Многотел или Пространственная анатомия

Глава 1

Когда Йозеф К. вошел в зал заседаний, комитет уже сидел. Их было десять человек, но у троих лица оказались странно смазанными, словно художник не успел дописать портреты до того, как краска затекла в стыки костей. Впрочем, Йозеф решил, что это игра света от ламп дневного освещения, которые в последнее время мерцали с неприятной пульсацией, похожей на замедленное сердцебиение.

— Садитесь, господин Землер, — сказал председатель. У него не было рта, но звук исходил откуда-то из области кадыка, который пульсировал в такт словам. — Поздравляю. Ваше заявление о зачислении в штат Лаборатории Биологической Адаптации одобрено.

Йозеф хотел спросить, почему у председателя нет рта, но вспомнил, что на собеседовании ему строго запретили задавать вопросы о физических особенностях персонала. Это было записано в параграфе 12, подпункте «б» инструкции по технике безопасности. Он тогда подписал ознакомление. Бумага была теплой и влажной, как живая кожа.

— Ваша должность — оператор установки по экстраполяции тканей, — продолжал председатель, и его кадык дернулся, выпуская струйку пара. — Вы будете работать с Экспонатом.

— Простите, — Йозеф поднял руку. Он знал, что перебивать невежливо, но от одной мысли о новой работе у него начало сводить зубы. — Что такое Экспонат?

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что Йозеф услышал, как в его собственном позвоночнике что-то перекатывается с влажным хрустом. Смазанные лица двоих членов комитета повернулись к нему одновременно, и на миг Йозефу показалось, что под их воротничками копошится нечто тонкое и щупальцеобразное, но, возможно, это была просто складка рубашки.

— Экспонат, — медленно произнес председатель, и голос его стал глуше, будто источник звука уходил вглубь колодца, — это живой организм, который мы нашли в образцах грунта с Титана. Он поддается экстраполяции. Мы можем заставить его расти. Внутри него. Вы будете сидеть внутри него и следить, чтобы он рос внутрь.

Первая смена длилась четырнадцать часов. Камера, где стоял Экспонат, была похожа на пустой аквариум из матового стекла, но стоило Йозефу войти, как свет погас, и стены стали прозрачными. Организм напоминал печень гигантского доисторического ящера, но более сложную. Она висела в центре комнаты на металлических тросах, пульсируя в ритме, который не совпадал с ритмом сердца Йозефа. Он отметил это как первое нарушение — когда его пульс дважды пытался подстроиться под ее пульс, но безуспешно: биение Экспоната было сложным, как будто внутри билось два сердца с разницей в полтакта.

Работа оказалась чудовищно скучной. Нужно было смотреть на монитор, где отображался график осмотического давления, и если кривая уходила за красную черту, нажимать кнопку «Стабилизация». На третий день Йозеф заметил, что кнопка не просто нажимается. Она чуть заметно вздрагивала под пальцем, а потом на кончике пальца оставался едва различимый налет, похожий на сероватую слизь. Он вытер палец о халат, но слизь не исчезла. Она впиталась.

— Это нормально, — сказала женщина-контролер, когда он позвонил в диспетчерскую. Ее голос шелестел, как сухие крылья бабочки. — Организм выделяет биокомпенсатор. Вы ведь подписали допуск на биокомпенсацию. Смотрите параграф 47-А.

Йозеф полез в инструкцию. Параграф 47-А гласил: «Оператор обязуется принимать выделяемый организмом биокомпенсатор на слизистые оболочки и открытые участки кожи. Отказ от биокомпенсации приравнивается к саботажу». Он не помнил, чтобы подписывал этот параграф. Но подпись стояла. Она была выполнена чернилами, которые пахли эфиром и имели бурый оттенок, как засохшая кровь. Наверное, он просто устал и забыл.

На пятой неделе начались изменения. Сначала Йозеф почувствовал, что ему стало удобнее сидеть в кресле. Спинка будто сама подстроилась под изгиб позвоночника. Потом он заметил, что свет в камере стал теплее, хотя лампы не регулировались. А потом у него перестали идти часы. Механические, швейцарские. Они просто встали, хотя он заводил их утром. Йозеф поднес часы к уху. Внутри корпуса кто-то дышал. Тихо, влажно, и этот звук был точно таким же, как пульсация Экспоната.

— Вы входите в резонанс, — объяснил ему коллега, мужчина с лицом, на котором не было глаз, только две гладкие впадины, прикрытые стеклами очков. — Это норматив. Организм встраивает вас в свою архитектуру. К концу контракта вы станете частью его нервной системы. Это повышает точность экстраполяции на сорок процентов.

— Я не хочу становиться частью его нервной системы! — закричал Йозеф. Его голос сорвался на визг, и коллега отпрянул. — У меня есть жена! У меня есть кошка!

— Кошку придется усыпить, — спокойно сказал коллега. — Она может внести помехи в поле. И жена тоже. В параграфе 89-Е указано, что семейные связи снижают эффективность слияния. Нам придется аннулировать ваш брак.

Йозеф побежал в кабинет начальника. Но по дороге он понял, что не помнит, как выглядит его жена. В памяти осталось только смутное пятно, похожее на смазанный портрет. Он попытался представить ее лицо — и вместо этого увидел пульсирующую красную поверхность Экспоната. Йозеф в ужасе остановился. Он посмотрел на свои руки. Кожа на ладонях стала серовато-розовой, шершавой, как наждачная бумага, и если долго смотреть, казалось, что она слегка движется, перетекая с пальца на палец.

Председатель комитета ждал его. Теперь у председателя был рот. И очень много зубов. Они располагались в несколько рядов, заходя друг за друга, и каждый зуб слегка вибрировал, издавая тонкий, почти неслышный гул.

— Вы волнуетесь, господин Землер, — сказал председатель. Его кадык исчез. Вместо него на шее пульсировало нечто вроде жабр. — Напрасно. Вы прошли первичную фазу адаптации. Теперь назначим вам плановое вливание. Это ускорит процесс.

— Я отказываюсь! — выкрикнул Йозеф. — Я напишу жалобу, — выдохнул Йозеф, чувствуя, как слова царапают горло. — В высшую инстанцию. Я подам рапорт о нарушении моих прав.

Председатель улыбнулся. Это была странная улыбка — мышцы лица сокращались не в том порядке, словно он учился этому движению по инструкции, написанной на незнакомом языке. Ряды зубов блеснули в свете ламп, и Йозеф заметил: между ними застряли тонкие нити какой-то красноватой плоти.

— Высшая инстанция, — повторил председатель, смакуя слова, будто пробовал их на вкус. — Разумеется. У нас есть форма № 731-Г для подачи апелляций. Она хранится в архиве, в помещении 40-В. Пройдете по коридору, затем налево, потом направо, потом снова налево, потом вниз по лестнице, потом через гермодверь, потом...

Йозеф попытался запомнить маршрут, но уже на третьем повороте цифры смешались в голове, превратившись в липкую кашу. Он вышел в коридор. Лампы здесь горели тусклым, болезненным светом, и стены были покрыты тонкой паутиной трещин, которые, если присмотреться, складывались в узор, напоминающий кровеносную систему.

Он шел долго. Коридор тянулся бесконечно, сворачивая то влево, то вправо, но каждый поворот возвращал его в одно и то же место — к двери с табличкой «Архив 40-В». Йозеф открыл ее трижды. За дверью каждый раз оказывался один и тот же зал: бесконечные стеллажи, уходящие в серую мглу, и пахло там сырой землей и йодом.

На четвертый раз он решил не открывать дверь, а пойти прямо. Но стена перед ним вдруг стала мягкой, податливой, и Йозеф провалился в нее по плечо. Его рука коснулась чего-то теплого, ритмично пульсирующего, и он с ужасом понял: коридор — это тоже организм. Он шел внутри Экспоната. Или Экспонат был внутри него. Или все здание было единым телом, которое дышало, переваривало и росло.

— Вы заблудились, господин Землер, — раздался голос из стены. Голос женщины-контролера, но теперь он звучал из глубины, приглушенный, будто она говорила через слой живой ткани. — Это часто случается на стадии встраивания. Не волнуйтесь, вас найдут.

Йозеф дернул руку, пытаясь высвободиться, но стена сжалась вокруг запястья, словно кольцо мышц. Он почувствовал, как что-то тонкое, похожее на щупальца, обвивается вокруг пальцев, проникает под ногти, впивается в кожу. Было не больно. Было странно приятно — как будто тысячи маленьких язычков вылизывали его ладонь, и Йозеф с ужасом осознал, что ему это нравится.

— Нет, — прошептал он, но его голос прозвучал слабо, неубедительно, как у ребенка, который говорит «нет» матери, пытаясь отвернуться от ложки с горьким лекарством, но уже знает, что это бесполезно.

Щупальца проникли глубже. Йозеф почувствовал, как они движутся под кожей предплечья, ползут к локтю, к плечу. Одно из них замерло на мгновение у локтевого сустава, а затем ловко нырнуло под сухожилие. Комната поплыла перед глазами. Цвета стали насыщеннее, звуки — громче, запахи — резче. Йозеф вдруг услышал, как пахнет его собственная кровь: она пахла железом и чем-то сладковатым, гнилостным, как перезревшие фрукты.

— Хорошо, — сказал голос из стены. — Вы принимаете вливание. Это ускорит адаптацию.

— Я не давал согласия! — крикнул Йозеф, и его голос сорвался в хрип. Из горла пошла мокрота, соленая на вкус, с металлическим привкусом.

— Согласие подразумевается, — ответил голос. — Вы подписали контракт. Вы приняли пропуск. Вы вошли в здание. Каждое действие — это согласие. Так написано в параграфе 1, пункте «ноль». Читали?

Йозеф не читал. Он знал, что там написано нечто иное, но слова ускользали от него. Вместо них в голову лезли другие образы: пульсирующая поверхность Экспоната, графики осмотического давления, смазанные лица членов комитета. Он понял, что забыл лицо своей матери. Он попытался вспомнить — и увидел вместо него большое, влажное, розовое нечто, покрытое сеткой капилляров. Мать стала частью Экспоната.

— Я хочу уйти, — сказал Йозеф тихо, почти неслышно. Щупальца уже добрались до его шеи, проникали под кожу вдоль позвоночника, соединялись с нервными окончаниями. Было больно, но боль эта приходила откуда-то издалека, как радиопомехи на старой волне.

— Ваша должность — оператор. Оператор не может покинуть установку до завершения цикла. Цикл завершается, когда вы становитесь неотличимы от интерфейса. Это займет еще три недели. — Спокойно ответил голос. — Или, — голос сделал паузу, — может быть, вечность. Мы еще точно не установили, как работает время внутри системы.

Йозеф закрыл глаза. Под веками было темно, но эта тьма тоже пульсировала. Он попытался представить себе небо, траву, облака — но видел только бесконечные стеллажи с папками и слышал мерный, влажный звук, с которым ползли щупальца.

Когда он открыл глаза, он стоял в камере перед Экспонатом. Его рука лежала на пульте управления. Но пальцы уже не нажимали кнопки — они срослись с панелью, кожа на ладонях слилась с пластиком, превратившись в единую, чуть влажную поверхность. Йозеф попытался отдернуть руку — и не смог. Ее не было. Было только продолжение пульта, теплое и живое, которое тянулось от запястья к мониторам, вплетаясь в провода и кабели.

— Вы подключены, — сказал председатель. Он стоял в дверях, и теперь у него были не только глаза, но и три дополнительных отверстия на лбу, из которых сочилась прозрачная жидкость. — Поздравляю. Уровень адаптации — семьдесят процентов. Еще немного, и вы перестанете задавать вопросы.

— Какие вопросы? — спросил Йозеф. Губы плохо слушались. Они стали толстыми, бесформенными, как у сомнамбулы.

— Все вопросы, — улыбнулся председатель. — И тогда вы станете счастливы. Как мы все. Как Экспонат.

Йозеф посмотрел на Экспонат. Организм пульсировал ровно, спокойно, и Йозеф вдруг понял, что его собственное сердце бьется в том же ритме. Пульс совпал. Он чувствовал, как Экспонат дышит, как перетекают в нем жидкости, как он думает — Эта мысль пришла не из головы. Она пришла откуда-то из грудины, из того места, где щупальца срастились с позвоночником. Йозеф понял, что Экспонат не просто пульсирует. Он мыслит. Медленно, тягуче, как патока, текущая по стеклу. Его мысли были чужими, но они заполняли череп Йозефа, вытесняя собственные, как вода вытесняет воздух из тонущего корабля.

— Ты больше не один. — подумал Экспонат. Или это подумал Йозеф? Он уже не различал.

— Я не хочу, — прошептал он, но губы не шевельнулись. Они были парализованы, как и все лицо. Только глаза еще двигались, бегая по комнате в поисках выхода. Но выхода не было. Дверь, через которую вошел председатель, исчезла. Стены стали гладкими, розоватыми, влажными — такими же, как поверхность Экспоната.

— Ты часть меня, — продолжала думать сущность. — Ты всегда был частью меня. Ты просто забыл. Все забывают. Это нормально.

Йозеф попытался вспомнить, кем он был до того, как пришел в Лабораторию. В памяти всплывали обрывки: женщина с каштановыми волосами, запах кофе по утрам, шершавый язык кошки, трущийся о ладонь. Но образы таяли, как снежинки на теплом стекле, оставляя только влажные разводы. Женщина превратилась в пульсирующее пятно. Кошка — в комок серой слизи. Кофе пах теперь йодом и формалином.

— Это ложь, — сказал Йозеф. Или подумал. Голосовые связки уже не работали. Я был человеком. У меня была жизнь.

— Была, — согласился Экспонат. — Была. Теперь есть я. И ты. Мы.

Председатель подошел ближе. Теперь у него не было лица в привычном понимании — только гладкая, розовая поверхность, на которой проступали и исчезали черты, как рябь на воде. Он наклонился к Йозефу, и из его рта — или того, что было ртом — вырвалось теплое, влажное дыхание, пахнущее перегноем.

— Вы больше не Йозеф Землер, — сказал председатель. — Вы — узел 734-К-1. Поздравляю с повышением. Ваш предшественник вышел на пенсию. Он теперь часть фундамента.

Йозеф хотел закричать, но из горла вырвался только булькающий звук. Он почувствовал, как щупальца проникают глубже, в самый центр его мозга, туда, где хранились воспоминания, личность, страх. Они не уничтожали их — они переваривали, встраивали в себя, делая частью общей сети.

— Не бойся, — подумал Экспонат. — Боль пройдет. Останется только покой. Ты будешь видеть все, что вижу я. Ты будешь слышать все, что слышу я. Ты станешь бессмертным.

— Я не хочу бессмертия, — подумал Йозеф в ответ, и эта мысль была последней, которая принадлежала только ему.

— Хочешь, — ответил Экспонат. — Все хотят. Просто не знают об этом.

Свет в комнате погас. Но Йозеф продолжал видеть — не глазами, а всей поверхностью тела, которое теперь было не телом, а частью огромного, пульсирующего организма. Он видел коридоры лаборатории, где другие операторы сидели перед мониторами, срастаясь с креслами. Он видел архив, где папки на стеллажах дышали, как живые. Он видел фундамент здания, где в бетон были вплетены кости и сухожилия его предшественников.

Он видел все. И это было невыносимо.

— Привыкнешь, — успокоил Экспонат. — Все привыкают. У нас есть вечность.

Йозеф попытался вспомнить имя женщины с каштановыми волосами. Вместо имени в памяти всплыло число: 734-К-1. Он попытался вспомнить, как звучит ее голос. Вместо голоса он услышал мерный гул вентиляции, который был похож на дыхание гигантского легкого.

— Кто я? — спросил он. Вслух или мысленно — уже не имело значения.

— Ты — функция, ты — процесс. Ты — часть целого. И этого достаточно. — ответил Экспонат.

Где-то в глубине здания, в комнате без окон и дверей, замигал зеленый индикатор на панели управления. Автоматический голос, лишенный эмоций, произнес:

— Уровень адаптации узла 734-К-1: девяносто девять целых девять десятых процента. Интеграция завершена. Начинается фаза расширения.

Экспонат дрогнул. Его поверхность покрылась рябью, а затем начала медленно, неумолимо расползаться по стенам комнаты, впитывая в себя пластик, металл, стекло. Он рос. Он всегда рос. И теперь, когда Йозеф стал его частью, он мог расти быстрее.

В кабинете председателя на столе зазвонил телефон. Трубку подняли. Голос на том конце провода был сухим, официальным, как скрип бумаги.

— Комитет по биологической адаптации требует отчет о расширении периметра. Каковы прогнозы?

Председатель посмотрел на стену своего кабинета. Она уже не была белой. Она стала розовой, влажной, и по ней пробегала едва заметная пульсация.

— Прогнозы благоприятные, — ответил он. — К концу квартала мы выйдем за пределы здания. К концу года — за пределы города. Экспонат голоден.

— Отлично, — сказал голос в трубке. — Продолжайте в том же духе.

Председатель положил трубку. Его пальцы оставили на ней влажные следы, которые быстро впитались в пластик, став частью общей массы.

Где-то глубоко внутри Экспоната, в темноте, где не было ни света, ни звука, ни времени, Йозеф Землер пытался вспомнить, как пахнет дождь. Но вместо запаха дождя он чувствовал только соленый, металлический привкус крови, которая текла по бесчисленным каналам огромного тела.

— Не пытайся, дождя больше нет. Есть только мы. — сказал Экспонат.

И Йозеф перестал пытаться.