Мы, гливары

1. Окольник

Я вырастил грибы,

Они растут и радуют меня

Сергей Шихалеев

Ноябрь 2027 года

– Он ел живых тараканов у паромной кассы, – доложил патрульный стражник. – Терроризировал кассиршу, чтоб дала ему безденежный билет в Задар.

Рядом скучал, переминаясь с ноги на ногу, худощавый юнец в длинном грязном пальто нараспашку, просторном свитере и отвислых широченных брюках с множеством карманов. Пальто чёрное, прочее – разных оттенков серого, вдобавок штаны заляпаны, словно для маскировки. Наряд довершали нелепо цветастая шапочка-чульо и берцы с толстыми подошвами. На лице подростка было написано тоскливое презрение ко всему – к офису участковой стражи, к инспектору Дворжаку и промозглой осенней погоде.

Минуту назад инспектор мечтал о горячем пироге с доставкой, а теперь раздумал. Какой тут обеденный перерыв!..

– Всё запишем, – выдвинул Дворжак клавиатуру из-под столешницы, осмотрел. Надо б её вытряхнуть, а то набилось между клавиш чёрт-те что – крошки, чешуйки, волосы какие-то. – Как зовут?

– Имею детское право молчать, – с вызовом ответил паренёк.

– Имею закон задержать до выяснения личности. Биометрия, ген-проба, отпечатки, очиповка. Разошлю запрос по островам, на материк. Пока ответят, поживёшь тут под замком. Согласен?

Тот сдержался, скрывая досаду.

– Панта Горич.

– Адрес?

– Жил в пещере.

– Родители есть?

– На большой земле. В Сербской Краине.

– Ой ты Боже!.. – всплеснул руками инспектор. – Да ты ж бродяга! Беспризорник!

– Ни фига. Просто сделал ноги из тин-капмы.

– Пусть бы жрал дальше своих насекомых, – укоризненно заметил Дворжак стражнику. – Час на пароме, и он у хорватов, и нет проблем. А теперь писанины вагон. Иди, свободен, патрулируй дальше.

«Потрудись-ка, попиши, – злорадно думал Панта. – Сам ты что за птица?..»

Он пригляделся к торчащей на краю стола табличке:

«Роко Дворжак!.. Ну, точно, усташская рожа! Имя с фамилией как есть далмацкие… Не здешний мужик, из приезжих. Как ему в герцогстве подданство дали?.. Если уж в стражу взяли – точно гражданин».

Невысокий офицер раздражал его всем своим сдобным видом. Коротко стриженная голова колобком, масленая физиономия, глазки-изюмины, пухлые ладони, неожиданно легко и быстро шевелящие пальцами по клавишам.

– Ох, ох. Какая же морока связываться с младохраной… Тин-кампа, это как по-людски будет – подростковый лагерь?..

– Ага. Я могу сесть, или у вас гестапо?

Пальцы замерли, инспектор поднял удивлённый взгляд:

– А?.. Название лагеря?

– «Остров свободы».

– Садись. Когда сбежал?

– Две недели назад. – Панта с размаху брякнулся на стул в надежде его сломать и растопырил ноги в берцах, будто пьяный хам в автобусе.

«Тут тепло, здорово так».

– Где конкретно прятался?

– В горах.

– Что ел? Воровал?

– Бог кормил.

– Тараканов тоже он дал?.. – спросил Дворжак, неотрывно глядя в монитор. – Они в горах не водятся. Домашний зверь, кухонный.

«Э, дядя, а ведь ты не плюшевый, каким кажешься».

– У хозяйки купил, по приколу. А что, незаконно?

– Расслабься, паренёк. Если кассирша не заявит на тебя – ну, там, стошнило её, или моральный ущерб, – ты просто вернёшься в свой лагерь. Я вызову людей оттуда, и ту-ту.

– Официально отказываюсь, – с нажимом сказал Панта, сев прямо и подогнув ноги. – Так и запишите.

– Отчего?.. – Инспектор покосился, подняв светлые брови и удивлённо сделав губы дудочкой.

– Интересы разные, компания плохая.

Но удивился Роко не отказу паренька, а тому пасьянсу, что сложился на экране:

«Горич, Пантелеймон. Рождён – 27 июля 2011 г., Великое Герцогство Морея (ВГМ), банья Барска-Средня, община Густрина, село Нови Крог (быв. Джидива Гета). Подданство – нет. Статус – беженец 2-го поколения. Поднадзорность – служба младохраны ВГМ, с 15.08.27 г. В розыске с 28.10.27 г.»

Значит, впереди запрос в отдел иммиграции. Данные о родне счищены охранцами так, будто человек родился сам собой. Словно пузырь на ровном месте, без любви и без семьи. Идеал – человек-единица, вне всяких связей, как в пословице «Орёл всегда один летает».

– Ну, тебе видней.

И Роко взялся за телефон, заставив Панту напрячься.

«Если что, махну в дверь и дралала».

– Алё, младохрана? День добрый. Дворжак, инспектор стражи, Барска-Крайня, участок в Клие. Тут к нам обратился один ваш поднадзорный…

«Кто – я обратился?.. Чего он несёт?!»

– …Панта Горич. Да вот, пришёл и говорит – холодно, голодно, тяжело бездомным быть, хочу в тёплое жильё. Грязен как свинья…

«Да хватит уже, сам-то хряк!»

– …ведь сколько лез по зарослям, по скалам. Спал, где придётся, под кустами. Да, мы тут за ним присмотрим. Простужен?.. Не похоже. В случае чего врачу покажем. Какому вашему?.. Ой, главное забыл – он возвращаться к вам не хочет. А вот так. По детскому праву. И отказ он подписал, передо мной лежит. – Дворжак похлопал по пустому месту на столе ладонью. – Я вас известил, теперь он мой, пока не выберет себе тин-кампу или наёмных родителей. Парень пришёл к страже за помощью – как же я его в нарушение устава выгоню?.. Желаю здравствовать. Всего хорошего. Конечно, вышлю факсом, прямо вот сейчас. Да, и фото вам отправлю, чтоб вы убедились. Это без проблем, участок оснащён необходимой оргтехникой. Не в глуши живём. С Богом.

Пока Дворжак делал им от ворот поворот, он фраза за фразой понемногу становился симпатичней Панте. Ну, хорватскую натуру не простишь, но мундир-погоны можно извинить.

– Ты всё понял? – повернулся к нему Роко.

– Угу.

– Тогда сел к столу – вон к тому, – взял бумагу с ручкой и в произвольной форме накатал отказ от «Острова свободы». Имя полностью, когда рождён, нынешнее число и подпись. Делаешь всё быстро. Отправляю через пять минут.

Подгонять Панту не пришлось.

– И обязательно добавь – «До решения главинспектора баньи вверяю заботу о себе Гражданской Страже Его Королевского Высочества Георга III». Иначе через час тут будут приставы из охранки.

– Удолби их Боже… – торопливо строча, цедил Панта сквозь зубы. – Чтоб им солнце кровью залилось…

Встал к стене у ростомера для задержанных, инспектор щёлкнул камерой – готово!

– Есть будешь? – спросил Дворжак, снова занимаясь телефоном, и прибавил: – Тараканы, поди, не нажористы.

– За казённый счёт?

– Само собой. Ты ж подписался – «вверяю». Значит, харчи, койка и удобства – от стражи.

– А я проглот.

– Один рот казна выдержит. Тут ресторанчик по соседству есть, снабжает нас…

– Тогда… – У Панты слюна во рту зашевелилась. – Если у них делают… Рыбную чорбу, клёцки хлебные, каймак… и кофе.

«Серб и вегетарианец, – машинально суммировал Дворжак. – Ясно, откуда папа с мамой беженцы. Что ж ты в Краину с ними не подался, а?.. Вроде, вам там возвращают недвижимость. Реституция! Или боишься, что хорваты с босняками пришибут?.. Так русские миротворцы не дадут в обиду… Должно быть, тебе с детскими правами в Евросоюзе уютней. Ну, гнильём попахивает, зато свобода».

– Алё?.. Госпожа Драгаш, день добрый. Опять я. Да, мой обычный пирог. И вот ещё – у меня гость с непогоды озяб, ему обед погорячее. В чорбу перца больше класть? – шепотом спросил он Панту, прикрыв ладонью микрофон; паренёк согласно закивал. – Чорбу рыбную, и поперчить как следует, а к ней…

Панте представилась благоухающая чорба, острая, исчерна-красная, и он почти сомлел в тепле участка.

«Даже стража на что-то годится!»

– …для него всё по отдельному чеку, мне потом к оплате в банью отсылать. Ждём! – и, положив трубку, он закончил: – Спать будешь в её ресторане, там на втором этаже номера с душем.

– Спасибо, – выдавил Панта, стараясь не улыбаться от счастья.

– Рано. Мне ещё, – Дворжак начал загибать пальцы, – составлять на тебя рапорт наверх, центр младохраны запрашивать, и встречу с ними согласовывать. Много возни предстоит. Убежишь – и всё насмарку, ловить будут с приставами.

– Я буду выбирать, куда отправиться, – напомнил Панта о своих правах. – И могу съездить в лагерь, посмотреть, какой он.

– Это уж на их машине. Топливо не дармовое. Знаешь, пока стряпают обед, начнём-ка тебя оформлять, как положено. Вот сканер, приложи руку с чипом, и проверим, тот ли ты, за кого себя выдаёшь.

Вместо ответа Панта оттянул вверх левый рукав свитера. Выше запястья рука его была обмотана грязноватым и лохматым по краям бинтом, сквозь витки которого проступало бурое, засохшее пятно крови.

– Вы уж извините, чип я вырезал ножом. Лучше шрамы носить, чем клеймо.

«То-то его не нашли. А так бы выслали коптеры, горы сканировать, и сколько ты по пещерам не прячься – отыщут».

Панта смотрел на инспектора твёрдо и гордо.

«Странный парнишка. Надо порыться о нём в базах данных… Бывшая Джидива Гета – Жидовское Гетто, это ж скальное седло в горах, куда их швабы согнали в войну и морили. Теперь там новосёлок краинских беженцев?.. В сводках не попадался… Нови Крог – Новый Круг, хм. Ну и дали им местечко. Сколько я помню тот район – сплошь камень, вереск, мох и можжевельник».

Соседняя банья – чужая епархия. Казалось бы, рукой подать, а всех сёл не знаешь, особенно в глубине суши.

Когда сербы в 1995-ом бежали от хорватов, Роко ещё ел молочными зубами и был далёк от политики. А они, запуганные и подавленные, как раз в гетто размещались.

Хорошо хоть Его Высочество в сирийскую войну сюда чужих не допустил: «Наша страна мала, соцобеспечение хрупко, натурализация ограничена». Ох, и ругали его в Брюсселе!.. Но он выдержал. И отстоял наш дукат против евро. Настоящий помазанник!.. куда против него всяким там президентам с выборами.

А вот младохрану Георгу пришлось подписать и принять…

* * *

Я Панта, Пан, что значит «Всё».

Всё помню.

Как на лютых врагов шли на нас – штурмовые винтовки, спецназ, шлемы, маски.

Если б они ехали дорогой, нам бы снизу из деревни позвонили: «К вам фургон стражи катит, вы там поглядывайте».

А они с воздуха, на вертолёте, чтоб врасплох застать. В дома, в квартиры тоже так врываются – когда мужчины дома нет, одна мать с дитём, бабушка или приходящая няня.

Я продувал паром месиво, субстрат для вешенок, и тут рокот над крышей. Казалось, пролетит – дело простое, покатушки для туристов, они любят над горами на вертушке полетать. Но оно всё ближе, ниже, уже рядом с домами.

Вертолёт нагоняет панику и прижимает к земле. Он заставляет в ужасе глядеть наверх, словно на тебя с горы катит огромный пустотелый шар из железа, а бежать уже поздно.

Их стрекоза земли коснуться не успела – спрыгнули, стволы наизготовку, и детекторами шарят: где шевельнётся? Отследили нас и россыпью к теплице, каждый змейкой, словно мы палить из окон будем.

– Стоять! Руки поднять и не двигаться!

– Почему вы вторгаетесь?..

– По закону об охране детства. Инструктор младохраны объяснит. Где ваши дети?

– Их здесь нет.

– Обыскать помещения. Подвалы, чердаки – все возможные убежища.

– Пожалуйста, не держите нас на прицеле. Мы безоружны.

И тут вошла она. Инструкторша. В штатском, стрижена и одета по-мужски. Я её сразу признал – та, что заявилась пару недель назад. Типа, я устала, по горам гуляла, заблудилась, и мой индик отказал, не ловит карту.

Притворялась как бывалый диверсант. Прикид пешей туристки, вся снаряга, лыба до ушей: «Ой, какие у вас милые дети! Ой, я с радостью поем за их столом!» И у-тю-тю, и сю-сю-сю, а можно мне сфотографировать?

Грешная сука сдала нас за кус пирога и стакан молока.

И ведь с расчётом точно вкралась, чтобы попасть к обеду.

Знать бы, что засланная – я б ей лично пирожок испёк. С начинкой. Такой, чтоб до последнего спазма предсмертной икоты меня вспоминала.

Теперь она держалась по-другому. Чисто эсэсовец.

– Ваши дети получают негарантированную пищу. В их рационе нет мяса. Это запротоколировано. Кроме того, у вас негативное коммунальное воспитание с элементами фанатизма. Они дышат грибными спорами в теплицах – явная угроза здоровью. Плюс работа не по возрасту. Вот решение совета баньи об изъятии детей из опасной обстановки, ознакомьтесь. И потрудитесь привести детей сюда, не вынуждайте нас к крайним мерам.

– Мы опротестуем решение в суде.

– Ваше право. Где дети?

– В Сербской Краине, – ответил наш староста, не меняясь в лице, а я едва не прыснул.

– К… как? – Гадина словно налетела лбом на притолоку – глаза выпучила, рот скривился.

– На экскурсии. Не волнуйтесь, они под присмотром – с ними супруги Горич.

– Их телефон. Они должны вернуться… – заговорила она, но, похоже, сама не верила в то, что из неё лезло.

А староста был сама вежливость, и все мы его слушали с тайным восторгом. Вот человек!.. Пальцем не тронул, а срезал как бритвой:

– Вы полагаете?

– Это… это похищение детей против их воли!

– А это – что? – обвёл он взглядом замерших спецназовцев.

– Если они – беженцы в третьем поколении, то подлежат полной заботе государства. Их вывоз за пределы герцогства и удержание на чужой территории – уголовное преступление! – Её стало пробивать на крик, будто одержимую при виде креста. – Вы за всё ответите!..

– Через суд, пожалуйста. Если они обратятся к властям за проливом, чтобы их оградили от младохраны, я мешать не стану.

Выдохшись, инструкторша обратилась к командиру спецназа:

– Их предупредили. Кто-то слил сведения об акции.

– Разбирайтесь у себя в конторе, – холодно бросил тот. – Утечка не от нас – мы не торгуем информацией.

– Тогда берите этого, он ребёнок. – Она показала на меня.

– Ему уже исполнилось шестнадцать, – заметил старшина. – По нашим правилам он совершеннолетний…

– Для закона – ещё нет. Мальчик, ты пойдёшь с нами добровольно? – улыбнулась мне змеюка.

И я не стал кривить душой, сказал чистую правду:

– Да. Хочу посмотреть мир и людей.

– Вот и прекрасно. Запишу, что ты идёшь на сотрудничество. Можешь забрать свои личные вещи, стражник проводит тебя.

– А попрощаться можно?

– Конечно, только недолго.

Ну, я подошёл к старосте, поклонился ему по обычаю:

– Дозвольте по своей охоте идти в окол.

– Ступай, Панта, – обняв, он поцеловал меня. – Да хранит тебя Бог. Наш круг всегда открыт к твоему возвращению. Отныне ты окольник – по собственной воле и по согласию круга.

Дальше был «Остров свободы», на который тьфу, чтоб его НАТО разбомбило.

* * *

После дня Всех Святых – это финальный в году праздник для туристов, полное закрытие сезона, – кемпинги, клубы, бары, ресторанчики и дискотеки дружно уходят в спячку. Погашены витрины, опущены рольставни, опустели улицы и пляжи. Вдвое меньше рейсов островных узкоколеек, втрое реже – морских паромов. На треть и больше снижаются цены за жильё и комплексные туры – вдруг приедет кто-нибудь?..

И гости являются, одевшись потеплее. На смену ярким загорелым людям лета – бледные любители каменных древностей, музеев, термальных источников, грязевых ванн и уединения. Самые мрачные нелюдимы арендуют старые маяки и хижины на скалах – там лучше внимать завываниям шторма, наблюдать туманы над волнами и пелену косых дождей.

Между балканским побережьем Адриатики и Барой – длинным северным островом Мореи, протянувшимся от Истрии до Шибеника, – идёт глубокий пролив, шириной до сорока километров. Здесь Цезарь когда-то сражался с Помпеем за власть над ойкуменой, а ныне борются две туристические индустрии – хорватская против морейской.

Ниже разлапистый, как кленовый лист, остров Кадор лежит напротив южной Далмации – там сезон длится чуть дольше, цветут ноябрьские мимозы, и замки нормандских рыцарей полны сумрачного готического очарования.

Пусть холод, дождь и ветер! Пока на Балканах переформатируют итоги войн 90-ых, Морея будет в туризме на шаг впереди.

Панта проснулся, но утро словно и не наступало. По окну часто щёлкали капли, на улице потёмки, в комнате мгла. Зато тепло, впору и дальше валяться.

Пока не смерклось, он пытался разглядеть через окно воды пролива и дальний берег за ними. Напрасно. Туманная хмарь сплошь застилала горизонт – ни огонька. Ушёл от причала последний паром, с материком осталась только связь по кабелю или по радио.

В мёртвый сезон Клия – просто мелкий городок, едва ли пара тысяч жителей. Узкие улочки, вымощенные брусчаткой, дома белого камня под черепицей кирпичного цвета, кипарисовые рощи и аллеи. На тротуарах так безлюдно, будто жители, прибравшись после наплыва туристов, сошли в винные погреба, расцеловались до весны, перекрестились и легли по нишам, с ног до головы накрывшись мешковиной. Да, предварительно поставив там и сям пугалки от мышей и крыс.

А за порядком в городке присмотрит Дворжак.

Похоже, что упитанный инспектор знал тут всех и вся. Хозяйка ресторанчика, врач, владелец прачечной – телефонный список словно перечень «Кого звать на свадьбу, день рождения или поминки». Часу не прошло с момента, когда стражник ввёл Панту в участок, как он был сыт, разрез на руке обработан антисептиком и перевязан, а изгвазданные вещи сданы в стирку. Только содержимое карманов Панта держал при себе, собрав в узелок.

Втайне радовался – хоть в ген-тестер плевать не велели, и то счастье. А то завели моду на свободу – будь собой и кем хочешь! хоть козлом, хоть ослом, хоть ослиным хвостом, но вот тут подпиши, и сюда подыши, сдай отпечатки генов, а глаза и душу завещай для пересадки, всё равно не твои, просто даны на время поносить…

В то время Дворжак, составив по привычке опись найденного при Панте – деньги в сумме 145 дукатов 62 багата купюрами и монетами, швейцарский армейский нож, пять пачек жевательных пастилок (одна заметно початая), охотничьи спички, другие полезные мелочи, – продолжал недоумевать. Это как? – подросток, и без средства связи?.. Без сети, телефона, мессаг, обмена фотками и видосами?

– Индик есть?.. Где твоё персональное устройство?

– Нигде. Из принципа не пользуюсь. Я против глобализма, слежки и всемирного правительства.

– М-м-м, вон оно как. В Краине тебе понравится. Они в Патриотическую Лигу подали заявку – когда их признают страной, глядишь, примут. Но я бы рекомендовал в Венето. Эти уже сами по себе, они богаче, а пока Венеция не утонула, можно пожить там в своё удовольствие…

– Моя родина на востоке.

– Проблем у неё больше чем воды в Ядране. Одной делёжки земель лет на десять. Да и бедновато.

Название моря на устах Дворжака Панте понравилось, но за страну он вступился:

– Если мать больная и бедная – она что, уже не мать?.. Сами-то вы кем себя считаете?

Дворжак присел рядом с Пантой, ждавшим, пока высушат одежду. Помолчал, обдумывая, как сказать.

– В сорок пятом прабабушка с бабушкой, тогда малявкой, сюда бежала. Прадед был домобран[1], дрался с четниками, сгинул. Без обид, дело давнее. В третьем поколении дают гражданство, вот я и получил. Значит, мореец. Некуда мне возвращаться. Извиняться воздержись – это у тебя всё живо, а у меня прошло.

«Таки усташ», – зарубил себе Панта, ответив лишь слабым кивком.

Родившись и пожив здесь, он убедился, что к сербам морейцы относятся с мирным равнодушием. Есть – терпимо, а нет – не беда. Разве что курят сербы, словно паровозы, любят мерак[2] и не просто ругаются матом, а говорят им. Всё-таки по-любому лучше, чем албанцы, которых если двое соберётся – уже банда, а болтают – не поймёшь.

А вот к хорватам, извечным соседям, в Морее холодны и подозрительны. Мало ли, что католики – макаронники тоже паписты, а сколько бед принесли. И что славяне – не значит «братья»; у морейцев драки с хорватами шли со времён Каролингов и викингов.

Но приняли же этих Дворжаков!..

В гостеприимстве тогдашнего герцога Панта чуял традиционную британскую подлость. Морея в конце войны была под англичанами, они тут и мутили. То выдавали усташей на суд-расправу титовцам, то в лагерях австрийских прятали. Бифштексы – мастера на мерзость и предательство. Наверняка часть беглых навязали герцогу, чтоб иметь рядом под рукой запас озлобленных на Югославию.

И хоть Роко не похож на зверя-сербореза, доверия к нему у Панты не было. Внешность обманчива, повадки притворны; чуть оступись, ошибись – продаст как Иуда и руки умоет.

Всё это Панта вяло думал, глядя в потолок и натянув до подбородка одеяло. Им владел старый добрый мерак; от тепла было так хорошо, что даже злиться не хотелось.

Здесь было всяко лучше, чем в тин-кампе. Тихо. Еда вкуснее.

В горах трудно приходилось. На деревьях и кустах висит немало всякого съестного, если умеешь искать, да и грибов вдоволь. Шампиньоны и зонтики уже на исходе, зато опята и молодые дождевики в достатке – лопай сырьём по самое не могу. Только плохо, что холодными жевать. Всё же горяченьких хочется.

А ещё в околе нет своего круга. Но на то он и окол, чтоб жить самому по себе.

В следующем лагере придётся вновь вживаться в подростковое кубло. От этой мысли Панту чуть подташнивало. Они там то дёрганые, взвинченные, взбалмошные, словно собранные вместе звери, то снулые, ушедшие в себя и бесконтактные, как аутисты. И тяжело держаться середины, чтоб не попасть ни в стадо обезьян, ни в спячку наяву…

* * *

Пока он наверху переживал и маялся душой, внизу, в баре ресторанчика, Дворжак угощал кофе по-турецки приставов охранки. На захват – мирный, немирный, всё равно, – они ездят парами. Атлетического склада парни – с одного взгляда ясно, что детство в надёжных руках. Эти сцапают – не вырвешься. В ладной тёмно-лиловой форме, с кокардами на тульях, полные достоинства и важности возложенной на них гуманной миссии – избавлять деток от гнёта семьи.

– Госпожа Драгаш, по чайной ложке коньяку в кофе нашим гостям!.. И халвы на прикуску. А мне пирог, мой обычный… Так что вот, придётся обождать. Завтрак малому оплачен, чек отправлен – как ни крути, придётся ему есть. Выходит, он гливар?.. Мне за всю службу гливаров не пришлось ни задержать, ни допросить…

– Они мирные, – размягчённый чуть хмельным кофе, поделился старший пристав. – По их уставу, вроде, и оружия иметь нельзя… Но побегать они нас заставили. Это задруга[3], там все заодно. Словно мафия – омерта, с властями не сотрудничать, и круговая порука. И зовутся «круг» или «коло», как ведьмино кольцо грибов. Пронюхали про акцию и всех детишек загодя отправили на материк. Один этот пошёл с нашими – наверно, надоело в грибной секте жить…

– Прямо секта? А пишут – кооператив…

– Натуральный. Товар тоннами на продажу гонят, доход солидный. Все старые еврейские бараки под теплицы оборудовали. Но детей работать заставляли и молиться, вот мы и взялись. Теперь судимся с этим коло, делу конца не видно. Сербская Краина Евросоюзу не подвластна, как оттуда мелких вызволить?..

– Да-а, работа у вас сложная… Иногда думаю – может, мне к вам податься?..

– Это пожалуйста; опытным людям мы рады. У вас звание, стаж – пишите резюме, в кадрах рассмотрят и, я думаю, одобрят. Есть планы, – доверительно прибавил старший, склонившись к Дворжаку, – открыть в Барске-Крайне новое убежище, душ на полсотни. Детский конфискат большой, тин-кампы переполнены, так что вакансии будут.

– Моего найдёныша куда отправите?

– Покажем пару ближних лагерей, пусть сам глядит – его право. Есть Межгорье, Равница, но они разные. Тут дело склонностей и вкуса. «Остров…», откуда он ушёл – для прикольных; это не всем по духу.

– Могу сделать ещё по порции, – вмешалась госпожа Драгаш, – но прошу извинить – пора завтрак дать парнишке. Моя забота – постояльцев вовремя кормить, а прислугу я освободила на зиму, и всё самой приходится…

– О, конечно!.. Охотно выпьем, кофе у вас превосходный! – Приставы наперебой отозвались с радушными улыбками.

– Вы уж там его не очень угнетайте. Он паренёк смирный, спокойный, – попросила хозяйка, вставляя турки в кофеварку.

– Никакого давления! Для детей у нас особо безопасная свободная среда. И по баллам он числится как перспективный подросток, вот только побег…

– Так это ж и есть свобода, – пожала Драгаш крупными плечами, – бежать оттуда, где плохо. Дед мой, память ему вечная, в годах этого малого попал к фашистам в концлагерь – и что? Месяца не усидел – с дружком подрезал ограду и ушёл в горы, партизаном стал.

– Младохрана – совсем другое, сравнивать нельзя, – заговорил старший убаюкивающим тоном, но видавшую виды Драгаш этим было не пронять.

– Как знаете; а только я дочкам велела – чуть охранцами запахнет, вы детей в охапку – и на материк. В Грецию, в Болгарию, где христиане есть, а вас нет. Приятного аппетита.

Дворжак сделал вид, что увлечён пирогом и не замечает поскучневших лиц приставов.

Что Панта из гливаров, удивило его. Зато сразу объяснило предпочтения и взгляды паренька.

Как офицера стражи, огорчало Роко одно – у охранки и гливаров корпоративные сети с жёстким ограничением доступа для чужаков. Открытие их баз данных – только через взлом или по решению суда, с санкции прокурора. Можно быть уверенным – и грибоводы, и охранцы держат сильную компьютерную безопаску.

Поэтому полагаться можно лишь на то, что они лично расскажут.

А люди умеют врать и умалчивать. Мужья врут жёнам шесть-семь раз на дню, пациенты врачам – чуть не в половине случаев, а уж подчинённые начальству – и не счесть.

Значит, надо внимательно слушать и правильно спрашивать. Следить за реакцией собеседника.

«Раз я его нашёл, то в своей банье отвечаю за него. И должен проследить, законно ли с ним обращаются. Логично? По-моему, да»

* * *

Вы диву дадитесь, узнав, сколько в Европе брошенных и забытых строений. Обветшавшие, убогие, они в забвении пустуют по пропащим захолустьям и окраинам, на задворках депрессивных городишек. Вокруг них бегают энтузиасты возрождения, скачут ценители разрухи и неуверенно ползают потенциальные инвесторы, размышляя – «Окупиться ли «разбросанный отель» в этой корявой деревушке?»

И пишут в сеть страдающие старосты общин: «Если у вас есть соблазн владеть дюжиной развалин и землей – мы открыты для всех предложений!»

А тут – бац! – приходит младохрана и арендует вымершую деревню на полвека! Жителям общины – приработок, фермерам – точка сбыта.

Потом вокруг деревни вырастает глухой забор из профлиста, с КПП на въезде, камерами наблюдения и надвратной надписью-дугой «Убежище Равница».

По долине минивэн на электротяге катил бодро, а в предгорье сбросил темп. Сидевшие впереди приставы стали поговаривать о подзарядке – «А то назад не доедем». Панта забился на третий, задний ряд сидений, поплотнее запахнул пальто, посматривал по сторонам. К сумраку непогожего дня прибавилась тень букового леса, обступившего дорогу – зловеще искривлённые, тёмные от сырости стволы, серо-зелёная дымка, киноварь палой листвы… прямо фильм ужасов. Выше пошли можжевельники, будто фигуры в капюшонах.

– Можешь заночевать в Равнице, – не оборачиваясь, молвил старший. – Даже остаться на неделю. Потом решишь. У тебя две попытки; после второго отказа твоё место определит служба.

– Почему две? Я три раза выбираю.

– Однажды ты уже выбрал. Побег считается за выбор. И минус балл за сотрудничество. Это месяц без сладких подарков, спальня-одиночка, запрет на интерактивные игры и выход наружу. Конечно, балл реально за неделю отыграть обратно…

– Да? Как?

– Общительность, контактность, очный френдинг, лайки других жильцов.

– Угу.

Буки поредели, пошёл ольшаник с густым подлеском, а там и забор показался. Киноварный, как опаль буков или кровавая ржавчина.

Чтоб отогнать дурное впечатление, Панта стал выговаривать беззвучно, одними губами, наобум складывая строчки в голове:

Красный дом без окон, вот тебе жилище

В красный дом попадёт, кто вслепую ищет

Кто там, в доме, сидит? кто беду горюет?

Повезёт в этот раз, иль опять впустую?..

Как войду я, юнак, к людям незнакомым –

Очагу поклонюсь и святым иконам

Кто с добром, тем меня незачем бояться

Кто со злом – лучше тем в стороне держаться

Начитав себе на смелость, он уверено вылез из машины и, скособочась, посмотрелся на ходу в наружное зеркало заднего вида. М-да, лицом до юнака как пешком до России. Когда же борода-то вырастет?..

Стать бы сразу четником! В камуфле, с автоматом, с оцилом[4] на шапке. «Кто это в моём доме обосновался? Думали, задарма и навсегда? Собирайте-ка вещички».

Таков уж окол, дурманит и манит, все пути открывает. Поддайся желаниям, и где будешь через неделю?.. В учебном лагере у ополченцев-четников; там седые волки-бойцы 90-ых школят молокососов, строят «новую гвардию», чтоб защищать свободу. Настоящую, а не свободу гендер выбирать.

Едва успел он вообразить себя молодым волком – оно так приятно! – как его спешили с коня мечты.

– Сам вернулся? Славно. Побег не подвиг, а вот возвратиться может только сильная, самостоятельная и ответственная личность. Ты расскажешь здесь о своём поступке?

Панта очнулся. На пространстве перед ним мокли в дожде одноэтажные дома старого камня, кое-где соединённые крытыми галереями, а прямо напротив стоял некто в тёмно-лиловом с нашивкой «креативный воспитатель».

Если в приставы берут брутальных силачей-самцов, то в педагоги – евролюдей, существ без пола, вроде цирковых мимов. Одно такое в «Острове…» читало поднадзорным развивающую лекцию «Как совершенствовать себя» – о свободе пирсинга и удаления лишних частей тела. Оно ещё и на себе показывало. После чего Панта и удрал, а то обещали приезд бодиарт-дизайнера, вдруг кто захочет отчекрыжить что-нибудь. Бесплатно, из любви к детям и к искусству. Ведь прикольно же.

– Да, – кивнул он, лишь бы оно отвязалось. – День добрый. Куда мне поселиться? А то сыро здесь так.

– В любую из восьми секций. Везде есть отдельные спальни. Объявишь в секции свои запреты; я проверю.

За окнами смутно обозначалось движение – шевелились занавески, лица приближались к стёклам, чтобы лучше видеть, но под дождь никто не лез. Панта на глаз выбрал дом поменьше, казавшийся безлюдным.

«Отсижусь внутри пока, осмотрюсь, поем».

А там и ламп не зажигали, но света хватило, чтобы Панте стало стыдно и захотелось развидеть. Забыв извиниться за вторжение, он тотчас вырвался наружу – отдышаться и остыть. Пусть краска сойдёт с лица. Нельзя же лезть в следующий дом с такой физиономией, словно тебя хлестали по щекам.

«Это окол, твой окол, – убеждал он себя, держать под козырьком навеса. – Нравится – гляди, не нравится – уйди. Да лучше за пролив, я там нужней. На отце с матерью ребятни куча, денег в обрез, ютятся у миротворцев в казарме, едят с полевой кухни и, поди, не ноют. И на меня надеются, что я тут справлюсь. А я – хорош юнак!..»

С тем, собравшись и велев себе быть стойким, он двинулся в дом напротив – прямиком, минуя галерею, по дождю.

* * *

– Этот хлюст идёт к нам!

– Может, закроемся? Лампу гаси!

– Да он вроде ничего так малый, только тощий и одет как страшило.

– Я не хочу с ним!

– Шапка дурацкая, в лук не ложится. Значит, и сам с присвистом.

– Девойки, ну-ка быстро – примем, нет?

– Бамбине, дево прендере? – вырвалось у Розе, но она сразу поправилась: – Мы обязанные его принять, си?..

В дверь постучали, потом её открыли.

Те, кто сновали по дому в смятении чувств, прыгнули к лежавшим на тахте и сгрудились с ними. Плечом к плечу – вместе надёжнее давать отпор всяким входящим со двора незваным лицам в пальто по раструбы голенищ, отвислых брюках и вязаных кечуанских шапочках с наушниками и кистями.

Из полутьмы просторной комнаты на Панту уставились пять пар любопытных и настороженных глаз. Набившись вместе под большим тканьёвым одеялом, как котята в картонной коробке, выпростав из-под него лишь пышно разлохмаченные головы и немыслимо переплетённые руки, они казались одним пятиглавым существом, дево-драконом в засаде, поджидающим добычу… и боящимся её.

Допотопные снаружи, внутри дома Равницы были отделаны чисто и просто. Но девчонки всё перетрясли по-своему – щедро забросали общую центральную лежанку подушками и покрывалами, лежаки у стен занавесили пологами, а столы и тумбочки усеяли разнообразным хламом в виде живописных композиций. Выделялся гримёрный стол-самоделка, на нём склеенный скотчем масочный принтер. Сами мягкие фиброгелевые маски – на шляпных болванках и просто брошенные там-сям, – смятые, искаженные, гротескные слепки лиц с пустыми глазницами и алыми губами.

Плазменный экран с диагональю дюймов шестьдесят беззвучно переливался в углу, передавали новости Афинско-Македонского агентства с беспорядками Чёрного блока – молотов-коктейль, витрины вдрызг, против капитала, государства и сексизма! Клубился газ, полиция в броне кого-то лупцевала и винтила. Будто алиены в скафандрах на людей напали.

И ещё здесь пахло чистыми девичьими волосами с привкусом шампуня. Сызмала это не замечаешь, а чуть пушок усов пробьётся, как оно начинает щекотать ноздри.

Пятеро под одеялом ждали, как себя покажет гость.

«Ну, если мой ход – я вас удивлю. Пусть вам станет интересно».

Угловой полки для икон тут не имелось, но Панта безошибочно определил, где киот был раньше, чинно снял чульо и, совершив знак креста, поклонился в ту сторону:

– Мир вашему дому.

– Фанатик, – донеслось еле слышно, опасливым шёпотом.

А он вдобавок сделал им приветствие тремя перстами:

«Знай наших!»

– Я Панта Горич, оштрафованный по баллам. Бежал из «Острова свободы», вот поймали – и сюда. Понравится – останусь.

– Класс!.. – Они задвигались, разъединились, начали мало-помалу вылезать из общего укрытия, смутно поблёскивая голыми ногами. – Почему к нам? У нас тут своя идентичность, чтоб ты знал. Если дождик переждать – пожалуйста, но после… А не понравится, опять в бега?

Тепло в доме располагало к лёгкости одежд. Трое оказались в шортах, одна в велошортах. Единственная – тёмненькая, гладко причёсанная, с недоверчивым карим взглядом, – в просторных синих трениках и широкой блузе, скрывавшей фигуру. Если остальные сыпали вопросами и посмеивались, эта темнушка рта не открывала и будто дичилась.

Панта разжигал внимание к себе – уже приглашённый сесть на край тахты, сбросивший пальто и к тайной радости девчонок стянувший свитер. За худобой его скрывалась жилистая гибкость, обещавшая когда-нибудь стать быстрой силой. Любопытство вызывал и эластичный коллагеновый браслет над левым запястьем – явно там рана, ведь бинт врачебный, меченый синей «снежинкой»! – но на вопрос паренёк отмахнулся с юнацкой бравадой: «Так, было дело».

– Не курю, не пью и в карты не играю.

– В монахи собираешься?

– Куда мне?.. Я путешествовать хочу, мир посмотреть.

– О, это надо выбрать патронат в такой семье, что сама ездить любит!.. Или совсем усыновиться. Вон, рекламы ворох – вписывайся на свой вкус, там тыщи адресов и пар, кому нас не хватает. Твои исходники-то живы?

Их жаргон коробил Панту. У прав была своя изнанка – дети-кочевники, оторванные от семей и с молодых соплей понявшие, что дом, страну и даже континент можно менять как платье, выбирая, где комфортней, а сеть «Детская свобода» потакала их охоте к перемене мест. Застучал своих «исходников» в охранку? застучи приёмных, пусть к ним приставы придут!

– Живы. Я сам ушёл в систему.

– Мудрый продуман!.. До восемнадцати гуляй сколько угодно. Тут главное – с охранки на учёбу грант слупить, если приёмники не обеспечат. Реально тысяч двадцать огрести – с ушами хватит, чтобы кончить универ.

– А девушка у тебя есть?

– Пока нет. Почему она молчит всё время?

– Мича?.. Она веница, ей трудно говорить. – Хотя по новой орфографии их полагалось называть «итали», собеседница ввернула старое словцо, из тех веков, когда всех итальянцев звали здесь венецианцами. – Запуталась она сюда… Как влипла – сам спроси. Мы никого и ни к чему не принуждаем. Захочет – расскажет.

– Мича – Кошка?.. Но это не имя.

– Ишь, чего захотел!.. Конечно, ник. И тебя надо прозвать… Может, Придош – Пришлый?

– Обойдусь, собой останусь.

– Ти – Панталеон? – осторожно уточнила Розе, впервые заговорив при нём.

– Так у католиков; по-нашему – Пантелеймон.

– Ди че назионалита сеи?

Назваться по правде?.. Рано. Пока лучше интриговать.

– Иль сербо?.. – Темноволосая правой рукой повторила трёхперстное приветствие.

«Ишь ты, веница приезжая, а разбирается в народах».

– Гливар.

– Че коза е «гливар»?

– Я знаю, – выдвинулась девушка в велошортах. – Это сектанты-грибники.

«Дура набивная».

– …вроде амишей – всё натуральное, своё хозяйство, никаких чужих. Мой дядька работал на них, возил шампиньоны с теплиц. Детей сами учат, в школы не пускают, говорят – там порча… Кольтиватори ди фунджи, – пояснила она по-итальянски для Розе.

– А, я понять – глива, гриб!

«Чёрт-те что про нас в миру толкуют… Сами ходите в свои школы, вас там сделают как надо – лайк, прикол, идентичность, покупай, живи сегодня… А послать в горы – долго вы там выживите?»

– Ладно, всухую болтать – язык мучить. Хотите, я вас угощу?..

– И что у тебя есть?

– Паёк странника, медовые пастилки. Пожевав, можно глотать, они сытные.

– Ой, давай! – Сразу в пять рук потянулись. Святая дармовщина; за бесплатно и подошва мясо.

– Ммм, вкуснятина!..

– Пряником пахнет. Имбирь?

Только эта Мича по обыкновению помалкивала, сосредоточенно жуя, а потом вдруг скривилась и плюнула:

– Пфу, коме дисгустозо!.. Это горько!

Под Пантой словно тахта провалилась, голова кругом пошла.

«Быть не может… Почуяла! Есть! Милый Боже, я попал!.. Нет, тихо, тихо, не суетись, сначала всё сверь – возраст, лицо… Италия. Тёмная шатенка, глаза карие. Розе. Она здесь. Это она. Значит, не зря я по горам бродил и тараканов лопал…»

– Мича, что ты?

– Какая горечь, пфу! пфу!.. Ты в насмешку, да? Мне подсунул? – Она прямо огнём вспыхнула. – Так плохо делать, я тебя здесь не хочу!

– Прости, пожалуйста, я ведь не знал, что одна горькая… Вы их сами брали, кто какую… Ну, извини Бога ради. Я для тебя сделаю всё, что ты захочешь, только назови.

«И даже больше, Кошка. За тебя – убью».

* * *

[1] военнослужащий марионеточной Хорватии в 1941-1945 гг.

[2] (сербск.) склонность отдыхать, ловить кайф от жизни и её простых радостей

[3] (сербск.) группа семей, связанных хозяйством, соседским проживанием, а также родством

[4] оцило, т.е. "кресало", символ Сербии, её народа и церкви – равносторонний крест, по углам которого изображены четыре кресала

2. Охотник

Всюду есть чёрные 3D-печатники. Если ты въехал в страну без оружия, смастерят любой ствол, только плати. Но это чисто для самозащиты. Для серьёзной работы по крупному зверю спецы берут добрый стальной инструмент.

В этот раз дело предстояло чистое, без риска для здоровья. Простой частный сыск, поиск физических лиц. Поэтому он выехал спокойно, с голыми руками, только в документах вместо «Франьо Крамар» значилось «Франц Крамер». Так удобней, а то паспортный контроль нервно реагирует на всё славянское.

На борту лоукостера, выше облаков перелетая Европу, Франьо неспешно размышлял – зачем шотландцам профессионал, знающий языки Балкан и с опытом международной работы?..

В любом случае слетать к ним стоило. Не сладится – отель и обратный полёт в Загреб за их счёт, плюс плата за время, проведённое с клиентом. Говорить о работе подробно они отказались: «Всё при встрече».

Варианты, приходившие в пути на ум, ушли как пули в «молоко». Того, что предложили при встрече, он и вообразить не мог.

Его нанимали хирурги Королевского лазарета Эдинбурга, чтобы найти родню сбежавшего пациента.

Каково, а?..

Начали издалека, с расспросов: «Что умеете?» Хотя наверняка посредник дал понять, что Франьо – человек надёжный, за услуги берёт много, качество гарантирует.

– Вот отправная точка поиска. – Ему показали на экране фото женщины лет за тридцать – темноволосая, красивая, сердитая. Судя по строкам внизу, начиная с New Patient Medical History Form – лист поступления из истории болезни.

Фамилия – прочерк, девичья – прочерк, адрес – прочерк…

«Что, называться не хотела?.. Потому и с фото?»

– Марияна Микулаш. Покинула лазарет и скрылась.

– Если она отказалась платить за лечение – это не моя работа. Ваши местные справятся.

– Нет, с оплатой всё в порядке – по решению суда она лечилась за счёт республики…

Отделившись от Англии, они страшно гордились независимостью. Как и все те, кто развалил Евросоюз ради Патриотической Лиги.

– …но мы хотим предложить ей дополнительное обследование. Ей и её родственникам, которых следует найти. Выгодное предложение для них.

– Так в чём проблема? Я вижу, у неё есть адрес. Хайленд – это на севере, где горцы, да?.. Даже e-mail указан.

– Это частное владение. Там корпоративная сеть с фильтром входящей почты. Связаться с Марияной можно только лично.

– Её кто-то изолировал? Тогда это дело полиции.

– Она просто не желает с нами говорить. Поэтому мы обратились к вам. У неё должна была родня – их надо уговорить обследоваться. Ваша цена?

Пошёл предметный разговор, приятный для Франьо.

– Задаток семь тысяч долларов, почасовая плата – двести, доллар за километр проезда, транспортные расходы и проживание.

Приняли, глазом не моргнув! Это как поцелуй в душу.

– Сколько я могу обещать этим людям?

– Тридцать тысяч. За изучение по месту жительства – треть суммы. Полная – только у нас в Эдинбурге.

Двое, сидевшие по ту сторону стола, всё время разговора оставались бесстрастны и холодно вежливы, а отвечали по очереди, не переглядываясь и не совещаясь, точно связаны нейрональным интерфейсом и мыслят как один мозг. Будто сиамские близняшки. Франьо невольно тянуло заглянуть под стол – может, сзади между стульями свисает кабель от спины к спине.

– Хочется уточнить – у них какая-то наследственная хворь?

– Предположительно, – ответил левый близнец. – Но вам следует молчать об этом. С каждым вы должны беседовать индивидуально, не упоминая никого из остальных.

– То же самое при сборе сведений, – добавил правый. – Никаких действий, обобщающих объекты поиска.

– Напрасные старания. После третьего визита они начнут созваниваться и узнают о моей миссии быстрее, чем я езжу.

– Не начнут. Те, кого вы должны искать, не знают друг о друге.

– В две тысячи десятом мисс Микулаш продала свои яйцеклетки, – любезно пояснил правый. – Как официальный донор. Выяснять, кому они достались, имеет право лишь она сама – и то через суд, который весьма редко идёт навстречу донору. Всё-таки родство и материнство – вещи разные. И клиника ЭКО вовсе не обязана делиться с нами информацией.

А левый продолжил его пассаж в другом духе:

– Поэтому вы должны быть очень осторожны. Избегайте ссылаться на нас. Нам не нужны проблемы с репутацией – ни в Лиге, ни в Евросоюзе.

Тут и выяснилось, что контракт – по-джентльменски, на словах, а гонорар будет в конверте.

– Сразу бы сказали – нелегальный сыск. Он в полтора раза дороже.

– Мы согласны. Предвидятся ещё какие-то расходы?

Расценки у знакомых хакеров Франьо знал как таблицу умножения.

– Пять тысяч на работу с документами. Хлопотное занятие.

– Обеспечим. И надеемся на результаты.

– Владение, где она скрылась – коммуна, кооператив?.. Чтозначит Bonaid-An-Losgainn?

– По-гэльски – «шапочка-на-лягушке». Как правильно?.. – Наконец-то правый с левым обменялись взглядами, чтобы согласовать мысли. – Грошовая булочка. Головач. Свинюк.

Здесь и Франьо стормозил, в его ходовом английском обозначилась лакуна. Но таки левый смекнул, нарисовал в блокноте пузатый гриб с выпуклой шляпкой, а шляпку густо зачернил:

– Съедобный и вкусный. Bonaid-An-Losgainn – дочернее общество пищевого холдинга.

* * *

Через пару дней Франьо знал о Марияне Микулаш достаточно, чтобы задуматься.

Сербка. Родилась в общине Обровац, недалеко от Задара, в 1991-ом, чуть после создания Сербской Краины. После операции «Буря» 1995-го – беженка, семья перебралась в Морею. В 2007-ом отправилась учиться в Австрию. Там девушку понесло по кочкам.

Боевой антиглобализм и Чёрный блок – верный привод в полицию, и не один. Где и как её мотало – в точности трудно проследить. Уже взрослая, она отжигала в Эдинбурге против уничтожения природы и словила по касательной резиновую пулю. Разорвало кожу и мышцы. Штопали бунтарку в Королевском лазарете. Виновным признали полисмена. Через три недели она, как здоровая, покинула лазарет через окно и – в «Шапочку-На-Лягушке».

История взбалмошной девки, ставшей взрослой сумасбродкой – таких десятки тысяч. Если бы не закавыка…

Поселение, откуда сербы с деткой Марияной убрались в Морею, звалось Глива Коло – Грибной Круг, – и числилось дочерним обществом немецкого холдинга «Herrenpilz».

Та же Шапочка, только по-швабски – «господский гриб», то есть белый.

Удивляться вроде нечему – когда Броз Тито открыл эмиграцию, кое-что просочилось и внутрь, скажем, мелкие иностранные компании.

Но совпадение озадачило Франьо.

Как всякий житель бывшей Югославии, он где-то что-то мельком слышал о гливарах.

Рассказывали, у них все на диво уживаются, даже албанцы, но берут они не каждого. Живут задругами, против прививок борются и за домашнее образование. Своих девчонок и ребят, чуть подрастут, гливары шлют окольничать – ходить среди людей, искать себя и место в мире.

Доводилось видеть их. Уже гремела война всех против сербов и наоборот, а эти чудики ещё ездили по стране с белым транспарантом «Храна за погођене – Hrana za pogođene»[1]. Без оружия, верхом на полевой кухне, кормили беженцев грибной пастой – на вид грязь грязью, зато горячо и вкусно. Иногда едок плюнет, мол, горечь какая, зато другие лопают гуманитарку – не оттащишь.

Даже на косовской войне являлись, где Франьо начал на людей охотиться.

Стоял на блокпосту с косоварами – а грибники катят на драном пикапе с транспарантом над кабиной. Сами в кузове, кухня на прицепе трубой дымит.

«Ощиплем?» – спросил он старшего.

«Нет», – мрачно буркнул тот.

«Почему? Их мало, без охраны».

«Ты молодой дурак. А я десять лет партизан, много видел. Эта добыча может дорого нам обойтись».

«Что так?»

«В Метохии, – медленно говорил старший, с прищуром глядя на близившийся пикап с кухней, – была их община. Богатая. Наши сорвиголовы решили поживиться с них и позабавиться. Поживились досыта. Скоро имам по всем прочёл заупокойный намаз, а было их две дюжины бойцов».

«Гливары не воюют, не стреляют. Кто убил ваших людей?»

Старший недобро посмотрел Франьо в глаза:

«Грибная Мать пришла по их души. Собрала их как груздочки в буковом лесу. Торопишься в пекло, парнишка?»

Всё, что старший спросил с проезжих – пропуск и по миске грибного рагу постовым. Милое дело – даром навернуть горячего. Тем более что у гливаров заповедь «Кормить всех голодных».

Про дельце в Метохии Франьо позже спросил ещё раз, но хмурый косовар лишь огрызнулся:

«Просто знай – за них будет ответ. Те парни поплатились поделом. Иль-Алла ас-сайах – Бог справедлив! Он знает, кого наказать».

С тех пор гливары на пути Франьо не встречались. И немудрено – он охотился на четницких командиров и тех, кто руками Лиги вновь тащил на карту Краину с Республикой Сербской. В этот замес политики и крови грибоводы не входили.

И вдруг возникла персона мало что рождённая сепаратисткой, но вдобавок с тараканами во всю башку.

«Окольница, невозвращенка, – про себя рассуждал Франьо, глядя в данные по Марияне. – Румспринга, как у чёртовых анабаптистов. Ну, дурь же – отпускать безмозглую девчонку из общины в Австрию, где одни ханжи и извращенцы… Да в универ. Там её студенты-леваки и совратили тотчас. С её-то чокнутыми взглядами – делай-мир-а-не-войну, свобода, всех кормить… К гадалке не ходи – для них и клетки продавала, в фонд борьбы за права куниц и крокодилов… Но чуть её коснулось – враз под шапочку к лягушке. С чего? чем её шотландские хирурги напугали, раз она от них в окно?..»

– Алло, общество Bonaid-An-Losgainn? Я хотел бы поговорить с мисс Микулаш.

– По какому вопросу?

– Личное дело. Я её родственник из Глива Коло в Оброваце, в Хорватии.

– Назовитесь, пожалуйста.

Да запросто. Список родни по восходящей лежал перед ним. Югославские архивы – это кладезь знаний!

– Радован Микулаш.

– Секунду… Вы звоните из Загреба, а названный вами человек находится в Боговоде, Морея. Мы предупредим его о вашем звонке. Да, и на будущее – в Глива Коло нет прежнего населения. Там расквартированы две роты миротворцев – русская и венгерская. Это линия разграничения с неопределённым правовым статусом. Всего доброго.

«Ага, они меня видят. Служба безопасности у холдинга на уровне, запомним. Прогу скрытия номера сменить сейчас же, а то эдак и четники выследят… Пойдём другим путём – пощиплем тех, кто не настороже».

Идею достать беглянку он не бросил, но решил, что звонок из Мореи женским голосом будет надёжнее. Главное, правильно всё срежиссировать.

Заказ на взлом базы данных ЭКО-банка у него приняли охотно, и ответ дали тотчас, как получили деньги.

– Быстро вы сладили. Думал, у них защита крепче.

– Защита что надо. Если честно, летом мы ещё уже ломали – и по той же теме. Так что у тебя есть конкурент, имей в виду, и он опережает.

«Шакалы. Дважды за одно дело срубить зелёных…»

– Значит, я платил за дополнительный вопрос?

– Спрашивай.

– Кто?

– Аноним. Но чтоб тебя утешить, назову, откуда был заказ – из гордой независимой Шотландии. Округ Хайленд. Точнее не определялось.

«Ясно, что не Сити-оф-Эдинбург… Летом, то есть после бегства мисс Марияны под шапочку. Кого же так хирурги растревожили?.. Пищевой холдинг. Грибное рагу. Чушь какая-то».

– Ты можешь выкачать мне медицинскую документацию на пациента?

– Не обещаю, но попробую. Диктуй данные.

– Они уже есть у тебя. Осталось назвать госпиталь и даты.

* * *

Надо увидеть, чтоб понять, что младохрана – большой бизнес.

Очень большой.

Я-то по возрасту попал в тин-сектор, где подростки, а ведь есть ещё другое бизнес-поле – там утилизуют малолеток и младенцев. Такая интер-сеть, типа межконтинентальной грибницы.

Противно сравнивать с грибами, а куда денешься. В чём-то похоже. Оно зовётся гетеротрофия – это когда организм поедает готовое, чью-то чужую плоть, растёт и жиреет на ней.

Так и охранка – не родит, не нянчит, лишь в себя засасывает. И пошло-поехало, глобальный детооборот с громадной прибылью. Пока народы хлопали ушами, эти просекли, что детишки – природный ресурс, вроде нефти, и их можно добывать.

Даже лучше нефти. Детвора неисчерпаема.

Это форсайт – предвидение наперёд. Или планинг, когда ты едва родился, а уже продан на пять поколений, до двадцать второго века. Поэтому слоган младохраны – «Мы уже в будущем!» Они и там видят себя как капкан. И лексикон у них товарный – «конфискат», «дисконт-центр», «детский сток»…

Да ладно, что уж всю их мразоту перебирать.

С первым заходом не свезло – попал в бесиво прикольных. Ну, чисто обезьянник. До тошноты достали.

Может, и мудро, что окольник должен всё попробовать – но не на помойке!.. Езжайте вы на мёртвом поезде в один конец с вашим «многообразием».

А вот Равница мне улыбнулась. Прямо солнцем сверкнула сквозь дождь и ноябрь.

Но Боже милый, угодить в дом к пяти девчонкам – это кара небесная. Пытка с особой жестокостью.

Мечтал? кто – я мечтал? Никогда сроду! Только дружить.

Целовать их неуместно, рано. Мы ж не знакомы, не близки, не после долгой разлуки свиделись. Если б родня или свои из коло, тогда троекратно – во имя жизни, во имя смерти, во имя чести.

И этот заход, что их большуха выдала!..

– Мы теперь – гарем!

Я едва не схватился – свитер с пальто в охапку и вон отсюда. Испуг не показал, а на уме дичь пронеслась – вот-вот накинутся!..

Оказалось, не всё так страшно, а «гарем» – жанр в аниме и манге, когда один парень по жизни окружён кучей девчат. Но и только.

Здорово, что мне штрафных баллов навешали. Спальня-одиночка – просто спасение. На месяц избавлен, ура! Можно сгореть от одной мысли, что при всех штаны снимаешь. «Доброй ночи, девойки!» – а они в десять глаз пялятся.

Ещё днём, на подъезде, воображал себя четником в Краине или Республике, автомат на перевес – ага, герой, но тут – сил нет ремень расстегнуть.

Оказалось, что и спальня не гарантия. Чуть придремал – скребутся. Одеялом до носа прикрылся:

– Что? Чего?..

– Панта, – шепчут, – если пить захочешь, то вода в кувшине, на столе.

– Спасибо!

За дверью тихо ушли босиком. Шёпот послышался – и стих. Мало-помалу отпустило.

Потом изнутри мысль ударила:

«А если не пить?»

От моих щёк впору прикуривать было. Я в спальне, будто в западне, дверь да окно, ход к удобствам через общий зал.

«Умру, а не выйду».

Вообразить, как вокруг тахты во тьме крадёшься при их внимательном молчании – завыть можно. Непременно обо что-нибудь споткнёшься или что-то с грохотом уронишь. Когда стыдно и неловко, ноги сами заплетаются, за всё цепляются.

Впору завязать ремень волшебным наузом и обернуться волком. Только загодя окно открыть, а то когтями не получится. Прыг туда – и воля вольная. Вой, землю рой, что хочешь.

После к наружной двери прянешь, трижды взвоешь: «Розе! Мича! Кошка! Выходи, садись ко мне на спину – я тебя отсюда унесу».

А она, приоткрыв, испуганно так спросит безо всякого акцента, чисто по-сербски:

«Кто ты, белый волк? Мне страшно!»

«Не бойся, я сильный, спина крепкая, лапы быстрые. Забор перемахну, по лесу вскачь пущусь – ни на машине, ни на вертолёте не догонят нас. А посмеют – я клыками их порву. В том тебе моё верное слово юнака и волка».

И она, решившись, доверительно прижмётся к шерсти на спине, обнимет руками за шею, ногами за тело…

Это уже снилось.

Чудо – сам себя сказкой убаюкал и заснул.

* * *

Тайно голосовали – оставить его, или пусть ищет другое место. Так полагается – искать в команде слабое звено и избавляться от него.

Другой бы уже со вчерашнего дня извертелся вьюном, чтобы угодить компании и обеспечить все голоса в свою пользу. А он сразу после завтрака засел за принтер и давай маски себе сочинять! Да так прытко.

И за завтраком по полной отчудил.

С кухни принесли шесть упаковок, по числу жильцов – без глютена, кофеина и холестерина, всё как полагается, – но внимательная Мича, прежде чем совать пакеты в грельник, прочитала этикетки.

– Снова они, черви… Вольё манджиаре хумус…

– Это ж наш продукт! – схватился и Панта читать мелкий шрифт. – Вот, боговодское коло, брашно крикет, брашно ларва…

– Уау, ларва – мука из призраков!

– Из мучных червей же. И сверчков. Мича, давай меняться – я тебе хумус, ты мне червячью муку. Но ты будешь в убытке.

– Перке?.. – растерялась юная веница.

– Калораж. В хумусе сто шестьдесят калорий, в личинке мучного жука – двести.

– Отдай ему, Кошка, – как бы искренне посоветовала большуха. – Червячки такие жирные…

От слова «жирные» Розе внутренне содрогнулась. Стыдно быть жирухой! Каждый жирдяй – враг человечества, он схомячил пищу негритят и азиатиков, а потом выделил больше всех метана, как корова. Ну, и на весы страшно вставать.

– Пренди, пер фаворе! Это… взять, пожалуйста!

– С другой стороны, по белку проиграешь, – рассуждал Панта вслух. – Хумус – восемь граммов на сто, личинки – до двадцати пяти…

Его слушали с огромным интересом:

– Ты где узнал?

– Табличные данные, чего такого? И на пачке написано… В конце концов, надо же знать, что ешь.

– Но, но, пусть оставаться так, обмен, – решила Розе после тяжкой внутренней борьбы диеты с голодом.

– У вас что – пост, халяль, кашрут?

– У нас здоровое питание из кладовых природы. Берём гнильё и из него растим белок – без хлева, без отходов, без навоза, без «зелёных» террористов… И корм выходит первый сорт – рак подавляет, иммунитет повышает, от радиации защита, против ожирения, и раны быстрей заживают.

«В следующий раз всё съем сама», – мысленно поклялась Розе.

– …короче, готовимся к апокалипсису. Все умрут, а мы останемся.

– Эсхатологический культ! – блеснула эрудицией бойкая знайка в велошортах. – Вас на небо возьмут, да?

– Какое небо?.. Просто при любом раскладе выживут грибы и насекомые, а с ними мы прокормимся. Когда прошлый раз шарахнул астероид, только грибы всё вытянули… Мы – люди последних дней.

Ну и шутки у него!

– Мормоны, что ль? – докапывалась знайка. – Те тоже – последних дней.

– Они ж упоротые богомолы на доктрине – я что, похож?

– Если сразу к пятерым ввалился…

– Э?..

– …в смысле многожёнства.

От смеха Розе чуть не подавилась и, откашливаясь, раскраснелась как пион.

Знайка не унималась:

– А чем вы у себя на секте занимаетесь? Мантры читаете, славите гуру? Дядька видел – он у вас висит в столовой, такой старичок в круглых очках, типа Махатмы Ганди…

– Это основатель. Почти сто лет прожил – правильно питался.

– Ого, сто!..

– Ну, девяносто два.

– …сядете против его портрета, пастырь стоит с книгой, вслух читает…

– Молиться – в церкви или у себя, а на сходках читают завет основателя. – Заметив у сотрапезниц кислые гримаски, Панта пояснил официальным слогом: – Инструкция по корпоративной социальной ответственности. Так положено в холдинге.

Благосклонно закивали и откликнулись – «Ага, ага». Корпоративная этика – святое дело. Вписался в компанию – чти её гимн, флаг и закон.

Короче, елось увлекательно. Паста из сверчков-червячков улетела, как не было, заодно лекцию послушали. Белки, железо и витамин B12 – оказалось, сверчки лучше говядины, шпината и лосося, вместе взятых!

Теперь он маски моделировал, и видно было – интерфейс маскопульта Панте знаком. Или он давно освоил что-то похожее. Управлялся мастерски. Без вопросов отсканировал свою голову и увлечённо подбирал в базе образцов, рылся в меню цвет-фактура.

Девы, собравшись за пологом старшей, держали совет шёпотом.

– Как решим, молодамы? – Большуха официально обратилась к ним «барышни», подчеркнув важность момента. – Навязывать не стану. Вот пуговки. Белая – «за», чёрная – «против».

Сомнения имелись только насчёт Мичи, вчера обидевшейся за пастилку с горечью. Остальные вроде были «за». Вопрос к Миче не звучал, но ощутимо витал в воздухе.

– По-моему, – заговорила она старательно на здешнем языке, чтобы все поняли, – не есть он фанатико. Слишком интеллидженте для фанатико. Знает технология дель информазионе… Ти-И, ой – И-Ти. Потом наука, точный знаний. Имеет принципы морале. И ещё нам нужен актёр мачино…

– Мачо!

– Но, но – соло ун рагаццо… просто парень. Чтобы мы не… не… размокли?

– Расслабились, – подсказала большуха.

– Да, надо быть на цыпочках. В тонус! Хорошо или плохо, но… нужно! Мой пуговица бьянко. Белый.

– Я доверяю режиссёру. Как вы?.. Ты? ты?.. Ясно. Пойду Панту порадую.

Большуха выскользнула из-под полога и подиумной походкой двинулась к парнишке:

– Оторвись, тебе письмо.

– Кто?.. – вздёрнулся тот.

– Вот, – показала она ему пять белых пуговиц в ладони. – По закону секции ликар – а мы ликары, как одна, – ты наш братик.

– Лика-а-ары?.. А я смотрю – у всех в архиве масок до фига…

– Нечего по нашим папкам лазить. Или свою покажи, поделись. Что себе выбрал?.. Э-эй, сюда!.. Ой, глядите, он волкодлак! Дай, дай я полистаю! Брат сестре уступать должен!

– Богоданные сестрицы – как крапива жгучая, – поддался Панта, и все, как пчёлы к летку, сбились к экрану маскопульта.

Пока они совещались, гость себе дюжину образов к лицу нарезал.

– Ух ты, Вук Драгон! Чёрный Герцог!

– И пастырь теней…

– Морской гусар, м-м-м, милота.

– Ну, красиво же!

– Тутти купи. Все мрачные, жестокие, – негромко заметила Розе, держась чуть позади и глядя через плечи. – Мы строить… перформанс. Спектакль для всех. Такая наша секция. Это наша корпоративная социальная ответственность.

– О! И о чём? – Панта вывернул шею почти как сова.

– Пока не… не точно. Искать идею, дружно, ин концерто. Мир, аморе, сентименти.

– Ня, кавай! – хором выдали Шорты-Кармин и Шорты-Бордо, внешне несхожие, но всегда выступавшие парой. Оно правильно – вместе надёжнее держать удары, и вообще под игом младохраны надо жить сплочённо, что бы там ни внушали про уникальность одинокой личности.

– Если получится, – заявила Бордо, – отвалят баллов до ушей, и призовых тоже…

– …можно обменять их на экскурсию, – прибавила Кармин, – или вложить в Йольский фестиваль, его охранка по своей сети проводит.

А большуха подвела итог:

– И даже больше. На каждого в базе охранки есть статус. Такой реестр породистых детей. У приёмников и патронажных тоже. Чем ты выше по статусу, тем лучше семью можешь выбрать сам. Это профит, как ни глянь.

«Надо ещё отчебучить чего-нибудь, чтобы пометили: «Кусается и в тапки гадит». А то в каталог занесут – «Красив, здоров, ласков, привит, стерилизован и к лотку приучен». Не дождётесь…»

– Мужская роль пока свободна, – намекнула старшая.

– Мои маски вы видели…

– Это славянская удаль, – заговорила Мича, продвинувшись ближе. – Фурия, ярость… милитанса, вы воинственные. Всегда война, кровь.

– Судьба такая. Защищаемся от Запада.

– Надо не оружие, не насилие. Сентиментале… душевно.

– Внутри я всё равно останусь сербом.

– Масчераре… скрыть маской. Ты – и не ты. Снаружи маска, ты внутри.

«Ну а я чем занимаюсь?.. Хотя – мудро. Кошка смыслит».

– И какую же тему охранцы одобрят?

– Дружба, согласие.

– А… переживания там всякие? Страдания, разлука?

– Можно.

– Сказки?

– Если мало драматический персон. Пять, – подняла Мича правую руку, пальцы веером, и левую, выставив указательный, – плюс один.

– Тогда… – Он сдержался от желания зубами сжать костяшку согнутого пальца, обвёл девчонок глазами. – Как насчёт Триа и предера Стефана?

По четверым морейкам будто волна прошла:

– О-о!.. Круто загнул!.. Чур, я буду Триа!.. Нет, я!..

Одна Розе осталась в непонятках, хлопая глазами. Что-то сугубо местное?

– Это… сториа? фьяба?

– Не сказка, не история – сущая правда, – глуховатым голосом чаровника заговорил Панта. – Через Ядран из далёкой земли привезли девушку без прошлого, без памяти, которая не знала, кто она на самом деле…

Его хором перебили – так спешили донести историю до Мичи:

– Давным-давно, когда носили фижмы, пудреные парики, и мушки клеили!

– Ага, когда Вашингтон воевал с Англией.

– …а Стефан был ещё предер – наследник. И ему юнгер-принц, Меровинг, подарил красавицу…

– …такую всю, словно фарфоровая статуэтка. Есть её портрет – «Айя-Триа, загадочная краса». Грустная, словно вот-вот заплачет.

– У неё имени не было, лишь медальон, где цифра III и буква A. И прозвали девушку Триа…

– Не все сразу! – взмолилась Розе.

– …а это значит Троица, примерно как у греков.

Так и не удалось Панте вклиниться. Знайка и Кармин-Бордо увели Мичу, на ходу вываливая всё, что сами думали про мутные события эпохи фижм и париков в Морее, а большуха села рядом с пареньком на край стола:

– Ну, это нормально, тема годная. Все поймут. Жили, любили и никого не убили. Только вот роли продумать. На место предера метишь? – Она подмигнула, но Панта, как названный брат, заигрыша не заметил.

– Лучше про почту скажи. «Тебе письмо» – а как оно здесь, реально?

Та мотнула гривой:

– Даже не мечтай. Сеть охранки, оператор связи – их же. Бумажную почту читают. Это детский мир, отсюда нет выхода. Только в другую кампу. Или в семью.

– Понятненько. Что тут с церковью? Интересует греческая.

– Минус два балла за фанатизм. Станешь других вовлекать – минус пять и на неделю в карцер. Там только ваша паста из жуков и пауков. Сплошной белок и B12. Могут и полицейским тайзером тряхнуть, если артачишься. И всякое прочее.

– Бывала?

Она ответила кивком.

– Я теперь умная. Главное, высидеть до восемнадцати… или найти свой вариант.

– А пауков я не ем. Божьи ткачи, их нельзя.

– Чудной ты, Панта. Мало тут жил, охранкой не обломан.

– Нас с Косова поля не сломали; глядишь, и здесь выдержу.

* * *

В Морее Франьо только отдыхал. Близко, цены божеские, сервис отличный и обстановка спокойная. Тут меньше всего ждёшь выстрела в спину.

У боевиков и силовиков Балкан негласный договор – в герцогстве счёты не сводить. Типа нейтральной зоны. Одно дело Интерпол, международный ордер на арест, и совсем другое – частным образом валить друг дружку на курорте. Неспортивно это.

Да и в гражданской страже – местной полиции, – служит народ глазастый, хваткий. Сцапают, и добро пожаловать на остров Лобанья, он же Череп, лет на двадцать. Чтоб неповадно было портить имидж туристической монархии.

Правда, с тех пор, как в 1969-ом, в мирной Испании, молотком разнесли череп Лубуричу, генералу усташей и лучшему «охотнику на сербов», особо благодушествовать не приходится. Пусть нет спецслужб Югославии, но есть злопамятные четники, их пятнадцать миллионов, они всюду со своим СССС[2].

Так что нежься в шезлонге на галечном берегу, а всё-таки поглядывай – идёт парень с пляжным полотенцем на руке, а что там у него под полотенцем скрыто?.. Бутылка лимонада, молоток или пистолет со встроенным глушителем? Чпок, чпок, и твой отпуск становится вечным.

В межсезонье острова герцога – сонное царство с минимальным риском. Незаметно добраться туда – задача для умелых. Заказать билет на самолёт Загерб-Даница. Поехать поездом в Риеку и купить место на пароме до Госты. Взять напрокат авто и гнать на юг по магистрали А1.

Узкое место на пути одно – Масленицкий мост, где рукой подать до линии разграничения. Тут есть смотровая площадка – можно поглазеть в бинокль, как буквально на выстрел снайпера, в Ясенице, красуется передовой блокпост миротворцев.

Похоже, у них договорняк с турагентством, выручку делят пополам. Заодно рекламируют своё оружие и снаряжение. Ведь никакого смысла нет рядиться в закрытые шлемы и силовую броню там, где лишь полоумный рискнёт открыть огонь.

Зато зрелищно. Прямо имперские штурмовики, серо-стальные и лягушачьей расцветки, с футуристическими гибридными винтовками. Похаживают туда-сюда, а туристы знай фотографируют на память: «О, рюссише зольдатен! О, унгарише хонведен! Ес ист фантастиш!»

Иногда хочется съездить кому-нибудь в ухо и заорать: «Смотри, швабская свинья, смотри! Вы нас им сдали, вы, жруны сосисок!.. Им нужен день и две батальонные тактические группы – взять тоннель святого Рока, этот мост, и всё, хана, Далмация отрезана как кусок мяса!»

Э, бесполезно, не поймут. Они уже вольное государство Бавария и член Лиги. Благородный развод с пруссаками, ауфидерзейн.

С площадки – вдали, на туманном предгорье Велебита, в долине Зрмани, – еле виден холм над Обровацем. Там жила беглянка Марияна, оттуда тянется её путаный след по Европе.

«А я иду по следу её яйцеклеток. Прекрасный новый мир».

Дальше – проще. Рукой подать до Задара, там аннулировать по индику заказы на билеты, сдать авто, и в порт. Пока Морея и Хорватия в ЕС, проезд свободный. Пока…

Полупустой паром вышел в пролив, в марево серого холодного тумана. Исчезли берега, остался лишь рокот судового дизеля и далёкий плеск зыби снаружи. Рейс в Клию занимал около часа, в зависимости от погоды, поэтому никаких кают, только сидячие места в салонах. Для развлечения с потолка свисали экраны – крутили новости, перемежая их музыкальными клипами.

– Алло, гостиница «Майка Драгаш»? Я заказывал у вас номер. Крамер. Да. Прекрасно. Заселюсь сегодня. До встречи.

Важно успеть в обменник, поменять куны на дукаты. С приходом мёртвого сезона обменные пункты кое-где вовсе закрываются, а оставшиеся сокращают режим работы. Доллары и евро там меняли по паспорту, чего Франьо делать не хотелось. Стоит ли светиться лишний раз?

Осталось ждать и слушать бормотание экрана. Какое-никакое развлечение.

Но и здесь его накрыла Шапочка-На-Лягушке. Словно преследовала по пятам. Она вылезла из новостей HRT 1, из уст лощёной дикторши с сияющей улыбкой:

– Русские в Нижнем Новгороде испытали биосхему передачи данных через нить грибницы с направленным ростом. Шнур толщиной с карандаш назван «гифель» по аналогии с кабелем. Он не зависит от помех, недоступен для слежки и не нуждается в электричестве – этот живой стебель, заключённый в оболочку из хитина, питается из грунта как обычный гриб. Специалисты научного общества «Боровик-НН», входящего в холдинг «Герренпильц»…

На это слово Франьо насторожился.

– …сейчас километр гифеля стоит около полмиллиона кун при пропускной способности терабит в секунду. Первым гифельной связью будет обеспечен завод экранопланов в Сормово…

Опустив детали, он упёрся в главное – грибной холдинг шире и серьёзней, чем казалось. То, что Франьо успел разузнать, касалось структуры и создания, но важное, как всегда, крылось в мелочах – «…имеет в разных странах свои научные общества, службы обучения, лечения и отдыха».

«Глядишь, они и оптоволоконную, и нейро-связь подвинут. Это даже не миллионные, а миллиардные доходы в бизнесе коммуникаций. Годиков через десять. Однако ж, секта подаёт надежды!.. Хотя не они первые. Мормоны, евреи, скопцы – любые идейно сплочённые группы способны на многое».

Его не покидало ощущение, что в инфе о гливарах он упустил нечто важное, едва скрытое в строках на экране.

На первый взгляд там не сообщалось ничего особенного. «Herrenpilz» родился в 1947-ом, в каком-то дырявом сарае, где десятка два энтузиастов растили грибы на прелой бросовой соломе под руководством бывшего нацистского врача, нищего бездомного очкарика. В ту пору врач даже на фото выглядел испуганным дистрофиком в пиджачке с чужого плеча, а смотрел так, словно ему зачитали смертный приговор.

А через восемьдесят лет его преемники в России тянут терабитый живой шнур и угрожают рынку. Неплохо так продвинулись гливары.

«То есть у них есть деньги. Много денег. И отличное программное обеспечение с грамотными технарями, в чём я уже убедился. Похоже, надо действовать с оглядкой…»

Навстречу ему из тумана проявился гористый берег, украшенный белокаменным городишком.

Клия. Здесь предстоит забазироваться, осмотреться и нащупать подход к учреждению с названием «Убежище Равница». По карте оно рядом, но входит в закрытую службу охраны детей, общаться с которой можно лишь официально.

Или, на крайний случай, тщательно изучить план учреждения, численность и систему охраны, а также где конкретно находится искомое лицо.

У детских концлагерей удобная особенность – они оборудованы для защиты от побегов, но не от вторжения извне.

Родители, у которых отобрали деток, могут пикетировать тин-кампы, гневно махать плакатами, устраивать кампании в сети. Но махнуть через забор, вырубить охранцев, умыкнуть своё дитя и успешно уйти невредимым – для этого нужна команда, подготовка акции и навыки. Средний же горожанин знаком с оперативной работой по боевикам из телевизора, а на заборе он повиснет как тюфяк.

Иное дело спец. Сначала он произведёт детальную разведку. Потом опробует легальный и бескровный доступ. И уж если никак не срастётся, тогда в дело пойдут навыки.

На причале в Клие приезжающих встречали. Местный паром сродни междугороднему автобусу, а коренное население столь радушно, что выходит к пирсу чисто для удовольствия здесь же, у швартовых кнехтов, обнять-расцеловать родню с материка и с болтовнёй повести к автостоянке – отсюда разъезжались по округе.

Само собой, здесь тёрся и агент на все руки, высматривая туриста – редкую в ноябре добычу. Вдруг кто-нибудь попадётся?

Попался! Высокий, средних лет мужчина в шляпе и плаще пыльного цвета, способный раствориться в мороси дождя как призрак.

– Господин впервые в Морее? Могу предложить лучшую гостиницу…

– Спасибо, номер уже забронирован.

– Как насчёт жилья на маяке? Старый австро-венгерский маяк, все удобства, одиночество, романтика, вокруг тропинки для прогулок…

– Я по делам.

– Экскурсии в районе Клии и по банье, на автомобиле, сопровождение гида. Загадочные подземелья, древние святилища, склепы иллирийцев, византийские кресты…

– Сказками переболел в раннем детстве, у меня иммунитет.

– Тогда – Лика Фацерия?..

– Так оно в сентябре кончилось, – бросил Франьо, минуя приставучего агента, но тот увязался следом:

– Это в столице, где фестиваль мюзикла, а у нас своя, малая сцена масок.

– Боюсь, вы зал не соберёте.

– В общинном доме зальчик на сто мест, и тех не хватит. Представлять будут подростки из Равницы, благотворительный сбор. Понятно, пьеса любительская, но всегда очень интересно. Цена билетам всего сто дукатов.

Франьо не сбавил шага, на агента не взглянул, но предложение ему понравилось.

– Хм, детвора из лагеря… Их что, под конвоем привозят?

– Обычно четыре охранца, столько же воспитателей, ну, и шофёры автобусов. И наша стража присматривает.

Патрульного стражника Франьо заметил – тот для порядка околачивался у причала, с кем-то обменялся словом, кому-то пожимал руки. Итого, в смену один полисмен на весь город. Всего их душ пять, с участковым офицером шесть, вряд ли больше. На спектакль отрядят пару, и офицер явится – ну как же без него? Потом соседи застыдят – в погонах, а на благотворительность не жертвует!

– Ладно, уговорил. Время, место, кому внести сотню?

– В воскресенье, двадцать первого, на день Введения во Храм, в три пополудни. Касса будет при входе.

– И чтоб уж ты не зря за мной ходил – где тут отель «Майка Драгаш»?

За адрес и указание пальцем агент получил десять дукатов. Как раз на пол-литра крафтового пива. Заслужил! В конце концов, лучше него вряд ли кто бы расписал Франьо схему захвата на тот самый крайний случай, если легально не выгорит.

Считай, ещё день на осмотр общинного дома Клии. Показать гостю страны главное после церкви муниципальное строение – дело чести, гордости и славы городка. Сами поведут и всё покажут. Входы, выходы, пути подхода и отхода, где ставить машину – надо знать заранее.

Но лучше, конечно, вывезти девчонку мирным способом, чтобы сама чинно села на паром и отбыла в Хорватию. А уж там…

«Чёрта ли в ней шотландцам?.. Не спеши, Франьо. Если нароют информацию по Марияне, покажу сведущему человеку – может, он что-нибудь поймёт. Согласись, что без веской причины врачи не станут незаконно нанимать охотника за людьми, которого готовы шлёпнуть в одной признанной стране и двух непризнанных».

Пока светло – пусть и дождливо, – он прогулялся по Клие как праздношатающийся. Обычное поведение туриста, которое не вызывает подозрений. У общинного дома большая стоянка, подъезд с двух сторон – превосходно. Из городка выходят три дороги, тоже неплохо, но следует уточнить их направление и ветвление.

Прошёл и мимо участка стражи. Обычный домишко; второй этаж жилой, а сам участок в первом.

Навстречу как раз быстро шла девушка в прозрачном розовом дождевике, под капюшоном, с картонной коробкой в руках – вроде тех, в каких носят пиццу. С любопытством взглянула на Франьо, он тоже посмотрел не её личико – милашка! – а затем на коробку, от которой повеяло вкуснейшей свежей выпечкой. Даже слюна во рту выступила, так аппетитно пахло.

Сверху по картону шла крупная надпись «Ресторан «Майка Драгаш» – домашняя кухня, горячая еда».

– О, молодама, приятная встреча! Где я могу отведать это чудо?

– Через три дома дальше. Заходите, рады будем обслужить! – приветливо улыбнувшись, девушка толкнула дверь участка и с порога звонко крикнула внутрь: – Инспектор, ваш обычный пирожок!

– Да-да, Йованка, жду! – глухо донеслось до Франьо, и пока дверь не захлопнулась, он успел заметить плотного невысокого мужчину в мундире, встававшего из-за стола.

«Будем знакомы, инспектор. Ну, с вами-то проблем не ожидается. Трудно сказать, как вы на предмет скакать через забор или стрелять с бедра, но при заварухе этакому пончику лучше нырнуть под стол и затаить дыхание. Глядишь, и пронесёт. Искренне рекомендую».

И впрямь, через три дома его встретил такой дух домашней кухни, что он ощутил себя зверски голодным. Мамочка Драгаш умела стряпать!

– Пожалуйста, мне тот же пирог, который вы спекли для участкового инспектора. Ваша девица пробежала рядом, и это была лучшая реклама заведения. Да, и ещё – есть ли у вас беспроводная сеть? Она мне понадобится.

Первый запрос, который он набрал в поисковике, был – «научный специалист по ведению хирургических больных».

* * *

[1] (сербск. и хорватск.) пища для пострадавших

[2] (сербск. сокр.) Само слога Србина спасава – Только единство спасёт сербов

3. Основатель

Лика Фацерия, сиречь Создание Лиц – великое наследие морейского народа, его вклад в мировую культуру. Хотя венецианцы утверждают, что-де карнавал с комедией дель арте это их заслуга, фактически искусство масок выросло на здешней почве.

В конце концов, веницы распоряжались в Морее всего полтораста лет, а вышибли их в пору Жакерии, когда в Венеции театра масок и в помине не было. Между тем ещё византийский хронист Феофан Исповедник встарь писал о Морее: «Жители сих островов дики, жестоки, безнравственны, пираты и разбойники, носят личины языческих идолов, скотов и демонов». Явное свидетельство того, что Лика Фацерия издревле тут жила, и никакие веницы её сюда не привносили.

Скрывать лицо, переодеваться и притворяться, импровизировать вовсю, играя сцены – исконное занятие на островах. Правители боролись с ним, однако и сами порой развлекались, надев маску и чужое платье.

Так длилось века. Ликары выбрали себе небесного заступника – святого комедианта Генезия Римского, и он позаботился, чтоб герцоги дозволили народу веселиться.

Уже после времён Бонапарта француз Мериме в сборнике «Гусли» записал «Песнь ликары»:

I. Я ликара, вчера чёрная гречанка, ныне рыжая веница на высоких каблуках, с колокольчиками в вычурной прическе. Кем я стану завтра на престольном празднике?

II. Берегись меня, кроат[1]! Ты увидишь юного велича[2] с глазами как агаты, в шёлковых чулках, в атласном камзоле, пальцы унизаны перстнями, у бедра драгоценная шпага.

III. Предложи мне нюхательного табаку и вежливо спроси: – Кто та милая девица, с которой ты беседовал? Её очи как ловушки, её поступь чарует!

IV. Это – мой брат! Так мы дурачим приезжих, так мы наслаждаемся игрой, меняя платья. Наше искусство – Лика Фацерия.

V. Тише! Идет стража бана, у неё строгий приказ: хватать ликаров, которые затевают игры на улицах, которые бесчестят святой день.

Внимание писателя с материка, позже сенатора и академика, было столь лестно, что вскоре после кончины ему воздвигли монумент в Данице, столице герцогства. В бронзе прославленный автор изображён молодым – и в костюме цыганки; так ваятель отдал должное склонности Мериме к мистификациям. Зовётся этот памятник – Ликара Катарина; открывая фестиваль мюзикла, к нему возлагают цветы и танцуют вокруг с песнями.

А после того, как в быт вошёл маскопульт – масочный принтер, – вопрос «Кем я стану завтра?» решается в минуты.

Сложней с театральной одеждой и обувью – первая требует сборки и времени, вторая имеет объём и состоит из разных компонентов. Но Лика тем и хороша, что аксессуаров нужен минимум, а главное – образ и желание играть.

Чего-чего, а вот желания у секции ликар Равницы было хоть отбавляй.

Хотя сеть охранки ограничивала многое, доступ к музеям она позволяла, и вскоре после голосования о судьбе Панты у компании был список ролей. На правах директора театра раздавать их взялась большуха:

– Здесь две мужские – предер и врач-магнетизёр…

Ей хотелось стать обоими, но не разорваться ж!

– …я возьму доктора Уччелло. По-моему, у него должны быть вкрадчивые манеры, вроде обольщения с коварным умыслом.

Большая тахта позволяла всем расположиться как попало, не мешая друг дружке и не сцепляясь ногами. Панта – сидя по-турецки, с чашкой кофе по-турецки, – с тёплым чувством на душе тайком воображал себя султаном в серале, окружённым прелестницами.

«А смог бы я переодеться? сменить образ?.. Бррр!.. Хотя чего по жизни не случается. Бывало, и юнак прикидывался девушкой. Из тактических соображений».

Взял пашу за бороду седую,

Говорит вполголоса злодею:

«Тише, курва! Стой, паша загорский!

Я тебе не краля Икония,

Я тебе Новакович Груица!»

Тут кинжал он выхватил булатный,

Заколол пашу...[3]

«…заодно сестрицу названную, дочку князя, от позора спас. Вот Грую бы сыграть, да. Тот умел себя вести с девчонками, держал дистанцию. Братался с ними, чтоб ни-ни».

– Сестрички, позвольте мне слово сказать…

– Давай, Пан.

– Триа была иностранка…

– Да она неизвестно кто была! Может, – знайка понизила голос, – даже кукла оживлённая. Тогда чудили во всю дурь – магнетизёры, каббалисты и масоны, – делали гомункулов и вообще…

– Я не о том – она языком не владела.

– Как же? Вот, пишут – «салическим, французским, итальянским и немецким».

– Но не морейским. Её потом Уччелло обучил с помощью магнетизма, потому что грек. Греческие магосы – большие мастаки по части колдовства.

– Точно грек? – заинтриговалась большуха.

– Веницем он звался для пиара. Его «Гранде Уччелло» по-гречески «Макропулос», тоже Большая Птица. Похоже, доктор всех морочил – двор, клир, величей. Врал, что знает эликсир молодости, служил двести лет назад у кайзера Рудольфа…

– Решено, Уччелло – это я!

– …а Триа будет Мича. Именно она и сможет. Все сразу поймут, что приезжая и есть Дева-Троица, загадочная краса.

Слушая и запоминая, Розе твёрдо помнила, что режиссёр – она, и ей назначено строить представление, пусть даже импровизированное. Времени осталось мало; надо, чтобы все затвердили хотя бы канву сюжета, и для этого придётся попотеть.

Но – заглавная роль?..

– Это может Ведита. Она сапендо… смекалистая.

Знайка замерла в предвкушении. Только решимости ей не хватало, чтобы выкрикнуть «Я! я!» или выскочить на середину и заявить вслух желание.

– Попробуй, – как можно мягче стал убеждать Панта, пропустив мимо ушей предложение Кошки. – У тебя получится. Просто представь, какая была Айя-Триа. Ощути себя ею. Совсем одна в чужой земле. Без семьи, без друзей, без понятия, кто ты такая. Тебе твердят, что ты служанка предера, а вдруг ты тоже герцогиня? или маркграфиня?.. Может, тебя выкрали в младенчестве, чтобы кому-то к власти путь расчистить? И вот это чувство, когда ты вроде никто, а по сути – важная, особая персона, избранная…

– Оно самое, – сдавленно вымолвила знайка. После её слов на тахте стало как-то особенно тихо.

Потом большуха, вздохнув с поджатыми губами, нарушила молчание:

– Да. Все мы тут похищены из колыбели, принцессы на выданье. Тебе бы сеттинги писать для сериалов…

– А что, предеру было легче? – взглянул на неё Панта. – Старший брат помер, Наполеон напал, одного сына убили, второй то ли сгинул, то ли к карбонариям бежал… Невесело ему жилось. Одно утешение – Триа. Ей, как в церкви, можно всё излить, что наболело…

– И что с ней стало? – медленно спросила Розе.

– Неведомо. Но говорят, она жива, и на Троицын день её до сих пор видят.

– Я буду её играть, хорошо.

* * *

– Ну как, всё инвестируешь?

С далёким другом Франьо говорил лёжа. Почему б не поваляться? В Клие он устроился прекрасно – отличный номер, вкусная еда от мамы Драгаш, рюмка сливовицы и список адресов для связей. Две трети дел решаемы по телефону и сети.

– Грешен, вкладываю туда и сюда, – ответствовал друг, сидя где-то у себя в Любляне.

Бизнес загодя чует, когда запахнет жареным, быстро мигрирует в спокойные места. Балканский раскардаш Словению не тронул, и полукриминальная хорватская деловизна оттекала туда по мере того, как крепли позиции Республики с Краиной. А то в ходе реституции и возвращения к старым очагам сербы стали слишком въедливо изучать происхождение кое-чьих капиталов.

Другу было, чего опасаться. Пусть не он лично, но его отец богато поживился в ходе изгнания четников. Недвига, цацки, тачки, барахло – тогда хапали всё, что под руку попало. И живым товаром не пренебрегали, целым или по частям. Нынче конъюнктура изменилась не к добру, надо срочно отмывать деньги от крови или валить подальше.

– Рад, что ты жив, – тонко глумился друг.

– Стараюсь. Но вот собрался на покой; смотрю, где средства разместить.

– Умно! По старой памяти – первая консультация бесплатно.

– Что скажешь насчёт «Герренпильц»?

– Сама по себе мысль здравая. Перспективы у них большие, маржа приличная. Но должен тебя огорчить – это непубличное акционерное общество. Если ты не гливар, делать тебе там нечего.

– От как!.. Жаль.

– И с твоим послужным списком вряд ли возьмут.

– Вряд ли они прочтут подлинный список. А нарисовать себе хорошую кредитную историю – плёвое дело.

– Зря деньги и время потратишь. Их кадровая политика… короче, критерии отбора не вполне ясны. Чаще они приглашают к себе. Дались тебе гливары!.. Они же мирные как растаманы; что ты там будешь делать? Растить шампиньоны? Мне уже смешно.

– Мирные?.. а я думал – нацисты.

– Почему?!

– Встретил ссылку на их лидера. Врач из концлагеря. Думал, такой парень собирал в кооператив только своих…

– А-а, дедушка Берже!.. – Друг от души рассмеялся. – Какой нацист?.. в наци он ради карьеры пошёл. Чудик, ходячий анекдот из мира бизнеса. Вроде Хьюза, который боялся микробов, или Рокфеллера – тот каждый кусок жевал по тридцать раз…

– Но холдинг-то есть и работает.

– Бзик успеху не помеха. Он был эльзасец, не любил французов и перешёл к немцам, учился у них. Но никакой не врач, ресурсы врут. Учёный, спец по пищевой гигиене. В войну ему велели разработать сухпаёк для вермахта, чтобы и дёшево, и сытно. Взялся кормить заключённых опарышем...

– Тьфу, гадость.

– Теперь это в глобальном тренде – гамбургеры из жуков и всё такое. Но судьи союзников тоже решили как ты – глумление над узниками. И представляешь – те вступились за Берже! Мол, пока другие мёрли, его подопытные выжили. Не все, но многие. Поэтому эльзасца оправдали, денацифицировали и пинком на улицу – подыхать с голоду. План Моргентау, слышал? Всех немцев уморить или кастрировать. Даже учёный еле в батраки наняться мог…

– Какие добрые янки.

– Рациональные, факт. Тогда Берже стартап-идея и накрыла – можно выжить, разводя грибы и барыжа ими. Оно ни под какой запрет союзников не подпадало. Собрал бывших своих заключённых и так увлёкся, даже план Маршалла не заметил… Вот с кого «Герренпильц» начинался – с тощих голодранцев. И они верны заветам дедушки – вспомни их полевые кухни и «еду для пострадавших»…

– Как же, едал.

– И что, ты всерьёз намерен развозить их пасту по горячим точкам? Это входит в модус вивенди гливаров. Они возникают везде, где начинается голодомор…

– Н-нет, явно не моё. Придётся закрыть тему.

– Обмозгуй ещё раз и звони, когда надумаешь. Лично я рекомендую вкладывать в туризм. Словения – выгодный плацдарм для роста, да и Морея годится. Давно там бывал?

«Я не виден по связи», – отметил Франьо. Новая прога работала честно и эффективно.

– Летом. Сейчас не сезон на островах киснуть.

«Самое время! Младохрана круглый год ждёт потребителей на свой товар. Хорошо подашь себя – и ты владелец подопечного ребёнка. Есть, что им предъявить – солидная кредитная история, недвижимость, банковский счёт, семья… Немножко виртуальные, так что же? Все мы притворяемся и носим маски, чтобы преуспеть… Но с холдингом по-прежнему туманно. Наци-растаман скликает жертв концлагеря под знамя грибоводства и благотворительности… Не история, а мем и хохма. Но гифель, Франьо! Из чудачеств Берже вырос реальный гифель, и я не понимаю – почему. Может, расшифровка документов Марияны будет успешнее».

Пора ехать в Равницу. Начальство тин-кампы назначило очную встречу. Надо показать себя респектабельным господином за сорок лет – бездетным и готовым взять под крылышко одну из яйцеклеток мисс Микулаш.

«Тебе повезло, милая. Ты ближе и доступней всех. С остальными возни будет больше – они в семьях и разбросаны кто где. Бретань, Греция, Дания, Пруссия. Дешевле наведать родичей Марияны в Боговоде, до них час езды…»

* * *

– Доктор Уччелло погрузит ваш разум в туман! – громко вещала большуха в пончо, вскочив на замшелый камень-устник и взмахивая руками. Вылитый ужас, летящий на крыльях ночи. – Я поведу вас в тёмный лес, как дудочник!..

Раньше с устника староста деревни оглашал важные новости, или столичный гонец читал указы герцога, а теперь тут испытывали маски. Благо, денёк для ноября выдался вполне погожий – чуть потеплело, тучи развеялись, и мутно, сонно выглянуло неяркое солнышко. Блёклый свет заиграл на стенах старинных домов, впервые за неделю появились тени. Тут все и повылазили из секций, как сурки из нор.

Поводов было два, оба серьёзные – старшая секции ликар вырядилась ради анонса представления, а их новенький открыто вышел в люди.

Про этого Пана уже ходили толки. Его заметили в четверг, при вписке в кампу. Потом он тарился, словно боялся лагерных, но пролетел слушок – ликары его приняли.

А сегодня, в субботу, устроил пробежку с утра! В берцах-гриндерах, завязав рукава свитера на поясе, чтобы, значит, торс в тенниске показать. Де, холод ему нипочём. Нарочно дал пять кругов по периметру кампы, вдоль ограды, чтобы одни других растолкали и к окнам позвали зевачить. Своего добился – уже за завтраком его обсуждали:

– Балл отдам, что секта ЗОЖ!

– Побереги, пригодятся ещё. Просто показушник.

– Ну, или фитнес-фан.

– Парнишка со смыслами. Шаббат, тринадцатое – у евреев день единства и любви. В прикольной кампе не поймут, но мы-то – личинки креаклов, кой-чего соображаем…

На показе ликарской большухи новичок сел в сторонке, на камень пониже, а их эрудитка Ведита представляла маску, как конферансье:

– Греческий медик Уччелло был придворным лекарем и колдуном при Стефане Первом, во времена французского нашествия. Обладал животным магнетизмом, мог зачаровать любого человека или зверя…

– …кроме монаха, священника, герцога или того, кто причастился не больше месяца назад, – по-итальянски шептала себе под нос Розе, тихо злясь на то, как знайка опускает важное.

Уччелло изваяли по гравюре. Усатый, носатый, бровастый, в феске – чистый клефт[4] или рыбак, при случае готовый стать пиратом.

– Спойлеров не будет. Это удивительная сказка о любви и чарах. Режиссёр – наша Мича, автор сценария – Пан.

Он уже сценарист, парень-хват!.. Надо подойти и познакомиться. Против ожидания малый совсем не чванился, радушно всех приветствовал и вёл себя контактно.

Вблизи на нём стало заметно то, о чём лучше шептаться.

– А ты заметила? У него крест под тенниской.

– И шнур на шее… Верун, фанатик. И ведь не скажешь, что чокнутый.

– Может, по приколу? Или там молот Тора? Это можно; язычество это многообразие…

Открыто спросить не решился никто. Скажешь громко – услышат, передадут воспитателям, и минус балл за интерес к мракобесию.

Как автор сценария и режиссёр Панта с Кошкой сели на камень рядом. Само получилось, без всякого умысла. Лагерным же бросилось в глаза, как он ей любезно постелил для тепла свой свитер, сложив втрое:

– Пер фаворе, принчипесса.

– Мольте граци, – сдержанно улыбнулась веница.

– Пошло-поехало, – буркнула Бордо на ухо Кармин.

Когда же выступление большухи кончилось, Пан и ей польстил, встав и отдав поклон:

– Отлично получилось, господин врач!

– Шутишь?.. – Голос звучал скептически, а глаза в прорезях маски лучились. – А я ведь никогда и не играла толком.

Знатно распогодилось – небо распахнулось синевой, буки за оградой вспыхнули всеми оттенками осени. Стало пригревать. Посовещавшись, старшие секций пошли дать запрос на прогулку снаружи.

Розе и внутри было тепло. Общество Панты чуточку напрягало её ожиданием – что он скажет? – но это нравилось.

– Ты больше не сердишься за пастилку?

– Но, ниенте.

– Вот и здорово.

– Как ты рано встал? Без будильника…

– Окно приоткрыл на ночь, звон послышался. Вдали, будто колокол к заутрене.

– Это… – Розе замялась, потом тихо продолжила, опустив лицо, чтобы никто не прочёл по губам: – Чиеза грека. Греческий храм, тут рядом. За лесом, в долине.

– Хм, а туда можно напроситься, когда штраф снимут?..

– Можно. Ещё добавят.

– М-да… А я, пока бегал, присмотрел себе работу.

– Какой работу?..

– Заглянул на склад к логисту, он там с возвратной тарой парится, а мне эти ящики как родные. Ну, те, где мука из призраков. С боговодского коло. Договорился ему помогать.

– Е интеллидженте, – одобрила Розе. – Ум-нич-ка. Ассистенца волонтария… м-м-м… помощь до-бро-воль-ца, да?

– Точно.

– …это балл в статус. Ты вырастешь.

– Не гонюсь. Скучно же тахту пролёживать. Зачем мне баллы? Пожалуй, их хоть тыщу заработай – ими свободу не оплатишь.

– Но ты же сам ушёл от падре э мадре… Сюда.

– Время пришло, вот и ушёл. Так надо. У нас все ходят в окол. После одни в коло возвращаются, другие в мире остаются.

– Коло… Окол… Гиочи ди пароле?

– Никакая не игра слов. – Панта пальцем обвёл круг у себя на штанине. – Коло – колесо, круг. Мы в круге вместе, как хоровод. Окол – выйти наружу из круга. О-ко-ло, понимаешь? Путешествие.

– Я тоже окол.

– О?.. Как это?

Потупив глаза, Розе мяла в пальцах борт расстёгнутой куртки.

– Я не принчипесса, вовсе. Я… убежать из Венето. Хотеть друзей, чтобы хорошо относились. Льготный билет на мюзикл фестиваль. Мне думалось, что вышлют обратно, а детская система общая в ЕС…

– Тебя не хватились?

– Схватил стража, потом пристав.

– Нет, нет – родители. Они тебя искали? Падре э мадре.

– Но падре. Соло мадре. Она… – Мича поморщилась. – Наверно, она была рада. Бамбино в системе, в надёжных руках. Пусть я сама выворачиваюсь, если такой независимый, будто Венето. – С её губ сорвался унылый смешок. – Ах-ах, все независимы, либерта!.. Я была мала, когда все голосовать – эввива Венеция! Дож наш дуче!.. И всё оставаться как было. Это замкнуто. – Она переплела пальцы в виде клетки. – Вот.

– Надо было бежать в Лигу. Там нет охранки.

– Да-а?.. А если выдадут? Или в кампу беженцев? Опять решётка и слежение…

– Что, дома так плохо было? – таки решился спросить Панта.

– Когда выросла. Я обуза. Слишком большая мича. И может… соперница. Она в уличном театре, я могла тоже. Пробовала. Мы ссориться… А здесь Лика, фестиваль, все могут представлять. Теперь я знаю, что надо показывать. – Тон Мичи стал жёстче. – Только не в кампе. Про фею, кто ночью уносит детей в темноту. Это мой секрет.

– Охранка работает днём.

– Хватают, да. Но из кампы – ночью. Чтоб не прощаться, без шума. Нас было шесть. Одну кто-то выбрал по каталогу. Её звали в контору, настроить чип, раз, два. Так знакомят с приёмниками. Она ушла, когда мы спали. Всё, пустая кровать. Нет следа, просто исчезать.

– И она не пыталась связаться потом по сети? по индику?

– Зачем? Это без возврата. Нельзя знать, что дальше.

– Но старшая говорила о…

– Только слухи у тех, кто из кампы в кампу. Мне кажется, их пишут воспитатели.

– Мрачный спектакль ты готовишь.

– Разве я?.. Охранка, вот кто. Я только смотрю и помню.

Чтобы избавиться от гнетущих чувств, Розе взглянула на Панту и улыбнулась ему:

– У нас есть сходство. Окол и… меня тоже учили дома, одна синьора. Только без завета гуру, без фанатизма.

– Взялись вы твердить – фанатизм, фанатизм… Основатель исповедал пищевую независимость, чтоб быть собой, не прогибаться под систему. А для этого только одно можно – свою создать.

– Но, но, у вас замкнутый круг, а я хочу свободный.

– Вдруг тебе понравится?

– В коло, из кампы?.. Пан, ты шутник!

– Я бы провёл тебя к нашим, – склонившись к ней, сказал он шёпотом.

– Штраф, баллы минус… тебе карцер за то, что склонил.

– А если скажу… что я и ушёл, и бежал ради тебя?

Больших усилий стоило ему произнести это. Только врать легко, а правду говорить ой тяжко!.. За враньё хвалят, дают баллы и деньги, превозносят, повышают в статусе, в то время как за правду можно попасть в немилость, в карцер, если не хуже.

Но он рискнул. Ей надо знать – всё не просто так, есть особый смысл, скрытый от прочих.

Наконец, она доверила ему сюжет о ночной фее. Такая откровенность стоит дорого, за неё следует достойно отдариться. А что может быть лучше, чем открыть путь на свободу?

Мича примолкла, недоверчиво глядя на Панту.

– Ты… нашёл меня в каталоге?

– Нет. – У него дыханье перехватывало, даже голос стал другим. – В базе данных по… неважно, где. Потому что ты… особенная. Принчипесса, принцесса. Это правда!.. Ты не как другие люди. Мы ищем тебя… то есть нашли.

– Кто? – вырвалось у неё почти с испугом. Розе готова была вскочить с камня, с подстеленного свитера, и бежать опрометью в секцию, спрятаться там за пологом, зарыться в одеяло с головой, но не могла встать. Или не хотела.

– Мы, гливары.

– Но… почему?

– Долго объяснять. Ты из нас.

– Я… приёмная? трователло?.. подкидыш?

– Вроде того. Я нарочно ушёл в окол и охранке сдался, чтобы тебя отыскать. Есть место, где охранцы не достанут – Краина, за проливом.

В уме Розе ветром пронесло то, что СМИ вещали о сербских землях на материке. Конфликты, перестрелки, бородатые четники, миротворцы в силовой броне… Бегут оттуда, бегут туда – дороги запружены, ползут колонны грузовиков и фургонов, груженых домашним скарбом, дым над горами. В небе хищные силуэты вертолётов. Коптеры, как мухи. Экран скороговоркой бормотал – Лига, русские, экспансия, правозащитники, этнические стычки, ужас-ужас-ужас, консервативные ценности, попы, фанатизм, права человека, бла-бла-бла.

Страшно.

– Мои родные… там?

– Родина. Дом. За линией разграничения.

– Я… не знаю. Слишком неожиданно. Мне надо думать.

Вряд ли следящие системы кампы зафиксировали их беседу, но наверняка видели, как сидящие на камне парёнек с девчонкой напряжённо разговаривали. Личные дела; у тинейджеров они неизбежны. Каждый должен понять – кто он, зачем пришёл в мир, и что это за существо напротив.

И словно дождавшись, когда диалог кончится, заговорил динамик. Мягким голосом без чувств и гендера:

– Приглашается в контору Панта из четвёртой секции. Приглашается в контору Панта из четвёртой…

– Если повторно ставить чип, – тотчас схватилась Розе, радуясь про себя, что можно сменить тему, – ты говорить им, что рука ещё больная.

– Я им скажу, – обещал Панта, вставая. – Наедине-то можно. Про начертание зверя и всё такое.

Цитировать из Иоанна не пришлось. Только вспомнить, но по другой причине.

* * *

Вот уж не думал, что ещё раз встречу Дворжака. Казалось, наши пути навсегда разминулись, а вышло – всего на пару дней.

Плотнячок ждал меня у конторы, снаружи, прохаживаясь в форменном плаще нараспашку. А креативное оно – дежурный воспитуй, – мерцало на крылечке. Такое безразличное, что сразу ясно – злое до трясучки.

Им нож вострый и червяк под сердцем, если кто посторонний влезет к ним в охранку. Покров тайны, фея тьмы и безвозвратные врата, жупел ЕС – и вдруг стражник заявляется: «Привет, компрачикосы!»

Я-то готовился сыграть ежа колючего и собирался ощетиниться. Ибо, покидая этот драный мир, старик Берже нам заповедал письменно отказываться от сомнительных прививок, имплантаций в тело и развёрнутых ген-тестов. А если навяжут силой, то судиться как сутяга, до изнеможения врага-ответчика.

Точно, Махатма Ганди был упырь и укусил Берже во сне, на брудершафт со Львом Толстым. Непротивленье злу из старика прям пёрло. Да из любого можно сделать неврастеника и пацифиста, если бесславные ублюдки будут его месяц за ноги подвешивать и каблуками прессовать. Как он ума-то не лишился, солнце наше.

Чего греха таить, на чип я поддался. В смысле, не брыкался, не кусался. Просто заявил, что убеждения не позволяют, а все они сгорят в аду.

Ну, и попробовать хотелось, как оно. Окол же.

И заодно почуять себя мучеником. Два раза. Особенно второй, который без анестезии. Смогу – не смогу.

Я смог.

Но по пути к конторе мои ноги заплетались, а руки дрожали, пришлось прятать в карманы.

Представил, что там Кошка вытворяет за моей спиной.

Сказать ей про мою задачу всё равно пришлось бы. Но когда я это вывалил, понял, как взбаламутил ей душу.

Урок на будущее – думай, прежде чем словцом блеснуть.

Без того девчонка в депре. Мать её завела – и невзлюбила. Вместо фестиваля получилась кампа. Вбила себе в голову, что жирная. И тут я: «Тебя в пробирке подкинули». Последний гвоздь в крышку. И через неделю нам играть спектакль.

Сейчас влетит в секцию и завопит: «Ой, девочки! Ой, что случилось! Ой, этот Панта! Он! меня!»

В некоторых не держится. А я её едва знаю. Как тут надеяться?

Надо подойти к Дворжаку и заявить: «Запишите мне явку с повинной. Я тех тараканов украл со взломом. И деньги украл, двести дукатов. В лесу ел опята с пенька, как барсук. Вообще мной руководит с того света один эльзасец в очках. Подбивает умыкнуть девчонку и сбежать с ней в Сербию, чтобы растить трюфели и с усташами воевать. Арестуйте, а то в четники уйду».

Я был в раздрае. Тут бы запеть и сплясать, но тогда жди психолога.

Наверно, моя походка казалась развинченной, как ходит шпана.

– Пожалуйста, инспектор, – промолвило оно. – Жив, здоров и на пути к успеху. Весьма признательны вам за него.

– Привет, Панта. – Дворжак расплылся во все щёки. – Как устроился?

– Здраво! Поселился к пяти няшкам, лучше не бывает.

– Мне бы твои годы.

– А чем обязан?

– Разговор по делам стражи. Пара вопросов наедине.

Оно как-то встрепенулось. По ходу Дворжак не предупреждал.

– В моём присутствии... – напомнило было оно о себе.

– Когда вам, вроде синих монахов на Круне, дадут экстерриториальность, правительство в виде капитула, герб, флаг и привилегию печатать марки для конвертов, – добрейшим тоном выдал стражник, едва глянув на воспитуя, – тогда и получите право вмешиваться в оперативно-розыскные мероприятия, а равно получать сведения, составляющие тайну следствия. Не раньше.

– …тем более, если поднадзорный Горич в чём-то замешан.

– Все претензии – к главинспектору баньи, через контактный телефон. Дать номер?.. Или я просто увезу парня в участок. А потом верну.

Голос, поза и физиономия Дворжака буквально намекали, что жалобу охотно отошьют, посоветуют не совать нос в чужое дело, а в довесок тонко намекнут, что в младохране собрались бездельники и дармоеды, жирующие на непыльной работёнке.

«Ломай их, жги, стража!»

А на душе царапалось – неужто мне кассирша вчинит иск за тараканов?..

Кстати, они совсем невкусные, разве что наловишь тараканих с яйцевыми капсулами.

Оно смирилось. Таки Дворжак стоял на своей земле, и лет гражданской страже было ой-ой-ой, а их, считай, позавчера брюссельским ветром принесло.

– Вы можете беседовать с Горичем внутри ограды.

Когда мы отошли к автостоянке, я спросил:

– Всё-таки та тётка настрочила кляузу?.. Скажите ей, что у меня налички – как блох у змеи.

– Пустяки. Я нарочно сходил к ней узнать, есть ли претензии, объяснил ситуацию…

– Вот зачем вы?.. Я что, просил разглашать обо мне?

– Ни в коем случае. Просто в общих словах дал понять, что и как. Она прислала тебе угощение, немного денег и образок святой Станы. Сам понимаешь, такие вещи при охранцах не передают…

Чёрт!.. У меня в глазах защипало. Я там кривлялся, как клован, до тошноты доводил, а мне…

– …правда, иконка католическая. Уж какая есть. Я сказал ей, что ты сербский беженец, но она говорит – Стана всех вызволяет из темниц. Вы-то её уважаете?

– Ещё как. Даже хорваты любят – в Задаре целый собор Станы.

Не, правда, они тут молодцы. Ни под турком, ни под австрийцем не были, а не возгордились. Родство чуют и по-братски делятся.

Значит, Панта, за тобой должок. Бери и помни. Не пара римский дал, а человек и от души. Бог даст, отблагодарю.

А гостинец, м-м-м, вкуснотища! Каймак с рубленым перцем, от одной мысли слюнки потекли. На крышке каллиграфия фломастером: «Открой сам, дай друзьям».

– Образок спрячь поглубже. За каймак не оштрафуют?

– Логист сказал – с деревни тоже дарят иногда покушать. Типа, сироткам подкормиться. Горцы! живут как при Стефане в позапрошлом веке, детской политики не знают…

Я обнаглел его спросить:

– Так вы из-за подарка приехали?

– Нет. Как раз по делу. Из Краины пришла рассылка…

Чуть сердца не оборвалось. Только б не о наших, лишь бы с ними не случилось ничего!..

– …хотя мы не обязаны принимать ориентировки из непризнанных стран. Ты долго по горам ходил, мало ли, вдруг замечал его...

И он показал фото. Плоховатое, словно бегущего снимали из машины на ходу. Такой мужчина, старше Дворжака, лицо рубленое, веки чуть опущены, уголки рта слегка вниз – будто глядит и презирает за ничтожество или на глаз снимает мерку. Зато голову на сильной шее держит крепко, разворот у плеч уверенный. Этот себе цену знает.

– Не встречал. А почему его ищет Краина?

– Франьо Крамар, охотник на сербов. Подозревают за ним заказные акции, предупреждают службы ближних стран.

Конечно, фамилия была мне ноль, зато репутация внушала о-го-го, аж скулы свело.

Папский пёс, крижар[5], знаю про вас.

Вечные собаки при двуногих господах – папе, Гитлере, НАТО, ЕС. За службу – конура, кость, трепок по холке: «Оу, кароши славянски звер! Ти есть почти эвропеец!»

Это всё Рим, вертеп поганый. Рухнул, а всё равно, как радиоактивный труп, плодит вокруг себя мутантов.

Так и есть – «Пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов»[6].

Сидят папы на златом гноище, кругом миньоны вьются, шлюхи, иезуиты, содомиты, евнухи и отравители. Враньё на подлость умножают. Мы этой элите свет застим, вот и шлют на нас псов, и науськивают – режь, терзай во славу Рима, папа всё простит.

Легла латиница как порча поперёк дома, разорвала балканский род, и кто принял римские литеры, считает себя господином над братом, вправе сапог ему на горло ставить.

И живуч же этот вурдалачий выводок!..

Но и нас не корова снесла.

– Его тут видели? На акции или скрывается?

– Трудно сказать, – пожал плечами Дворжак. – В ЕС границы настежь. Разве что с камер наблюдения или по чипу человека отследишь. Но такой тип будет шифроваться. Лика Фацерия – это не только маски…

– А найдёте – вышлете в Хорватию?

– За что? Здесь он закон не нарушал. Международного ордера нет. Я могу лишь проверить его документы.

– И просто так отпустите?..

Дворжак прищурился на солнышко, терявшееся в тучах.

– Арестовать нет оснований, а на контроле держать – надо. Служба такая. Ладно – нет, так нет. С Богом, Панта, я поехал.

* * *

Большухе было, что понаблюдать в солнечный день единства и любви.

Едва маску отлепила от лица – в секцию ворвалась взвинченная, взбудораженная Мича. На щеках розы, в глазах слёзы – ну, не ярко запунцовела, и слёзы не ручьём, а так, чуть-чуть, но заметно.

– Ты что, от Пана бегала? Он приставал?

– Но! Но! Арья фреска!

– Да ладно мне про свежий воздух заливать, ты вся горишь. Зачем его вызвали? Он кого-то ждал?

– Не знай. Он волноваться, хмурый.

Мало-помалу у Мичи отлегло, она стала шутить, заулыбалась, но нет-нет да поглядывала на дверь, а то и в окно смотрела.

– Может, к нему исходники приехали? – неуверенно предположила знайка.

– Так их сразу и впустили! – Кармин скептически поморщилась. – Малый в системе третий месяц, и уже свиданка?.. Не бывает.

А Бордо возразила:

– Он не отнятый, а беглый. К беглым другой протокол применяется.

– Где беглый? Изъятый, только без сопротивления.

Заспорили. Поднадзорный молодняк – кто по обстоятельствам из кампы в кампу шастает, пока корректно не угнездится в системе, – много понимает в протоколах младохраны.

– Будет вам, трещотки, – уняла большуха спорщиц. – Вернётся – расскажет. Он парень откровенный.

– Анче троппо, – вздохом сорвалось с губ Мичи.

– Слишком?.. Ну-ка, ну-ка, киса, сядь… Сядь, хорошая, и по секрету мне шепни, что там наш сербский боевик тебе такого ляпнул… Мы же договорились – о нём не таить.

Гарем хотел знать больше, ещё больше о своём султане! Но ни сестринские объятия, ни глажение по плечу Кошку на откровенность не вызвали.

– Ниенте. Ниенте ди специале. Баналита.

– «Пустяки» и «ничего особенного» – не ответ. Нам вместе играть, а ты секретничаешь, ай-яй-яй.

– Нон л’аморе!

– Конечно, киса, я верю, а кто свитерок подстилал?

– Он извиняйся за… пер пастилле.

– Надо его ещё раз раскрутить на пастилки, – предложила Кармин. – Давайте, я схожу в его каморку и стащу…

– Ты что? У брата?

– У сестры с братом всё общее!

– Махнись шортами на его брюки, ага?

Так, за девичьей болтовнёй, и дождались его с конторы.

И по нему заметно было – что-то у малого неладно на душе. Лицо вроде весёлое, а глаза напряжённые.

– Что звали? Что дали? Покажи, не прячь!

– Рубон к обеду!.. Стражник привёз, от одной тётки, я с ней в Клие пересёкся. Предъявил в конторе, там сказали – можно.

Полезли с ложками пробовать и полбанки вычерпали. Даже Мича отведала, хотя ей с двух сторон зудели про калории.

– Сегодня такой день! Сегодня немножко можно…

Между тем монтаж масок насущно требовал работы – вдумчивой, усидчивой и срочной, чтобы в день спектакля вдруг не оказалось, что брови на разном уровне, нос висит, или губа болтается. Мича заняла стул у маскопульта и умолила не давить телами с трёх сторон, а не то…

– Будет брутто! Плохо! Уродище! Я хочу делать красиво!

Под предлогом «творцу нужно уединение» большуха всех от неё расшугала, а Панту даже за дверь вытолкала. И сама следом шмыгнула. Тихо так, словно никто не заметит.

– Ну, выкладывай, что у вас было. Я же вижу. Как старшая в секции, я должна знать, кто чем заморочен. Пока до конторы не дошло.

– Правду? – резковато спросил Панта, привалившись к перилам и спрятав руки в карманы. Глядел он исподлобья, не скрывая сумрачного настроения.

У дверей, если не выходить на галерею между домами, их двоих было не видно из секции.

– Попробуй соврать, я пойму.

– Я сказал, что ей здесь не место. Она не должна быть товарной единицей в этой чёртовой системе.

– Да если по-настоящему, я тоже.

– Ты особенно.

– С чего ты взял?.. – вспрыгнув, большуха села рядом на перила.

– Умеешь ладить с людьми. Больше других. Ей надо… не знаю, может, театром заниматься, а тебе – очный менеджмент, вживую, в команде.

– Ты точно в школе не учился?..

– Ни дня. Это завет. Нам основатель заповедал, Виктор Берже.

– Он что, святой?

– Обычный человек. Был врачом в лагере Нацвейлер-Штрутгоф, возле Страсбурга. Потом прозрел, когда без денег и еды остался. Понял, как жить, чтоб выжить и подняться.

Панта просветлел, словно от вдохновения, и большуха следила за выражением его лица, не отрываясь.

– Вы это на сходках читаете?..

– Да. Такая маленькая, вроде брошюры, книжка – «Чтобы стать свободным».

– Почитай мне, а?.. Пока никто не слышит. Ты ж помнишь?..

– Ладно… Только начало. – Панта откашлялся и заговорил по памяти: – Чтобы стать свободным, нужны средства к жизни. Главное – пища, которую ты сделал сам, от грядки до стола. Иначе ты будешь зависеть от тех, кто продаёт еду. Излишки отдай неимущим и продай тем, кто купит. Второе – твоё здоровье. Отринь всё вредное, прими полезное, строй себя сам и учись у сведущих. Третье – твой разум. Мир хочет овладеть им, подчинить тебя, поэтому создай свои правила и следуй им…

– Здорово, – тряхнула она волосами, потом пригладила их ладонью. – Меня Анастасия зовут, если что. Только не при всех, договорились?

– Значит, это передали для тебя… – порывшись в кармане, он достал что-то маленькое и подал ей в кулаке, костяшками вверх. – Держи и сразу спрячь. Ну, подставь руку, не бойся.

– Это…

– Стана, избавляющая от неволи. Тёзка твоя.

Сжав пальцы, она чувствовала, как по телу идут мурашки. Медальон фанатиков. Казалось, кожу жжёт.

«Узнают – ему минус пять и карцер, а мне…»

– У вас в коло с этим… свободно?

– Свои правила, живём по ним.

Ей захотелось, чтобы их посадили в карцер вместе. Можно будет говорить через решётку. Делиться едой. Но главное – говорить, видеть друг друга. Даже если для этого придётся вскочить на камень-устник и на всю кампу закричать: «Смотрите! вот что у меня есть! Моя тёзка!» Тогда точно запрут и отвалтузят.

– Спасибо. Я слышала, в Задаре…

– …её собор. Но там католики.

– А ты – кто?

– Мы уже на минус десять наболтали каждый, – отшутился Панта. – Ещё скажут, что я вовлекаю тебя.

– Хватит тебе!.. Мы одни, можно.

– Да это сплошной фанатизм…

– Перестань издеваться. Обижусь.

– …и вообще у нас надо работать. Грибы, жуки, червяки – они нас кормят, для них стоит постараться. Тут всё иначе. Живёте как морские свинки в зоомагазине, на всём готовом, пока кто-нибудь высмотрит в каталоге зверушку покрасивей и возьмёт…

– Я, чтоб ты знал, – с яростью заговорила Стана, продолжая сжимать кулак с подарком, – второй год всем отказываю наотрез! А знаешь, почему? Если мне нужна будет семья, я её заведу сама, ни у кого не спрошу – можно ли, нет!..

– Тише.

– Моя свобода – хочу и кричу!

– Машина у ворот.

– А… – Она осеклась, прислушиваясь. Точно, мотор урчит. Острый же слух у Пана!..

– Привоз по графику? – всматривался он в сторону стоянки.

– Рано. Первый фургон – в шесть утра, второй – в шесть вечера.

– Значит, новенького доставили.

– Скорей всего. Пошли, позевачим?

– Идём. – Панта оторвался от перил. – Только не ходи так, с кулаком.

Стана смолчала, но иконку убрала.

Глухие ворота кампы медленно отворялись перед автомобилем. Издали Панта различил только то, что легковой, а также цвет и марку. Не стража и не приставы, частный визит. Скоро будет виден номер… ага, тачка из проката.

Из конторы к въехавшей машине вышли двое в тёмно-лиловой форме. Воспитатель и мужчина посолиднее – должно быть, директор Равницы, с которым Панта ещё не встречался.

Дверца авто открылась, вылез какой-то субъект в сером. С таким окрасом шляпы и плаща только в потёмках прятаться – в пяти шагах этого человека не заметишь; сейчас его солнце высветило, но чуть сумерки, и всё.

И чем ближе подходил к стоянке Панта, тем он больше понимал – совсем недавно он уже видел похожие плечи, постановку головы и очертания лица. Тем более что приезжий снял шляпу.

Подойти вплотную он не успел – обменявшись рукопожатиями, мужчины быстро скрылись в здании, а буквально минуту спустя заговорил динамик:

– Приглашается в контору Мича из четвёртой секции. Приглашается в контору Мича из четвёртой…

* * *

[1] устар. хорват

[2] (морейск.) велич – кавалер, рыцарь, дворянин

[3] «Груица и паша загорский» (из «Песен южных славян»)

[4] (греч.) «разбойник», во времена османской власти – повстанец; то же, что балканский гайдук

[5] (хорватск.) «крестоносец» – усташский террорист. Крижари вели борьбу против Югославии в 1945-1950 гг.

[6] Откр 18:2

4. Охранитель

В глазах Франьо все эти младохраны, детслужбы и прочие выдумки левых социалистов выглядели какой-то отрыжкой Туретчины. Давно уже османов проводили взашей, но зараза Блистательной Порты угнездилась в генах, и едва одряхлела Европа – оно вылезло как герпес на губах.

Считай, с янычарскими медными трубами и тулумбасами вернулся «налог кровью» – отъём христианских детей, чтоб отуречить их для чужих семей, гаремов и казарм. Новая эра добавила к этому лишь трансплантологию.

Разъезжая по делам, Франьо приметил, что на Востоке младохраной и не пахло. Живым налогом басурмане облагали только побеждённых иноверцев. Осталось выяснить, кто победил и накрыл Запад сетью отлова детей, но такими раздумьями Франьо не парился.

Скорее, ему было равнодушно, как и почему оно работает. Оно родилось раньше него, жило рядом и не соприкасалось с ним. Случил такое, он бы убедил охранцев позабыть к нему дорогу.

И вообще их на Балканах не любили. Начиная от Словении и дальше, вплоть до Греции с Болгарией, детслужбы выглядели чахло и работали с опаской. Отдуваться выпало одной Морее, интегрированной глубже прочих.

Вышло так, что не охранка обратились к Франьо, а он к ней.

Принимали его в просторном офисе – похоже, некогда общинном доме деревеньки, ныне выморочной и ставшей детским концлагерем. Равница мало походила на место заточения – исключая высокий забор с обращёнными внутрь камерами слежения. Модная конторская мебель, изысканный интерьер, вежливый персонал.

– Очень приятно, господин Крамер, что вы обратились именно к нам. Наше убежище – особое, мы собираем здесь детей с высоким интеллектом и творческими способностями. Поэтому и требования к будущим патронатным воспитателям у нас высокие…

Он понимающе кивал с серьёзным видом.

«Да-да, конечно. Всё вам будет. Собственность? Выписка из земельного регистра, справка о домовладении. Семья? Свидетельство о ложном браке стоит две тысячи кун вместе с ксерокопией из приходской книги. Хватит в бумагах рыться, покажите её, и давайте ускорим процедуру. Пациентку ждут в Эдинбурге».

Она явилась в маске! Мягкое накладное лицо, плотно прилежащее к коже, изображало фарфоровую куклу с глянцевым румянцем.

Среднего роста, уже фигуристая, двигалась девчонка опасливо, приглядываясь к чужаку.

– Познакомься, Розе. Это Карло Крамер из Вараждина, в северной Хорватии. Он и его супруга готовы дать тебе новую полноценную семью на патронатном воспитании. Младохрана ручается за их благонадёжность…

«Вы осторожнее с ручательствами, парни. Если мои подложные бумажки так волшебно на вас действуют, то сколько вы уже девчонок роздали кому попало?».

– …наши хорватские коллеги проследят, чтобы условия соответствовали норме.

«Эй, очнитесь, здесь вам не там. Гладкий отзыв инспектора – тысяча кун и бутылка ракии. Я уже навёл справки. По-моему, вы тут размякли без гражданских войн и кризисов. Забыли про коррупцию. Вам нужна тонизирующая войнушка, чтобы восстановить форму и убрать лишних. Заодно и цены упадут, как раз вложусь в ваш турбизнес. Прикуплю маяк, который мне агент навязывал, и буду получать ренту».

С момента, как Розе вступила в кабинет, Франьо тоже как бы надел маску. Светлая, чуть затаённая радость, нежность, надежда и приветливая, добрая улыбка.

«Поверь мне, детка. Ничего страшного. Ты получишь путешествие в Шотландию по воздуху. Никаких лоукостеров – полетишь первым улучшенным классом. Увеселения и развлечения – какие душе угодно. Потом я передам тебя в заботливые руки тамошних хирургов. Одному дьяволу известно, зачем ты им нужна, но это уже не мои заботы. У меня ещё четыре яйцеклетки в списке, надо суетиться, понимаешь?»

– Бонджорно, – негромко молвила Розе, держась в отдалении. – Я… мне… очень рада. Это такая неожиданность, что… извините, я говорить плохо. Хорватски нет.

После ошеломляющих признаний Панты у неё было одно желание – где-нибудь скрыться. Она и маску поспешила налепить, чтоб заслониться от всех. Но тут вызов и новый удар судьбы. Поневоле смешаешься!

Если начинаются события, они валятся кучей, одно к одному. Едва Панта огорошил её, перевернув всю душу, как возник этот.

Жила тише мыши, забившейся в щель, с надеждой «Пусть зло пройдёт мимо!» – и вдруг сразу двум понадобилась, каждый со своим видом на будущее.

О, как трудно выбирать! Пойти с Пантой – как прыгнуть ночью с поезда, то ли по насыпи кубарем, то ли с моста в реку, то ли головой об камень. К вооружённым сербам, в круговерть этнической неразберихи, где мужчины носят камуфляж, ругаются и курят, а женщины прячутся в подвалах, под вечным страхом насилия.

«Но где-то там моя мама, настоящая. Может, она меня ласково примет…»

Или окажется бой-бабой – голова по-пиратски в платке, на руках шрамы и татухи, за спиной снайперская винтовка. Здравствуй, мамочка. Та сплюнет табачной слюной: «Не в мать слабачка выросла».

«Нет, стой, гливары не воюют!»

Или вот, сидит. Чистый, в меру лощёный, спокойный и уверенный в себе. По виду, на него можно положиться. Похоже, он понимает, что берёт в дом не малышку, а уже личность, с которой надо ужиться добром.

– У вас… нет войны? Там, где Вараждин?

Он слегка усмехнулся:

– Мир и стабильность. Тихий старинный город. Тебе понравится. Вот, возьми – фотографии комнат, где ты будешь жить. Обстановку сменишь по своему вкусу, только скажи.

– Это… – Розе растерянно перебирала снимки. – Так внезапно. Мне надо думать. Я очень благодарная. Может быть… неделя? Нельзя слишком сразу.

– Конечно. Мы не торопим с решением. Неделя – разумный срок.

– …я должна ос-во-ить-ся с тем, что у меня есть… вы. Привыкнуть. И ещё спектакль.

– Наша Розе очень талантлива, – вмешался директор, до сих пор наблюдавший, как мужчина убеждает, а девчонка мямлит. – В команде её единодушно избрали режиссёром.

«Это наследственное. Гены, – предположил Франьо. – Мама Марияна двадцать лет играла в партизанку, пока не словила резиной по тушке».

– Тогда наш город просто создан для тебя. У нас в старых церквах и замках устраивают вечера музыки барокко, съезжаются люди из многих стран. Концерты проходят в старинных церквах и замках города. А ещё в начале осени бывает Шпанцирфест, фестиваль уличных артистов. Всякие концерты, представления…

– О, Шпанцирфест!.. – Чаша весов в её душе больше склонилась на сторону Крамера.

– Ты сможешь в нём участвовать, мы позаботимся. До встречи, Розе. Будут вопросы – пиши мне в Клию, отель «Майка Драгаш». Надеюсь, вы ей позволите?

– И даже поможем с доставкой писем. Наши фургоны проезжают Клию дважды в день.

А маску так и не сняла!

«При передаче из рук в руки надо сверить акцент. А то ещё другую мне подсунут, некондиционную».

На выходе в уме Франьо возник куплет из оперетки:

Поедем в Вараждин, где всех свиней я господин,

Ах, ради Ваших глаз, поедем хоть сейчас!

Там столько чудных дней – нежнее, чем моих свиней

Я холить буду Вас, как свинопас.[1]

«Дело движется!»

Снаружи солнышко мерцало в переменной облачности, а возле машины Франьо околачивался парнишка в растянутом свитере и отвисших штанах. Явно ждал. Взгляд его Франьо не понравился – сверлящий, нехороший.

«У моей добычи уже есть дружок, как мило. Ах, этот молодой задор. Но шансов нет, и разойдёмся миром, ладно? Первая любовь пойдёт, малыш, она как молочные зубы».

Обмер на глаз был не в пользу паренька – малый проигрывал по всем статьям. Поза нелепо напряжённая, но без решимости ударить. Так юнцы колеблются между пылкой злостью и боязнью.

Лагерный Ромео тоже видел, что к чему, но раж оказался выше страха быть униженным перед глазами своей пассии.

Его попытались загодя одёрнуть – директор и девчонка в маске, почти в один голос:

– Горич!.. Панта!..

– Оставь её в покое! – встал он поперёк пути Франьо.

– Что?.. Парень, отойди.

– Она не для тебя.

– Ещё раз говорю по-хорошему – уйди в сторону.

– Ты её не получишь, оборотень сучий!

Парнишка бросился на него с кулаками, размахнувшись по-дурацки, словно бросал гранату. С лёгкостью уклонившись, Франьо осторожно перехватил малого, стараясь не повредить, но драчун-неумеха таки сумел сбить с него шляпу и больно дёрнуть за волосы. Перестал дрыгаться, лишь когда Франьо плотно сгрёб его в охапку.

– Пожалуйста, угомоните вашего питомца.

– Горич, что за поведение? Все твои баллы сгорят, если немедленно не извинишься перед господином Крамером. Отпустите его, он больше не будет.

Мгновенно стихший, пристыжённый, юнец стоял, глядя в землю, шумно выдыхал носом и прятал руки в карманах.

– Горич, мы ждём твоих извинений!

Под маской Розе полыхал невидимый румянец, язык прилип к стиснутым зубам, а сердце разрывалось.

Как вообще жить? Один вежливо предлагает себя в патронатные отцы, готов оплачивать все прихоти, лелеять, угождать – для безотцовщины это подобно сказке. Другой… другой из-за тебя в драку на взрослого кинулся. И большуха видела, как он рванулся – вон она, в стороне мается.

– Горич, надо отвечать за свои поступки.

* * *

Да, боец из меня как из дерьма пуля.

Не возьмут в четники. Разве что кашеваром. Тут, да, я себя покажу. Умею стряпать, причём на большую компанию. Даже на коло.

Стыдно было до жути, так, что казалось – кровь из глаз закапает. Перед Розе и Станой – обе смотрели! – пёсий крижар меня скрутил как щенка. Жалеючи, чтобы охранцам показать, какой он гуманный и сдержанный.

Ага, как же. Усташ – золотая душа. Всё равно, что крокодил-веган.

Каждой из девчонок я обязан был сказать, что драться не обучен, стрелять тоже, и учиться мне – как от Задара до Белграда вскачь на палочке.

Завет Берже самой собой, он наше всё. Но есть и тот завет, где сказано «возмездие за грех – смерть»[2].

Я убью тебя, охотник. Без оружия.

За всех наших, считая с Второй Мировой, и за Розе, которая наша вдвойне.

Ты покойник.

Грибная Мать придёт за тобой.

Тогда я через силу, не поднимая глаз, выдавил:

– Если можно, я потом. Я сейчас не могу. Обещаю, что сделаю, честно. Чтоб моя крестильная свеча погасла, если вру.

– Я проверю, насколько ты честен, – важно изрёк директор. – Три балла снимаются за немотивированную агрессию и несдержанность. Лишение подарков, спальня-одиночка, запрет на игры и выход – остаются в силе. Исправляйся, Горич. Ты в кампе для лучших; помни это и докажи, что достоин здесь быть.

Спасибочки, отец родной, кормилец. Мне только этого и надо Лучше ты угодить не мог.

– Я буду помогать логисту.

– Хорошо, – снизошёл он. – Это зачтётся.

Что я потом говорил девчонкам?

Лучше не спрашивайте.

Хвала Богу, им хватило хитрости, чтоб не терзать меня вдвоём. Поэтому я получил две порции бичей и скорпионов. В смысле, попрёков и шпилек.

Стана извела за то, что полез драться. Ну, она права – вёл себя как бешеный дурак. Типа, хотел Розе чувства показать, а выглядело так, будто ломал комедию. Артист!

А веница корила – мол, зачем я ей судьбу ломаю. Сперва наговорил чёрт-те чего с хвостом, потом на патронатного отца напрыгнул. Ей-то от этого одни терзания. Тоже права, как ни крути.

Кругом виноват.

Оправдывался, что затмение нашло. Кровь или что в мозги ударило, себя не помнил. Каялся, бубнил, прощения просил – короче, стелите меня у порога.

А в голове одно – скорее бы на склад к разгрузке.

И пожелания этому… Крамеру.

Чтоб тебя мама искала со счётчиком Гейгера и опознала в мясном пироге.

Я буду твоим кровавым солнцем.

Уже стемнело, когда пришёл второй, вечерний фургон.

Вдвоём мы ловко управились с тарой. В один возвратный ящик, внутри, я приклеил скотчем пакетик с волосами усташа – славно вырваны, с волосяными луковицами, генетический материал что надо! Поболтал с водилой – долго ли катить до Клии, когда будет в Боговоде.

Вернувшись, объявил девчонкам:

– Чёт вымотался весь, прилягу.

Уединился, отделил от гриндера его толстенную подошву, достал из выемок, что там лежало, и собрал части в маленький, но настоящий индик.

Боялся одного – вдруг батарея села, пока я бродил по кампам и горам? Но обошлось, уровень зарядки держался на одной пятой. Хватит.

Удалось уложиться в три текстовых сообщения, чтобы там, в коло, всё правильно поняли и точно сделали.

И ещё мелко трясся, ожидая, как сработает.

Сперва пришло отрадное: «Сообщение получено».

Чуть позже: «Заказ принят. Будет исполнено к 18 ноября».

Значит, будет. Там главный биотехнолог – старый Радован Микулаш, родной дядька той невозвращенки Марияны, которая всему причина. И повезло же ей попасть учёным на прицел!..

С последним СМС у меня от души отлегло. Аж в пот бросило, и сил не стало.

Хотя это скорее от страха.

Ведь я действительно готовился убить. По-настоящему. Так, что был человек – и не станет.

Другой бы, может, в подушку заплакал, стал мучиться – да как я могу, да смею ли жизни лишать, не отозвать ли заказ, мол, ошибся, убеждения не позволяют, то, сё.

А вот зря этого ждать.

Мы не забываем, не прощаем. За своих – железно, а за коло – вдвое.

Во имя жизни, во имя смерти, во имя чести. Аминь.

* * *

Там, в лагере, клятва дерзкого парнишки Франьо не понравилась.

Крестильной свечой сербы клянутся. У хорватов нечасто услышишь, особенно теперь, в угарном двадцать первом веке.

Доводили до него, что кое-какие четники в Краине тоже свечу поминали, обещая одного охотника отправить в пекло. Если а) вычислят, б) найдут и в) смогут. Пока они были на первом этапе, и тот не освоили.

Имя юнца тоже говорило кой о чём. Свечу Панты Горича скорее зажгли в греческом храме, чем в римском.

Но опасаться малого, запертого в тин-кампе – зряшное занятие. Пусть его переживает из-за веницы, назначенной в дочурки Карло Крамеру. Она уедет, и любви конец. Паренёк западёт на другую; если что-то и вспомнит о стычке, так свой стыд.

Телефонную атаку на общину в Боговоде Франьо отложил. Успеется; пока важнее кончить акцию с Розе.

И оставалось ещё получить отзыв по Марияне.

Заботливо подчищенные файлы – плод искусного компьютерного взлома, – он дал на анализ человеку из клинического центра, связанного с Загребским университетом. Со своим всегда проще столковаться. Да и спец маститый – прославился, оперируя раненых ещё в первую войну за югославское наследие, а теперь числился в корифеях.

С ним он и созвонился:

– Линия связи защищена. Говорите свободно.

– Спасибо. Я изучил присланные вами документы. Готов дать по ним заключение.

– Гонорар вы уже получили?

– Да. Но готов вернуть и даже доплатить, если вы устроите мне встречу с пациентом. Насчёт его и своей анонимности вы сильно постарались…

– Коммерческая тайна, что поделать.

– Если надеетесь на этом много заработать – забудьте. Ценовой потолок – тысяч сто, в долларах. Станете жадничать – вас найдут, вынут из вас информацию, и вы исчезнете. Это дешевле. Причём не имеет значения, к кому вы обратитесь – Европа, Штаты, Лига, Китай или Бразилия. Рекомендую сделку со мной. Так вы меньше привлечёте к себе внимания. Тем более что и находка-то – явно не ваша. Будь вы практикующим медиком, давно бы поняли, в чём дело.

«Не просто маститый – матёрый!»

– Сто тысяч, звучит заманчиво. Надо подумать. Но я ещё не слышал заключения.

– Извольте. Пациент поступил в клинику с рваной раной. Через три недели рана зажила, швы рассосались, а пациент сбежал.

– И где тут секрет? В быстром заживлении?

– Как раз это не удивительно. Высокий тканевой иммунитет, хорошая способность к регенерации мягких тканей… есть масса факторов. А вот швы, которые исчезли – повод поразмыслить.

– Но ведь они сделаны так, чтобы рассасывались.

– Не все. И те, которые рассчитаны на это, очень разные. Здесь использовался шовный материал на основе хитина. Этот тип нитей мне знаком. Даже у очень здоровых людей он рассасывается довольно долго. Никак не меньше двух месяцев.

– Из хитина?.. то, из чего крылья у жуков?

– Весь панцирь у любых членистоногих. Удобный материал – биоразлагаемый и нетоксичный.

– Так, но что это значит в нашем случае?

– То, что в организме пациента вырабатываются ферменты, которые гидролизируют хитин. Так называемые хитиназы. У людей их практически нет, только при некоторых болезнях выделяется хитотриозидаза, а лизоцим содержится в слюне, слезах и выделениях слизистой носа, и потому не участвует в пищеварении настолько, чтобы…

– Можно попроще? Я не учёный и не медик.

– …короче, эти вещества разлагают хитин.

– А этот пациент – мутант.

– Возможно. Нужны тщательные исследования. Если речь идёт о мутантном гене, то мутация более чем выгодная. Имей все люди такой ген, земная цивилизация выглядела бы иначе.

– То есть?

– Мы могли бы переваривать грибы.

В мозгу Франьо словно ударил колокол, а собеседник продолжал развивать мысль:

– Представьте – посевные угодья и пастбища сокращаются втрое. Нет, впятеро. У грибов нет фотосинтеза, солнечный свет им не нужен, их можно растить хоть в штреках под землёй. Зачем домашний скот и птица, если есть отлично усвояемый грибной белок? Всё, что требуется грибам для роста – подходящая температура и любая органика в роли субстрата. И никаких неурожаев, никаких голодных лет с их ужасами. Имея всегда вдоволь пищи, осёдлые грибоводы множились бы как кролики и скоро подавили бы любых кочевников. Это был бы не мир, а мечта эколога. Вместо полей и ферм – степи, луга, леса…

– Но… погодите, мы же едим грибы. Мы перевариваем их…

– Ложное впечатление. Их едят в основном ради вкуса. Оболочка грибных клеток – из хитина, нашим ферментам она не под силу. С этим шутя справляются слизни, улитки, личинки грибного комарика, а мы – никак. Чтобы сделать доступным грибной протеин, нужна термическая или механическая обработка, а это удорожает продукт, и всё равно часть белка пропадает впустую. Имея в себе хитиназу, человек получает буквально дар Божий – к возможности растить за гроши тонны белка ещё и способность легко его усваивать…

Франьо ощутил себя тем кусочком мозаики, который соединяет пазл в цельную картину. Стоит ему открыть рот и сказать о гливарах, как цепь замкнётся и…

– …ну, не считая тех мелких бонусов, что продукты распада хитина очень полезны для иммунитета и регенерации. Они являются радиопротекторами и обладают противоопухолевым действием. Да, ещё устойчивость к части болезнетворных грибов. Хитиназа растворит их раньше, чем они начнут плодиться в тканях. Так что быстрое выздоровление пациента – вполне нормальное явление.

– Если бы вы умели вставлять гены так же, как делать прививки, мои данные стоили бы куда дороже…

– Верно. А ваша жизнь – гораздо меньше. Корпорации по биотехнологиям растений хотят жить долго и богато. Они такого вброса не позволят. Поэтому я заплачу вам не за переворот в науке, а за приоритет. Честолюбие тоже стоит денег… Мы договорились?

– Почти. Мне надо завершить одну работу, и тогда я – к вашим услугам, а вы готовьте сто тысяч баксов.

Когда связь прервалась, у него уже вполне созрела мысль продать Розе клиническому центру в Загребе. Денег с избытком хватит, даже если платить шотландцам неустойку – хотя контракт с ними таков, что их можно и послать к дьяволу. Нет подписи – нет договора, а чтоб взыскать с Франьо Крамара, им придётся нанимать охотника того же уровня.

Наконец, есть ещё четыре кандидатуры. То есть вполне реально получить и с тех, и с этих. Главное, чтобы они не знали друг о друге, как яйцеклетки Марияны.

Но открывшееся впечатление о холдинге Берже было сильнее, чем корыстные расчёты.

«Что ж получается?.. Этот врач с его опарышем нашёл мутантов, которым не нужны ни фермы, ни поля, одни теплицы с шампиньонами? И они вовсе, прямо-таки в принципе не зависят от сетей супермаркетов, от цен и даже от больниц?.. Однако! забыть про опухоли, про грибки, плюс сто к иммунитету, всё заживает быстрей, чем на кошке… Но самое занятное – эльзасец создал из них сеть. Вроде грибницы. Они повсюду – здесь, в Шотландии, в России… Ну, да, за восемьдесят лет холдинг разросся по всему миру. Ничего не скажешь, эффективный менеджмент».

Вспомнились слова приятеля – «Критерии отбора не вполне ясны. Чаще они приглашают к себе».

«Холдинг ищет и собирает мутантов. Как?.. По каким признакам? Если это внешне не заметно, должен быть пунктик, который их принципиально отличает от всех прочих».

Стоя у окна, он смотрел в серую мглу над проливом. Непогода. По свинцовой воде ветер гнал белые барашки волн.

Франьо вспоминал, как они выглядели – те, ездившие с полевой кухней по дорогам Косово. Нет, ничего особенного. Люди как люди.

«Дать грибов и наблюдать, переварятся те или нет?.. Чушь. Или что-то добавить в еду – то, что почуют лишь гливары с их ферментом…»

Видел, как они накладывали грибную пасту в миски – то было в Боснии, в благотворительной столовке под открытым небом. Выстроилась очередь, местный мулла пришёл хвалить гливаров, призывать на них милость Аллаха – «Вы истинно сердобольные, для которых все люди едины!» Босняцкая ребятня жадно уплетала дармовое месиво, один сморщился и заплакал – «Фу, бяка!» Гливарка подошла, заботливо к нему склонилась: «Милый, что ты? Возьми конфету. Как тебя зовут?»

«Да. Да. Открыто, на глазах у всех. В любой стране. Неимущие сами сбегутся к котлу и всей толпой пройдут тестирование. Любая оголодавшая мать рада будет отдать мальца или малявку в бесплатную школу холдинга. Ребёнку – шанс, боснячке – минус лишний рот, Шапочка-На-Лягушке с двойным профитом – гуманитарная слава и свежие кадры. Законно, добровольно и благотворительно. Ни янычаров, ни младохраны – был басурман, стал гливар. Может, они их там, в задруге, грибом крестят?»

Занятно вдруг понять, что рядом с нищетой и блеском постиндустриального общества тихо, незаметно процветает-развивается мирок мутантов. Растаманов и непротивленцев без оружия, но с миллиардными прибылями. Свидетели Господского Гриба. В отличие от иеговистов, им даже пропаганда не нужна с подворными обходами – «Здравствуйте, не найдётся ли минутки поговорить о Господе нашем, Белом Грибе?» Достаточно раздавать пасту в районах бедствий.

«Если б Израиль так искал своих «потерянных евреев», тысячу лет уже как выкрестов, нацистов и безбожников – давно б насобирал людей на целую империю, включая Соломона и Давида. Главное, не жалеть мацы для босняков».

Вывод следовал один – скрытность, скрытность и ещё раз скрытность. Забрал девчонку – исчез. Сманил парнишку – смылся и замёл следы. Получил гонорар – купил маяк в Морее и залёг на дно. Люди с большими деньгами не любят, когда лезут в их дела.

Поэтому даже отсвечивать лишний раз не стоит. Засел в гостинице – и жди своего часа. Всё рассчитано и в своё время сработает.

Сегодня четверг, 18 ноября. Прошли день терпимости и день борьбы с анорексией, близок воскресный спектакль. Потом «поедем в Вараждин».

Розе уже прислала два письма. Почерк и слог у неё такой же, как акцент. Извинялась за поклонника. Выспрашивала об уличном фестивале. Франьо искренне развлекался, отвечая ей.

«Вот как плохо детка, когда себе цены не знаешь. Думаешь, ты просто брошенка, застрявшая в сети охранки. Ищешь, к кому прилепиться, где найти своё гнёздышко. Паренёк обнял – любовь, дядя в дочки пригласил – забота… Слишком доверчива ты, овца заблудшая. А вот мамочка твоя биологическая встроена в систему, к ней спроста не подъедешь. Она-то в курсе, где искать защиту, кто надёжно скроет. Задруга или там шотландский клан – вроде бы штука старинная, а мощная. Даже мне не пробиться».

Тьма за окном сгущалась.

«Интересно, а сегодня от неё письмо придёт? Вечереет уже, скоро и фургон из Равницы».

Он успел поужинать, спустившись вниз к матушке Драгаш, и посочувствовать хозяйке, у которой от простуды нос распух, когда свет уличного фонаря закрыл фургон.

– Вечер добрый, – прогудел шофёр, ввалившись в столовый зальчик. – Госпожа Драгаш, сделаете мне кофе с собой?.. А вам, господин Крамер, сразу два письма! Должно быть, приглянулись вы этой девчонке.

– Раз уж ей так досталось, и судьба обделила, – чуток гнусавила хозяйка, – будьте взаправдашним отцом, какой о дочке печётся больше, чем о себе. Вам тоже выпало несладко, Бог деток не дал – вот и случай всё в жизни вернуть…

Кивая, Франьо взялся за второй конверт – большой, плотный и глянцевый. Что-то новенькое.

«Приглашение на спектакль «Наследник и дева», который состоится в конференц-зале общинного дома Клии в воскресенье, 21 ноября 2027 года, в 15.00. Настоящее приглашение является контрамаркой и даёт право бесплатного посещения спектакля. Добро пожаловать! Вас приветствует труппа «Ликары» – секция 4 «Убежища Равница» службы младохраны ВГМ».

Оттиснутый золотой краской на веленевой бумаге цвета заварного крема, документ ясно показывал, что со снабжением у младохраны полный блеск. На ощупь он казался словно припудренным или присыпанным тальком, а ещё от него слабо пахло парфюмом. Машинально вытерев пальцы правой руки о салфетку, Франьо левой поднёс бумагу к носу и вдохнул – точно, шипровый горьковатый аромат, такой свежий, что в памяти сразу встаёт лето, прогретая солнцем сосновая роща. Душевно обонять это в дождливом ноябре.

Запах так проник в ноздри, что Франьо невольно чихнул.

Кроме бланка, в конверте нашлось письмецо, написанное по-сербски хорватской латиницей:

«Уважаемый господин Крамер,

я приношу глубокие извинения за свой неблаговидный поступок в субботу. Это был эмоциональный порыв, в котором нет ничего личного против Вас. Чтобы искупить моё некрасивое поведение, пусть компенсацией послужит Вам возможность бесплатно посетить спектакль.

Это для Вас, только для Вас.

С надеждой на прощение –

Панта Горич».

Послание парнишки Франьо скомкал и бросил в мусорную корзину.

– Ай-яй, разве можно письмо девушки выкидывать? – укорила хозяйка.

– Это не от неё. Просто официальное приложение. Главное – вот, – показал он матушке Драгаш веленевый бланк. – То, что стоит сохранить.

– О-о, как почётно!.. Значит, она вам сделала подарок? – бережно подержав бумагу, хозяйка вернула её, осмотрела свои пальцы и вытерла о полотенце.

«Не она. Но всё равно приятно – сэкономлю сто дукатов. А ещё радует, что таки нагнули сосунка. Будет знать, как нарываться».

– Заезжайте к нам завтра, – попросил он водителя. – Я перешлю с вами ответ.

– Без проблем. Помочь детке найти семью – святое дело.

С хорошим настроением Франьо поднялся к себе в номер, чтобы почитать письмишко Розе и накатать ответ, который вселит девчонке ещё пару ложных надежд и усилит её наивную тягу в Вараждин.

Утром 19-го он проснулся с недомоганием. Скребло в носу, рот пересох, болела голова, и аппетит пропал. Вдобавок слабость, в теле ломота, и словно бы жар появился.

«Ну вот, пожалуйста – сидел с ней рядом и заразу подхватил. Ещё не хватало мне тут заболеть!.. Надо принять что-нибудь от простуды».

Но вместо госпожи Драгаш он нашёл внизу ту милашку, что в день его приезда разносила выпечку.

– А где матушка-хозяйка?

– С температурой слегла, нездоровиться ей. Пока я буду обслуживать. Меня зовут Йованка, а вы господин Крамер, да?

– Да. В Клие есть аптека?

– Через улицу, вниз к морю и налево. Там рядом и доктор живёт, у него вывеска. Если у вас международная страховка…

– Обойдусь без врача, – резковато ответил Франьо, понимая, что храбрится не по состоянию. Судя по тому, как молодая морейка на него смотрела, выглядел он не лучшим образом.

Для контроля глянул в зеркало.

На верхней губе и носогубных складках бледно обозначалась мелкая красноватая сыпь. Отдельные пятнышки виднелись и на щеках.

«Дело дрянь».

Насколько оно дрянь, он смутно осознал на полпути к аптеке, когда закашлялся и отхаркнул желтоватую мокроту с прожилками крови.

«Ничего, обойдётся, – ободрил он себя с деланным энтузиазмом. – Аспирин и сливовица быстро всё приведут в порядок. В крайнем случае хряпну чего покрепче».

Но на следующий день ему пришлось заказать завтрак в номер, вставать Франьо перестал, а воскресным утром Йованка позвонила доктору и со слезами заговорила:

– Приходите скорей. Наш постоялец совсем никакой, он только лежит и хрипит… и он страшный!

– Погоди, голубка. Что значит «страшный»?

– У него руки и лицо… всё вздулось, лопается. Ещё вчера было лучше, а теперь… я подойти боюсь.

* * *

– Инспектор, у нас проблемы. – Голос доктора по телефону был встревоженным. – Нужен стражник на пост у «Майки Драгаш». По закону я обязан наложить карантин на гостиницу.

«Плакали мои пироги», – подумал Дворжак.

– Док, объясните, что случилось.

– Постоялец матушки… он серьёзно болен. Очень серьёзно. Судя по экспресс-тесту – особо опасная инфекция.

Как всякого курортного врача, его снабжали пластинками, выявлявшими бактерии и вирусы в любых выделениях – слюне, мокроте, чуть ли не в поту. Тут ему можно было верить.

– Ой ты Боже!.. Давайте точнее. Птичий грипп? Атипичная пневмония?

– Тест показал кокцидиоидоз. Лихорадка святого Иоахима.

– Что?.. какого Иоахима?

– Глубокий микоз. – Поняв, что до Дворжака не дошло, врач уточнил: – Грибковая болезнь. Человек заражается спорами, они развиваются в теле как дрожжи. Уму непостижимо, где он это подхватил. В Европе лихорадка – редкость. Можно заразиться от мышей, но у матушки с грызунами чисто…

– Вы уже звонили в банью?

– Даже в столицу. Через час за ним приедет «неотложка», спецмашина. Здесь я не могу оказать ему помощь в нужном объёме.

– Для начала скажу – в СМИ ни слова…

– Уж будто я не понимаю!.. Хвала Богу, не в сезон случилось. Тогда б мы прогремели – хоть закрывай Клию на замок и объявляй банкротом.

– …и пока вообще никому, иначе всем испортим воскресенье с самого начала. Назовите пациента, мне в обоснование поста.

– Крамер, Карло. Год рождения – тысяча девятьсот восемьдесят третий. Адрес – Хорватия, Загреб, Сеструньски пут, десять. Въехал двенадцатого, в пятницу. Если считать, что инкубационный период минимум неделя, а заболел он тоже в пятницу, то не вполне ясно, где заразился…

– Убавьте день – и пусть считают, что на материке. А у нас проведите дезинфекцию. Ну, так, радикально.

– Сразу, когда примчит бригада.

– И уж раз вы меня привлекли, я должен произвести осмотр места происшествия. Сейчас буду. Какие меры защиты?

– Респиратор и перчатки предоставлю. Споры проникают в лёгкие и кожу.

Вызвав стражника, Дворжак надел мундир и поспешил в гостиницу. Против ожидания, там было спокойно, только всхлипывала девушка, замещавшая госпожу Драгаш, и нервно топтался врач.

– Здесь чисто, можно без маски. Пойдёте обратно – у дверей лежит губчатый коврик, он полит дезраствором. Обязательно и тщательно протрите подошвы. У лестницы ведро с крышкой, перчатки и маску – туда. Вот салфетки; возвращаясь, протереть открытые участки кожи, и старайтесь, чтобы жидкость не попала в нос или глаза. Их тоже в ведро.

– Он очень плох?

– Состояние тяжёлое. Просто удивительно, как быстро его скрутило. Какая-то особо скоротечная форма…

– Не ждал я в Клие этакого ужаса, – сокрушённо покачал Дворжак круглой головой. – Живёшь, живёшь, и вдруг – бац!.. А почему не удалили девушку?

– Чем меньше ходим, тем меньше разносятся споры. Пройдёт дезинфекцию – покинет помещение. Уже скоро, милая, – постарался врач успокоить Йованку.

– Я не заболею? – простонала та.

– Если тут чисто, тогда, молодама, налейте мне чоканчик[3] можжевеловой для храбрости – и пирога на закуску. Выскочил из дома, куска в рот не положил, живот подводит…

Просьба вернула девушку в привычную колею. Продолжая шмыгать носом, она расторопно занялась знакомым делом, только спросила:

– Пироги холодные, согреть?.. какой желаете?

– Вам матушка Драгаш не сказала?.. Мой обычный пирог – только с грибами. Всегда. Давайте холодный, я быстро.

Врач передёрнул плечами:

– Как вы можете есть в такой момент?..

– Регулярное питание – залог здоровья. Да не смотрите вы так осуждающе. Сам знаю – аппетит мой враг.

Дворжак наскоро перекусил и отправился, натянув защитное снаряжение. На миг это напомнило ему Лику Фацерию.

«Так и есть, – подумал он. – Маска на маске».

Наверху его охватили тишина и пустота. Ни души. Рукой в перчатке Дворжак осторожно повернул дверную ручку.

Сипло дышавший человек в постели выглядел жутко. На распухшем лице его, покрытом волдырями, местами сочились гноем язвы. Не лучше выглядели и руки. Между набрякших век едва поблёскивали живые глаза в красных прожилках. Врач поставил ему капельницу и наложил на лоб примочки – видимо, чтобы обрести чувство исполненного долга.

Осмотрев Крамера и оценив его состояние как «не жилец», Дворжак снял мешавший респиратор и занялся изучением номера. Конверты с письмами – в карманы. Конверт с контрамаркой – за пазуху. Субноутбук – под мундир, за ремень; под плащом не видно. А, ещё индик! И его в карман – ну как пригодится, контактные номера снять?

– Э-э-э, – захрипел лежавший, тщетно пытаясь приподняться. – Ты… что-о?..

– Не дёргайся, а лучше помолись, покайся. Поди, много грехов-то.

– Ты-ы…

Инспектор обвёл номер глазами. Кажется, всё схвачено. Пора прощаться.

– Когда будешь в жарких краях, предкам кланяйся. Счастливого пути. Грибная Мать проводит.

Тут Франьо, как ни плохо ему было, осознал, что зря принял заказ от шотландцев, что напрасно сунулся в дела непротивленцев дедушки Берже, и что клийский инспектор стражи отнюдь не пончик, а скорей пирог с гвоздями.

Но осознание пришло к нему слишком поздно. Через час с небольшим его увезли в Даницу, в герцогский госпиталь, где в понедельник, 22-го, он после глухой исповеди отдал душу тому, кому она причиталась. По тяжести состояния он так и не успел кому-либо рассказать о том, как складывается пазл о гливарах.

Трудности возникли только с его опознанием, поскольку Карло Крамер оказался несуществующей личностью. Зато когда в СМИ мелькнуло, что «охотник на сербов» достоверно мёртв, много чоканчиков опорожнили в Краине за то, чтоб его сковородка была погорячей.

* * *

Сложно пришлось Панте между субботней выходкой и воскресным представлением. Обе девчонки дулись на него не без причин, и лишь общая забота о спектакле как-то сглаживала их конфликт.

Лишь почти спустя неделю, в четверг, он смог всем угодить, умаслить угощением. Утренний фургон вместе с продуктами из мучных червей и сверчков привёз из Боговода щедрые гостинцы для подростков кампы, с приложением записки «В секцию ликар». Чего там только не было! И пироги с брынзой, и жареные колбаски, и бурек с грибной начинкой, и приправы. Начальство кампы ради отношений с боговодским коло не могло это отвергнуть, и девчонки с Пантой два дня просто обжирались вкуснятиной.

Тогда же, в четверг, Пан победил свою гордость и собственноручно заклеил конверт для Крамера с извинением и приглашением на спектакль. Всё складывалось как нельзя лучше.

Ладно прошло и представление. Зал битком, в проходах по бокам стояли. Судя по аплодисментам, Розе в роли Айя-Трии имела большой успех, но и Панта как предер был хорош. Они даже поцеловались, но в масках.

Но настоящей овации удостоилась Стана – зловеще притягательный доктор Уччелло. К залу взывала, острила, изображала магнетизм и то цинично, то неожиданно тепло высказывалась о влюблённых предере и Трие. Панта даже подумать не мог, что она так классно сыграет.

После спектакля актёрам выделили комнату, чтобы привели себя в порядок, прежде чем ехать в Равницу. Здесь сразу стало шумно – ликары наперебой делились впечатлениями и расхваливали друг дружку.

Сняв маску и протерев лицо лосьоном, Панта подмигнул Миче, мотнул головой в сторону коридора:

– На два слова.

– Ну, началось!.. Вы там, без масок-то… не повторяйте! А то у вас так натурально получилось…

Ничего такого Розе и не ожидала, но не отказалась бы. На сцене ей поцелуй Панты понравился, и вообще такой подъём был, сердце колотилось, щёки пылали, ноги сами шли сценический походкой, еле чуя пол. Одно её печалило – господин Крамер не пришёл, а ведь имел контрамарку и мог бы поднести букет.

В коридоре Панта быстро огляделся, взял Розе за локоть и втолкнул в комнатку, соседнюю с гримёрной.

– Нет, Пан, не надо!..

– Целоваться не будем. Забудь. Слушай меня, – зашептал он. – Сейчас мы уходим.

– Куда?

– В бега. У нас минуты, чтобы уйти из общинного дома.

– Как?.. Охранцы, схватят!.. Нет, я не иду, меня ждёт Крамер!

– Он не тот, за кого выдаёт себя. Это киллер, усташ, охотник на людей. Не знаю, зачем ты ему, но с ним нельзя идти. Пропадёшь.

– Откуда ты знать?!.. Неправда!

– У меня независимый индик, – показал Панта. – Я на связи со своими.

– И ты… молчал?

– Ещё бы я сказал. Тут же бы все принялись звонить родителям, и делу крышка. А не явился Крамер потому, что… В общем, не бойся его. Есть маршрут, мы по нему уйдём. Окно уже открыто.

Сказать, что Розе терзалась – значит, ничего не сказать. Мечты обрушились, открылся впереди тоннель, ведущий в неизвестность. Всё сдвинулось со своих мест и завертелось, только Панта перед ней стоял – надёжный как опора.

«Я уже ушла, я решила уйти, я не хочу обратно!»

Лучше в лес, в непогоду, чем снова… в зоомагазин.

Поколебавшись, она схватила его за руку:

– Виени! Ора!.. Ты ведёшь меня а мадре?

– Она далеко. В Шотландии. Но мы доберёмся. Только…

– А?

– Позови Стану. Большуху. Осторожно, будто в шутку. И сразу обе сюда.

Для ревности не было времени, Розе лишь спросила:

– И Ведиту?

– Нет. Жаль, но… будет слишком заметно, за ней увяжутся Бордо с Кармин. Только Стану. Знайку потом отыщем.

К изумлению Розе, большуха мигом просекла, куда зовут, и отыграла уход из гримёрки тонко, не возбуждая лишних подозрений. В окно они по очереди выметнулись так, будто месяц готовились – вот какие волшебства творит адреналин в крови. С задов общинного дома вёл тесный проулок, по нему и кинулись.

– Куда?

– Секунду. – Панта сверился с картой в индике. – Направо, четвёртый дом, чёрный ход, будет лента карантина, подлезть под неё и войти.

– Куарантена? Инфеционе?..

– Вариантов нет. Нас вот-вот хватятся, начнут шарить по округе.

Дверь, которая по идее должна быть закрыта, оказалась открытой.

Но в проходе за ней их подстерегал офицер стражи.

«Попали! Дворжак, собака легавая…»

– Поедем в карцер, – мрачно предсказала Стана. – Тьфу, а ведь так хорошо начиналось!..

– Входите, входите, – подбодрил плотный невысокий стражник. – За собой затворить не забудьте. Не май месяц, дует. Панта, а почему втроём?.. Я двоих ждал.

– Инспектор, вы… я…

– Я не вернулся из окола. В две тыщи восьмом. Ещё вопросы?.. Нет? Тогда вот – жить будете в подвале. Еда, вода, удобства – всё там. Уж как-нибудь разместитесь, не цапаясь. Снаружи мой пост, здание на карантине. Начнут топать, стучать – не паникуйте, это дезинфекция. Добро пожаловать на волю, молодамы, – широким жестом отворил он дверь подвала. – Сидите тихо. Денька через три, когда облава схлынет, сделаю вам путь на материк. Там встретят, и в Краину. Только сначала извиниться не забудь перед кассиршей у парома, – прибавил он для Панты. – Тётка хорошая, грех обижать её.

– В ноги поклонюсь, – глухо ответил паренёк.

– Сам решай. Её иконка Станы-то сработала, а?..

– Стана это я, – выступила вперёд большуха. – Образок у меня.

– Будешь в Задаре, загляни в собор, спасибо скажи. Ну, всё, хватит разговоров – живо вниз. Мне ещё вас на улицах ловить и вокруг Клии.

Девчонки с опаской, но без задержки, спустились по лестнице, а Панта задержался у открытой пока двери.

– Вы… извините, если что, инспектор. Может, я что-нибудь не то сказал или подумал.

– Бывает.

– Я же не знал, что вы… А как вы…

– Просто. Когда бабка здесь с прабабкой горе бедовали, приехали гливары с кухней и грибную кашу даром раздавали. Только бабке показалась она горькой.

– А-а, ясно. Но вот про Стану… Я её там не мог оставить. Она… толковая девчонка. Ручаюсь, уживётся в коло. Так и в завете сказано – «Всем бедствующим помогайте». Вот я и…

– Ишь, начётчик, к месту вспомнил, – усмехнулся Дворжак. – Важно, чтоб она поняла главное – у нас нет ни эллина, ни иудея, а все заодно. Мы, гливары, тем и сильны.

© Людмила Белаш, Александр Белаш, 2017

1 сентября – 5 ноября 2017 г.

[1] дуэт Зупана и Марицы из оперетты И.Кальмана «Марица», авторы Ю.Браммер и А.Грюнвальд

[2] Римлянам 6:23

[3] чокань – бутылочка ёмкостью 1/8 литра, используется в балканских странах для питья ракии