицу твоим именем назовут...

«Небось себе целый проспект наметил, — подумал Заварзин. — Ох и тщеславен же ты, товарищ ответработник. Впрочем, надо отдать должное, ты не простой карьерист — деятельный, с размахом. Горы готов свернуть, планету переустроить. А может, так и надо — брать своё нахрапом, иначе больших целей не достичь».

— Ну, что отмалчиваешься? — спросил Чугунов.

— Не готов решать с ходу, — ответил Заварзин. — Мне надо подумать.

Чугунов покивал.

— Понимаю. Думай, конечно. Главное, решение прими верное.

Подошла Надя с полевой сумкой, полной образцов. Продемонстрировала кусок породы, вроде бы ничем не примечательный на вид.

— Смотрите, какой замечательный выколоток. Я была права — сантон!

Она прямо-таки лучилась искренней радостью, перебирая невзрачные обломки камня. Даже Чугунов проникся её восторгом.

— А говорят, будто женщинам подавай исключительно брильянты.

— Врут, — сказал Заварзин, протягивая Наде фляжку с водой. Он смотрел, как она жадно глотает воду, на её раскрасневшееся лицо, на прилипшую к потному лбу чёлку — и жалел, что они сейчас не вдвоём. Всё не так. Зачем, ну зачем с ними этот третий лишний?..

А потом ему подумалось, что если он согласится на уговоры Чугунова, то с Надей придётся разлучиться. Возможно, надолго. Ведь её работа здесь, а его, Заварзина, будет там. За двести километров не наездишься, просто чтобы друг с другом повидаться.

Однако, какие там откроются перспективы...

— Ты здесь закончила? — спросил он.

— Да, — ответила Надя. — Можно возвращаться к машине.

Заварзин убрал полевую сумку в свой и без того набитый рюкзак.

— Ты будто на полюс собирался, — заметил Чугунов. — На кой ляд столько барахла таскаешь?

— Да так, — уклончиво ответил Заварзин. — На всякий случай.

Солнце заметно склонилось к западу; блёклое небо приобрело арбузный оттенок. В ущелье сделалось заметно прохладнее. Они шли цепочкой: Надя впереди, следом за ней Заварзин, за его спиной пыхтел Чугунов. Когда Надя негромко ойкнула, Заварзин подумал, что она оступилась на окатыше. Шагнул ближе, чтобы поддержать, но она остановила его предупредительным жестом, прошептала:

— Доркас.

Встревоженный появлением чужаков, он вскочил шагах в десяти в стороне. Небольшой, совсем ещё ягнёнок, с крохотными рожками. Замер на тонких, как прутики, ножках, настороженно глядя на людей. Шкурка у доркаса была песчаного оттенка, со светло-жёлтыми подпалинами, едва различимая на фоне покрытых лишайником камней. Если бы он затаился, то люди прошли бы мимо буквально в паре шагов и даже не заметили.

Чугунов сорвал с плеча «раскат», вскинул ствол, прицеливаясь.

— Не смей!

Заварзин резко махнул рукой снизу вверх, ударил по цевью. Сверкнула белая трескучая молния, разряд хлестнул по скалам наверху. Доркас вскачь унёсся прочь, скрылся между валунов.

Чугунов оборотился к Заварзину багровым лицом.

— Да ты!.. Да я тебя!..

Горло у него перехватило от ярости, он давился словами.

— Знаешь, за такое докладные в контрольный комитет пишут, — сказал Заварзин ровным тоном. — Или без затей — морду бьют.

Чугунов осклабился.

— Кишка у тебя тонка, интеллигент.

Заварзин дёрнул плечом, скидывая рюкзак.

Надя встала между ними, встревоженная не на шутку.

— Вы с ума сошли! — быстро проговорила она, переводя взгляд с одного на другого. — Что на вас обоих нашло? Возьмите себя в руки.

Чугунов примирительно поднял ладони.

— Всё понял, всё осознал. Был неправ, погорячился.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и потопал к выходу из ущелья, где в отдалении блестело на солнце лобовое стекло грузовика.

— Я тебя никогда таким не видела, — сказала Надя. — Думала, ты его и вправду ударишь. Может объяснишь, что такое между вами?

— Поговорим вечером, — сказал Заварзин. — Когда товарища ответработника спровадим.

Он поднял рюкзак, и они пошли вслед за Чугуновым. Ответработник шагал на удивление бодро, за ним было не угнаться. А Заварзин внезапно почувствовал, что груз, который он понапрасну таскал полдня — тент, спальник, шоколад и фляжка с разведённым спиртом — этот груз сделался неимоверно тяжёл. Он едва доволок ноги до машины, уже не было сил забраться в кузов. Чугунов протянул руку, и Заварзин схватился за неё с благодарностью.

Когда поехали обратно в лагерь экспедиции, Чугунов сказал:

— Веришь, нет, всё-таки я тебя уважаю. Характер у тебя твёрдый, что есть, то есть. Колючий, но твёрдый. Мало кто посмел бы у меня ружьё из рук выбить. А вот кулаками махать ты не стал бы, не в твоей это натуре. И докладную писать не будешь. Я тебя знаю.

Он говорил доверительно, не заискивал. Ему бы такое даже в голову не пришло — перед подчинённым-то.

— Ты не думай, что я к тебе в друзья набиваюсь, — продолжал Чугунов, словно угадав мысли Заварзина. — Мне с тобой дружбу водить незачем. Мне дело нужно делать. А для этого ценный специалист нужен как воздух.

— Как нефть, — пробормотал Заварзин.

У Чугунова заблестели глаза.

— Что, неужто решил?

Заварзин подумал, что ему ещё необходимо будет объясниться с Надей. Рассказать ей, с каким предложением приехал ответработник. Она, конечно, скажет, что ему непременно надо соглашаться. Какие сомнения, такое огромное дело, такие перспективы... Тогда он ей расскажет, что за человек Чугунов, каково с ним работать. Прибавит, что если согласится, то видеться они смогут лишь изредка. А она будет смотреть на него карими, как у доркаса, глазами, таким пронзительным взглядом...

Но, чёрт возьми, предложение Чугунова — это, возможно, дело всей жизни. Другого такого шанса не выпадет.

Простая вроде бы задача, всего-то два условия...

— Ну, что опять примолк? — спросил Чугунов. — Ответь уже.

Заварзин медлил. Снял очки, помассировал переносицу.

— Потом, — сказал он. — Позже.