Мы вечно возвращаемся домой (о Союзе планет, Диких мирах, мифах, космических полетах и снах)

Ярость тишины.

«Внимай их пенью — и молчи!..».

В первый год видеоблогер Мириам Саладин чувствовала себя несчастной настолько, что почти отправила сообщение Союзу с просьбой отозвать ее от миссии.

В Ти-хо царила изнуряющая летняя жара, сдобренная пыльными вихрями и душными облаками грибных спор. Саладин поправила сбившийся платок и вытерла выступившие на глазах слезы, заливающие консоль блогодатчика. Ее зареванное лицо транслировась на десяток планет Союза с задержкой в полтора года, но прошлые выпуски собрали достаточно большое количество просмотров, чтобы продолжать. Вокруг гипербайка сновала торопящаяся на рынок молчаливая толпа, потирающая татуировки на горле при виде Наблюдателя Союза, не исповедующего религию Хо. Саладин сама вызвалась в экзомир, обозначенный на звездных картах каким-то шутником как Ти-хо. Засушливый спутник газового гиганта давно привлекали внимание аудитории и обеспечивали стабильный прирост подписчиков таким жаждущим славы блогерам как Саладин. Она уже и не упомнит, сколько взяток дала, чтобы добыть все необходимые документы и разрешение на съемку.

Осложняло блогинг только то, что жители Ти-хо ни смеялись от шуток, ни плакали от горя, ни стонали от боли или страсти, ни вскрикивали от неожиданности. Они могли, но не говорили, ибо такова религия Хо. Находясь в толпе, Мириам остро чувствовала неприкаянное одиночество. Поначалу она пыталась завести разговор, думая, что слухи о Хо сильно преувеличены, но вскоре оставила попытки, ибо стоило ей открыть рот, как человек начинал молча плакать, бить себя по ушам, словно звуки голоса причиняли нестерпимые страдания.

Тщательно спрятав капсулу Союза от песка и дождей, Саладин вынула из уха вечно бормочущий передатчик и ушла в пустыню, вглубь единственного континента с единственным глазным имплантом. Она скиталась по раскиданным в беспорядке деревням, подрабатывала за еду, изучала и наблюдала и передавала видео-послания. Второй год был труднее — забарахлил имплант, и она перестала получать интерактивные сообщения от подписчиков — казалось, что под тяжестью мыслей она сходит с ума. Только наставники Хо — худая смуглая девочка и сморщенная от солнца, крепкая старуха — были рядом, помогали, учили как избежать чуткого пустынного хищника, который улавливал слишком частое биение сердца жертвы. Теперь Саладин начинала понимать, почему религия Хо так укрепилась в сознании бывших земных колонистов. Молчи, слушай или умрешь, разорванный на части. Когда началась зима и на Ти-хо пролились хлесткие упругие дожди, они неделями сидели втроем в узкой пещере над обрывом, слушая лишь собственное дыхание и рокот яростной воды. Но это не значило, что они не общались.

Каждый день раньше всех вставала старуха. Она вылезала из пещеры, раздевалась догола, оставляя только стальные наручи, и стояла под холодными струями в лучах зимнего солнца. На рассвете дожди обычно стихали, будто уставили барабанить и задремывали. Старуха дожидалась этого момента и начинала стучать наручами друг о друга, сбивая равномерный стук капель. Так она сообщала подруге, живущей в пещере к югу, что все в порядке. Вскоре сквозь дождь раздавался такой же стук. Саладин уже понимала, что он значит радость, довольство вчерашним обедом, восхищение рассветом, предупреждение о миграции хищников.

Потом вставала девочка и разводила костер. Старуха заходила внутрь, отряхивалась как мокрая собака и они завтракали. Девочка отводила Саладин вглубь пещер, где со стен на нее смотрели тысячи рисунков, состоящих из линий, точек, треугольников, волн. Она наблюдала как девочка добавляет то, что случилось вчера и училась понимать эту странную азбуку. Она снимала, но не знала, доходят ли сообщения. Встреча с раненой самкой пустынного хищника: треугольник и перечеркнутые волны. Ее разоренное гнездо — десять точек. Вкус яичницы — девочка сбегала в пещеру за ярко-синей краской — так сияют купола главного города на Ти-хо — цвет великолепия, обилия, сытости. Саладин читала надписи других лет: не всегда точно, но главное было в их гармонии, их сплетении, даже в чувстве юмора. Особенно ее повеселила переписка двух художников: они явно соревновались, кто изощреннее изобразит гибель соперника.

На шестой год Саладин удалось увидеть главную жрицу Ти-хо. Столетняя старуха в синем благословляла детишек, только что получивших татуировки на горле. Два часа назад они вышли из Детского сада, где болтали и смеялись, как и подобает детям. Теперь же они замолчали, потому что стали взрослыми. Саладин удалось на краткий месяц попасть в Детский сад, чтобы немного изучить язык Ти-хо. Составив краткий лексический и грамматический словарик, она подумала и выбросила его. Зачем слова, если все равно никто не отзовется? Она думала, что звуки человеческой речи ее обрадуют, но вместо этого стало почти больно. Она практически возненавидела этих детей и поняла события пятнадцатилетней давности, откопанные в архивах перед экспедицией. Фанатики Ти-хо пробрались в Детский рад и устроили резню. Город умылся в слезах и крови, город беззвучно стенал, в городе горели свечи целый год и еще год музыканты исполняли «Три ноты печали», произведение такой мощи и горя, чтобы Саладин не выдерживала и трех минут его исполнения. Музыка была вторым после рисунков способом общения и только на десятый год Саладин смогла воспроизвести всю картину музыкальной жизни. В каждой поселении был «бард», который играл на простой свирельке или дудке, но в крупных городах, конечно, существовали целые общины музыкантов. Однажды Саладин стала свидетелем поединка двух флейтистов. Один задавал тему, второй выводил вариацию, пока прохожие отстукивали ритм наручами. Это была красивая медноволосая девушка и черноглазый юноша. О, эта ярость тишины, когда смолкали инструменты, и только двое под выгоревшим солнцем и ярко-синим боком гиганта стояли друг напротив друга! Неделю они сражались в искусствах, проживая настоящую подростковую драму, а в конце поженились, потому что юноша победил и таким образом смог доказать девушке, что имеет право стать отцом ее детей.

Через двадцать пять лет Саладин простилась с мужем, тремя дочерьми и двумя внуками. Она отыскала передатчик и отправила сообщение Союзу с просьбой забрать ее, так как срок использования искусственных легких, проспособленных для атмосферы Ти-хо, подходил к концу. Она знала, что сообщение достигнет Союза через полтора года, она знала, что, скорее всего ее никто не ждет и не прислушается к просьбе оставить самобытную культуру Ти-хо в покое, пытаясь навязать шум и ярость цивилизации. Она знала, что как Наблюдатель теперь наверняка получит кучу денег и приглашения на телешоу. Потому что те, кто все время болтают, никогда не услышат шум песчинок под лапами хищники, не различат приветственный стук среди дождевых капель, не обрадуются удачно сыгранной ноте.

Мириам Саладин села на обжигающий песок, вдохнула пыльный горячий воздух и прислушалась к биению сердца хищника, дневавшего в паре миль на юге. У нее было целых три года, чтобы научиться говорить. И пятнадцать миллиардов подписчиков.

В жуткой тьме пустынной чащи.

В голове все еще звучал въедливый голос матери: «Главное – четко сформулируй Вопрос. Проговори про себя возможные варианты и выбери такой, чтобы нельзя было истолковывать навыворот. Ты понял? Понял?». Он, втиснувшись в защитный костюм, с трудом кивал тяжелым шлемом, беспокоясь сейчас не о Вопросе, а о том, что в костюме ужасно жарко и покрытый испариной лоб начинает зудеть. Отец хлопает его по плечу и желает удачи. Брат с завистью вздыхает – ему может на его веку и не выпасть такая возможность – Паломничество через постпустыню к Стене.

Они идут группами по двадцать семь человек: 1, 9, 9, 8 – священные числа. Климатические генераторы остаются позади и радостное возбуждение спадает, потому что они ступают во враждебный, мертвый мир. Первым идет опытный проводник и следом они – избранные в этот год счастливчики. Долго спускаются в липкую жаркую низину, потея и кряхтя в своих неповоротливых гробах, защищающих от ядовитой атмосферы. От поднятой пыли почти ничего не видно, и только фонарь на спине проводника и связывающая их веревка дают представление о направлении.

В затемненном от яркого солнца уголке экрана он видит засохший кусок блевотины предыдущего владельца, который матери так и не удалось оттереть. Рация шипит от помех, так что приходится ее выключить и слушать лишь собственное тяжелое дыхание, оседающее конденсатом на забрале. Ноги, несмотря на усилители, вязнут в пыли, и через час начинают мерно, противно гудеть. И как тут можно прогнать возможные варианты и выбрать единственно верный? Все, что сейчас ему хотелось было так приземлено: попить да коленку почесать. Когда объявляют привал, и они протискиваются в защитный трейлер, он уже лениво подумывает о самоубийстве. Отстегивая дурацкий шлем, тут же припадает к фляге с теплой, солоноватой, но такой живительной водой. В отражении фляжки его красное, расплавленное лицо выглядит всего лишь куском мяса. Всего лишь немного пыли и солнца, и человек уже размякает как хлеб в луже. Остальные паломники выглядят не лучше, но настроение у всех приподнятое, ведь полпути пройдено. Вскоре они начинают шутить, хлопать друг друга по спине, обмениваться впечатлениями путешествия по постпустыне.

После еды все заснули почти сразу, уставшие от дневной жары. Он примостился посреди похрапывающих тел под куполом из бронепластика, артефакта прошлого. Ему нравилось смотреть на звезды, которые в городе почти невозможно было увидеть из-за защитных экранов. Лениво складывая точки в созвездия, он скользил взглядом по отполированной поверхности неба, подвижной и одновременно непоколебимой. Вечерняя роса омыла купол, стирая четкие линии, и он, так и не ничего не придумав, провалился в тяжелый сон без сновидений.

Рано утром они перекусили, натянули костюмы, зафиксировали шлемы и тронулись в путь. Ночью прошел дождь и скатился по гладким не впитывающим влагу склонам в каналы, по которым уже размеренно передвигался гидропонный лес. Зрелище, как темно-зеленые акры растений мигрируют, скользя корненожками по воде, заставило его остановиться. Это был довольно чахлый лесок – сплошной лишайник и какие-то колючие, упрямые кусты, усеянные гнездами сонных насекомых. Впереди шли самые проворные растения, собирая влагу в прочные полые отростки, скрытые в листке от испарения. Он моргнул, потому что показалось, что из чащи на него пялятся желтые страшные глаза. Ходили слухи, что на севере ходит Рой – гигантский гидропонный лес, в котором живут птицы и даже мелкие животные. Да, в общем-то, некоторые слухи были и о дикарях, живущих прямо на ветках, защищающих от пыли. Он хотел бы, чтобы это было правдой, но посланная городом экспедиция так и не вернулась.

Стена показалась после полудня и с каждым шагом росла все выше и выше, заслоняя постпустыню. Он чувствовал благоговение, но в следующий миг склизкий комок страха поднимался откуда-то из желудка и охватил грудь и голову. Они приблизились уже настолько, что он смог различить Службу поддержки стены, двадцать семь избранных солдат. Их провели в защитный трейлер, приказав снять шлемы и ждать распоряжений. С ними остался только один из стражей, высокая девушка. Она сняла шлем, ероша короткие каштановые, влажные от пота волосы, обрамляющие ее лицо гривой, равнодушно кивая паломникам. Когда ее ярко-желтые глаза встретились с его, чуть улыбнулась. Его сердце сладостно заныло, рождая в голове вихри образов, и оборвалось, когда она прошла мимо.

Вечером он встретил ее снова, застал за чтением потрепанной книжонки, наверняка редкости из библиотеки Стены. Почти стертый рисунок на обложке был ему смутно знаком по картинкам из архива.

– Тигр? – спросил он, собрав все свои силы в этом яростно-рычащем наборе звуков.

– Ты тоже любишь Уильяма Блейка? – обрадовалась она, улыбаясь ярче постпустынного солнца.

– Да, - мучительно краснея, соврал он.

Они проходили в ворота по одному и исчезали в лабиринте темных коридоров за Стеной. Она кивнула ему, желая удачи. Он прошел по указателям вниз этажей на десять. Над его головой разлилось тусклое сияние старинных ламп. Сжимая в ладони карточку с паролем, он медленно прошел по выщербленному, грязному полу до крошечной темной каморки, где на полу стояла Машина, сияя ярко-желтым экраном. Введя пароль, он, закусив губу, долгие тридцать секунд ждал ответа. Машина гневалась, визжала, сопротивлялась, но, усмиренная подношением, смилостивилась и вывела на тусклый экран четыре заветных слова: «Что вы хотите спросить?».

Он глубоко вздохнул, воровато огляделся, словно кто-то мог подсмотреть и наконец решился. Он знал этот вопрос уже очень давно, знал всю свою жизнь и готов был к любому ответу. Быстро, словно консоль могла ужалить, он напечатал то, что должно предопределить всю его дальнейшую жизнь и, возможно, жизнь всего человечества:

«Как пригласить девушку на свидание?».

Рубеж ветров.

Перед майором Шоном Шенди стояла худая девушка-ученый. Подвернутые на три четверти длинные штаны болтались на тощих ножках. Пряди волос выбились из-под форменной фуражки научного центра, а глаза горят наивной отвагой и искренним рвением – опасное сочетание в любом другом уголке галактики, но не окраине Союза. Пограничная пустынная планетка не больше Марса носила поэтичнее название Рубеж Ветров-ОХ, где «О» - означило последнюю букву греческого алфавита, а «Х» - ставила равнодушный крест на карьере майора.

После подавления религиозного восстания на Ти-хо, одном из закрытых экзомиров, майор перескочил через пару званий вверх, получил на грудь пару орденов и красотку-жену в апартаменты с видом на Лазурный берег. Но, с приходом к власти радикальной партии Саладин, успешная и уважаемая военная компания «Болтовня» стала считаться варварским геноцидом. Саладин добилась, чтоб экзомир снова закрыли от людей Союза и стала потихоньку смещать военных чиновников. В итоге до больших шишек она не дотянулась, а отдуваться пришлось Шенди и еще паре бедогаг. Майору сняли врученные ранее звания, отняли апартаменты «для восстановления самобытного культурного наследия Ти-хо», а красотка-жена ушла от него к адвокату Китти Чанг.

Так майор Шенди в свои пятьдесят три, возрасте приличном для ухода на пенсию, оказался на Рубеже Ветров под предлогом защиты кучки ученых от мнимой угрозы из другой галактики.

Официально планета не была обитаема, а постоянные ветра мешали как следует наладить внутренние сообщения. Из поселений – один вшивый космопорт и пара научных институтов. Времен года было всего два: ветряное засушливое лето с элементами торнадо и дождливая ветряная зима с элементами оползней, поэтому единственная пригодная для сельского хозяйства область перед Долиной ветров охранялась военным гарнизоном круглосуточно. И ведь именно ради этой Долины правительство Союза вкладывало деньги. Вертикальные, пупырчатые, словно фульгурит, нагромождения каменных шаров складывались в сложные геометрические узоры, хорошо видные со спутника. Что за Долиной, в глубине континента, никто толком не знал: аппаратура дохла от пыли, а людей посылать туда, откуда приходят гигантские агрессивные крабы, никто из руководства не стремился. Майор считал совершенно бесполезным выяснять, почему природа решила выстроить кучку камней треугольниками и спиралями и что это за крабы, но его мнения спрашивали.

Аспирантка Стрекава Набокова получила от майора почти не ограниченную свободу действий. Пусть себе настраивает приборы и ходит по Долине, измеряя силу ветра, лишь бы под ногами не путалась и не нарушала комендантский час. Воодушевленно она соорудила себе лагерь и пропадала там неделями, а потом появлялась на пороге и смущенно просила разрешения отправить отчет в центр. Но, тем не менее, Набокова то и дело чинила старых ботов, придумала как сократить расход воды и вообще всячески стремилась быть полезной гарнизону и его людям. Например, работала над аппаратом для регуляции ветров. Если уменьшить силу ветра хотя бы вдвое, то можно будет спокойно осваивать целину.

Стояло самое засушливое и пыльное лето за те семь лет, что Шенди находился на Рубеже Ветров. Каждый день начинался с генеральной уборки: мелкая пыль просачивалась сквозь щели в рамах, оседала на подоконниках, столах и полках, скрипела на зубах. Изнуряющая жара подтачивала и без того отвратительную мораль, а тут еще и сломался водяной насос, оставив сотню воняющих солдат без вечернего душа. Потные лица мгновенно становились черными от грязи, так что майор молился всем богам и культам, чтобы никому из начальства не вздумалось устроить внезапную проверку. Одуревшие от жары метровые крабы, единственные крупные хищники на континенте, обнаглели и, словно рота марширующих солдат, потянулись к людским водохранилищам, оставляя на обезвоженной земле цепочки глубоких следов, мгновенно разглаживаемые ветром. Майору удалось отвадить их от поселений парой минных ловушек. Так крабам не оставалось ничего, кроме как печально отдаться в объятия смерти. Их пустые, сверкающие панцири вскоре покрыли всю Долину. Теперь предстояло бороться и с вонью от крабовых туш. Аспирантка Набокова утащила одного для изучения и потом с восторгом рассказывала про рудименты подводного дыхания, доказывающие, что раньше на Рубеже Ветров морей и океанов было больше, чем нынешний жалкий океанчик. Отчего-то майор представил как хрупкая девица ковыряется в крабьих внутренностях и подавился.

И вот сейчас аспирантка Набокова стояла перед майором и слезно упрашивала пойти с ней на «кладбище крабов» - так назвали яму с подветренной стороны, в которую сваливали туши. Она говорила, что это очень важно не только для Рубежа Ветров, но и для всей науки Союза. Аспирантка деловито рассказала, что, один из мертвых крабов оказался самкой с детенышем, который фантастическим образом выжил и после порции воды из починенного Набоковой насоса чувствовал себя вполне здоровым. И теперь она хотела оставить краба себе, а потом пойти за ним в миграцию, за Долину. Получив категорическое «нет» на оба пункта, девушка пришла в ярость, грозилась написать донос, что тупой солдафон мешает науке, что такой шанс предоставляется раз в жизни. Пока она кричала, крабий детеныш агрессивно шипел и клацал клешнями в клетке. Исцарапанные руки Стрекавы говорили сами за себя.

Через несколько дней выяснилось, что Набокова не избавилась от краба как было велено, а перетащила клетку к себе в лабораторию. Майор застал ее в полном расстройстве и даже отругать не смог: девушка тихо плакала, потому что краб отказывался от любого типа предложенной еды и потихоньку хирел.

– Исследований очень мало, - сказала она. – Никто толком не занимался крабами и только морфологию да этологию описывал. Я не карцинолог, не лепидоптеролог и даже не биолог. Он не питается ничем из предложенного: местные растения, насекомые, более мелкие ракообразные - все мимо. Да и странно, что таким огромным существам хватает пищи. Наверняка за Долиной есть источник еды. Можете считать меня дурой, майор, сэр, но я должна выяснить, что там.

– Вы думаете, что какой-то краб стоит того, чтобы на него тратить ресурсы и людей?

– Я ученый, майор. Я хочу, чтобы людям на Рубеже Ветров стало чуть полегче.

В этом печальной фразе майор Шенди увидел самого себя тридцать лет назад, юного капитана, желающего защищать Союз и его людей, и даже впервые пожалел, что у него нет детей.

Спустя две недели после тщательной подготовки и сотен разговоров отряд из пятнадцати человек («Тринадцать гномов, волшебник и хоббит» - пошутил сержант Льюис, на что капрал Александров пошутил в ответ: «В белом венчике из роз – впереди – Исус Христос», - и оба получили по наряду вне очереди на уборку крабьих трупов) выступил из гарнизона. Детеныш получил кличку Орфей за то, что вернулся с того света. Обессиливший, с потускневшим панцирем, он вяло пил воду и посвистывал, но упрямо шел куда-то вглубь Долины. Люди страдали от пыли и жары, но в упрямстве крабику не уступали. Улучшенные Набоковой боты сканировали местность на предмет опасности и составляли карту. Ночами ветер чуть стихал, и на майора Шенди обрушивалось летнее звездное небо. Он не считал себя сентиментальным, но именно тогда вспомнил всех погибших товарищей, опасные вылазки, подвиги и глупости юности и, кажется, понял, что постарел. Беспокойно покашливал и шуршал лагерь, возился загнанный на ночь в клетку Орфей, Набокова что-то вносила в барахлящий планшет. Он отбрасывал на ее напряженное лицо синие трехмерные диаграммы и сложные математические формулы, в которых нет ни одной цифры. Так проходили летние ночи.

Они вышли из Долины на шестнадцатый день, преодолев узкое, как бутылочное горлышко, ущелье. Чем ближе они были к выходу, тем причудливее и выше становились каменистые образования. Набокова сначала фиксировала все на камеру, но, вскоре она вышла из строя. Ученая попросила зарисовывать интересные находки капрала Злотую, которая когда-то, перед военной академией, училась в художественной школе. На Орфея, занятого скатыванием пыли и песка в шарики, никто не обращал внимания, но все заметили, как под защитой этих шариков он плетет из своей слюны быстро твердеющую на воздухе сеть. Сеть, тонкая и гибкая, как воздушный змей, взмывала под действием ветра и ловила крошечных рачков, воздушных креветок и насекомых. Затем сеть втягивалась в ротовую полость и переваривалась вместе с пищей.

– Так ты - воздушный краб, Орфей! – восторженно смеялись солдаты.

Это открытие так поразило всех, что они на сутки задержались, наблюдая за кормежкой краба. По словам Набоковой, это было самым ветряным местом и отлично подходило для «воздушного змея». В самом деле, они то и дело встречали других крабов и старались не мешать им и обходили стороной. Рубеж Ветров в самом деле раньше был больше покрыт водой и крупные, намного крупнее нынешних, крабы, властвовали в этих водах. Но климат поменялся, вода измельчала, и эволюция придумала как этим существам выжить в ветряном мире.

За Долиной тянулось каменистое плато и уходило в утыканную озерами горную равнину между. Наверняка именно там крабы выводили потомство. Ветра здесь почти не было и плодородные, пригодные для земледелия зеленые склоны так и просились для составления отчета и запроса дополнительных ресурсов. Майор Шенди понимал, что после настолько незатратного открытия по улучшению жизни колонии его даже могут перевести поближе к центру. Понимал это и возбужденный отряд. И побледневшая под загаром Стрекава Набокова.

Они отдыхали на склоне, наблюдая как повеселевший после обеда Орфей играет с людьми как щенок, и молчали.

– Слушайте, отряд, - наконец сказал майор, чувствуя как ноет спина от тряски в грузовике, - перед нами – акры плодородных земель, пресная вода в достатке и ветра почти нет. Никакого терраформирования не нужно. Только десяток ботов-рабочих и терпение.

– Но майор! Это же убьет популяцию крабов! – в ужасе возразила Набокова.

– Мы здесь не для спасения крабов, а для спасения людей. Сегодня отдыхаем, завтра я постараюсь отправить в гарнизон сообщение.

Набокова подавилась слезами. В ее глазах плескалась ярость, но майор думал как лучше расставить часовых и отогнать любопытных крабов. Чтобы как-то занять себя, она собрала вокруг себя ботов-разведчиков и принялась что-то калибровать.

Ночью Шенди проснулся от воплей ужаса. Он подхватил табельную винтовку, прочищенную с вечера от пыли, и выскочил из палатки. Все боты будто взбесились. Четверо людей из отряда уже были мертвы, трое раненых стонали, зовя на помощь. Огрев ближайшую железку по сенсорам, майор бросился к палатке Стрекавы, но там его встретил дрожащий пистолет в висок.

– Я не позволю вам, – проблеяла она. – Разрушаете, разрушаете… Думаете, я не знаю, почему вы здесь, а? Ти-хо! Подумать только – вы вырезали беззащитных аборигенов с самой наивной религией в Союзе! Эти существа – прекрасны и беззащитны совсем как они!

– Положите пистолет, Набокова, – спокойно сказал майор, бросая свое оружие.

– И не подумаю. Вы считаете меня глупой идеалисткой, да? Да на здоровье. Но только все вы умрете сегодня, и никто не узнает, что находится за Долиной.

В этот момент майор ударил ученую под дых, отвел руку с пистолетом в сторону и выбил оружие из рук. При этом Набова умудрилась выстрелить себе же в ногу. Стрекава, глотая воздух, бросилась к столу и схватила планшет. Что-то просвистело в воздухе и ударило майора в затылок: в углу стоял один из наполовину разобранных ботов. Что-то теплое потекло по затылку за шиворот и майор осел на пол, теряя сознание. Последним, что он увидел, было как Стрекава, подволакивая раненую ногу, взвалила на себя собранный рюкзак, пытается поднять его винтовку, но не может и ковыляет наружу.

Аспирантку Стрекаву Набокову нашли через пять дней рядом с двумя мертвыми крабами. Она умерла от потери крови через сутки после ранения, написав полную раскаяния записку на клочке бумаги. Последней записью было: «Они смотрят из темноты. У них сотни глаз. Они хотят. Они придут за мной. Пусть. Пусть я стану частью ветра». У тела не хватало ноги: Орфей отгрыз ее и бросил вниз по склону и там же издох от огнестрельной раны.

Через четыре месяца началась кампания по привлечению колонистов на Рубеж Ветров-ОХ, и сотни людей за полгода перебрались на окраину галактики. Инженеры начали конструировать новых ботов для ветряной погоды планеты, зоозащитники каким-то образом узнали про Стрекаву Набокову и чуть ли не причислили ее к лику святых. Их письма с угрозами и пикеты перед зданием парламента сильно подтили репутацию Саладин. Майор Шенди, выписываясь из госпиталя на центральной планете Союза, лениво листал новости и даже чуть злорадствовал. Голова его была как новенькая, а незначительное повышение в звании придавало сил. Он даже подумывал уйти уже на пенсию, прикупить домик на планете подешевле и спокойно дожить свои дни.

В Центре царила ясная, погожая осень, но он помнил, что на Рубеж Ветров пришла зима. Зимой крабы впадают в спячку, зарываются в песок и впитывают дожди. Зимой их никто не найдет и построит там лагерь и гидропонные секции, и, возможно даже ветряную электростанцию. А летом они проснутся и, не обнаружив в воздухе рачков и насекомых, научатся плести воздушные сети для другой, приземленной пищи.

Вечное возвращение.

Работать в Лабиринте он начал через несколько лет после войны. Тогда все молодые люди, раздавленные экономической разрухой, ринулись искать работу на орбитальной станции или в гидропонных садах, где требовались не только хорошие инженеры, техники или программисты, но и умение справляться с тонкой аппаратурой. Но ему это не грозило.

Его семья с трудом нагребла денег на дешевый ручной протез прошлого поколения. Пальцы почти не гнулись, а нейросистема протеза была предназначена для военных нужд: быстро приживить так, чтобы солдат снова мог держать в руках оружие, но не для манипулирования нанороботами через сложный ручной интерфейс.

С тоской он наблюдал как за городом возводится Лабиринт на деньги Центра Союза. Главный инженер и Главный архитектор, окруженные сияющими синими прозрачными экранами, словно танцевали, проектируя то, что должно стать символом победы над чертовыми таурусами. И тюрьмой их генералу, быкоголовому чудовищу.

Лабиринт построили, генерала привезли и бросили в центре, чтобы устраивать кровавые поединки с другими его сородичами и смельчаками из рода человеческого. За очень большие деньги и отказ от всех претензий в случае почти неизбежной смерти любой мог попытаться убить генерала в смертельно опасном Лабиринте. Выживали трое из десяти. Из этих троих двое становились калеками, а последний медленно умирал от ран в больнице.

Он стал уборщиком, поддерживал Лабиринт в чистоте, ведь так много людей погибало каждый месяц. Сначала, как и все, он боялся великого тауруса, инопланетного кровожадного чудовища с бычьей головой. Он дрожал, убирая участки Лабиринта, отгороженные от монстра, он чувствовал его запах и иногда видел его массивную фигуру и немигающие красные глаза в темноте за прутьями. Постепенно он начал говорить с ним, чтобы не бояться. Рассказывал о семье, о войне, о том, что потерял руку в последний месяц перед капитуляцией таурусов. Просто ехал с колонной беженцев и попал под огонь. Говорил о новом Президенте Союза, потомке той Саладин. О девушке, которая согласилась пойти с ним на свидание. Девушка эта являлась искусной кибирвышивальщицей и даже выполняла заказ на дизайн аватара самого короля. О жилье, предоставленном начальством Лабиринта, о свадьбе с той самой улыбчивой девушкой. О рождении сына, о хакерских навыках жены… Говорил в темноту, в красные глаза, в запах хищника, соскребая со стен остатки какого-то глупого бедолаги. Говорил, что теперь-то таурусы, эти твари, поплатятся за его руку.

Он ненавидел это чудовище, ненавидел так яростно, что иногда возникало желание как-нибудь отравить или убить его. Когда таурус, тяжело дыша мускусом и кровью, возвращался с арены, подволакивая раненую ногу или истекая кровью из раны на голове, он заливался жутким смехом и проклинал в гневе, и снова говорил о своей жизни так, как ни с одним человеком. Он ненавидел его так сильно, что привязался и больше не чувствовал своей жизни без него. В гневе и разговорах не заметил как постарел.

Пострадал и генерал. Он ослеп на один глаз, его суставы скрутил артрит, его мучили боли, а рога после линьки перестали отрастать. Он дышал с присвистом, копыта стерлись, он был жалок и отвратителен. Арену закрыли, почти весь персонал распустили, а сам таурус бродил по закрытой части Лабиринта и выл от боли и тоски.

Когда чудовище умерло, нужда в уборщике отпала. Но он все равно приходил каждый день и стоял перед воротами Главного Управления, бормоча проклятия и захлебываясь слезами, бродил по приходящему в упадок Лабиринту, тосковал и хныкал. И тогда понял, что нужно сделать.

Жена соорудила ему маску в виде бычьей головы и усовершенствовала протез. Он разделся донага и вошел в Центр Управления Лабиринта. Избегая камер и следящих ботов, он нашел, что искал, в самом низу. Его тянуло туда словно путеводной нитью, словно связь ненависти стала прочнее дружбы. Всю жизнь он провел в Лабиринте, всю жизнь блуждал в темноте и страхе, но теперь ясно видел цель. Каждый герой в конце пути должен вернуться домой.

Командный центр он взломал при помощи модифицированной руки и взял под контроль Лабиринт. Привел в движение ловушки.

Под вой сирен аварийного оповещения он откинулся в кресле и удовлетворенно вздохнул в маску:

— Спи спокойно, Брэдли, спи спокойно. Я стану чудовищем за тебя.

Скотосфера.

Скотос (греч. Σκότος, «Мрак, Тьма»)

Сфера (др.-греч. σφαῖρα «мяч, шар»)

Перси знала, что когда-то на Скотосфере шла война. В десять лет она нашла томик запрещенной поэтессы, Лилии Блум, обвиненной в подстрекательстве к терроризму. Среди непонятных и страшных слов больше всего Перси запомнилось четверостишие: “На границе между видами тьмы/ Ни моргнуть, ни вздохнуть, только мы, только мы/ Шарим слепыми глазами, вбираем последний фотон/ Эта звезда умирает, умирает и ОН”. Этот ОН снился Перси в кошмарах, она просыпалась в поту и не могла уснуть. Спросить о запрещенной книге было не у кого, но Перси смогла отыскать в Интербиблиотеке пару ссылок на дневник самой Блум, написанный на одном из диалектов До-Союза. Поковырявшись в переводе, она не нашла ничего, кроме признаков паранойи и истерии, начавшихся у поэтессы в заключении.

Поиски ЕГО для Перси стали отдушиной в выживании на Скотосфере. Основой экономики маленькой, не богатой ресурсами планеты служило обслуживание космического гиперлифта, у которого на дозаправку останавливались торговые корабли. Перси знала, что когда вырастет, то тоже станет инженером, отправится на вахту в космос и там в течение долгих месяцев, потея в тяжелом экзокостюме, будет чинить какую-нибудь пробоину, только слыша свое дыхание и помехи от связи с главным штабом. Это был мир тьмы, мир взрослых, мир за гранью. Перси боялась этого до дрожи в коленях, потому что в космосе водился ОН.

Коротким летом ее одноклассники уезжали к экватору, чтобы искупаться в единственном теплом месте под последними лучами издыхающей звезды. Перси оставалась дома, в снежной долине, подрабатывала в мастерской дедушки, а развлекалась тем, что ходила через обмелевшее гейзерное озеро на кладбище кораблей. В кратере потухшего вулкана гулял ветер, раскачивая пустые железные панцири, оболочки когда-то великолепных машин. Пахло там ржавчиной, гнилью, прошлым и чем-то запретным, тем, что принадлежало только ей.

У Перси были свои свои любимцы. Звездный истребитель, покачивающийся на груде мусора. Гордый, непокорный, словно птица, все еще алчущий неба, все еще изящный и красивый. Яйцеобразная спасательная капсула без двери, в которой жили поколения местных грызунов. Оторванный нос старинного крейсера, такой огромный, что Перси с трудом представляла как выглядел сам корабль. Она чувствовала себя хозяйкой, владычицей чудесного запретного сада. Она ухаживала и чинила то, что можно еще было спасти, представляя, что ОН однажды прибудет на Скотосферу и похвалит ее за старания, за заботу о ЕГО питомцах, и не станет забить ее в космос. Она мысленно разговаривала с НИМ, ругала его, просила о прощении и о снисхождении для маленькой планеты, которую ОН захочет забрать в свои владения тьмы. Перси думала, что пока она ухаживает за кораблями, Скотосфера под защитой.

Когда произошел кровавый эпизод на Рубеже Ветров-ОХ, Центр решил усилить контроль над далекими маленькими планетками. На Скотосферу пришло новое правительство и начать решило не со строительства больниц или научного центра, а с уничтожения свалки кораблей, напоминания о варварских До-Союзных временах. Сделать Перси ничего не могла. Истребитель, капсулу и даже печальный поверженный крейсер переработали и разобрали на атомы. Перси плакала на дне очищенного, припорошенного снегом кратера, не чувствуя холода. Вместе с рыданиями ее покидала надежда, ведь только ржавый сад останавливал ЕГО от уничтожения Скотосферы. Больше она не плакала.

Перси выросла в молодую женщину, выучилась на инженера и отправилась в космос. Ее считали немного странной, но относились хорошо. Увидев свою планету под ногами, опутанную железными тисками гиперлифта, Перси судорожно вздохнула. Она поняла,что должна к ЕГО приходу вырастить новый сад коррозии и железной трухи.

Через тридцать лет Перси стала Генеральным Инженером, лучшей из специалистов, худшей из людей. Из небольшого, но богато обставленного офиса она могла видеть астероидный пояс и цепь гранатово-ярких звезд, за которым кончалась гелиосфера и начиналось царство мрака. ЕГО царство.

Вирус в систему автостыковки был запущен через главный компьютер и до того, как сработает фаервол, часть монструозной конструкции отсоединится и под действием гравитации рухнет на Скотосферу и расцвет садом.

Перси услышала писк входящего сообщения и автоматически вывела его на монитор. Бледнея на глазах, она водила глазами по строчкам. Ее преданный помощник все-таки раздобыл окончание томика запрещенной поэтессы Лилии Блум, старую копию с печатной книги, где “Лилия” жирно закрашена и подписана как “Лилит”. Долистав до нужного стихотворения, она замерла. Знакомый страх подкатил откуда-то из желудка и обжег горло. “Только ты на границе, я - светоч, ты - свет”.

Она приглушила свет в офисе и отвернулась к панорамному окну. Ее постаревшее лицо отражалась среди звезд, напоминая, что вот оно, прошлое и вот будущее. Она - будущее, а ОН и эта звезда и планета - прошлое. Перси знала, что должна делать. Запустив протокол экстренной эвакуации, она с трудом облачилась в скафандр и покинула станцию. Слушая лишь свое дыхание и помехи от рации, Персефона спускалась к астероидному поясу, к невидимой границе между фотонами звезды и тем, что было за ней.

Для солнца, для звезды, для топора.

Джек Хартман ненавидел картографов. Эти спекулянты всегда драли втридорога за вшивую голокарту, на которой пара захудалых планеток да еще и какая-нибудь опасная нейтронная звезда или черная дыра. Конечно, у Джека были связи, но рынок становился все опаснее, ведь Центр после «Низвержения Люцифера» на Скотосфере лютовал и усилил бюрократическую волокиту. Чтобы просто вылететь за пределы Внутреннего Кольца Союза, требовалось дать уйму взяток и, если бы Джек вел законный бизнес, то давно бы разорился. Но Джек не следовал закону. Джек добывал ресурсы в Заповедниках, в Диких мирах.

Две тысячи лет назад выходцы с Праземли начали осваивать космос и по какой-то причине часть пригодных для жизни экзопланет вычеркнули из официальных документов, оставив развиваться как они есть. Мол, там особые экосистемы, в которые человеку лучше не вмешиваться. «В которые лучше не вмешиваться без бурильных установок» — усмехался Джек. Он вырос на корабле контрабандистов своей бабки, которую почему-то прозвали Железной Крысой, и с детства знал только один способ заработка: найти карту, найти планету, вытяни из нее как можно больше ресурсов, повтори.

Конкуренция внутри его профессии — огромна, специалистов мало, а ценных ресурсов — единицы, так что Джек брался за любой слух о голокартах и тщательно проверял со всех сторон.

На этот раз им повезло: эта планета хотя бы существовала. Ради голокарты Джеку пришлось убить своего старого приятеля и его очередную жену. Он не испытал угрызений совести, только легкий приступ жалости, потому что испортил кровью любимую кожанку. Джек был старомоден и считал, что космические контрабандисты должны быть как космические ковбои: стильными и беспощадными.

В центре системы из трех маленьких планет и одного газового гиганта желтый карлик стабильно превращал водород в гелий. Нужная им планетка крутилась второй и была симпатично-зеленым шаром с двумя кривоватыми спутниками.

Джек ненавидел георазведку, но Нана, крошечная старушка-геолог, была непреклонна как скала. Поэтому пришлось два дня висеть на орбите, пока она, выкуривая одну сигарету за другой, руководила сотней дроидов, которые сканировали местность и составляли карты. Серверы отчаянно перегревались, и Тодд взвыл, когда кто-то включил кофеварку в ту же сеть и чуть не подпалил системы корабля. Когда сканирование завершилось, Нана и Эну отчаянно переругались. Эну тыкала пальцем в мониторы и клялась всеми своими богами, что там живет зло. Велев обеим заткнуться и приступить к работе, Джек нервно заперся в своей крошечной каюте, единственным украшением которой была голова пуст-хищника с Ти-хо, и нервно закурил. Ради этой пыльной морды детеныша он отправил на смерть с десяток людей. Джилл орала как сумасшедшая, когда подвернула ногу, но, вместо того, чтобы помочь, он схватил отрезанный трофей и бросился к единственному работающему мотоциклу. Так работает бизнес. Некоторое время он слышал, как она проклинает его, привлекая внимание всех тварей в округе, пытаясь ковылять следом. Он даже запомнил, что она орала: «Ты заплатишь, ты заплатишь, Джек!». Он остановился. Джилл замерла и заковыляла быстрее, не понимая, что Джек снял с плеча винтовку, прицелился и выстрелил ей аккурат промеж глаз. Секунду она тупо стояла и рухнула как подкошенная лицом вниз. Стало невыносимо тихо. Джек истерично завел мотор. Эта дура сама была виновата. Нужно было молчать.

В шаттле на планету с ним спустились Эну и Молчун. Молчун был то ли родственником Джилл, то ли любовником, Джек не вникал, но после инцидента с пуст-хищником он забрал ее вещи себе, выслушав вранье об ее героическом самопожертвовании. Кажется, он не особо поверил, но вслух этого не высказал. Эну раздражающе шевелила губами, молясь своим богах и белки ее глаз сияли на черном лице. Если бы не кибернетические импланты, позволяющие Эну завязывать в узел стальные прутья толщиной с человеческую руку, Джек оставил бы ее наверху. Молчун должен был установить лагерь и ждать, пока с орбиты начнет спускаться оборудование. Если все пойдет по плану, то через полгода они разбогатеют.

Химический анализ атмосферы показывает приемлемые для дыхания параметры, но они все равно облачились в защитные костюмы и натянули фильтры, натирающие переносицы.

Шаттл приземлился на небольшой поляне. Сканеры показывали отсутствие крупных хищников, так что, оставив Молчуна возиться с оборудованием жилья, Джек и Эну отправились изучать местность. Фауна состояла в основном из деревьев с мелкими коричнево-красными листьями и красными цветами. Трава тоже имела красноватый оттенок. Джек не был уверен, но скорее всего это объяснялось составом почвы. Над ними тихо жужжал бот Эну, поддерживая силовое поле, ведь никто из них не хотел умереть от укуса какого-нибудь неизвестного насекомого. Эну не нравилось идти по кровавой траве под кронами кровавых деревьев, о чем она говорила до тех пор, пока Джек не рыкнул, чтобы она выполняла свою работу молча. Наемница поджала губы, но заткнулась. Они прошли лесок и, следую карте местности, вышли к водоразделу. Солнце приятно припекало спины и вскоре Джек стал обливаться потом. Они рискнули снять фильтры и шлемы. С холма открывался вид на красную равнину с неприятно лысым пятном посередине. Неприятное чувство кольнуло Джека куда-то в желудок, но он, чувствуя будущую наживу, отмахнулся от него. Эну достала бинокль и осмотрела горы. Где-то здесь была отметка, которую указала Нана для начала работ. Джек оставил одного из ботов для наблюдения, попинал траву и сплюнул никотиновую слюну.

Пару недель они занудно обустраивали лагерь и разворачивали устройства для добычи гелия-3. На помощь спустились Антон и Дерек и работа пошла быстрее. Даже Эну перестала ныть и увлеклась процессом. Это их и держало вместе — деньги за такой солидный кусок ресурсов. Пока все шло как по маслу и Джек развлекался, заходя все дальше от лагеря. Конечно, он брал с собой защитного бота и винтовку, хоть сожрать его тут никто не мог. Постепенно до него дошло, что весь путь он проходит не просто так. Его манит. Заманивает то лишенное кровавого леса пятно. Он остановился и проговорил про себя этот бред и послал его куда подальше и повернул в противоположную сторону, к болотам.

Утро следующего дня началось с исчезновения Молчуна. Этот псих итак ни с кем не общался, а теперь шарился по Красному лесу в одиночку. Он заявился после полудня, спокойно выслушал весь нецензурный запас Джека и занудный скулеж Эну о технике безопасности, кивнул и скрылся в своем лагерном трейлере, отряхнув сапоги от грязи. Джеку это очень не понравилось. Он уже давно хотел распрощаться с Молчуном из-за Джилл, а теперь сомнений не осталось. Расплатится и выбросит к чертям собачьим.

Джеку не снились сны, но на этой планете стали мучить кошмары. В них окровавленная Джилл вставала из могилы и пыталась вцепиться ему в горло. В последнем сне из ее рта и глаз полезли корни, а из дырки на лбу — вырос цветок.

— Джек! — Эну колотила в дверь его трейлера своим киберкулаком. Ее хриплый голос звучал взволнованно.

— Ты на часы смотрела? — его голова гудела от выпитого накануне, но только так он смог отрубиться и заснуть.

— Джек, ты должен его увидеть!

— Если это окажется ерундой, я урежу твою зарплату на треть, — проворчал он, с трудом поднимаясь и присасываясь к бутылке с тепловатой водой. Фильтры очищали воду, но сделать ее холодной не могли.

Он распахнул дверь, отмахнулся от назойливого медбота и оторопел. Красная трава вокруг лагеря словно выцвела. Неужели он вчера выпил что-то такое, что повлияло на зрение? Но по обеспокоенным лицам коллег он понял, что с глазами у него все в порядке.

Что за херня?

— Я запустил сканеры, но они ничего не показывают… аномального, — Дерек почесал неровно выбритую щеку. — Возможно, это просто особенности почвы или заболевание какое у травы. Здесь нет крупных существ, а мы тут туда сюда ходит, перемешиваем ареалы обитания ногами…

— Как ты сказал? — Джек присел на ступеньку трейлера и позволил наконец боту что-то ему вколоть.

— Заболевание травы? — недоуменно повторил Дерек.

— Нет, про хождение.

— А, ну так на обуви можно занести споры или семена какие…

— Эну, собери все образцы с обуток и отдай Дереку на изучение.

— Я — солдат, а не какая-то там… — начала огрызаться она, но Джеку это уже надоело.

— Сейчас ты будешь безработной. Делай, что говорю. Если какая-то хреновая грибная плесень убьет нас, то солдатская корочка тебе не поможет.

Эну поджала губы и принялась стучать в трейлер Молчуна. Он был закрыт. Она пожала плечами и пошла к Антону.

Через три дня Молчун так и не появился. Трава продолжала выцветать, а Джек начал терять терпение. Он не мог спать, не мог есть, не мог работать. Идиотские кошмары с этой тупой овцой Джилл! Чертова планета с ее чертовым Красным лесом! Приказав Эну собираться, он зарядил винтовку и повесил на плечо, надеясь всадить кому-нибудь пулю. Он знал, где искать мерзавца. На лысой полянке, которая являлась в кошмарах.

— Что. Это. За. Херня? — только и смогла сказать Эну, когда они увидели поляну вблизи.

Лишенное растительности пятно метров пятьсот в диаметре не было таким уж и лишенным растительности. Там росли цветы. Огромные цветы, стелющиеся по земле гигантские цветы, тянулись выше человеческого роста. Ярко-алые, словно напитанные кровью мясистые лепестки были закрыты, словно бы только собирались зацвести. Казалась, это цветы душат другие растения вокруг как огромный паразит. Осторожно перешагивая через корни и усики, покрывающие землю, они медленно двигались в центр, словно их что-то тянуло. Джеку показалось, что это будто грибница, что это связный единый организм и этот организм заманивает их.

— Джек, — шепотом позвала Эну. На ее лбу и верхней губе выступили капельки пота. Здесь было почти тропически влажно и жарко. — Джек, мы же не пойдем в центр этой сраной грибницы? Джек, надо вернуться в лагерь.

Он было почти согласился, потому что гнетущее чувство захлопывающейся ловушки стало невыносимым, но тут тишину разрезал истошный вопль Молчуна. Они испуганно переглянулись. Вопль раздался снова.

— Нет, не смей! — рыкнул он.

— Мы должны помочь ему! — из ее протеза вылезло лезвие. Эну явно готовилась к бою.

Прозвучал второй вопль, и Эну бросилась на звук. Джек неохотно побежал следом, но из-за годов пьянства и отсутствия киберног он отстал, а, когда вывалился на открытое пространство, запнувшись о корень, то пожалел, что не свалил при первом же крике.

Возле открытого цветка лежал разбухший труп Молчуна, оплетенный усиками и отростками. Но его волновал не труп, а то, что то, что можно было назвать созревшим плодом. Нечто красное и мясное, какая-то уродливая растительная химера, в которой он с ужасом узнал черты Молчуна. На месте глаз — древесные почки, а на середине торса — корень-пуповина.

— Что это за хреновина? — рот Эну перекосился от ужаса. — Это оно убило Молчуна? Этого не может быть, сканеры показывали отсутствие хищников!

Тварь в цветке притихла и как будто бы наблюдала за ними. Напасть она не пыталась, но Джек чувствовал, как ужас расползается у него в животе. По спине потек пот. Он по дуге обошел тварь и присел рядом с разлагающимся Молчуном. Умер он явно не своей смертью, но Джек вдруг заметил кое-что, торчащее из его пальцев: локон каштановых волос. Длинных волос. Волос Джилл.

«Тызаплатишь», — Джек медленно повернул голову на булькающий, глухой голос. Неестественные подражательные интонации. Так говорили вороны или попугаи, которых обучали человеческой речи. Не люди. — «Тызаплатишь». — повторила тварь в бутоне, и этот голос шел из самой глубины ее пульсирующего тела.

— Джек, — прошептала Эну. — Джек, мне это не нравится. Оно говорит? Почему оно говорит? Что?..

«Джек!» — повторила тварь. «Джекджекджекджек».

Завали хлебало, урод! — Джек вскинул винтовку и разнес плод в клочья. Тварь даже не дергались и не издала ни звука, она просто опала, как увядшая трава.

Через секунду они почувствовали дрожь в земле, словно что-то невероятно огромное зашевелилось под ними. Это что-то пришло за ним, за Джеком. Он почувствовал это с обреченностью загнанного собаками кролика.

— Беги, Эну, — спокойно сказал Джек. — Беги, если хочешь жить.

Джек помнил правило: если пытаешься сбежать из ада, то ни в коем случае не оборачивайся назад. Что бы ни случилось, не смей оборачиваться, не слушай вопли Эну, не пытайся понять, это гигантские корни разрывают землю и пытаются сцапать тебя за ноги или это растительный монстр хочет откусить твою голову. Джек вызубрил правило, но на этой планете не действуют сказки, придуманные людьми. Ход им закрыт на замок, а ключ зарыт, чтобы никто не мог попасть сюда. Экосистемы — вещь тонкая и раздавленная бабочка может изменить историю целого вида, а крошечный вирус — выкосить целую цивилизацию. Когда ты воспринимаешь дерево всего лишь как стадию угля, а детеныша пуст-хищника как трофей, природа тоже не не будет воспринимать тебя всерьез. Солнце, звезда, топор, модная кожанка, снятая с трупа приятеля, — какая разница, если это всего лишь перегной? Но люди Джека не захотели быть перегноем, люди Джека выяснили кое-что об этой планете, люди Джека собрали все, что могли и уже были на полпути к орбите, на которой болтался корабль. Люди Джека взломали трейлер и нашли там растительное существо, растительную женщину, которая так походила на Джилл. И это существо бормотало о мести и предательстве, а потом внезапно затихло, словно его вырвали с корнем.

Джек стоял посреди развороченного лагеря, с трудом сдерживая слезы ярости и страха. Что-то кралось под землей, что-то следовало за ним, что-то чужое, лишенное логики, но уже наделенное человеческой ненавистью и злобой. Джек не должен был оборачиваться.

Но он обернулся.

Плохой заяц.

Да, этот маленький заяц плохой.

Пояс Ориона — звёзды Минтака, Альнилам и Альнитак.

Рукав Ориона — небольшой галактический рукав Млечного Пути, в котором находится Солнечная система.

Во время гибернации она всегда бродила по тропе снов. Земля обжигала ступни даже сквозь толстые сандалии, сухой удушающий ветер бросал в лицо пригоршни песка. Она любила эти выточенные воздушными потоками скалы, эти болота, плоскую равнину и синее, оглушающее своей яркостью, небо. На красноватом песке росли округлые пучки пожелтевшей травы и редкие, стойкие деревья, не дающие тени. Каждый раз она с удовольствием оставляла следы и могла часами наблюдать как природа безжалостно стирает ее присутствие. Она чувствовала себя первой из людей и от этого захватывало дух. Она и была здесь первой.

В прошлый раз она увидела скалу, напоминающую зайца, крадущего птичье яйцо, и это запустило целую серию историй, которые, словно нити паутины, расползлись по всей тропе снов. Теперь она нашла десяток вариантов этой истории: заяц, мстивший за зайчиху, орел, которому подложили камень вместо яйца, зайцы, выясняющие, кто храбрее, заяц, который относил луне яйцо. Она шла и, посмеиваясь, наблюдала отголоски своей выдумки.

Когда ей наскучило смотреть сюжеты, она отправлялась в путешествие. Часто она не встречала ничего интересного. Просто равнина и коричневато-красные горы, ветер, солнце, сухая жара и звонкий далекий крик орла. А иногда она видела пустынные озера с крылатыми рыбами, спасающимися от засухи, причудливые леса с мясистыми, полными влаги стволами деревьев, туманные зеленые холмы, в вершины которых били молнии, оставляя причудливые линии фульгурита. Каждое новое открытие расширяло тропу снов и окрыляло ее. Когда-нибудь за ней придут другие и увидят отголоски легенд, выдуманных ею.

Но в конце концов ей приходилось проснуться. Стандартная по протоколу вахта на «Кролике» составляла от трех дней до трех месяцев. Она выныривала из жара и света в загробную холодную темноту потертого временем отсека гибернации. На тропе снов ее ноги и руки были загорелыми и мускулистыми, а здесь все было бледным и тонким, как сухие стебельки осенней травы. Она приходила в себя, отмывалась от геля, ела питательную смесь и, завернувшись в одеяло, выходила в панорамный отсек. «Кролик» только подпитал фотонные уловители от белого карлика, вокруг которого вращались три мертвые планеты, и включил корректировку курса. По протоколу ему требовалось одобрение члена экипажа, поэтому он прервал гибернацию и терпеливо ждал приказа. От звезды корабль отлетел на достаточное расстояние, чтобы превратить ее из сосредоточения света в небольшое возмущение темноты. Она жадно пила этот свет, прильнув к стеклу, отделяющему ее от… ничего? Нет, космос — пуст только для ее глаз, космос всегда полон движения, драмы, соперничества: фотоны, нейтрино, радио- и гравитационные волны, излучения снуют как рыбки в коралловых рифах. В этом была завораживающая равнодушная красота. Здесь, в панорамном отсеке, она тоже чувствовала себя первооткрывателем, путешественником грандиозного ничего.

Она прошла в навигационную комнату, забросила ноги на панель и запросила данные. «Кролику» не понравилось гравитационное искажение, и он захотел немного обогнуть его. Она подтвердила данные. Просмотрела кое-какие каталоги, просканированные за время гибернации. Какие-то межзвездные кометы, гипергигант, пара двойных нейтронных, мертвые планеты. Все бестолку. Иногда ей казалось, что «Кролик» как непослушный ребенок несется сквозь тьму, отчаянно крича на языках людей, математики и физики. Она не помнила, сколько провела вахт, не помнила, откуда она летит и зачем, не помнила даже своего имени. Очень смутно помнила старт и очень ярко — Луну. Ту самую, ту, которая пишется с большой буквы. Она могла бы глянуть личную карточку, но не хотела, это было неважно ни на тропе слов, ни здесь. Ей нравилось чувствовать одиночество, это наполняло ее жизнь смыслом. Обладание одиночеством делало ее значимой.

Во время очередной гибернации она ощутила присутствие. Это не были картинки видений прошлого или отголоски мифов и сказок. Это была чужая мысль. Она ухватилась за нее и потянула, наблюдая как нить паутины снов, тонкая и блеклая, пересекает равнину. Ее сердце, ее скованное льдом сердце затрепетало. Она повернулась вокруг своей оси и пошла в сторону солнца, ускоряя ход времени, укрепляя чужую нить и чужую тропу. Она задыхалась от быстрого бега и от предчувствия чего-то нового. Нить вывела ее на новую тропу. Она не ступала здесь прежде. Это больше не была ее тропа снов, это была чужая тропа. Она стояла на берегу океана, вытекшего из рукава прекрасного великана. В его поясе бриллиантами сверкали три королевских звёзды. Она в отчаянии обхватила себя руками. Все было кончено, ее путь закончился.

Она заплакала. Она увидела это первой.

Она же и будет последней. Она сплела из травы и облаков ножницы, взглянула напоследок на океан. Она наслаждалась брызгами воды и ощущением соли на коже, влажным свежим ветром и острыми камешками под подошвами ног. На ее коленях покоилась прочная нить, связывающая тропы снов и уходящая в воду, таящая мысли и чувства иных, прекрасных в своей чуждости существ. Она лгала, что не помнила цели. О, она прекрасно знала, зачем «Кролик» кричит во тьму, зачем несется прочь от испещренной войной луны, зачем ей дали власть над снами и сказками целого народа. Она и была целым народом, она была сказкой и мифом, затерянным в космосе осколком света в своем тщеславии отправленным на экспансию чужих троп. Последняя из первых. Она — маленький заяц, посланный обмануть великана и сделать океан пустыней, но она была плохим зайцем.

Она взмахнула ножницами и разрезала нить.

Паразиты.

В путь она отправлялась перед рассветом. Полученные с вечера письма, упакованные в непромокаемую пленку, тщательно укладывались на дно рюкзака, сверху — сменные носки, бутылка с теплой водой, очищенной в третий раз, питательные батончики и второй дыхательный фильтр. Она облачалась в прочный ярко-синий, заметный издалека, комбинезон с эмблемой почтовой службы. Такая необходимость появилась после того, как одного из почтальонов случайно застрелили на заставе, приняв за… да никто не знает, за кого. Крупных хищников здесь почти не водилось, а если они и забредали так далеко, то не решались близко подбираться к людским поселениям. Из-за Леса.

— Будь осторожна, Такка, — просила бабушка, поправляя дыхательную маску загорелой, морщинистой рукой. Ее волосы выбелило солнце, ее зрение притупилось, но жилистая рука все еще твердо сжимала винтовку и могла всадить пулю промеж глаз тому чужеземцу, кто осмелится пересечь границы резервации. — Большая миграция вот-вот наступит. Постарайся пересечь Лес до заката. Не лезь на рожон. И... не делай глупостей.

— Если Лесу нужна влага, Лес ее заберет, — неизменно отвечала Такка в дыхательный фильтр. Это значило, что, если суждена смерть, она настанет. Она знала, о чем говорила. Такке было тринадцать, и вот уже год она доставляла письма из резервации в строящийся космопорт, туда, где работали ее родители и где будет работать она через два-три года.

За воротами поселения, где заканчивались климатические генераторы, на километр тянулась выжженная охранная полоса. Такка ступала по мягкой траве тяжелыми ботинками, мечтая хотя бы раз в жизни пройтись босыми пятками по нежной зелени. Трава безопасна, трава дает урожай. А вот деревья… Такка тяжело вздохнула в натирающий переносицу фильтр. Полоса заканчивалась, а за ним начинался Лес. Ориентиром служили пятна красной краски на земле, камнях и траве, ведь тропинки перед сезоном миграции мгновенно зарастают и путаются. Маленькие деревца и поросль разбегались от ее шагов, деревья побольше сердито гудели, когда она наступали на корни или случайно задевали ветки. Здесь фильтр был не нужен, воздуха было достаточно. Едва Такка вытерла пот со лба и достала бутылку, как ее окружили любопытные желуди и орехи. Она отмахнулась от парочки излишне надоедливых, которые уже тянулись усиками к горлышку, и услышала треск. Сунув бутылку подмышку, натянула фильтр и припустила бегом. Пни, жалкие останки деревьев, обрубленные и обглоданные огнем, любили выпить человеческой крови. Такка петляла, стараясь не терять пятна краски из виду. Она швырнула в одного бутылку, тут же жалея о содеянном, но пень это отвлекло, и Такка смогла скрыться за подрагивающей от страха осиной, обезображенной каким-то паразитическим грибом.

Но все же заблудилась. Шла, ориентируясь по барахлящему компасу, разморенная влажной жарой и жаждой. Когда она присела отдохнуть и прикрыла на минутку глаза, то очнулась в нескольких десятках метров от своей сумки в полной темноте, оплетенная листьями. Разрывая на себе мерзкую зелень, Такка скрипела зубами от досады и злости. Прожевав питательный батончик, грубо ударила ближайшее дерево в водосборную трубку. Вода была теплой, со вкусом земли и наверняка с жуками, но Такку это не волновало. Сплюнув, она решительно перехватила сумку с письмами и отправилась искать дорогу из краски. В темноте она должна была светиться.

Деревья потихоньку двигались, шурша и потрескивая. Такка шла им навстречу, думая, что, по сути, они, люди, всего лишь мерзкие паразиты на их пути. Копошатся, копошатся на поверхности, в мире, который не приспособлен для них. Вот Лес — совершенен. Ему не нужно столько кислорода, влагу он добывает из воздуха, а зимой, когда резервация задыхается от пылевых бурь, мигрирует к большой воде. Скоро, лет через тридцать, будет готов космопорт, и копошение станет настоящей проблемой. Такка знала, знала бабушка и знали родители.

К середине ночи она выбралась из леса, дрожащая от холода и усталости, крошечная букашка, несущая очень ценные вещи.

Родители встретили ее за забором, перед охранной полосой. Такка облегченно вздохнула. Отец, обезображенный взрывом газового баллона. Мать, потерявшая свою красоту и здоровье от тяжелой работы. Под бдительным оком охраны она выложила на стол письма, дыхательный фильтр и даже сапоги.

— Чисто! — объявил уставший от безделья начальник санслужбы и махнул рукой. Его приборы благодаря отцу потеряли лесочувствительность.

Под присмотром родителей ей разрешили остаться до утра. Во тьме барака, лежа между ними, сонная и разморенная теплом Такка услышала шепот отца:

— И как?

Такка покрутила головой, убедилась, что остальные спят и молча засунула руку в рот, доставая из-за щеки желудь. Желудь, размокший от слюны, шатался как пьяный и неохотно скользнул в щель между досками, к таким же своим собратьям. Скоро, лет через тридцать, здесь зацветет Лес. И паразиты будут уничтожены.

Долгий февраль.

Потому что я сам из пучины.

Храм стоял на перевале, между молодых высоких гор, и отбрасывал на пустыню тень полумесяцем. В долине блестела выпуклая линза, гладкая, лишенная песка поверхность из темного материала, создающего помехи для сигналов. Когда солнце всходило, тень рисовала линзе зрачок, и доктор Февраль Лонг, наблюдающая в бинокль за дюнами, каждый раз вздрагивала.

Февраль прилетела на планету Храма в прошлом году со специальным разрешением от Археологического Института Союза и небольшой командой, которая осталась в космопорту. В Храм допустили только ее, но относились с почтительным равнодушием. Пока исследования Февраль не мешали Храму, монахи позволяли ей ходить, где угодно и делать, что угодно. Единственное, что запрещалось - это пользоваться коммуникатором вне специального помещения, дабы не потревожить спящее в пустыне божество.

Утром Февраль просыпалась в своей келье от яркой сверхновой, вспыхнувшей пару лет назад. Она выкатывалась из-за горизонта, как полная луна, и, низко повесев над ним, исчезала прямо перед восходом. Узкую келью, одну из сотен таких же, заливал золотисто-белый свет. Февраль вскакивала с тонкого напольного матраса и сразу бросалась к приборам. Линза в долине иногда реагировала на фотоны и начинала посылать сигналы, которые доктор записывала и отправляла команде в космопорт. Какие-то десятые секунды возмущений перед тем, как тень от храма пересекала линзу. Монахи объясняли, что божество так приветствует день. Утреннюю молитву-медитацию проводили на плоской крыше храма, чтобы тени молящихся слились с храмом и линзой в единое целое.

Никто не знал, есть ли что-то на этой планете помимо Храма, есть ли здесь другие люди, какие животные обитают, кроме крошечных ящерок и неповоротливых мясистых гигантов в стойлах, которых монахи использовали для работы в полях. Храм был башней и внутри него вилась лестница, по которой струились светящиеся изображения линий, животных, людей, солнечные лучи и дюны, кометы и изменения созвездий, карта местности и направление ветра. На барельефах кружились каменные птицы с тремя парами крыл, чтобы лавировать в зимних ветрах, юркие змеи, поджидающие у подножия скал горных козлят, рыбы, порхающие от одного озера к другому. Дивные исполинские левиафаны сновали в волнах и ныряли в океанские глубины, поднимая с брызгами косяки рыб. Февраль удалось с помощью крошечных дронов исследовать барельефы в самой низкой части, затопленной подземными озерами. Пришлось помучиться и изменить первоначальный код, чтобы дроны могли сообщаться между собой и передавать информацию друг другу при угрозе обнаружения, но это того стоило: ей удалось раскопать несколько сохранившихся фрагментов, где океаны мельчали, а левиафаны умирали вместе с ними. А однажды ужасно барахлящий дрон передал изображение белоснежной кости, торчащей из-под земли. После этого он сломался и починить его Февраль не смогла. Она готова была поклясться, что линза связана с костью. Именно, поэтому Февраль наконец решилась сделать то, за что ее, возможно лишат места в университете и до конца жизни сошлют оцифровывать старые картотеки. Она собиралась выйти за пределы Храма и совершить паломничество.

Немногие монахи выходили в долину. За семьсот лет существования храма набиралась едва ли сотня храбрецов. Они должны были выйти в ночь и дойти к рассвету, чтобы вместе с линзой приветствовать солнце. Несмотря на расстояние в пару километров, доходили не все. Некоторых кусали ядовитые насекомые и змеи. Другие же, пройдя полпути, поворачивали назад, не в силах справиться с волной необъяснимого ужаса. А третьи доходили до конца и не возвращались: им писали жития и особо почитали как святых, избранных богом. Февраль была ученой и не верила в божественность линзы, но этот тихий трепет перед странным сооружением невольно передался и ей. Оставив послание для команды, которое отправлялось автоматически через семьдесят два часа, если она не нажмет отмену, она неторопливо собрала вещи для паломничества и занялась обычными делами. Простый сытный ужин в окружении молчаливых монахов в золотом и белом, музыкальная методиция, обработка данных от дронов (если она не вернется, они смогут еще лет десять передавать данные в университет) и шифрованное сообщение для мужа, оставшегося на далекой крошечной планетке. Они… так давно не общались.

Походный рюкзак был собран. Она была готова.

Ночью пустыня полна звезд и жизни. Ее мнимая тишина окутала Февраль, как только она ступила за пределы храма и начала короткий спуск по искусанным ветром ступеням. У подножия лестницы она замерла, села на громко хрустнувшие колени и припала ладонями к песку как учили в Храме. Посидев так с минуту и чувствуя, как затекает спина и шея, она решила, что сполна отдала дань древним ритуалом, с тихим стоном разогнулась, отряхнула руки и начала путь. Звезды шли вместе с ней. Всплыла луна, огромная, ущербная, яркая и долго светила ей в лицо, отбрасывая тени на текучие дюны. Затем, когда за полночь Февраль остановилась передохнуть и выпить воды, теплой, солоноватой, взошла винно-красная звезда. Она укоряюще помаргивала над головой, но Февраль была упряма. Отчего-то ей вспомнились строчки из какого древнего и забытого стихотворения, и она поняла, что повторяет их по кругу: “В феврале далеко до весны, ибо там, у него на пределе, бродит поле такой белизны, что темнеет в глазах у метели”. Почему никто не догадался, что песок - это такой же снег, что это такая же вода? Она подстраивала ритм стихов под свои шаги, дыхание, под биение сердца, под моргание звезды, под вращение пульсаров. Или это звезды и пульсары этого песчаного мира подстраивались под ритм стихотворения о зиме. С каждым шагом ей становилось все больше не по себе, она понимала, что что-то меняется, что-то в долине ее тянет и ждет. Что-то знакомое и ужасно далекое.

В феврале далеко до весны....

Линза была огромна. Ее сердце учащенно забилось, когда песок неожиданно оборвался темной, гладкой поверхностью. Она не помнила, как закончилась ночь и как она дошла до своей цели. Скоро должна появиться сверхновая, предвестник рассвета на светлеющем небе. Февраль помедлила, собралась с духом и осторожно наступила на линзу. Она ожидала, все, что угодно: откровения, смерти, но не разочарования. Линза была гладкой, чуть теплой, чуть шероховатой и тянулась на полукилометр в диаметре. Она разулась, аккуратно поставила ботинки на песок и начала осторожное восхождение на вершину. Легкий прохладный ветерок шевелил ее темные с проседью волосы и оседал песком на зубах. Февраль остановилась наверху и оглядела Храм: темный, древний, монолитный, словно спящее божество. Вздохнула и повернулась к нему спиной. Впереди тянулись только дюны, розоватые от предрассветного солнца, и светлеющее небо.

Из-за горизонта вылезла сверхновая.

И линза запела. С каждой секундой, когда росла тень от Храма, линза пела все громче, ее гудящее низкое пение заполнило все ее сознание. И Февраль прозрела. Она увидела вместо дюн океан и тех, кто прыжком своим доставал до звезд и приземлялся, сотрясая воды. Она видела шестикрылых птиц, на которых они охотились, она видела как солнце этой планеты было молодым, она видела февраль, полный юности и света, февраль, от которого так далеко до весны…

Доктор Февраль Лонг стояла посреди неизвестного проецирующего устройства из гладкого материала, которое могло пробудить только рассветное солнце, и тихонько плакала. Проекция померкла, тень от Храма ушла.

Что-то пиликнуло на ее руке. Она растеряно взглянула на экран крошечного передатчика и прочитала сообщение: “Фэйри, ты в порядке? Я вытряс из АИСа разрешение. Через неделю приеду. Мэй Лонг”.

Тот выше царей сидит.

Впервые Рой Иясу увидел их живьем с атмосферной станции, стоя за защитным полем и прочным стеклом, которому удар астероида - не помеха, но все равно содрогнулся от ужаса. Сопровождающая его (скорее конвоирующая) старший лейтенант Гудрун Свондоттир сложила на груди обтянутые перчатками руки. Левая была протезной, старой моделью, какие имели половина ветеранов Крабовых войн. Старший лейтенант предпочитала, чтобы на нее меньше пялились. Крабовые войны были позорной кампанией.

Станция лениво плыла в нижних слоях атмосферы, подгоняемая циклонами. Ее опустили так низко специально, чтобы продемонстрировать их делегации чиновников и инвесторов. Когда свет потух, гул вечеринки смолк и все сосредоточились на панорамном окне, усиленном камерами, конечно, Рой невольно подался вперед, за всеми.

В напряженной тишине они смотрели как в тумане клубится пыль и пепел - вечные спутники атмосферы этой суперземли. От чувствительных микрофонов, которым выкрутили все суставы, слышится покалывание: то отключили помехи двигателей и ветра. Наконец по станции будто проходит дрожь и издалека раздается низкий, плотный, тоскливый звук, напоминающий не то пение боевого рога, не то снова модный диско-эмбиент. Звук приближается, полностью подчиняясь эффекту Допплера, ведь приближаются те, кто его издает.

Они выходят из тьмы, взметая пыль и пепел как серые башни. “Слоны” - прозвали их в Сети. “Табуретки” - между собой называли военные. “Leviathanus Vulgaris” - называли ученые, хотя простого и обыкновенного в них было мало. Левиафаны бороздили пепельную равнину, разрезая ее как нож - масло, и питались мелким атмосферным планктоном, который ловили по мере своей неспешной миграции. Их колоссальные размеры объяснялись суровыми ветрами, а гибкие многосуставчатые многопальцевые конечности позволяли глубоко впиваться в мягкий грунт и переждать недели бурь не двигаясь с места, словно кораблю на якоре. Их медленный образ жизни объяснялся медленным метаболизмом. Левиафаны жили долго, но с каждым годом их становилось все меньше и меньше и все это благодаря терраформировальным установкам на полюсам. Рой видел эти установки: миллиарды кредитов плавили льды, смягчая климат. Бури уже стали сносными настолько, чтобы использовать плавучие станции. Еще сотня лет и можно будет не заботиться, что с твоего коктейля сдует зонтик. Но для левиафанов, зависящих от дороги ветров и той мелочи, обитающей в пыльных вихрях, это означало вымирание.

В лице Гудрун, неподвижном от лицевых имплантов, ничего не дрогнуло, но в голубых глазах, испещренных лопнувшими сосудами, плескался не ужас, но презрение. Рой подозревал, что к таким как он.

— И как же вы предполагаете устраивать… сафари? Разве не скучно будет расстреливать этих тварей?

— О, все продумало, — Рой предполагал этот вопрос. В зале постепенно возобновились разговоры, официант открыл шампанское. — Это будет вроде как соревнование. Охотники надевают защитные костюмы (радиация все еще далека от нормы) и с копьями наперевес карабкаются по “слонам” наверх, прямо где проделает второй мозг, отвечающий на дыхание. Тот, кто первым вонзит туда копье - победит.

— И богачи готовы так рисковать жизнью? Радиация, высота, паразиты, которые обитают на “табуретках”, ну, эти, с аллигатора длиной?

Рой чуть улыбнулся.

— А вот для этого вы мне и нужны, старший лейтенант. Точнее, ваши связи среди ветеранов Крабовых войн. — Гудрун моргнула, начиная понимать. Создания за стеклом почти достигли станции. — Наверняка есть кто-то, кто… не оставил войну в стороне. Например… генерал-лейтенант Шон Шенди. Вы же служили под его началом?

Гудрун словно окаменела.

— Вы не посмеете, — ледяным тоном сказала она. — Генерал-лейтенант — герой войны.

— Герой войны, который всего-то умолчал о гигантских крабах на Рубеже Ветров-ОХ, а потом ворвался под конец операции и удобно забрал всю славу себе.

Рой схватил бокал у мельтещащего официанта и отпил довольно хороший бренди. Он прямо видел, как в голове военной крутятся шестеренки.

— Вы не были там, — если бы не испланты, ее бы перекосило, — вы, жалкие канцелярские крысы…

— Крысы из pr-отдела, попрошу, — улыбнулся Рой.

— Вы же впервые увидели “табуреток” сегодня, да? А разрабатывали свой великолепный маркетинговый план месяцами? Как… как можно? Убивать ради забавы?

— И чем это отличается от убийства крабов, старший лейтенант?

— Я не убивала крабов, — впервые за вечер он взглянул на нее серьезно. Конечно. Лицевые импланты для дыхания в песках. Красные глаза — последствия “вируса рубежа”, которые культисты Набоковой получили, питаясь крабовым мясом. И её бешеная преданность Шенди.

Он откашлялся, скрывая злость: как он раньше не догадался?

— “Сафари” все равно будет запущено. С вашей помощью или без. Твари все равно умрут: через десять или сто лет им нечего будет есть из-за изменения климата.

— Не вам, корпорациям, решать, умрут они сейчас или… вы как палачи!

— А кому, вам? Военным? — усмехнулся он. — Подумайте, старший лейтенант: я даю вам и людям, которых выберете вы, возможность заработать кучу денег, стать знаменитыми (реалити-шоу мы тоже планируем) и заодно проредить популяцию так, чтобы другие твари смогли жить подольше, когда пищи станет мало.

— Вы так ничего и не поняли, — она покачала головой. — Я подумаю над вашим предложением, Если вы обещаете не вмешивать генерала-лейтенанта Шенди.

— Даю слово. Моя pr-стратегия включает и такое условие. — он протянул руку для рукопожатия. Гудрун проигнорировала его жест и вперилась в окно.

Левиафаны проплывали прямо под ними: серые плоские массы щупалец, сеточек и антенн, просеивающих воздух на предмет воздушного планктона. Они не были красивыми или величественными, они не были и трогательными в своей уродливости, они просто были чужими. Чужные твари, порожденные эволюцией суровой планеты. Они не были агрессивны к людям, но и не проявляли любопытства, потому что их мозг был слишком занят определением направления ветра и управлением такими огромными телами. Они были здесь богами. А потом пришли люди и решили, что бог должен быть низвергнут. Как маленькое поселение на Рубеже Ветров, попавшее под чистку от культа Набоковой. И она, растерянный подросток, впервые взявшая винтовку, чтобы защищаться не от гигантских крабов, а от людей, посланных Центром. Она пережила чистку благодаря тому, что тогда еще генерал-лейтенант Шенди, тогда еще майор, выбил винтовку у нее из рук и приказал бежать. Потом она нашла его и поступила под его начало, и сражалась за него. Он доказал ей, что выбор есть всегда. Рой знает, что она согласится. Ведь звезде телешоу будет намного проще рассказать о чистке и найти того, кто отдал приказ уничтожить триста человек из ее деревни.

Чтобы спасти людей, ей придется низвергнуть плывущего внизу бога: “тогда он, страшный, всплывет со дна и будет плясать в багряных волнах, при свете багряных звезд...”.

Фата-моргана.

После выгоревшей желтизны пустыни и глубокой черноты космоса Роза оказалась не готова к белоснежности города и синеве моря. В Храме она, конечно, читала о других планетах и культурах, но видеть своими глазами, как шаттл опускается на залитую морской водой посадочную платформу, взметая миллиарды брызг, стало для нее потрясением. Закрыв ладонями лицо, она тихо шептала молитву Храму, пока один из пассажиров не тронул ее за плечо. Роза смущенно дернулась, боясь показаться ему настоящей дикаркой из дикого мира.

Заливаясь краской, она вместе со всеми покинула шаттл, вжав голову в плечи и пряча лицо за жёлтой накидкой. Покачиваясь со всеми на трапе, она спрыгнула на влажную платформу и тут же ощутила как ее сандалии наполняются морской водой. Она вдохнула и закашлялась. После долгих недель фильтрованного воздуха и привычных уже запахов людей в тесной космокаюте, Роза впустила в свою грудь океан.

Посадочная площадка качалась на волнах рядом с небольшим островом, на котором располагался космопорт. Брызги окатывали моргающих, как рыбы, пассажиров, оседали в волосах, на одежде, на языке вкусом океана. Их как овечек погнали к пункту контроля, и Роза обернулась напоследок, чтобы шепнуть шаттлу, принесшему их с орбиты сюда, слова благодарности и прощания.

С собой у нее была лишь небольшая сумка со сменной одеждой и священный шарф с вышитым Храмом, Пустыней, Чудовищем и Звездой, которая пронзала чудовище лучом, будто копьем. Документы были в порядке, только один из проверяющих, читая карту айди, хмыкнул, указывая на ее бритую голову, скрытую под накидкой, думая, что она не понимает:

— И чего этим фанатикам не сидится дома? Смотри, какая она высоченная, как башня, посбивает нам все люстры своей лысой башкой…

— Спасибо, — на чистом языке Союза ответила Роза, принимая айди карту, когда загорелся прямоугольник пропуска над выходом.

Попасть в Белый город можно было только одним способом: монорельсом, который монотонно курсировал между островом и материком. Роза заняла место в середине, на третьем этаже монорельса, закрыла лицо накидкой и открыла окно. Легкий бриз, разбираясь о силовое поле, нес запах нагретого металла и соли. Она сидела в каком-то нервном напряжении, боясь пошевелиться, боясь, что кто-то решит с ней заговорить. Белый город возник словно видение, словно мираж и заполнил собой все пространство своей изломанной, какой-то тоскливой красотой, какой человек наделяет вещи из прошлого. Сентиментальная привязанность к детским игрушкам и крошечным платьицам. Роза складывала картину города глазами, словно паззл. Вот пять исполинских ступеней в небеса — Шаги гиганта, волнорез, вот линия колонн, раскрытых, словно грудная клетка, вот климатические генераторы, замаскированные под башни, разрезающие бушующие ураганы, идущие с моря, на легкую морось.

— Простите, здесь свободно? — Роза дернулась и уставилась прямо в черные норообразные глаза молодого пассажира, который разбудил ее в шаттле.

Она неохотно кивнула, стараясь занять как можно меньше места, что было практически невозможно с ее ростом более двух метров. Таков уж был генотип ее планеты: высокие, смуглые, сильные, люди Храма, люди пустыни.

— Вы из Храма, верно? — офицера явно не смущало ее молчание. — Не с Ти-хо, хотя и молчите. Я не видел татуировки на вашем горле. Должно быть, вам непривычно видеть столько воды.

Роза едва не фыркнула. Невежа.

— Вы, наверное, думаете, что я несносный глупый болтун?

Она отвела на мгновение взгляд от Белого города и встретилась с дырами глаз.

— Космические полеты сказываются тяжело на психике: после них всегда хочется болтать, пить и петь. Пою я неплохо, кстати. Меня зовут Пак. А вас? Впрочем, не говорите, так интереснее. Я буду угадывать. Мириам? Джилл? Эну? Кассандра? Персефона? Титания?

Роза почти задремала, убаюканная ритмичной болтовней и встрепенулась только тогда, когда монорельс начал карабкаться к вокзалу мимо изящной береговой линии, состоящей из мощной стены, крабовых нор и белоснежных каменных рук, выглядывающих из-под песка, словно лес. Она смотрела на эти ладони: то совсем крошечные, то гигантские, способные уместить на себе торговый фургончик, то переплетенные, то сломанные, то манящие, то отталкивающие… Неприятный ток прошелся вдоль ее позвоночника и исчез на кончиках пальцев.

Монорельс немного запоздал, и Роза вместе с остальными спешно покинула вагончик, теряя своего болтливого попутчика в толпе. Но вскоре она забыла про него и по белому перрону прошла вдоль белой набережной, слушая как волны плещутся о силовое поле. Солнце перевалило за полдень, и высокие пальмы с лиловыми плодами бросали на белый камень длинные тени. Пальмовые воры шныряли между одетыми в белые и синие пеплосы горожанами, сверкая темными с прожилками спинками и пугая туристов. Жара здесь ощущалась иначе: влажная, душная, сдобренная морским воздухом и жгучими лучами молодого солнца. Роза всматривалась в лица прохожих и размышляла над тем, что они привыкли видеть океан каждый день, они не замечает его также как она не замечала пустыню. Но Храм — это часть пустыни и пустыня — часть Храма. Они не отгораживаются от песчаных бурь, они не смахивают песок с пола келий. Песок в их одежде, еде, на зубах.

Археологический Институт был крошечным: четыре белоснежных этажа рядом с порцией ребер-колонн, увитых трепещущей на ветру синей тканью. Роза вспомнила: Ловцы ветра, традиционный способ ловли воздушного планктона, а сейчас — символ Белого города и его украшение. Белые ребра и синие легкие.

У входа ее встретил запыхавшийся доктор Мэй Лонг: невысокий черноволосый мужчина за пятьдесят, моргающий слезящимися от ветра глазами.

— Ох, простите, что не смог встретить вас, Роза! — он махнул рукой в сторону приоткрытой двери, приглашая ее внутрь. — Чертов ученый совет с его чертовыми заседаниями!

— Ничего страшного, доктор, — мягко сказала Роза. — Я посмотрела город.

— И как вам? — в здании было прохладно, работали кондиционеры. Роза замерла в вестибюле, любуясь разноцветной мозаикой и светом из витражного окна, выходящего прямо на закатное солнце.

— По-моему, этот город в плену, — ответила она, нагибаясь, чтобы не удариться головой о низкий лестничный пролет. — Так долго в плену, что почти исчез.

— Знаете, — Лонг обернулся, раздувая щеки в широкой улыбке, — это очень точное определение. — Роза поняла, что доктор ей нравится. Он напомнил ей Настоятеля, ее пустынного учителя.

В кабинете доктора было тесно, влажно, сонно, а на подоконнике сидел любопытный пальмовый вор, явно нацелившийся на раскрытую коробку печенья на столике рядом.

— А ну кыш! — доктор схватил какой-то журнал и возмущенно замахал на рака. — Спасения от них нет!

Рак сердито зашевелил усами и нехотя уполз куда-то наверх. Доктор захлопнул окно и утер лоб. Поспешно расчищая диванчик от книг, карт и выключая интерактивную доску со сложными, многоуровневыми вычислениями, наконец, остановился.

— Присаживайтесь, Роза. Хотите чаю? Кофе? Хотя, нет, кофе закончился.

Она изящно села на краешек, поджимая могучие ноги и расправляя свои легкие многослойные юбки. Крошечный матбот, загруженный уравнениями, тихонько пищал на краешке стола.

— Не буду лукавить, я пришла с плохими новостями, — когда доктор разлил им по чашке чаю, начала Роза.

— То, что вы покинули Храм, мне это уже сказало, — доктор выглядел спокойным, хотя чашка и слегка подрагивала в его узловатых пальцах. Роза невольно вспомнила каменные ладони у береговой линии.

— У меня для вас послание, — она отставила чашку и оттянула нижнюю губу, показывая свежую, еще болящую татуировку.

— Вы, вы позволите? — она кивнула, и доктор, придерживая ее голову, просканировал код ручным передатчиком с внутренней части нижней губы, за ухом, на мизинце левой стопы.

Матбот тут же взвился, принимая головоломную математику и начиная подбирать ключ-шифр.

— Вы знаете, какое наше священное число? — спросила Роза, когда он закончил.

— Должно быть… — он задумался и чуть улыбнулся. — Четыре. Пустыня, Храм, Звезда, Чудовище.

— Чудовище, Звезда, — поправила Роза. — Звезда убивает Чудовище, поэтому она замыкает квадрат.

— Но это не значит разве, что Чудовища больше нет?

— О, нет, — Роза склонила голову на бок и подтянула накидку, упавшую на плечи. — Чудовища всегда внутри нас.

— Примите это, доктор, — Роза протянула на вытянутых ладонях сложенней вчетверо шарф с вышитыми священными символами.

— Нет, нет, я не могу, — поспешно замахал руками доктор.

— Можете. Это дар Храма вам. Берите и вспоминайте о нас. Обо... мне.

Доктор растеряно принял шарф и встал, не зная, что должен с ним делать.

— Где вы остановитесь?

— О, не волнуйтесь, доктор. — Роза встала с диванчика. — Мне есть, куда пойти.

Закат встретил Розу на смотровой площадке. Океан обступал город со всех сторон, и Роза ощущала себя дрейфующей лодочкой. Низкие облака-асперитас придавали картине большей зловещности: казалось, что океан еще и сверху, и повсюду, и спасения от него нет. Ветер рвал накидку с голову Розы, и она, занятая тем, чтобы ее сохранить, не сразу заметила, что рядом выросла человеческая тень.

— О, ирис, ветви сирени и розы Иерихона! Я угадал ваше имя? — весело спросил Пак, держа руки в карманах брюк.

Роза не ответила.

— Все еще не хотите со мной говорить?

— Вы же пришли убить меня? Зачем хотите, чтобы я с вами разговаривала? — Роза склонилась над низким парапетом, ощущая голыми локтями быстро остывающий камень.

— Проявляю обычную вежливость и уважение. В моей культуре растят воинов, а не убийц. Увы, воевать сейчас не с кем. Приходится выкручиваться.

— А вы действительно болтун, — Роза улыбнулась, наблюдая как его глаза-колодцы наполняются грозовыми тучами. — У «Компании» ничего против нее нет. Я ни слова не сказала.

— Это уже предоставьте юристам «Компании». Мы с вами тут всего лишь пешки в большой игре корпораций.

— Нет, — Роза снова взглянула на океан. — Вы пешка, а я монахиня. — И засмеялась.

Пак взял ее за руку и крошечный бот скользнул по ее ладони, вводя такое количество яда, что убило Розу почти мгновенно. Глаза ее расширились, по телу прошла судорога, улыбка застыла, как маска, и она прислонилась к Паку, словно хотела объятий. Он бережно прислонил ее к парапету, разорвал накидку, выбросил сумку, чтобы все выглядело как нападение на незадачливую наивную туристку. «Компании» выгоден скандал, им выгодно усилить свое влияние в Храме. И незадачливая ученая вместе с храброй, но глупой монахиней этому способствовали.

Спустя неделю доктор Лонг все еще не мог оправиться от неожиданной и такой внезапной смерти Розы, которая вызвала невероятное общественное потрясение и возмущение. Бота, который занимался расшифровкой, конфисковали. Отчаявшись, он даже попытался связаться через старые коды с космопортом Храма, но ответа, конечно, не получил. Кружа, как зверь, по своему крошечному кабинету, доктор Лонг взглянул в окно и увидел как пальмовый вор тянет свои клешни к его полудохлому суккуленту.

— Брысь, мерзавец! — доктор схватил какую-то тряпку и хлестнул рака прямо по чувствительным глазам. Зашипев, он отшатнулся и сорвался вниз, раскалываясь со звуком спелого арбуза.

Раздосадованный доктор захлопнул окно и уставился на тряпку в своей руке. Это был священный вышитый шарф Храма, который оставила ему Роза. Он бережно расправил его на столе, провел пальцами по изящной вышивке и тихо засмеялся.

— Чудовища, значит, внутри, да? — он перевернул шарф и среди изнаночных ниток нашел то, что передала ему жена. Координаты места их встречи здесь, в Белом городе, и время. И кромешная подсказка к тому, что его ждет. Десять лет ее поисков доказательств того, что Храму нужно присвоить статус Дикого мира.

Дочь Гремячей.

Дочь Гремячей Амайя Престон скончалась перед рассветом. Гвар сидела на террасе на неудобной деревянной скамье, кутаясь от сырости в пончо. Брызги от Болтуна взвесью поднимались к террасе и оседали на ее волосах и шерстяной юбке.

— Вы не очень-то опечалены, — бестактно заметил один из пилотов. Кажется его звали не то Колин, не Кулан, она не запомнила. Он обаятельно улыбался, садясь рядом и совершенно не считался с тем, что Гвар пришлось потесниться и сдвинуть планшет с заметками.

— Мы все приходим под голос Гремячей и уходим под него же, — рассеянно ответила Гвар, наблюдая как таймер химлаба отсчитывает секунды до результат анализа пробы воды.

Это было то, чем они с Амайей занимались последние годы, так что Гвар не могла предаваться скорби даже в такой час. Важна только Гремячая, то, на чем держится экосистема их хрупкой колонии. Однажды Гвар видела снимки по спутников: Гремячая походила на синие вены, питающие серые безжалостные скалы. Она на своей мощи держала все: климат, зоны обитания, популяции. Поэтому так важно было понять, что происходит с рекой, почему вымирает рыба, почему чешуя гром-угрей поменяла цвет, а небо-скаты перестают размножаться…

— Сколько лет Амайя Престон находилась в ссылке?

— Сколько лет нашей колонии, вы хотели сказать? — Гвар тут же прикусила язык, пожалев, что не сдержалась и нагрубила. Ухмылка пилота показала, что он заметил ее злость на саму себя.

— Хорошо, сколько лет вашей колонии?

— Восемьдесят семь. — Гвар сказала это с ворчливой гордостью. — Дочь Гремячей успела увидеться с Лилией Блум напоследок, если вы именно этого ответа от меня добиваетесь.

— Две непримиримые соперницы, — задумчиво протянул пилот. Когда он не выдавливал фальшивую улыбку, то казался даже симпатичным: смуглый и большеглазый, словно причудливый зверек. — Амайя легко приняла изгнание, лишь бы спасти своих людей и свое учение. А вот Лилия…

— Лилия была слишком радикальной. — быстро ответила Гвар. — Поэтому и потерпела поражение. Даже ее поэзию запретили, хотя в ней нет ничего такого, просто искусство.

— Мне нравится ее цикл “Пульс и пульсар”.

— О, не самый популярный.

— Почему же?

— Ранние стихи всегда... наивные. И ученические.

Пилот задумался.

— Мне кажется, в наивности и есть весь шарм. Лилия Блум до учения, на поиске своего пути.

— Да вы романтик.

Они немного помолчали.

— А какое ваше любимое стихотворение?

Гвар задумалась. Как и все дети Гремячей, она в юности увлекалась Лилией Блум, стараясь различать личность и искусство. Даже дневники ее, пронизанные паранойей и шизоидными вспышками, читала. Она не считала себя противницей Учения да и никто не запрещал его изучать, но каждый из детей понимал: это то, до чего можно дойти в попытке сохранить Дикие миры. Амайя Престон предлагала порядок. Лилия Блум же хотела хаоса.

— Это черновое стихотворение. Из дневников. “Озверевшие”.

— Процитируете?

Амайя и Лилия были детьми Дикого мира, который получил статус открытия к их пятилетию. Они вместе воспитывались в строгом закрытом монастыре, где поклонялись Пожирающей-все-богине, черной дыре, аккреционный диск которой виднелся даже в ясные дни. Их религия гласила, что только Пожирающая-все-богиня может защитить их мир: она пожирает врагов, но подходить к ней близко не следует, ведь она слепа в своем гневе и боевой ярости. После открытия мира многое изменилось, но больше всего изменилось отношение к религии. Монастыри громили, девочек-послушниц продавали в рабство. Амайе и Лилии повезло: их удалось выслать на обучение в Центр, но кораблю пришлось сделать гравитационный маневр возле черной дыры. Случились неполадки, криокамера Лилии отключилась. Полгода семилетняя девочка провела одна на корабле, одинокая, испуганная, увидевшая Пожирающую-все-богиню так близко, как только возможно. Этот страх перед ее гневом, перед пылающей чернотой стал для Лилии роковым. Она смотрела во тьму космоса и молилась о милости Пожирающей-все-богини. И нашла ответ: ее избрали, чтобы пресечь выходки дикарей из других миров, чтобы вернуть мир богине. Это стало началом Учения Лилии Блум. В одиннадцать публикуют первый сборник ее стихов: грубоватая и честная поэзия юной дикарки очаровала избалованный Центр. Лилия быстро стала знаменитостью. В шестнадцать - она уже самая юная лауретка “Листопада” - юниорской литературной премии за сборник “Пальс и пульсар”. В восемнадцать - выступает на инаугурации Президента Союза с речью. Амайя всегда рядом, всегда поддерживает ее, всегда восхищается ею, всегда разделяет взгляды. Лилия доверяет ей начало Учения: “И только познавший пустоту достоин жизни. И только узревший жизнь, сможет познать пустоту”. Амайя понимает, что Лилия ужасно скучает по дому, разорванному религиозными войнами на три фракции. Лилия считает, только она, избранная Пожирающей-все-богиней, сможет остановить бойню. Амайя пытается отговорить ее, но вот двадцатичетырехлетняя Лилия снова отправляется в Дикий мир, которому цивилизация принесла настоящее варварство. И пропадает на десять лет. Амайе удается найти какой-то полупиратский корабль, согласный отвезти ее в мир, разорванный гражданской войной. Это становится началом конца и приводит к изгнанию Амайи Престон с горсткой людей, не согласных с Лилией Блум и ее Учением сюда, в мир Гремячей. Через несколько лет после основания колонии Амайя узнает, что Лилию предали свои же и отдали в лапы Центра. За нее хлопочут и ходатайствуют важные мира сего, суд оттягивается, Лилия хиреет в заточении: не то мученица, желающая очистить свою планету от скверны Союза, не то кровавая тиранша, сжигающая несогласных деревнями. О самоубийстве Лилии Блум Дочь Гремячей Амайя Престон узнала прямо посреди лекции о георазвездке. Гвар помнила как исказилось ее лицо, как затряслись губы, как статная женщина превратилась за мгновение в убитую горем старуху. Именно в тот день Гвар услышала то, что запомнится ей на всю жизнь: “Она была светочем во тьме. Но говорила, что ее свет - это я. А я не смогла ее спасти, вернуть ей свет”.

Глаза Гвар оставались сухими, она не помнила, когда в последний раз плакала, тем более перед посторонними, перед этими цепными псами Союза, присматривающим на всем наследием Лилии Блум, даже за ее идейной противницей.

— Процитируете? — повторил он, видя, что она глубоко задумалась.

— В центре лабиринта ее ждал не зверь, а какое-то озверение.

Глумливые сигнификаты, вырванные у другого поколения.

Наивно-вялые лица, полные рабского обожания:

То ли овечье блеяние, то ли лай, то ли конское ржание.

Победителю дракона не надо оборачиваться в драконью одежку:

Озверевшие сами по часам ждут у него кормежку…

Помните, в какой-то притче осел притворялся львом?

Сытые звери решат, что с этим разберутся потом.

Там, когда-то во тьме, я обрела образ своей свободы:

Я видела в вихре туманностей саги, любовные песни и оды.

Я видела всю свою жизнь в механике танца планет.

Только ты на границе тьмы, я светоч, ты - свет.

Лицо Гвар стало влажным от взвеси, поднимающейся от великого Болтуна. Таймер химлаба тихо пискнул. Лицо Дочери Гремячей Гвар было влажным от слез.

Мара должна умереть.

Мара умирала. Тяжелый металлический шкаф размозжил половину ее тела. Только голова и правая рука оставались свободными. Она слепо шарила по полу, пытаясь нащупать винтовку, но Мор ее опередил: поддел носком ботинка и отбросил прочь. Он все еще тяжело дышал после того, как сбросил шкаф; адреналин схлынул, оставляя тупую усталость в мышцах и боль в раненом боку. Маре удалось его зацепить. Не смертельно, но неприятно. Ему теперь до базы добираться пешком, ведь снегоцикл из-за нее вдребезги, вокруг — горы, приближается метель, а заброшенная климатическая станция — не самое лучшее убежище. Если окажется, что поблизости еще Мары, Мор точно покойник.

Из ее рта вытекала термопаста, оставляя на пыльном полу серебристую лужицу. Главный процессор еще работал, но высшие когнитивные функции уже сбоили. Она пыталась что-то сказать, но вместе слов выдавала набор несвязных звуков, будто запись проигрывали наоборот, и щелкала челюстью как выброшенная на берег хищная рыбина. Пять минут назад она была опасным боргом, который мог бы скрутить его голыми руками, но всего лишь сброшенный с высоты металлический шкаф, и она корчится в своей машинной агонии в преддверии металлического ада.

Мор отошел к стенке и сполз по ней, зажимая бок. От раны на пол натекло крови. Надо бы заняться ею, пока он еще в силах, потому что становилось все холоднее. В рюкзаке он нашел только просроченный полупустой тюбик антисептической медпасты: снабжение медикаментами становится хуже, и Союз не слишком стремился помогать своей периферии, которая превратилась в Металлический Сад после Низвержения Люцифера. Металлический Ад — шутили на Рароге. Сотню лет назад из-за внутреннего саботажа на бедную и крошечную Скотосферу упал космический гиперлифт, что привело не просто к локальной катастрофе, а к серии кровавых бунтов, голода, вспышки преступности и гибели целых планет по всему Периферийному кластеру. Он оказался на грани гуманитарной катастрофы. Люди стали мигрировать в Дикие миры флотилиями без разрешения и пропадали без вести. Так родители Мора оказались на Рароге, ледяном спутнике газового гиганта. Климатические станции немного смягчили суровый климат и, когда люди перестали сражаться с природой, то стали сражаться друг с другом. Мор не знал, кто первым собрал боргов класса «Мара» — они появились словно из неоткуда: серебристый корпус, серые зрачки без радужки. Говорили, что это все деятельность эко-активистов, которые были против изменения климата на Рароге, но для обслуживания такой оравы боргов нужна была как минимум огромная фабрика рядом с высокотехнологическими шахтами. Мары словно появлялись сами по себе, словно вылезали из недр самой планеты, обрушивания ее гнев на незадачливых колонистов. Таких как Мор, разведчиков, было немного. Марам нипочем холод и голод, а вот людям в зимнее время приходилось уходить в подземные города-станции, чтобы выжить, когда ураганные метели вращали атмосферу планеты со скоростью волчка. И всю зиму по поверхности бродили Мары, ломая оборудования климатических станций и подбираясь все ближе к немногочисленным поселениям.

Мор повертел медпасту в руках. Лучше, чем ничего. Рану это заклеило на время и принесло минутку облегчения от боли.

— Почему? — вдруг выдавила из себя Мара. Ее серебристые зрачки дико сужались и расширялись, не в силах сфокусироваться на лице Мора.

— Что «почему»? — Мор почти с блаженством откинулся на ледяную стену. Изо рта у него вырвалось облачко пара. Надо бы уйти на уровень пониже, к ядру станции, где можно переждать метель. Сейчас начало весны — всего пара дней и можно будет попытаться починить передатчик и вызвать помощь. Он ощущал вибрацию набирающего мощь ветра. Сейчас, переждет чуток и поищет спуск.

— Почему вы не любите снег? Я не понимаю, — она сжала и разжала пальцы, будто хотела что-то схватить. — Он белый. Чистый.

— Именно, — устало ответил он. Веки налились свинцом. Надо бы пристрелить ее, но он решил, что шевелиться не стоит. — Люди не любят неопределенности. Не должно быть белого. И черного тоже.

Мара открыла и закрыла рот, издав серию скрипучих звуков.

— Не понимаю.

— Тебе и незачем, железка. Рарогу придется изменится, хочешь ты того или нет.

— Рарог… не понимаю.

— Что не понимаешь? — Мор разлепил глаза и уставился прямо в серые без радужки зрачки. — Нам больше некуда идти, тупая ты железка! Всем плевать на Кластер, плевать на нас! Только здесь у нас есть шанс и вы его уничтожаете! За сто лет работы установок тут можно было бы жить! — Мор стал задыхаться. Во рту появился медный привкус крови. Он сплюнул, и красный плевок угодил прямо в лужу термопасты, меняя ее оттенок. Возможно его рана серьезнее, чем он думал. — Тебе придется умереть, Мара, чтобы жили мы. Потому что Рарог — это мы.

Она не моргала. Она вообще никаких эмоций не проявляла. Только бестолково барахталась как новорожденный младенец. Он усмехнулся от этой метафоры и снова смежил веки, погружаясь в тревожный душный сон. Ветер выл все сильнее, становилось все холоднее, белая тьма обволакивала перевал и заброшенную станцию, которую охраняла всего одна Мара. Прошло пару часов, а, может и десять минут — он заблудился в лихорадочном бреду.

— Не понимаю, — датчики Мары фиксировали, что пульс человека замедляется, давление и температура тела падают.

— Глупо вот так умереть, правда? — слабо пробормотал Мор. — Такая пустячковая рана, но этот холод… — он шевельнулся и невольно застонал от боли, простреливший правый бок.

— Цвет — это красиво, — вдруг сказала Мара.

Мор не понял, о чем она. Они были в пустом и пыльном офисном помещении с металлическими шкафами и сейфами, где единственным источником света были химическая палочка и горящие серебром зрачки Мары. Потом он понял. Его кровь на полу смешалась с серой термопастой.

— Я люблю красивое, — сказала Мара. — Ты красивый. Я защищаю красивое.

Мор ничего не сказал.

— Возьми мою голову, — продолжила Мара. — Это ключ.

— Я не понимаю, — прошептал Мор. — Почему ты?..

— Если я должна умереть ради красоты, то я умру. Ради этого я и жила.

Она не сказала «собрана», она сказала именно «жила», и от этого у Мора кольнуло в области сердца. Возможно из-за потери крови, переохлаждения и лихорадки он размяк, но, когда он встал прямо над Марой, и она смотрела ему в глаза, то почти ощутил себя убийцей.

— Здесь, — подсказала она и открыла рот.

Мор потерял бдительность. Мара схватила его его за горло и без усилия сжала. Мор захрипел, пытаясь разжать хватку, ударил раз-другой по серебряному черепу, ухитрился выхватить нож и вонзил ей прямо в глаз. Рука тут же разжалась. Мара застыла, таращась на него поверх ножа. Мор отполз, хрипя и держась за горло.

Ножом он разжал ее челюсти и нажал на кнопку там, где должен быть корень человеческого языка. Голова с тихим лязгом отсоединилась, и Мор взял ее подмышку. Если Мара не лгала, и ее голова действительно ключ, то он найдет двери. Возможно даже запустит климатическую станцию. Он выдавил остатки медгеля на открывшуюся от борьбы рану, перехватил голову поудобнее и по стенке побрел в глубь пыльных коридоров, присоединяя к каждому локзамку голову Мары. Проверял долго, методично, почти отчаянно. Так глупо застрять в преддверии ада и даже не отыскать дверь. Прощальный дар Мары походил на проклятие. Только вот Мор знал, что борги не умеют лгать.

На исходе метели он присоединил голову к очередной двери.

И она поддалась.

Куколки.

— А теперь, куколки, давайте напоследок скажем наш девиз, наши «три П», — мисс Оушенвью пыталась перекричать гудящую толпу девочек, которые наконец-то сдали последний экзамен и уже вовсю готовились к летним каникулам.

— «Покорные, праведные, прекрасные!», — нестройным хором загомонили куколки, которым было душно в актовом зале, несмотря на настежь распахнутые окна. Теплый ветерок лениво шевелил тюли, нисколько не охлаждая разгоряченные лбы.

— Я сейчас в обморок упаду, куколки, — слабым голоском пискнула Мэри, обмахиваясь ладонью. Над верхней губой у нее выступила испарина. Ее короткие каштановые кудри прилипли ко лбу.

— Держись, осталась только речь директрисы, — прошептала грудным баском Маргарет. Она была очень высокой, такой, что на стандартную школьную форму пришлось пришить три дюйма ткани, чтобы длина оставались приличной для гимназии святой Евы.

— Куколки, тише, мне не слышно, — крошечная и тонкая как тростинка Анна выглядывала из-за Мэри, стараясь рассмотреть поднимающуюся на сцену директрису, грузную мисс Хелфаер. Вместе с Анной подпрыгивала и ее летняя шляпка с синей лентой.

— Ой, да брось, она каждый год говорит одно и тоже, — отмахнулась Джейн, на длинном веснушчатым носу которой сидели исцарапанные очки. Пальцы у нее вечно были в чернильных пятнах и за это ей часто попадало от воспитательниц.

— Дорогие куколки! — микрофон взвизгнул от голоса директрисы. Мэри поморщилась. — Этот год, к моему глубочайшему сожалению, для вас последний в стенах нашей прекрасной гимназии святой Евы. Пять лет мы учили вас наукам, искусству, этикету, домоводству. Вы были нашими питомицами, нашими чудесными куколками. Теперь же пришло время вам выйти за стены гимназии и стать прекрасными бабочками. Вы знаете, что наши двери открыты для вас всегда. Вы можете остаться здесь и не выходить наружу, оставаясь куколками.

Джейн выразительно посмотрела на беспокойную Анну, мол «я-же-тебе-говорила». Анна в ответ закатила глаза. Учительницы, выстроившиеся перед сценой в два молчаливых ряда, будто и не замечали жары. Их глаза оставали холодны, а руки покорно сложены на животах как и полагается по этикету.

— Теперь же я называю фамилии лучших на курсе и названая куколка должна пройти в дверь за мной для последней консультации, после которой вы сразу сможете покинуть наши стены или же остаться.

Директриса замолчала и внимательно оглядела притихших выпускниц. Даже болтающая без умолку Мэри закрыла рот, клацнув зубами. Потом мисс Хелфаер и все учительницы, кроме двух, мисс Стардаст и мисс Саншайн, вышла в ту дверь. Мисс Стардаст села за парту в углу сцены и зашуршала списками. Мисс Саншайн застыла подле нее. Когда вызвали немного испуганную первую куколку, мисс Саншайн положила ей руку на плечо и повела в дверь. Когда они скрылись, по залу на секунду разлилась тишина, вязкая как патока. Было даже слышно как от ветра позвякивают тюлевые крючки и лениво чирикают уставшие от жары птички.

Мисс Саншайн вернулась одна, и зал взорвался голосами. Вызвали следующую куколку. Потом еще одну. И каждый раз мисс Саншайн возвращалась из комнаты одинешенька. Покорная, праведная, прекрасная. Какой и должна быть настоящая выпускница гимназии святой Евы. Эти куколки действительно были лучшими: в спорте, в науках, в пении и танцах. Тех, кого не вызвали, выглядели расстроенными, но они недолго грустили. Все-таки впереди - целое лето, пансионаты у моря, танцы, молодые люди, а некоторых, как Анну, уже ждут помолвки.

Из них четверых вызвали только Джейн, показавшую себя хорошо в легкой атлетике и физике. Куколки крепко обнялись, шепча друг другу прощальные слова и обещая писать каждую неделю. Джейн выдохнула и поднялась на сцену. Ноги ее немного дрожали, к тому же она чувствовала как сползает чулок. Она напоследок обернулась, ища глазами улыбающихся подруг. Тяжелая рука мисс Саншайн легла ей на плечо как каменная плита. Хватка ее была железной, будто Джейн могла сбежать. Мир вокруг выцвел, она видела перед собой только тяжелую деревянную дверь с блестящей медной ручкой. Мисс Саншайн распахнула дверь и изнутри пахнуло приятной прохладой. Когда дверь с тихим щелчком захлопнулась, сердце Джейн сжалось и ухнуло куда-то в желудок. В конце коридора железная решетка перекрывала двери лифта. Мисс Саншайн отодвинула ее в сторону и нажала на круглую кнопку. Лифт тихонько загудел, и створки открылись.

— Стань бабочкой, мисс Джейн, — шепнула мисс Саншайн и впервые в ее глазах промелькнуло нечто похожее на извинение.

Джейн робко зашла в лифт, и створки медленно закрылись. Последнее, что она увидела, была легкая улыбка мисс Саншайн.

— Покорная, праведная, прекрасная. Покорная, праведная, прекрасная. Покорная, праведная…

Лифт долго ехал вниз, Джейн даже успела заскучать. Но потом он резко затормозил, цокнул звонок, и она зажмурилась яркого света, когда двери открылись. В небольшом сыром помещении с несколькими дверьми сидела мисс Хелфаер рядом с неприятным усатым мужчиной. Его военный мундир был потрепан, а под глазами залегли двойные мешки. На огромных сапогах застыла корка грязи, такая нелепая в чистоте комнаты.

— Легкая атлетика, физика, — сухо сообщила директриса, порывшись в записях. Джейн мялась, потому что присесть ей не предложили, да и сесть было некуда, все пространство комнаты занимала большая мерцающая камера с кучей проводов. Возле нее стояли две учительницы в белых халатах.

— Годится?

— Мисс Хелфаер? — робко позвала Джейн, но нее даже глаз не подняли.

— У нас не так много выбора. С каждым годом ассимиляции все хуже, — устало сказал мужчина. — Если мы провалим летнюю кампанию, то придется отступить за реку. Богомолы стали умнее, а мы с таким трудом… Почему стоите? Я же сказал, что она годна! — вдруг сердито рыкнул он учительницам. Они испуганно вздрогнули и потупили глаза.

У Джейн ладони вспотели от страха, она не понимала, что происходит. Ее подхватили под руки и затолкали в камеру. Железные тиски обхватили ее лодыжки и запястья. Она всхлипнула.

— Не бойся, Джейн, — мисс Хелфаер подошла и захлопнула дверцу. Ее немного стеклянные глаза навыкате были равнодушными. — Если ассимиляция не получится, ты навсегда останешься куколкой. Но, конечно, лучше тебе расцвести прекрасной бабочкой.

Джейн закричала, когда ей в шею впилась длинная игла. Вскоре все ее члены расслабились, веки стали тяжелыми. Она бесцельно вращала глазами и последнее, что отпечаталось в ее угасающем мозгу, была приоткрытая дверь в соседнюю комнату, на полу которой лежали изломанные тела в синей школьной форме и соломенных шляпках. Куколки, так и не ставшие бабочками. Одна из учительниц прикрыла дверь.

Очнулась она в месте, похожем на ад. Выжженная земля, красные небеса, с которого сыпался пепел. Всюду что-то сверкало, что-то гремело, отдаваясь вибрациями по земле на многие мили. Тело ее было огромным и железным, сотканном из мощи и ярости. Задача выскочила на краю зрения.

«Уничтожай. Не дай им перейти через реку, иначе человечество обречено». Датчики показали движение за спиной. Джейн обернулась, чтобы закричать, но у нее не было рта. Они были все ближе. За ее спиной открылись железные крылья. Она стала бабочкой.

Покорные, праведные, прекрасные.

Проект «Ева».