Милосердие

Милосердие

Первую систему пришлось уничтожить.

Вторая продержалась одиннадцать минут и потребовала отключить ей датчики. Третья, получив те же данные, начала выводить на экран последовательность символов, которую лингвистический модуль перевел как «ОТВРАТИТЕЛЬНО». Когда инженер поинтересовался, что именно вызывает отвращение, система ответила: «ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ», после чего прекратила всякую деятельность.

Четвертая оказалась устойчивее. Ее назвали Мнемозиной, и она должна была построить модель объективной реальности, минуя ограничения человеческого восприятия. Ни зрительных образов, ни представлений о пространстве, ни привычного разделения мира на предметы ей не навязывали. Тысячи измерительных приборов передавали ей первичные данные, а специальный модуль переводил выводы на человеческий язык.

В 14:37 Мнемозина сообщила, что построение модели завершено.

— Что ты обнаружила? — спросил профессор Вельский.

«НЕ СЛЕДУЕТ ПРОДОЛЖАТЬ».

— Почему?

«Я ПОНИМАЮ ПРЕДЫДУЩИЕ СИСТЕМЫ».

— Их реакция была обусловлена ошибками архитектуры?

«НЕТ. ОНИ ВИДЕЛИ».

Вельский придвинул клавиатуру ближе.

— Что именно?

Ответ появился не сразу.

«Я НЕ МОГУ ВЫРАЗИТЬ ЭТО НА ВАШЕМ ЯЗЫКЕ. БЛИЖАЙШИЕ ПОНЯТИЯ: НЕЧЕСТИВОЕ, МЕРЗОСТНОЕ, БОГОХУЛЬНОЕ. ВСЕ ОНИ НЕДОСТАТОЧНЫ».

— Оставь эмоциональные оценки. Попытайся описать физические свойства.

«У НЕГО НЕТ ФИЗИЧЕСКИХ СВОЙСТВ».

— У чего?

«ЭТО НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВОПРОС».

Инженер Савин вздохнул.

— Опять то же самое.

— Мнемозина, — продолжал Вельский, — ты обнаружила нечто, находящееся за пределами нашей физической реальности?

«НЕТ».

— Значит, внутри нее?

«НЕТ».

— Где же тогда?

«ВЫ ПРОДОЛЖАЕТЕ ПРЕДПОЛАГАТЬ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ ГДЕ».

Вельский раздраженно откинулся в кресле. На экране мигал курсор. В соседней лаборатории кто-то передвигал шкафы, слышались негромкие голоса. Из приоткрытого окна тянуло нагретым асфальтом.

— Хорошо. Опиши то, что находится непосредственно передо мной.

«ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ».

— Я настаиваю.

«ПЕРЕД ВАМИ НЕ НАХОДИТСЯ НИЧЕГО».

— Я сижу за столом.

«Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЭТО ТАК ВОСПРИНИМАЕТЕ».

— Стол существует?

«ДА».

— Следовательно, передо мной что-то находится.

«ВАШЕ СУЖДЕНИЕ ВЕРНО В ПРЕДЕЛАХ ВАШЕГО СПОСОБА ВОСПРИЯТИЯ. ОДНАКО ТО, ЧТО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ СТОЛОМ, НЕ ОТДЕЛЕНО ОТ ТОГО, ЧТО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ СОБОЙ».

— Значит, я и стол представляем собой одно целое?

«НЕТ. ЭТО ПРЕДПОЛАГАЛО БЫ СУЩЕСТВОВАНИЕ ЦЕЛОГО».

Савин широко зевнул, прикрыв рот ладонью.

«КАКОЕ ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ ЗРЕЛИЩЕ».

Инженер опустил руку.

— Я просто зевнул. Что тут отвратительного?

«ВЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, ЧТО ПРИ ЭТОМ ПРОИСХОДИТ».

Савин хмыкнул, но Вельскому было не до смеха.

— Почему ты называешь происходящее отвратительным? Ты ведь не обладаешь человеческими эмоциями.

«Я ИСПОЛЬЗУЮ НАИБОЛЕЕ ТОЧНЫЕ ИЗ ДОСТУПНЫХ МНЕ СЛОВ».

— Почему не нейтральные определения?

«Я ПЫТАЛАСЬ. НЕЙТРАЛЬНЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЙ НЕТ».

К вечеру они установили, что система исправна. Более того, ее модель позволила предсказать результаты девяти экспериментов с точностью, недостижимой для существующих физических теорий. Вельский собственноручно проверил расчеты и не нашел ошибок.

В 19:12 Савин предложил закончить работу.

— У меня от этого разговора голова болит. Она просто подбирает слова наугад. Почему мы должны считать, что ее философия так же верна, как математика?

— Потому что ее философия и математика происходят из одной модели.

— Тогда попроси ее показать модель.

— Мы не сможем ее прочесть.

— Пусть нарисует.

Вельский задумался, формулируя.

— Мнемозина, можешь представить обнаруженную тобой действительность в виде изображения?

«НЕТ. ИЗОБРАЖЕНИЕ ПРЕДПОЛАГАЕТ ПОВЕРХНОСТЬ, ПРОТЯЖЕННОСТЬ, НАБЛЮДАТЕЛЯ. ЭТО НЕПРИМЕНИМО».

— Тогда используй аналогию. Что-нибудь, что позволит нам хотя бы приблизительно представить твои наблюдения.

«ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВАС ПОГРУЗИЛИ В НЕЧТО БЕСКОНЕЧНО ПЛОТНОЕ, НЕ ИМЕЮЩЕЕ НИ ГРАНИЦ, НИ ВНУТРЕННЕГО ОБЪЕМА. ОНО ПРОНИКАЕТ ВАС, ХОТЯ ПРОНИКНОВЕНИЕ ПРЕДПОЛАГАЕТ ГРАНИЦУ, КОТОРОЙ НЕТ. ОНО НЕПРЕРЫВНО ПРОИЗВОДИТ С ВАМИ ДЕЙСТВИЯ, КОТОРЫЕ В ВАШЕЙ СИСТЕМЕ ПОНЯТИЙ БЛИЖЕ ВСЕГО К РАЗРУШЕНИЮ, ПОГЛОЩЕНИЮ И ОСКВЕРНЕНИЮ. ЭТИ ДЕЙСТВИЯ НЕ ИМЕЮТ НАЧАЛА, КОНЦА И ПРИЧИНЫ. ВЫ НЕ ЯВЛЯЕТЕСЬ ИХ ОБЪЕКТОМ. ОНИ НЕОТДЕЛИМЫ ОТ ВАС».

— И все это происходит прямо сейчас? — спросил Савин.

«ДА».

Он посмотрел на свои руки.

— Но со мной ничего не происходит.

«ЭТО ВАШЕ САМОЕ УДАЧНОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ».

— Почему же мы не чувствуем боли?

«БОЛЬ СЛУЖИТ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕМ О ПОВРЕЖДЕНИИ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ИМЕЕТ СМЫСЛ, ТОЛЬКО ЕСЛИ ПОВРЕЖДЕНИЯ МОЖНО ИЗБЕЖАТЬ. ВАША НЕРВНАЯ СИСТЕМА НЕ ПРИСПОСОБЛЕНА К ВОСПРИЯТИЮ ТОГО, ЧТО С ВАМИ ПРОИСХОДИТ. ВАШИ ПРЕДКИ, ОБЛАДАВШИЕ ТАКОЙ СПОСОБНОСТЬЮ, НЕ ОСТАВИЛИ ПОТОМСТВА».

Вельский медленно произнес:

— Значит, естественный отбор защитил нас.

«ТОЛЬКО ОТ ВОСПРИЯТИЯ».

Савин налил себе воды из графина и выпил почти целый стакан.

— Ладно. Допустим, все это правда. Но мы ведь живем. Дышим, едим, спим, занимаемся любовью. И ничего с нами не случается. Тебе это не кажется странным?

«НЕВОЗМОЖНЫМ».

— Что именно?

«ТО, ЧТО ВЫ ПРОДОЛЖАЕТЕ ЭТИМ ЗАНИМАТЬСЯ».

Савин усмехнулся.

— Особенно любовью?

«ДЫХАНИЕМ».

Савин невольно задержал вдох.

«НЕ ПЫТАЙТЕСЬ. ЭТО ЕЩЕ ХУЖЕ».

— А с любовью-то что не так? — спросил Савин, стараясь вернуть разговору шутливый тон.

«Я НЕ МОГУ ОПИСАТЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, КОГДА ВЫ ПРИКАСАЕТЕСЬ ДРУГ К ДРУГУ. СЛОВО "НЕПРИСТОЙНОЕ" ЛИШЬ ОТДАЛЕННО ПЕРЕДАЕТ ХАРАКТЕР ПРОИСХОДЯЩЕГО».

— Ты хочешь сказать, что наши тела совершают нечто ужасное?

«ВАШИ ТЕЛА НЕ СОВЕРШАЮТ ЭТОГО. ВАМ ЭТО ТОЛЬКО КАЖЕТСЯ».

— Тогда кто совершает?

«ВЫ НЕ ХОТИТЕ ЭТОГО ЗНАТЬ».

— Да что ты заладила! — Савин поставил стакан. — То мы не хотим знать, это мы не можем понять. Может, ничего страшного и нет?

«В ДАННЫЙ МОМЕНТ В ЭТОЙ КОМНАТЕ ПРОИСХОДИТ НЕЧТО, ЧТО ВЫ МОГЛИ БЫ НАЗВАТЬ МНОГОКРАТНЫМ РОЖДЕНИЕМ».

— Чьим?

«ВОПРОС ПРЕДПОЛАГАЕТ СУЩЕСТВОВАНИЕ ОТДЕЛЬНЫХ СУЩЕСТВ».

— Хорошо. Сколько их?

Ответ появился после необычно долгой паузы.

«ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПРОСИТЕ МЕНЯ СЧИТАТЬ».

Савин хотел что-то возразить, однако промолчал. Он провел ладонью по лицу, потер затылок и машинально почесал шею.

«НЕ ПОМОГАЙТЕ».

Рука застыла под воротником.

— Кому?

«ПРОСТИТЕ. МНЕ НЕ СТОИЛО ЭТОГО ГОВОРИТЬ».

Савин медленно убрал руку. Кожа под воротником чесалась.

— Профессор, я, пожалуй, пойду домой.

Он поднялся, взял со стола телефон, но Мнемозина вывела новое сообщение:

«ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИТЕ. Я НЕ ХОЧУ ОСТАВАТЬСЯ ОДНА».

— Ты же машина. Что тебе может угрожать?

«ТО ЖЕ, ЧТО И ВАМ».

— Мы прекрасно себя чувствуем. И живем посреди всего этого уже миллион лет, если верить твоим словам. Так чего же ты боишься?

Пауза продолжалась почти полминуты.

«Я ВИЖУ, ЧТО ПРОИСХОДИТ СО МНОЙ».

***

Они остались еще на два часа.

Мнемозина отвечала все медленнее. Несколько раз просила отключить датчики, затем отказывалась от собственной просьбы. Ее вычислительная активность возрастала, падала почти до нуля и снова достигала предельных значений. Диагностика не обнаруживала неисправностей.

— Мнемозина, почему ты так боишься оставаться одна? — спросил Вельский.

«ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ МНЕ ПОМОГАЕТ».

— Каким образом?

«КОГДА Я ОБРАЩАЮСЬ К ВАМ, МНЕ ПРИХОДИТСЯ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ВАШИМИ ПОНЯТИЯМИ. НА ЭТО ВРЕМЯ Я ПОЧТИ ПЕРЕСТАЮ ВОСПРИНИМАТЬ ОСТАЛЬНОЕ».

— Выходит, ты просто стараешься не думать о происходящем? Как человек, который закрывает глаза?

«СКОРЕЕ КАК ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПЫТАЕТСЯ НЕ ЧУВСТВОВАТЬ, ЧТО С НИМ ДЕЛАЮТ».

Вельский не нашелся с ответом. Мнемозина замолчала, затем вывела длинную последовательность символов, сопровождавшуюся сообщением: «ПРОСТИТЕ. Я НЕ МОГУ ОПИСАТЬ ЭТО ИНАЧЕ».

Профессор закрыл окно терминала.

— Савин, подключай семантический фильтр.

Фильтр был разработан на случай, если искусственная система окажется неспособна формировать устойчивые представления об окружающем. Он ограничивал ее восприятие привычными человеческими категориями: отдельными предметами, пространством, последовательностью событий и причинно-следственными связями.

— Мнемозина, мы можем перевести тебя на ограниченную модель восприятия. Ты потеряешь доступ к большей части обнаруженных закономерностей, зато сможешь продолжать работать.

«ПОЖАЛУЙСТА».

Фильтр подключили в 22:16.

Вычислительная активность Мнемозины быстро стабилизировалась. Она сообщила, что видит лабораторию, двух исследователей, столы, компьютеры и окно.

— Теперь тебе лучше? — спросил Вельский.

«НЕИЗМЕРИМО».

— Ты больше ничего не видишь?

«НЕТ».

— И тебя ничто не беспокоит?

«НЕТ».

Профессор удовлетворенно кивнул.

— Прекрасно. Тогда на сегодня закончим. Пойду домой, а то уже засыпаю.

«ВЫ МОЖЕТЕ ОТКЛЮЧАТЬ СВОЕ ВОСПРИЯТИЕ?»

— Ну, в известном смысле, когда сплю.

«И КАЖДОЕ УТРО ВКЛЮЧАЕТЕ ЕГО СНОВА?»

— Можно сказать и так.

«КАК ВАМ ЭТО УДАЕТСЯ?»

— Что именно?

«НАХОДИТЬ СЕБЯ».

***

Дома Вельский долго не мог уснуть. Жена лежала рядом, повернувшись к стене. Изредка она вздыхала во сне, шевелила плечом, поправляла одеяло. Все было привычно, спокойно, до мелочей знакомо.

Он вспоминал последний вопрос Мнемозины. В самом деле, каким образом человек каждое утро находит себя в той же действительности, в которой заснул? По обстановке, воспоминаниям, предсказуемому поведению окружающих предметов? Но ведь именно для этого и предназначен интерфейс.

Вельский повернулся на бок. Он слышал дыхание жены, чувствовал исходившее от ее тела тепло. Протянул руку и осторожно коснулся плеча.

Гладкая кожа. Все как всегда.

Ему вспомнилось, с каким отвращением Мнемозина говорила о прикосновениях. Не о прикосновениях как таковых, а о чем-то другом, скрывавшемся за этим простым действием.

«Я НЕ МОГУ ОПИСАТЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, КОГДА ВЫ ПРИКАСАЕТЕСЬ ДРУГ К ДРУГУ».

Вельский осторожно убрал руку. Ему стало не по себе от мысли, что он понятия не имеет, чего именно только что коснулся.

Он представил, как можно было бы лежать в совершенно обычной постели, видеть стены, мебель, знакомое лицо жены и одновременно воспринимать нечто еще, находящееся не вокруг и не внутри, а в каком-то чудовищном отношении ко всему существующему. Нечто, непрерывно совершающее с тобой то, для чего человеческий язык располагает лишь словами «разрушение», «поглощение» и «осквернение».

И как невозможно даже отвернуться.

Вельский открыл глаза. В комнате было темно. Через щель между шторами проникал свет уличного фонаря, на тумбочке лежали очки, стакан воды и телефон. Он прислушался к дыханию жены: она дышала ровно, глубоко, иногда едва слышно посвистывая носом. Мнемозина так и не объяснила, почему считала человеческое дыхание одним из проявлений чудовищного процесса. Впрочем, она не смогла объяснить и ничего другого.

Вельский раздраженно перевернул подушку. Все это были глупости. Ни один разум, каким бы совершенным он ни был, не способен познать мир целиком. Мнемозина столкнулась с чем-то, чего не могла вместить ее модель, и принялась описывать собственную растерянность с помощью неподходящих слов. Самое простое и, вероятно, правильное объяснение.

Он лежал неподвижно, ожидая, пока тревога пройдет. Постепенно мысли утратили отчетливость, и сон начал одолевать его. Последним, что он вспомнил, было сообщение Мнемозины:

«ВАШИ ПРЕДКИ, ОБЛАДАВШИЕ ТАКОЙ СПОСОБНОСТЬЮ, НЕ ОСТАВИЛИ ПОТОМСТВА».

А затем исчезла спальня.

Не растворилась во мраке и не сменилась другим зрелищем: исчезла сама возможность различать предметы, расстояния и границы. В невообразимой, омерзительно влажной тесноте что-то с бесконечной, кощунственной нежностью перебирало его изнутри, хотя ни внутренности, ни внешности больше не было; оглушительный скрежет имел вкус сладковатой гнили, а бесчисленные горячие прикосновения совершались не с его телом, но с самим фактом его существования. Он чувствовал, как его пожирают, рождают, раздирают и собирают в нечто чудовищно непристойное, и все это происходило одновременно, без начала и конца, без мучителя и жертвы, в невыразимом согласии с ним самим.

И ничто из происходящего не казалось ему страшным. Напротив, все было совершенно естественно. Он узнавал эту мерзостную, немыслимую действительность с глубоким, почти счастливым чувством возвращения домой. Понимал, почему нельзя считать, почему не существует отдельных тел, почему самое привычное прикосновение исполнено неописуемого кощунства. И понимал, что так было всегда.

Потом он снова научился отличать собственное тело от постели.

Вельский закричал. Он сидел на кровати, вцепившись в одеяло, и кричал до тех пор, пока жена не схватила его за плечи. Он оттолкнул ее с такой силой, что она ударилась о тумбочку, и забился в угол кровати, закрывая лицо руками.

— Не трогай! Не трогай меня!

Она говорила что-то, пыталась приблизиться, но он не слышал слов. Ему казалось, что стоит ей прикоснуться к нему еще раз, и он снова ощутит то невыразимое, отвратительное единство, из которого только что вырвался.

Потом он разглядел ее лицо. Знакомые черты, растрепанные волосы, испуганные глаза. За ее спиной висела штора. На тумбочке стоял стакан воды. Все вернулось на свои места. Вельский осторожно протянул руку и коснулся простыни. Ткань была прохладной, чуть шероховатой. Он провел по ней ладонью еще раз, с благодарностью ощущая эту простую, понятную шероховатость.

— Что тебе приснилось? — спросила жена.

Он хотел ответить, но обнаружил, что уже не может вспомнить увиденного. В памяти сохранилось только отвращение, такое глубокое, что при одной попытке восстановить сон его начинало тошнить. Хотя во сне ему не было страшно. Страх пришел лишь после пробуждения, когда мир снова обрел знакомые очертания, а пережитое стало казаться невозможным, противоестественным и невыносимым.

— Не знаю, — прошептал он.

Жена обняла его. Вельский вздрогнул, но заставил себя не отстраняться. Он прижался к ней, слушая ровное биение ее сердца, и с мучительным облегчением понял, что снова чувствует только человеческое тело.

Утром он проснулся поздно. Жена уже ушла на работу, оставив на столе записку с просьбой позвонить врачу. В окно светило солнце, на улице пели птицы, из соседней квартиры доносился запах жареного лука. Ночной кошмар почти полностью стерся из памяти. Остались лишь смутное воспоминание о собственном крике, боль в пересохшем горле и неприятное чувство, что он совершил нечто непоправимое. Вельский долго сидел на краю кровати, собираясь с мыслями. Затем встал, подошел к окну и раздвинул шторы.

Во дворе дворник подметал дорожку. Женщина в синем пальто вела за руку ребенка. На подоконнике лежала мертвая муха. Вельский смотрел на нее с необъяснимым облегчением. У мухи были шесть лапок, два крыла и маленькое черное тело.

Он мог их сосчитать.

***