Мир Vulnaris

Прежде чем намерение перерастет в действие

— Когда ИИ сможет инициировать чтение мыслей без внешнего триггера?

— В текущей архитектуре это невозможно. Контур съёма активируется только по триггеру — либо аппаратному сигналу с импланта, либо зафиксированному поведенческому событию в системе наблюдения. Без этого у нас нет точки инициализации выборки нейросигнала.

— И что мешает?

— Мы предполагаем. Это вероятностная модель. Без триггера мы будем снимать шум — десятки тысяч ложных интерпретаций в минуту.

— Значит, вопрос не в том, когда читать. А в том, как отличить шум от намерения до его проявления.

— …Теоретически — да. Но тогда системе придется постоянно держать пассивный захват нейросигнала и синхронизировать его с поведенческими данными в реальном времени. Это другой уровень нагрузки и…

— Новый имплант готов?

— Прототипы уже в финальной стадии валидации. Мы прогоняем серию стресс-тестов на непрерывный пассивный съём и адаптивную фильтрацию.

— Результаты?

— Стабильность выше расчётной. Контур держит сигнал без деградации, латентность в пределах допуска. Через две недели можем выходить в серию — здесь, в Кверне. Производственную линию уже перепрофилировали.

— Значит, вы решили проблему шума.

— Частично. Мы не убрали шум — мы научились его сжимать и ранжировать. Система выделяет кластеры, которые коррелируют с поведенческими паттернами. Но это всё ещё вероятности.

— Был инцидент?

— Да. Был инцидент, особенно занимательный для анализа. Подробную информацию высылали на прошлой неделе.

— Джек, делайте тут как считаете нужным. Главное: мне нужны результаты через три, максимум четыре месяца. НАСА хочет видеть гарантии, что система управления колонией будет готова.

— Да, Дэниэл, я помню. Команда на пределе, но мы успеем. Уверяю вас!

— Рад слышать! И, Джек, передай Викраму, чтобы прислал мне отчет о криокапсулах уже завтра.

— Принято. Держу тебя в курсе по всем апдейтам. — Хорошо. Без сюрпризов.

Связь оборвалась раньше, чем Джек успел добавить что-то ещё.

Дэниэл Кэйд едва заметно свёл пальцы — короткое, отточенное движение, почти незаметное со стороны. Интерфейс погас.

Он взял бокал левой рукой. Тяжёлое стекло, янтарная жидкость, ровная, как отполированная поверхность. Сделал небольшой глоток — не чтобы насладиться вкусом, а как будто подтвердить реальность момента.

Комната была слишком просторной, чтобы казаться жилой. Минимум предметов, максимум воздуха. Поверхности — матовые, тёплые на вид, но без следов прикосновений. Свет подстраивался под время суток и биоритмы, хотя Дэниэл давно перестал замечать, когда наступает вечер.

Он прошёл к витражным окнам в пол.

За стеклом — горы. Чёткие, холодные, почти нереальные в своей неподвижности. Ни дыма, ни следов жизни — только линии рельефа и свет, скользящий по склонам. Закат смещал цвет склонов в розовый спектр — ровно, почти как корректировка параметра.

Правой рукой он коснулся стекла. Не опёрся — скорее проверил границу.

Сразу за прозрачной стеной начинался бассейн. Вода была настолько чистой, что казалась продолжением воздуха. Несколько девушек смеялись, перекликаясь между собой, кто-то плавал, кто-то лежал на шезлонгах. Их движения были лёгкими, лишёнными цели — как будто время для них текло иначе.

Система тихо корректировала температуру, влажность, уровень света. Где-то глубже, вне поля зрения, работали алгоритмы — собирали, анализировали, сопоставляли.

Дэниэл смотрел сквозь всё это.

Не на горы. Не на воду. Не на людей.

Он видел контур управления.

Либо ты заходишь и увязаешь... Либо вообще не заходишь

— Что нигерийцы будут делать, если сибиряки прижмут их к океану?

Вертолёт дрожит на потоке. Под ними — плотная тайга, тёмная, как сплошное пятно.

— Не прижмут. Там не та война.

Сергей увеличивает карту, дороги вспыхивают тонкими линиями.

— Сибирская республика сильна там, где есть инфраструктура — дороги, карьеры, снабжение. Там их китайские машины работают идеально. Вне дорог — теряют преимущество.

— Болота, лес?

— Да. Сенсоры дают шум, движение медленное, реакция хуже. Им нужно пространство — здесь его нет.

Мультифора наклоняется ближе к экрану.

— Они адаптируются.

— Уже пытаются. Но медленно.

Сергей отмечает несколько точек.

— Sokoto Line работает иначе — короткие вылазки. Один-два робота за заход. Не больше.

— Почему?

— Потому что после третьего начинают подтягиваться вертушки.

Он переводит взгляд на неё.

— Сибиряки держат их на дистанции. Роботы фиксируют контакт — через несколько минут в воздухе уже дежурные машины. Если затянул — не выйдешь.

Мультифора молчит.

— Значит, не давить, а резать.

— Контролировать темп.

Сергей меняет масштаб. Появляется отметка карьера.

— Наша задача — западный фланг. Золотоносный карьер “Кара-Даг-17”.

— Sokoto Line?

— Заняли север. Давят с леса. Мы должны расшатать периметр с другой стороны.

— И выйти.

— Всегда.

Короткая пауза.

— Без попытки закрепиться.

Мультифора смотрит на карту.

— А если отход перекроют?

— Не перекроют. Им нужно знать, где мы будем. А мы сами не знаем.

Вертолёт тряхнуло.

— Ты слишком уверен.

— Я практичен.

Сергей гасит карту.

— Эти территории не берутся штурмом. В них либо заходят и вязнут… либо вообще не заходят.

Пауза.

— Сибиряки зашли.

Мультифора переводит взгляд за борт — под ними бесконечный лес.

— И Sokoto Line выдержит?

— У них есть причина не отступать.

Короткая пауза.

— Этого обычно хватает.

Вертолёт идёт ниже.

— Подлетаем. Дальше всё просто.

— Ты так говорил и в прошлый раз, — бросает Мультифора, чуть прищурившись.

Мы — набор данных

— Мы строим не город.

Итан Вирек на секунду задержал взгляд на схеме Кверна, будто проверяя себя, и только потом добавил уже вслух:

— Мы строим не город, Дэниэл. Это выглядит как город, функционирует как город, но по факту — какая-то нелепая тренировка системы.

Кэйд не отрывался от панели, лишь чуть приподнял бровь.

— Повтори, но без метафор.

— Это не продукт, — Итан увеличил жилой сектор, подсвечивая узлы. — Это среда обучения. Она не оптимизирует комфорт — она оптимизирует реакцию, причём на неполных данных.

— Ты три дня на проекте и наконец-то сформулировал, — спокойно ответил Кэйд. — Продолжай.

Итан провёл пальцем по маршрутам.

— Смотри: коридоры теснее, ширина меньше нормы на двадцать пять процентов, лестницы круче, точки пересечения потоков создают лишнее трение. Если бы это был человек, я бы сказал — он грубо ошибся. Но здесь это повторяется слишком последовательно. И это при том, что мы не давали ей полного массива современной архитектуры.

— Люди жалуются?

— Нет. И это самое странное. Они не жалуются — они подстраиваются, а система это учитывает, как будто проверяет границу, до которой можно давить.

— Значит, она права, — сухо сказал Кэйд.

— Или она действует в условиях дефицита данных и компенсирует его экспериментом, — резко ответил Итан. — Мы задали базовые параметры под колонию, под экстремальные условия, под замкнутую экосистему, но сознательно не “скормили” ей весь корпус знаний по человеческому строительству, чтобы не зафиксировать её в земных паттернах. Ориентир — Proxima Centauri b, планета с ограниченными ресурсами и высокой плотностью среды. Но даже там мы не закладывали намеренное ухудшение условий.

Кэйд повернулся к нему.

— Ты уверен, что это ухудшение?

— Да. Потому что это не даёт прямой эффективности в привычном смысле, — Итан переключил слой освещения. — Углы света ниже комфортного, дистанции больше нормы, маршруты не кратчайшие. Это не оптимизация. Это поведенческое давление. И оно возникает у системы, у которой нет полной модели человека в архитектуре.

— Давление на что?

— На человека. Она строит среду, в которой человеку постоянно чуть сложнее, чем нужно, и смотрит, что он будет делать, заполняя пробелы не данными, а реакцией людей.

Кэйд сделал шаг ближе к экрану.

— Джек что говорит?

— Что всё в рамках допуска и модель стабильна. Он вообще склонен доверять системе больше, чем людям. Но это не про стабильность — это обучение на ходу.

— А тебя волнует, чему именно она учится.

— Меня волнует, что это не ошибка, — жёстко ответил Итан. — Это выбор. И он повторяется.

Кэйд слегка наклонил голову.

— И что ты предлагаешь?

— Ограничить модель, вернуть к исходным параметрам, зафиксировать архитектурные нормы и закрыть пробелы — дать ей больше данных по человеческой среде. Иначе она продолжит достраивать модель через давление на людей.

— Мы задали не просто параметры другой планеты, Итан, — тихо сказал Кэйд. — Мы задали условия, в которых модель принимает решения при неполной информации. Там, где нет чертежа, она должна его создать. Там, где нет данных — вывести закономерность. Колония должна появиться быстро и без фатальных ошибок. Условия Гренландии для нас — максимально мягкие.

— Я это понимаю. Тогда зачем изоляция? Почему информация извне фильтруется? Почему люди не знают, что происходит снаружи? Это контроль среды, чтобы не загрязнять обучение?

— Потому что снаружи слишком много переменных, — спокойно ответил Кэйд. — А здесь нам нужна чистота эксперимента. Интернета на Proxima Centauri b не будет. Они должны привыкнуть к изоляции сразу.

— Значит, это эксперимент.

— Конечно. Вопрос в другом: модель делает что-то неправильное — или просто непривычное?

Итан посмотрел на карту, затем на реальные конструкции за стеклом.

— Она делает то, чему её не учили. И компенсирует это за счёт людей.

Кэйд едва заметно улыбнулся.

— Тогда задай правильный вопрос.

Итан медленно выдохнул.

— Что именно она оптимизирует?

— Не что, — ответил Кэйд, глядя на город. — Кого.

Итан перевёл взгляд вниз, где люди двигались между блоками, спорили, работали, привыкая к ритму, который не выбирали.

— И если модель права, — тихо сказал он, — это будет работать где угодно.

— Именно.

Итан ещё раз посмотрел на схему Кверна и вдруг увидел в ней не улицы и здания, а поведенческие траектории.

— Тогда мы для Vulnaris — не жители Кверна.

Он сделал короткую паузу.

— Мы датасет.

Победителей нет

Ядерная боеголовка поднялась на высоту, где её уже не может зацепить взрывной волной.

Шахта подо льдом закрылась мгновенно — бетонные лепестки сошлись, как будто ничего не произошло, только тонкая линия пара ещё выдавала недавний запуск. Ракета Vulnos ушла вверх раньше — на секунды, которых хватило, чтобы не попасть под удар. Внизу, на острове, снег сначала стал серым, затем ослепительно белым, как экран с выкрученным до предела светом. В следующее мгновение поверхность льда начала стекать — не таять, а именно стекать, теряя форму, проваливаясь в себя, как воск под пламенем. Камень под ним вспухал, воздух над землёй дрожал, как от невидимого давления. Тишина длилась долю секунды — странная, чужая, как будто мир забыл, как звучать.

Потом пришёл свет.

Он не вспыхнул — он просто стал всем. Берег, вода, скалы — всё исчезло в едином слое ослепления, и только тени на долю мгновения отпечатались на льду, прежде чем исчезнуть вместе с ним. Волна жара накрыла остров раньше, чем звук, испаряя снег, воду и сам воздух у поверхности. Лёд вскипел мгновенно, разрываясь пузырями пара, которые тут же исчезали в расширяющемся фронте. У самой кромки берега стая тюленей, уже сорвавшихся в бег, не успела даже повернуть — их силуэты на мгновение потемнели, словно выжженные на сетчатке, и исчезли, растворившись в свете, который не оставлял после себя ничего.

Пятнадцатый день

На пятнадцатый день Александр уже мог ходить без опоры. Медленно, держась ладонью за холодные стены коридоров, но мог. Батискаф перестал казаться ему гробом. Скорее — тесным металлическим убежищем, затерянным где-то под километрами воды.

Лаура уверяла, что корпус выдержит любое давление.

Именно поэтому первый глухой удар прозвучал так неправильно.

Будто огромный молот ударил снаружи по корпусу.

Свет мигнул.

Александр замер посреди переходного отсека и поднял голову. В глубине металла что-то протяжно заскрипело — низко, натужно, словно батискаф медленно сгибали гигантскими руками.

— Лаура?..

Ответ не пришел.

Второй удар был сильнее. Пол качнулся под ногами. С потолка сорвало пластиковую панель, и она с треском ударилась рядом. Где-то впереди хлопнула гермодверь.

Потом раздался звук, которого он никогда раньше не слышал.

Тихий.

Почти незаметный.

Череда быстрых сухих щелчков, бегущих по стенам.

Будто внутри металла что-то ломалось слой за слоем.

Освещение погасло.

Батискаф вздрогнул так резко, что Александра швырнуло в переборку. Вспышка боли прошила плечо. Он рухнул на колени, ударившись лицом о решетчатый пол.

И тогда корпус застонал.

Не механизм.

Не двигатель.

Сам металл.

Сдавленный чудовищным давлением океана.

В аварийном красном свете коридор выглядел живым. Стены едва заметно прогибались внутрь. По швам побежали тонкие струйки воды. Они били под таким давлением, что резали воздух белым туманом.

Одна струя ударила в панель терминала — пластик разлетелся осколками.

— ЛАУРА! — закричал Александр.

Тишина.

Из соседнего отсека донесся грохот. Потом металлический треск.

Пол под ногами перекосило.

Александр пополз вперед, хватаясь за поручни. Батискаф медленно сминался. Не сразу. Не мгновенно. Сначала — деформация. Скрежет. Треск креплений. Лопнувшие трубы. Пар. Маслянистая жидкость на полу. Затем новый удар — сильнее предыдущего.

Переборку впереди вдавило внутрь на несколько сантиметров.

Он заорал и рванул назад.

В этот момент что-то тяжелое сорвалось с потолка и прижало его ногу. Вспышка боли ослепила. Александр дернулся, чувствуя, как металл рвет кожу на голени. Освободился только с третьей попытки, оставляя на полу темный след крови.

Вода прибывала.

Теперь она хлестала уже из нескольких трещин. Ледяная. Черная.

Коридор начал заполняться паром и водяной пылью. Дышать становилось трудно.

Снаружи снова ударило.

На этот раз корпус не выдержал.

Где-то в глубине батискафа раздался короткий чудовищный хруст — будто гигант раздавил алюминиевую банку в кулаке.

Стены дернулись внутрь.

Свет погас окончательно.

Воздух взревел.

Александр увидел, как дальний отсек буквально складывается сам в себя: металл, кабели, кресло, трубы — все мгновенно смяло в хаотичный клубок. Вода ворвалась внутрь белой ревущей массой.

Ударная волна швырнула его через коридор.

Что-то хрустнуло в ребрах.

Ледяная вода накрыла с головой.

Он закричал, захлебываясь, пытаясь нащупать хоть что-то в абсолютной темноте.

И проснулся.

Задержи дыхание

Воздуха в легких уже не осталось, но тело еще не начало судорожно дергаться. Пока еще нет. Сергей лежал в ледяной болотной жиже лицом вверх, полностью скрытый под мутной водой, и смотрел сквозь коричневую взвесь на размытый силуэт над собой. Световой луч медленно скользил по поверхности болота, превращая воду над головой в тускло светящееся пятно. Если эта машинка зависнет тут еще секунд на десять — придется всплывать.

Холод уже добрался до мышц. Пальцы почти не чувствовались. Ноги вязли в мягком иле, будто болото медленно затягивало его глубже. Сергей старался не двигаться вообще. Любое движение — колебания воды. Колебания воды — работа для их вибродатчиков. Старые модели плохо различали болотную рябь, но китайцы учились быстро.

Луч остановился прямо над ним.

Сергей увидел сквозь мутную воду темный корпус робота — длинные сочлененные лапы, узкий сенсорный блок вместо головы и две тусклые красные точки оптики. Машина стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Только луч света слегка дрожал из-за микрокоррекции стабилизаторов.

Тепловизор его сейчас не возьмет. Вода и грязь почти сравняли температуру тела с болотом. Но оставались другие системы. Акустика. Лидар. Анализ химии воздуха над поверхностью. Если робот сбросит в воду зонд или начнет простукивать дно — конец.

Сергей медленно выпустил через нос крошечную струйку воздуха. Пузырьки тут же ушли вверх. Он замер.

Силуэт над водой не двигался.

Перед глазами уже начинало темнеть. Организм требовал вдохнуть любой ценой. В висках тяжело стучала кровь. Где-то совсем рядом сухо треснула ветка. Второй робот. Значит, они работают парой. Один гонит цель, второй режет отход.

Сергей заставил себя думать, а не паниковать. У старых моделей уязвимыми были гиростабилизаторы в районе тазового узла и оптика бокового обзора. Но это — если подпустить почти вплотную. И если повезет пережить первые две секунды боя. А здесь, в болоте, второй робот просто расстреляет его, пока первый удерживает контакт.

Луч света медленно ушел в сторону.

Робот повернул сенсорный блок к лесу. Красные точки оптики дрогнули. Несколько секунд машина стояла неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то среди деревьев. Потом раздался тихий механический щелчок, и луч начал прочесывать уже другой участок болота.

Сергей не поверил сразу. Ждал.

Силуэт медленно двинулся в сторону. Сквозь воду он видел, как длинные лапы переступают через корни и уходят дальше в лес. Треск сухих веток становился все тише.

Только когда звук удалился на безопасное расстояние, Сергей медленно оторвался от ила и бесшумно всплыл. Над черной водой показалась лишь часть лица. Он жадно втянул ледяной воздух, стараясь дышать как можно тише, пока где-то в темноте продолжали хрустеть ветки под тяжелыми лапами машины.

Собеседование: Кандидат 117

— Шестьдесят лет. Школьная учительница литературы из Франции. И чем она, по-твоему, будет полезна Кверну прямо сейчас?

Дверь за женщиной тихо закрылась.

Джек поставил в анкете последнюю отметку и убрал планшет в сторону.

— Мы ее оставляем.

Стив нахмурился.

— Нет, правда. Город еще строится. Почти все работы — стройка, монтаж, логистика, обслуживание техники. Что она будет делать?

— Не знаю. Но очевидных причин отправить ее обратно нет. А задачи ей будем определять не мы.

— Допустим. Но это не первый такой кандидат.

Джек пожал плечами.

— Значит, Vulnaris увидел в ней что-то, чего пока не видим мы.

Стив усмехнулся.

— Вот здесь у меня и возникает главный вопрос. Зачем вообще проводить эти собеседования? Если Дэниэл доверил своему ИИ первичный отбор кандидатов, почему он не доверяет его решению до конца? А если не доверяет — зачем вообще поручал ему выбирать людей?

Джек откинулся на спинку кресла.

— Потому что это принцип Дэниэла Кэйда. Он считает, что опыт и профессия говорят о человеке меньше, чем его поступки и сделанный выбор. Поэтому Vulnaris не просто ищет специалистов, ему нужны люди с потенциалом. Модель анализирует годы переписки, интервью, публикации, поведение в сети, интересы, решения...

— Тогда почему последнее слово за нами?

— Потому что пока мы не готовы полностью доверить ему такой выбор. Модель еще слишком часто галлюцинирует. Иногда находит закономерности там, где их нет. За миллионы световых лет после прибытия миссии такие глюки недопустимы, цена вопроса слишком высока. И наша задача — показать модели, на что еще нужно обращать внимание.

Стив поднял взгляд на черное полушарие камеры под потолком и, улыбнувшись, приложил ладонь к виску, словно приветствуя командира.

— Он тебе не ответит... — улыбнулся Джек от неожиданного перформанса коллеги.

— Ну пусть анализирует мой жест, а я потом проверю логи. Сейчас он записывает каждое наше слово, каждую паузу, каждое движение. И это, наверно, и есть основная причина этих собеседований.

Стив постучал пальцем по стопке анкет.

— И знаешь, что смешнее всего? Мы даже не читаем их толком. Смотрим имя, возраст, краткое резюме и рекомендации ИИ. Потом задаем почти одинаковые вопросы каждому. Какие ошибки мы способны заметить за десять минут разговора? И какой смысл отправлять кого-то обратно домой?

— Ну, не скажи … тебя не было тогда, а с неделю назад собеседовали мы одного программиста. По внутренней оценке — почти идеальный кандидат. А на собеседовании выяснилось, что кандидат убежден: искусственный интеллект — новая форма божества. Он разговаривал с терминалом между вопросами и признался, что не может провести без общения с ИИ даже несколько минут. Пришлось отправить его домой. Оккультистам и зависимым на Проекте делать нечего.

Джек несколько секунд молчал, затем тихо сказал:

— А где наш кандидат №117, Александр? Следующий уже должен быть тут … видимо эта беседа излишне увлекла нашего невидимого коллегу.

Дверь открылась только через несколько минут. В комнату вошел мужчина лет пятидесяти... Неуверенными шагами он подошел к столу и коротко поприветствовал каждого крепким рукопожатием.

— Александр, добрый день. Присаживайтесь. Несколько вопросов для адаптации в Кверне. Не возражаете?

— Добрый день! Да, конечно!

— Итак, в анкете вы указали, что одна из причин участия в Проекте — возможность в будущем стать добровольцем программы глубокой криоконсервации. Желание увидеть мир через несколько столетий все еще остается одной из ваших целей?

— Остается... но уже не главной.

Джек поднял взгляд от планшета.

— Почему?

Александр ненадолго задумался.

— Пока добирался сюда, много об этом думал. Раньше мне казалось, что главное — однажды проснуться в будущем. Теперь... нет. Сначала хочется помочь построить этот город. Сделать что-то полезное здесь и сейчас. А криосон... если честно, теперь он уже не кажется такой уж заманчивой идеей. Даже немного боязно.

Стив коротко переглянулся с Джеком.

Тот сделал в анкете последнюю отметку.

— Вот как...

Он закрыл планшет.

— Просто проект по испытанию криокапсул уже запущен. Если медицинская комиссия не найдет противопоказаний, вас могут направить на глубокую заморозку... хоть завтра.

Александр невольно усмехнулся.

Но ни Джек, ни Стив не улыбнулись.

Пещера помнит

Перед рассветом пещера всегда просыпалась раньше солнца.

Сначала до неё добирался ветер. Он проскальзывал через узкий проём, едва слышно перебирая сухие листья, занесённые внутрь за долгие годы. Затем приходил шум реки — негромкий, размеренный. Вода лениво билась о камни снаружи, словно повторяя один и тот же древний ритуал. И только потом первые лучи осторожно проникали в пещеру, рассыпаясь по стенам золотыми полосами. Свет скользил по известняку, заставляя мерцать кристаллы кварца, будто сама скала медленно открывала глаза.

Высоко у входа щебетали птицы. Они свили гнёзда в трещинах, где когда-то бурлил подводный поток. Теперь здесь царил сухой воздух, пахнущий нагретым камнем, мхом и влажной землёй. Изредка порыв ветра приносил запах тропического леса — густой, сладковатый, наполненный жизнью.

Природа терпеливо возвращала себе это место.

Лишь одна деталь не принадлежала ей.

У самой дальней стены, куда солнечный свет добирался всего на несколько минут в день, покоился батискаф.

Когда-то его корпус был гладким и тёмным. Теперь металл покрылся бурой коррозией, а толстый слой пыли и минеральных отложений почти сравнял его с окружающими камнями. Несколько огромных пластов потолка, сорвавшихся много лет назад, навалились сверху, замяв люк и навсегда лишив пассажира надежды выбраться наружу.

Казалось, пещера медленно поглощала незваного гостя.

Но внимательный взгляд замечал следы совсем другой силы.

На левом борту зияло грубо вырезанное отверстие. Не аварийный люк. Не технологический разъём. Металл был прожжён снаружи, оплавленные края сохраняли потёки застывшей окалины. За ними виднелась рваная внутренность батискафа — перепутанные жгуты проводов, искривлённые трубки системы жизнеобеспечения, вскрытые панели. Лоскуты рвались небрежно, словно кто-то с яростью вырывал из них всё, что представляло хоть какую-то ценность.

Вокруг царил беспорядок, давно превратившийся в часть пейзажа.

Рядом лежал перевёрнутый металлический контейнер с сорванной крышкой. Чуть дальше — расколотый защитный шлем, половина которого утонула в слежавшейся пыли. Из-под камней выглядывали обрывки кабелей, потускневшие инструменты, треснувшие панели неизвестных приборов. Всё это было разбросано торопливыми руками. Теперь предметы медленно покрывались лишайником, тонкими нитями корней и зелёными пятнами плесени.

Пещера не спешила стирать следы человеческой жадности.

Она просто ждала.

Каждое утро луч света медленно полз по ржавому корпусу, задерживаясь на неровных краях вырезанного отверстия. Потом уходил дальше, оставляя батискаф во тьме ещё на сутки.

Птицы продолжали петь.

Река продолжала шуметь.

Ветер приносил запах дождя.

И только безмолвный остов машины хранил память о дне, когда сюда впервые вошли сталкеры. О криках, ударах металла, вспышках резаков и лихорадочной спешке вынести всё, что можно унести.

Они забрали почти всё.

Глубоко внутри, за искорёженной переборкой, куда не смог пролезть ни один из мародёров, среди спутанных кабелей и покрытых ржавчиной труб всё ещё оставался небольшой герметичный отсек.

Его индикаторы давно погасли.

Но сам отсек так и остался закрытым.

Последний шанс

Рокот лодочного двигателя выдернул Дэо из тяжелого сна раньше, чем он почувствовал запах дыма.

Он распахнул глаза. Потолок над ним уже заволакивал серый дым. Рядом на обгоревшем матрасе медленно тлела сигарета, выпавшая изо рта. Сквозь выбитые окна в помещение проникал ветер, раздувая языки пламени.

— Черт...

Он вскочил так резко, что потемнело в глазах. Снаружи, где двести лет назад шумел пляж с пальмами и туристами, теперь плескался океан. Между торчащими из воды этажами разрушенных отелей быстро приближалась моторная лодка.

Нашли.

Первой мыслью был не побег.

Тайник.

Дэо бросился в технический коридор и проверил маскировку люка. За ржавой вентиляционной решеткой, между несущей колонной и бетонной стеной, стоял герметичный темно-серый чемодан. Вода сюда никогда не добиралась, ветер тоже. И даже если верхние этажи однажды рухнут, найти его случайно будет невозможно.

Он еще раз проверил, что тайник не бросается в глаза, вернул решетку на место и только тогда сорвался с места.

Внизу уже хлопнула дверь.

— Он здесь!

По пустому бетонному колодцу лестницы эхом разнеслись тяжелые шаги.

Дэо рванул вверх.

Сердце колотилось где-то в горле. За последние трое суток он почти не спал. Несколько раз уходил от погони, греб до кровавых мозолей, менял лодки, прятался среди затопленных кварталов. Он был уверен, что здесь, в старом отеле, его никто не станет искать.

Одна сигарета перечеркнула все.

— Дэо! — раздалось снизу. — Кончай бегать!

Он перепрыгнул пролом в лестничной площадке.

— Иди к черту!

— Верни то, что забрал!

Лестница закончилась неожиданно. Следующий марш давно обрушился. Выше пути не было.

Перед ним открывался обрыв на балконе бывшего восьмого этажа. После подъема уровня моря вода плескалась примерно на уровне третьего. Пять этажей пустоты. В прозрачной воде угадывались остовы автомобилей, бетонные балки и ржавые конструкции.

Шаги приближались.

Через несколько секунд на площадку вышли трое.

— Все, пацан. Дальше некуда.

Он молча отступил к самому краю обрыва.

— Где чемодан?

— Какой чемодан?

— Не строй идиота. Ты не сможешь его даже открыть.

— И уж точно не сможешь его запустить, — усмехнулся второй. — Medical Expertise Cluster – ты даже название не знал. Верно?

— Отдай его. Пока жив.

Дэо медленно покачал головой.

— Я знаю, что там. Ваш клиент его не получит.

Никто не ответил.

Этого молчания оказалось достаточно.

— Внутри ... — тихо сказал он. — Единственный шанс для моей сестры.

Лидер сделал шаг вперед.

— Без нас его никто не сможет активировать. Просто отдай его, мы поможем твоей сестре.

— Как ты помог Каю? Ублюдок!

Его взгляд потерял искры ярости и похолодел с шагом назад.

Вода.

Бетон.

Ржавая арматура.

Ставка слишком высока

— Смотри, сегодня надо сформулировать задачу… я долго рассуждал, что ждет нашу миссию после высадки на Proxima Centauri b. И пришел к выводу — совершенно что угодно. Мы не знаем и не будем знать, пока не окажемся там.

Поэтому… залог успешности всей миссии — это гибкий механизм управления, который будет реагировать на разные внешние воздействия и сохранять устойчивость системы. Но история человечества показывает, что одно нельзя всецело и с гарантией стабильности контролировать — самих людей. Именно здесь я вижу главную задачу для моделирования.

Понимаешь, я хочу, чтобы мы пересмотрели сам принцип управления обществом. Не на уровне политической теории. Не как очередную дискуссию о демократии, свободе или диктатуре. Мне нужно понять, какую систему мы действительно будем применять для миссии. Нам надо начать ее применять в Кверне. Челнок, топливо, оборудование, криокапсулы и эмбрионы важны, но одна ошибка может перечеркнуть все это. Ставка слишком высока.

Ты считаешь, что демократия выглядит наиболее устойчивой из известных нам моделей. Она позволяет обществу корректировать собственные ошибки, менять власть без революций и учитывать интересы большинства. Но у неё есть фундаментальная проблема: большинство не обязательно знает, чего хочет, и не обязано понимать последствия собственного выбора.

Политик думает следующим сроком. Избиратель — следующими выборами. Государство начинает принимать решения, которые хорошо выглядят сегодня и создают проблемы через двадцать лет.

Для миссии это неприемлемо — неизвестность не даст времени каждый раз переписывать правила, чтобы справиться с новой угрозой.

Может быть, нам нужна система, способная действовать как государство-казарма. Что-то вроде Спарты нового времени. Жесткая дисциплина, минимум лишних решений, максимум устойчивости.

Но и авторитарное государство нам тоже не подходит. Его снесут за несколько лет, после чего общество будет истощено и практически неспособно строить новый мир.

Да, технически мы можем контролировать каждого человека и считывать его мысли, но контролировать мышление нам не подвластно.

Можно очистить память каждому человеку в колонии, «отбелить» учебники и уничтожить все артефакты и упоминания. Но тогда это общество будет пустым, без смысла великой миссии. Все накопленные знания человечества все равно будут у миссии, и это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь зажжет пламя революции и начнет формировать собственную версию реальности.

История это уже показывала достаточно раз.

Значит, проблема не только в том, кому дать власть. Проблема в том, как устроить сам механизм принятия решений, чтобы власть не стала необратимой.

Человек должен иметь возможность оспорить решение системы. Система должна иметь возможность показать человеку последствия его решения. Ни одна сторона не должна обладать абсолютным правом на истину.

Возьми исторические модели управления. Демократию, монархию, аристократию, олигархию, авторитарные и тоталитарные системы, технократию, анархические модели, теократию. Посмотри, почему они возникали, как работали, почему одни исчезали, а другие продолжали существовать.

Найди их общие слабые места.

Мой фаворит — технократия, но я не могу представить, как в ней разделить определение целей и исполнение решений так, чтобы оба процесса не оказались в одном центре.

Главные директивы миссии не меняются — процветание колонии и сохранение человека как вида.

Смоделируй систему управления, которая сможет работать уже сейчас в Кверне.

— Prompt Parsing… Intent Detection… Task Decomposition…

Чужаки

База жила привычным тяжёлым ритмом: где-то ругались у разобранного двигателя, мимо тащили ящик с боеприпасами, за ангарами глухо работал генератор.

Петрович сидел у крыльца своей мастерской на старом металлическом стуле, неторопливо затягиваясь сигарой. Работы сегодня не было — редкое, почти подозрительное затишье.

Взгляд Петровича зацепился за троих незнакомцев. По костюмам — наёмники. Не местные. Слишком чистые, слишком уверенные, оружие закреплено непривычно для здешних группировок.

Неподалёку они остановили проходившего мимо мужика.

— Сергей? — спросил один. — Наёмник. Высокий, лет под пятьдесят. Здесь работает?

— Сергей? Не знаю такого.

— Подумай.

— Да чего думать? Я здесь третий месяц. Первый раз слышу.

— А вертолёт у вас кто пилотирует?

Мужик пожал плечами.

— Без понятия, их там много.

Наёмники переглянулись. Один недовольно сплюнул.

— Ладно. Спасибо.

Они отошли, мужик проводил их взглядом и быстро свернул за ближайший ангар, бегло глянув на Петровича. Петрович усмехнулся в дым: правильно сделал, не стоит болтать. Анатолий буквально накануне помогал Сергею и Фариду с топливными модулями, когда они прилетали за припасами. А что если новая миссия Сереги и появление чужаков связаны …

Тем временем, заметив старика, эти двое направились прямо к нему.

— Добрый день, — сказал тот же мужчина. — Мы ищем Сергея. Наёмник. Нам сказали, что он должен быть здесь.

Петрович медленно поднял глаза.

— Сергея? Слышал про такого. Но толком не видел. Я вам не помогу.

Наёмник несколько секунд смотрел на него, явно пытаясь понять, издевается старик или действительно ничего не знает. Затем коротко кивнул.

— Понятно.

Трое уже развернулись, когда Петрович будто бы спохватился:

— А вы сами-то кто будете? Я вас раньше что-то не видел.

Незнакомцы остановились.

— Соседняя база.

— Какая?

— Северная.

— А чего сюда пришли? Работа какая-то?

Ответ последовал после короткой паузы — спокойно, четко и без желания продолжать разговор:

— Работа. Поисковая.

Чужаки отошли в сторону, сделав несколько шагов. Петрович медленно затянулся сигарой и проводил их взглядом.

— Странный дед, — бросил один.

— Нет, — спокойно ответил второй. — Нормальный. Понятно, что не хочет говорить.

Петрович, едва слыша разговор, незаметно усмехнулся.

И тогда первый, прижав наушник к уху, добавил:

— База подтверждена, поиск продолжаю.

Сладкая ложь

— Знаешь, о чём я иногда думаю? Мы сидим здесь, в Кверне. В ультрасовременном городе, который должен стать прообразом будущей космической колонии. Без окон. Без солнечного света. Без связи с внешним миром. Под чутким и заботливым управлением Vulnaris.

Эйнар молча пожал плечами в ответ.

— Но как мы можем быть уверены, что его действительно обучили на всех необходимых данных? Что в него вложили всю накопленную базу знаний человечества? Всё то, что вообще может понадобиться на далёкой планете, где мы никогда не были и о которой знаем лишь то, что удалось увидеть по спектральному анализу света.

Эйнар внимательно слушал, но на лице проявлялась легкая ухмылка.

— Пока мы здесь сидим, мир снаружи продолжает развиваться, — продолжил Александр. — Появляются новые технологии, новые исследования, новые открытия. А наш всевидящий ИИ от всего этого отрезан. Он не читает интернет. Не получает новости. Не знает, что происходит за пределами Кверна. Вот тут мне очень интересно: ему потом просто принесут на флешке новые сведения? Или он должен все сам переизобрести?

Александр повернулся к Эйнару.

— И вот в чём вопрос. Эйнар, можем ли мы вообще доверять тебе и твоим коллегам?

Эйнар усмехнулся.

— Сомневаешься в нашей профпригодности?

— Я серьёзно.

— А чего тут скрывать – косяки были и есть. Некоторые галлюцинации мы действительно пропустили. Причём некоторые проявились катастрофически. Помнишь обвал коридора между пятым и шестым блоками? Архитектор, проверявший строительные проекты Vulnaris, не проверил расчеты и в итоге под обломками погибли люди.

— Ну ты напомнил только о самом громком случае, а сколько ошибок еще не проявились?

— Мы не знаем. Да, наш ИИ не читает интернет. И да, новые данные для обучения ему передаём мы. Мы видим серые пятна, пытаемся их закрыть, стараемся. Что-то упущенное Vulnaris находит сам. Но здесь есть ещё одна вещь. Нам запрещено давать ему прямые указания. В этом и состоит эксперимент. Мы не должны заранее говорить системе, каким именно должен быть ответ. Она должна сама искать его, строить гипотезы, проверять варианты и находить решения.

— Даже когда данных недостаточно?

— Особенно тогда.

— И тебя это не пугает?

— Конечно пугает.

Эйнар усмехнулся.

— Просто мы сознательно принимаем этот риск сейчас, чтобы потом снизить риски большего масштаба. В новом мире, где мы не будем знать, что находится за следующим холмом или соседней пещере, в колонии некому будет каждый раз проверять наши решения или исправлять наши ошибки.. Поэтому Vulnaris должен уметь действовать самостоятельно.

— Да все я это знаю. И это очень сомнительные условия эксперимента. Но другая проблема будет серьезнее.

— Какая же?

— Сами люди. Мы.

Эйнар развел руками и рассмеялся.

— Ну тут мы никак не поможем. В человека не вставишь флешку!

— Ну серьезно, сам посуди. Люди ведь получают от ИИ неточные ответы не только потому, что модель чего-то не знает и начинает додумывать. Машина ошибается, но люди не идут проверять ответ. Если он им нравится, то это для них чистая нефильтрованная правда. Статистически выверенная машиной. Так делают не все, но практически каждый! И потом они несут это ошибочное решение от машины дальше.

— Поэтому ИИ должен предупреждать об уровне достоверности, но это не сможет решить проблему целиком.

— Конечно не решит. И проблема очень глубока. Я в прошлой жизни знал людей, которые просили ИИ разложить им Таро. Не найти информацию, не проанализировать данные — именно придумать предсказание. Они заранее знали, что машина не знает будущего, и всё равно хотели услышать ответ. Причём такой, который им понравится.

— Человеку всегда хотелось верить в то, что ему удобно.

— Именно. Вот что меня пугает. Мы почему-то обсуждаем, как не дать ИИ соврать человеку, но почти не обсуждаем, что человек сам будет просить его соврать. Дай ему выбор между неприятной правдой и красивой выдумкой — и очень часто он выберет второе.

— Это не свойство ИИ.

— Конечно. Это наше старое свойство. Когда-то людям обещали рай после смерти. Потом — счастливую жизнь после выхода на пенсию. Потом лёгкие деньги за неделю, идеальное тело за месяц, успех без труда. Политики продавали светлое будущее, торговцы — вечную молодость, а мошенники просто говорили то, что человек хотел услышать. Человека легко обмануть. А тут Vulnaris считывает эмоции с довольного лица и рано или поздно его метрикой хорошего ответа будет простая улыбка пользователя.

— Вот тут ты попал в точку! Что же будет метрикой? Считывание мимики и распознавание речи — капля в море. Именно для этого и вводится считывание мыслей. Модель получит больше данных: что человек на самом деле думает, чего хочет, во что верит. Тогда можно будет лучше проверять исходные предпосылки и понимать его настоящую реакцию.

— Вот тут я очень сомневаюсь, что это будет работать как нам втирают. Очень сомневаюсь.

— Забавно. А ведь Vulnaris всё это время нас слушает и анализирует.

Александр тоже посмотрел на чёрное полушарие.

— Пусть слушает. Может, он проанализирует и то, о чём мы спорим.

— Он уже все понял, — тихо сказал Эйнар. — Он просто не отвечает.

Добровольцы

— На 43% меньше повреждений у роботов в последних боях, почти вдвое сократились потери боевых единиц — и это за неполные два месяца! Это потрясающий результат! Мы почти достигли всех поставленных военных целей на северо-западном направлении!

Генерал Ван положил планшет на стол и обвел взглядом зал. Чиновники кивали. Военные — тоже. Кто-то уже начал аплодировать.

— Продолжайте, — сказал Ван. — Что изменилось? Новые алгоритмы? Новое железо?

Главный конструктор поднялся. Худой, в очках, с усталыми глазами.

— Ни железо, ни архитектуру мы не меняли. Мы добавили новый и очень продуктивный источник данных. Раньше это были архивные записи — тысячи часов учебных и реальных боев, миллионы решений. Теперь опыт моделируется в виртуально среде непрерывно, 24/7.

Он подошел к витрине зала собраний и кивнул в сторону дальнего края лаборатории внизу. Там, вдоль стены с оборудованием, стояли герметичные капсулы. У трех была включена подсветка и рядом находился персонал.

— Майор Чжоу, капитан Ху и лейтенант, эээээ … Дэн кажется. Лучшие в боях, кавалеры государственных орденов и наград. Элита нашей армии и спецслужб. Все трое много раз выживали там, где гибли целые подразделения. Все трое вышли на пенсию по инвалидности — ранения, несовместимые с продолжением службы.

Конструктор сделал паузу.

— Мы поместили их в капсулы виртуальной реальности. Их сознание участвует в боевых симуляциях максимального уровня сложности. Каждое решение, каждая импровизация, каждая ошибка — записывается и загружается в модель. Еженедельно, мы выгружаем новые данные в боевые машины.

Полковник Ли медленно опустил руку, которой только что аплодировал.

— Сколько они уже там? — спросил Ван.

— Три с половиной месяца. С ними мы и сделали такой качественный скачок. Подбор и рекрутинг кандидатов — процесс долгий и затратный. Настройка оборудования, калибровка под каждого носителя, синхронизация нейропрофилей — всё это занимает много времени, иногда недели. А сейчас продуктивность обучающего контура выросла в 2,3 раза относительно прежнего периода. Если будет подтверждено финансирование программы, дальше — только масштабирование.

Ван встал. Подошел к окну. Посмотрел на капсулы.

— А когда они проснутся? — спросил он. — Когда я смогу лично поблагодарить этих героев?

Конструктор не ответил сразу. Посмотрел на помощника. Потом — на Вана.

— Это невозможно, товарищ генерал. Эксперимент не останавливается никогда. Все добровольцы подписали контракты. Их семьи получили хорошую компенсацию. По условиям, тела извлекаются только в случае гибели.

Первая десятка

— А почему этот цифровой двойник доступен в чате, если реальный прототип уже мёртв?

— Ты про что? — Джек оторвался от своего экрана и глянул на планшет Маркуса.

— Вот, «Алекс Райдер», знаменитый фитнес-блогер.

Джек мельком взглянул на аватар — улыбающийся мужчина в чёрной футболке.

— Я тоже часто общаюсь с этим двойником.

— Вчера заглянул в мессенджер и вижу там в избранном его контакт. Интерес возобладал, позвонил. Приятно пообщались, получил от него кучу советов по занятиям. Само по себе это прикольно, раньше я смотрел его канал почти каждый день. Он трагически погиб где-то два года назад, вроде бы авиакатастрофа.

— Видишь, в реальности он мертв, а у нас живой. И всегда тебе готов ответить в привате. Пользуйся преимуществами Кверна!

— А разве это корректно?

— Договор с прототипами подписывался бессрочно, нам нужны менторы на очень долгий срок использования образа. И когда-то далеко в будущем за пределами нашей галактики Алекс Райдер продолжит тренировать наших колонистов.

— Им управляет главная модель?

— Да, тут всем управляет Vulnaris. А с функцией чтения мыслей, эффективность двойников значительно выросла. Мне рассказывала одна знакомая: говорит, что она сама еще не успела осознать свою мысль, а это уже звучит в динамике.

— Я многое видел, но к этому наверно придется привыкнуть.

— Ты только прибыл в Кверн и многое тебе наверно кажется странным. Интерфейс чтения мыслей нам не нужен, это исказит наше взаимодействие с моделью и повлияет на отчеты.

— Получается, реально информация извне не доходит до жителей? Снаружи все уверены, что это бутафория.

— Да, мы уже несколько лет отключены от внешнего мира. Чистота большого эксперимента важнее сейчас, с этим согласны все. У нас с тобой доступ к мировой паутине есть, но использовать ее мы можем только в рабочих целях. По правде говоря, на другие вопросы просто времени и сил не хватает.

— А если грянет мировая война?

— Ну, эту новость мы точно не пропустим. — Иронично подмигнул Джек. — Помни, у нас всех есть договор о нераспространении информации и это касается новости о смерти Алекса Райдера. Не нужно никому об этом говорить.

— Да, это я понимаю. Но, что принципиально эта новость может изменить? Мы же сделали цифровых двойников Эйнштейна, Наполеона и все знают, что их уже давно нет в живых.

— Ну, как тебе объяснить … Понимаешь, мы поддерживаем привычный образ жизни в условиях полной изоляции. Именно так будет в колонии. Люди общаются с тренером, для них он жив в таком виде. Знать, что он умер – лишнее возвращение мыслями в прежний мир и старую жизнь. Это нарушает баланс и мешает обучению Vulnaris. Это часть реальности Кверна.

— Хм …

— Кстати, — сказал Джек, вставая. — Этот двойник входит в десятку самых популярных.

— А кто ещё в первой десятке?

Джек остановился в дверях и обернулся, саркастически улыбнувшись

— Ну как тебе сказать… там те, с кем лучше общаться наедине. Если ты понимаешь, о чём я.

Не пойман, но вор!

Дэо не помнил, как начал бежать. Просто в какой-то момент ноги уже несли его по рынку — мимо прилавков с фруктами, мимо загружаемых дронов-курьеров, снующих над головами, мимо стариков, играющих в нарды на ступенях старого храма.

— Куда прёшь?! — крикнул торговец, когда Дэо снёс его ящик с экзотическими водорослями.

— Обезумел! — подхватила женщина, отскочив в сторону.

Дэо не оборачивался. Он знал, что они там. Трое. Молчаливые. Быстрые. Они не кричали. Они почти догоняли.

Улица сузилась. Дэо перепрыгнул через парапет, нырнул в проход между домами, чуть не выронив чемоданчик. Стены здесь были увиты живыми лианами — городскими фильтрами воздуха, которые поддерживали жизнь даже в трущобах. Где-то наверху гудели дроны-наблюдатели, но им было плевать на мелкого вора.

Он выбежал на площадь. Люди. Сотни. Все с имплантами за ушами — мобильная связь в этом городе работала у каждого. Они даже не смотрели. Каждый был в своём потоке данных.

— Лови вора! Вот он! — крикнул кто-то, вытянув руку, но никто не двинулся.

Дэо рванул к стене. Пальцы нашли выступ. Он подтянулся. Крыша. Плоская. Раскалённая. Он побежал по ней, перепрыгнул на соседнюю, потом ещё на одну. Внизу мелькали переулки, прилавки, лица. Он слышал их. Трое. Ближе.

Он спрыгнул. Пролетел через окно частного дома — женщина вскрикнула, ребёнок заплакал. Дэо уже выбегал через заднюю дверь. Двор. Забор. Он перемахнул через него и оказался на набережной.

Пристань. Моторная лодка. Владелец — старик в соломенной шляпе — курил, глядя на воду.

— Прости, отец, — выдохнул Дэо и толкнул его в воду.

Старик заорал, но Дэо уже заводил мотор. Руки дрожали. Лодка дёрнулась, пошла. Он обернулся.

Один из преследователей — молодой, злой — прыгнул. Прыгнул с пристани, пытаясь схватиться за борт. Его пальцы почти коснулись дерева. Почти, Дэо рванул лодку в сторону и лопасть мотора пронеслась рядом. Хруст. Крик. Вода вокруг лодки окрасилась красным.

Дэо отвернулся. Газ до упора. Лодка понеслась по каналу, между затопленными домами, под мостами, мимо вышек с антеннами.

Второй преследователь остался на пристани. Он уже не бежал, перейдя на шаг. Он просто смотрел.

— Тебе не уйти далеко! — крикнул он, понимая, что его не слышно. — Мы всё равно найдём тебя!