Меня зовут Йоахим

Глава 1

Йоахим лежал на кровати и смотрел вверх через стеклянный купол на звёзды. Какие-то светили особо ярко, и он пальцем нажимал на них в воздухе, представляя как в будущем именно так будет работать звездная навигация. Он закрывал глаза и мечтательно переносился к этим мирам. Правда, ловя себя на мысли, что их уже может и не существовать, ведь только свет от них идёт сюда миллионы лет. И он часто думал: «А вдруг какая-то из них погаснет именно сейчас, именно в тот момент, когда я на неё смотрю...». И ещё ему казалось, что кто-то вот там, на той стороне неба, в системе самой яркой звезды, тоже, как и он сейчас, смотрит на свет от звезды, и возможно, какая-то из них Солнце. И они мечтают об одном и том же...

- Ну что, товарищ Мясников, как же эссе на тему «я должен стать слушателем академии»? - прервал мечтания Йоахима сосед по модулю Ренат.

- Начинаю и не могу. Постоянно отвлекаюсь, - ответил Йоахим и сразу же вернулся к столу.

Это уже была третья версия и, чтоб продолжить, он снова пробежался глазами по написанному.

«Здравствуйте, меня зовут Йоахим. Мне 17 лет. В настоящий момент являюсь курсантом центра специальной подготовки советских пилотов Одиссей. Имею горячее желание и твердую волю во благо нашей Родины стать космонавтом и участвовать в экспедициях на Планеты, возможные к освоению, и иные дальние миры. Осознавая всю тягость и трудность данной деятельности, готов посвятить свою жизнь данному делу и применить все свои силы и умения во имя Советской космонавтики...»

И на словах о космонавтике Йоахим вновь отвлекся и взял телефон. Он полистал фото в соцсетях, ответил кому-то на сообщения, а потом бесцельно скользил глазами по каналам, связанным с космонавтикой, выхватывая из них новостные сообщения:

«...в результате нарушения правил космической транспортировки, гравитацией Луны был схвачен железно-никелевый булит мегатонного класса. У Луны появится собственный спутник?..»

«...забастовка в марсианском рабочем посёлке, вызванная очередным принудительным прерыванием беременности. Natalis Veto, более известное как Декрет о нулевой рождаемости на космических территориях...»

«...ровно год подвигу советских космонавтов, отразивших нападение контрабандистов на горно-обогатительный завод в Марсианском астероидном поле. В результате героической атаки эскадрилья легких космических аппаратов Игла предотвратила попытку...»

Последняя новость подкинула Йоахиму идею, и он вернулся к своему эссе, начав быстро писать.

«...Мной освоен и продолжает изучаться Легкий многоцелевой авиационный комплекс Игла. Имеется допуск на пилотирование инженерного геолого-разведывательного скафандра системы Заслон и Заслон-М с возможностью боевого применения. В настоящее время я прохожу краткосрочные сборы в форте Диксон по курсу «Прикладное решение задач в условиях сверхмалых температур. Выживание». Здесь нас обучают выживанию в условиях малых температур при максимально полезном использовании возможностей скафандра, обучают межличностному общению в замкнутом пространстве, психологии отношений в отсутствие стабильного интернет сигнала. Я представляю, что однажды опыт и знания, полученные мной в центре Одиссей, пригодятся мне при длительных космических перелетах, при высадке и колонизации дальних рубежей нашей системы во благо нашей Родины. Считаю себя возможным и достойным гражданином для зачисления в список кандидатов на поступление в Академию имени Жуковского и Гагарина. Направляю Вам своё портфолио и обязуюсь ежемесячно направлять отчеты в комиссию об успехах в прикладной, научной и боевой подготовке. С уважением Йоахим Мясников (с ударением на букву «я»).»

– Очень длинное сопроводительное, товарищ с ударением на букву «я».

Только сейчас Йоахим заметил своего однокурсника-соседа Рената, который всё это время молча следил за написанием письма.

– Думаешь? – Йоахим нахмурился.

– Тысячи таких поступит. Этим письмом ты должен их зацепить, сразу показать, чем ты лучше других.

– Все эти тысячи не за тем туда стремятся, не то, что я.

– Пусть так. А ты? Ради звезд?

– Звезд для своей страны!

– Да пожалуйста, но писать надо…

– А ты? – перебил его Йоахим и указал на чистый лист и ручку.

– А я писать не буду. Мне хватит этой шараги.

– Все же свалишь, предатель?

– Свалю, – и на лице Рената появилась издевательская улыбка.

– И что дальше?

Ренат почесал голову, поднял палец верх и с сарказмом проговорил.

– С гордостью буду рассказывать, что сидел с Мясниковым за одной партой.

– Да иди ты! – кинул Йоахим в товарища комком бумаги с неудачно написанным письмом.

– И давай так: звезды тебе, а зарплату можешь мне отдавать, – поймал комок Ренат.

– Смотри, как бы твою я не забрал, капиталист!

– У капиталистов не зарплата, а доход!

– Смотри как бы не норма выработки! – успел уклониться от броска Рената Йоахим.

Ребята начали бегать по модулю, кидая друг в друга всем, что попадало в руки.

– Эй, заткнитесь, а! Мне вообще-то надо спать не меньше семи часов в сутки, – закричал поднявшийся из своей койки Иван Долматов по прозвищу Ваня Калифорния.

– Спи, жирдяй! – Ренат вырвал комок бумаги из рук Йоахима и сильно бросил его в Ваню, попав в голову.

Ваня, несмотря на свой огромный рост и грузный небрежный вид, резко выпрыгнул из кровати, и между ним и маленьким черненьким Ренатом началась довольно ожидаемая сварка. Ренат бегал по модулю, прыгая с кровати на кровать и дразнил Ваню похрюкиванием. Отстранившись от ребячеств, Йоахим запрокинулся на кресле и открыл в телефоне фотографию какой-то девушки.

Ренат Мирзоев и Йоахим познакомились несколько лет назад, когда родители привозили их в Подмосковье для подачи заявлений в центр Одиссей. Центр был основан как Одинцовское средне-специальное образовательное учреждение с первоначальной лётной подготовкой (от первых трех слов и пошло Одиссей), однако с развитием космонавтики перешел в ведомство Министерства обороны СССР и получил особый статус специального центра и соответствующее финансирование. В отличие от множества курсантов центра, Ренат обучался в Одиссее не от горячего желания, а в наказание от родителей, и был совершенно далек от мысли продолжить после окончания обучения летную карьеру. Скорее всего, родители Рената хотели создать ему историю и воспоминания до того, как передадут семейный бизнес.

Для Йоахима же космос стал религией. Это был его путь, и первая ступень в нём стал Одиссей. В 14 лет Йоахим как один из лучших учеников в школе, получил в подарок турпутевку на пролет по орбите Земли. Тот день стал для него днем отсчета, днем, когда космос стал смыслом жизни. По возвращении он полностью очистил себя от всего, что не было связано с космонавтикой и на стенке в соцсети сделал надпись с цитатой погибшего космонавта Круглова «А нам говорят, что космос не пахнет». После экскурсии на орбиту были еще несколько подъемов. А еще через год были поданы документы на поступление в центр Одиссей. Быть просто пилотом или космонавтом ближних миров не было мечтой Йоахима, его мечты уходили далеко за пределы Луны и Марса. Йоахим мечтал стать исследователем, колонистом.

Трагедия с экспедицией Круглова-Каттерли положила начало строительства международного космодрома на Марсе «Первый». Большинство выпускников академии формировали международные отряды по транспортировке грузов, обслуживанию и строительству космодрома. Йоахим же видел себя одним из первых, кто осуществит старт с Первого к удаленным мирам.

С Ваней ребята познакомились несколько месяцев назад здесь в Диксоне. Он был старше них на несколько лет и в форте находился не как курсант Одиссея, а как «завербованный» Министерством специалист по техническому обеспечению. Правда, для будущих летчиков технари как Ваня были земными насекомыми. Но в отличие от курсантов, технические спецы имели гораздо более облегченный режим, им, как Ване, позволялось бесконтрольно пользоваться через индивидуальные устройства интернетом и несколько раз в неделю покидать центр. Прозвище Ваня Калифорния дал ему Ренат за нелепую ковбойскую шляпу, в которой он был при первой их встрече.

Форт Диксон представлял из себя десятки соединенных модулей и ангаров с техникой. Нарушая режим, ребята отходили ко сну гораздо позже после отбоя и по традиции вели долгие разговоры. глядя сквозь стеклянный потолок модуля на звездное небо.

– У тебя все получится, Йо. Я верю. Ты получишь приглашение и обязательно станешь космонавтом и отправишься на самую далекую звезду, а когда вернешься мне уже будет далеко за сотню…

– А я себя заморожу, – прервал Рената Ваня. до этих слов все время молчавший.

– Я думал ты спишь. Знаешь, столько льда не найдут, чтоб такую тушу заморозить.

– О, не начинайте! – ссоры товарищей раздражали Йоахима. – И это называется не заморозить, Ваня, а медицинское временное прекращение процессов жизнедеятельности. Замораживают ящериц и жаб.

– Ну вот, ха-ха, – язвил Ренат, – жаб… Он-то верно все сказал, он же про себя говорил…

– Ну хватит, – прервал новую шутку Йоахим.

– О, нашел про анабиоз…

Ваня имел привычку никогда не снимать медиалинзу. Половина его сознания всегда находилось в сети. И очень часто в ходе разговора он проверял и перепроверял услышанное, сказанное и узнанное от собеседников, но при этом никогда не поправлял, если информация не соответствовала действительности.

– В общем… Так… Ну да, анабиоз…а крионика дохлое учение… Да, это другое, – говорил сам с собой Ваня. – Это еще мой дед наверно об этом мечтал… Как можно было мечтать, чтоб себя заморозить? Как это, убейте меня, а потом воскресите?

– Нет, погоди. Заморозить это тоже дохлое. Сейчас развивается гибернация. Не знаю уж чем оно отличается от анабиоза, но это как длительная искусственная кома, обратимый процесс, а заморозить это как убить, а потом воскресить. Гибернация – реальный работающий метод. Вроде уже, как и на год были испытания, но все так, разговоры. Секретность. Я вот, ребят, как-то видел открытки конца 19 века…

– В сети? – перебил Йоахима Ваня. – Открытки в сети есть?

– Не знаю ищи… В общем конец 19 века – эпоха пара и начало самолетостроения… И на этих открытках были изображены люди, ну в смысле как тогда в 19 веке представляли будут жить люди в конце 20 века… В общем там все на крыльях летают, ездят на колесных паровых роликах и прочий угар…

– А как в конце Двадцатого представляли конец Двадцать первого? – включился в разговор придремавший Ренат.

– Да как, все так же, как и мы представляем Двадцать второй, – улыбнулся Йоахим.

– А как мы представляем? Вот я представляю глубочайшее развитие нейрологии… Никаких устройств, кнопок, соединений, все теперь в мозгу. Рождаешься и ты сразу в сети… И все… Управляй всем, чем хочешь, учи все что хочешь, тело твоё хоть весь день дома.

– Нет, Ренат, в такое будущее не хочется, – присел на кровати Йоахим. – Зачем такое будущее? Тогда мы что? Люди или оболочка для программного обеспечения? Такие мечты нас обесчеловечат, обездушат.

– Да ладно, Йо. Ты будешь далеко отсюда, в анабиозе своем лететь на Альфа Центавру. Какое тебе дело? – сказал Ренат.

– Ты не понял…

– Да все я понял. Ты еще мне про труд, май и трудящихся расскажи…

– Он тебе зерно говорит, а ты хамишь! – вступился за мысли Йоахима Ваня.

– Опять он про еду, – подколол в ответ Ренат.

– Я вот согласен, Йоахим, – не обратил внимание на подкол Ваня. – Талантливый человек талантлив и в его мыслях.

– Что? Талантливый в мыслях? – и Ренат засмеялся.

Йоахиму тоже стало смешно, но он промолчал.

– Нет, ну а что, вот Йоахим мне и роутер починил, и схему перепаял, вот где ты этому всему научился? И физически такой сильный, развитый, вон я видел ты штангу поднимал и такие философские мысли у тебя и с математикой на вы, во всем талантливый, а кто-то просто рисуется…

– С математикой на «ты», тормоз! Не знаешь пословиц, лучше вообще молчи! – пытался перебить Ваню Ренат.

– Кстати, – опять не обратил на злые подколы Рената Ваня, – я нашел!

Даже во время спора Ваня успел прочесать несколько сотен страниц информации.

– Что у тебя, Ваня?

– Ну как представляли в Двадцатом Двадцать первый.

– Дистанционные пульты… пульты управления всем? – заулыбался Йоахим.

– Ну вроде того… Всякие кнопочки, электроника везде… Погружение в виртуальную реальность… Смешно. А, и еще везде голограммы должны быть.

– Ну и есть, – устало и раздраженно сказал Ренат.

– Не везде. А знаете, какой самый близкий к реальности мир считается? – вышел из сети Ваня. – Мир показанный в фильме Пятый элемент 1997 года. Мой отец родился в 97.

– Не знаем мы таких фильмов, Ванечка. Чтоб ты делал, если вытащить твою линзу? – Ренат не скрывал раздражение Ваней.

– А ты попробуй…

Ренат снял носок и бросил в Ваню, но тот не перелетел через кровать Йоахима, а упал ему на лицо. Йоахим взорвался от бешенства.

– Достали! Идиоты! Завтра отселюсь! Один самоутверждается, а другой не может включить мозг и не реагировать!

На мгновение в комнате все затихло. Ваня приподнял голову и отключил линзу чтоб внимательно рассмотреть Йоахима.

– Ого, ты дал! Это потому, что мир не такой будет, как ты его ожидаешь? – Ренат начал посмеиваться.

– Нет, это всё потому, что кто-то не знает законов аэродинамики… Я про носок! – заключил Ваня.

– Не бесите меня! – опять взревел Йоахим.

– Ладно тебе, мы же шутим. Не все ж такие умники и отличники как ты. Ты же сам сказал, что людям надо быть человечными, а не обесчеловечнными…

– Да просто заткнитесь! Давайте спать!

– А представь ты вместе с нами летишь на Альфу Центавру и у нас у всех анабиоз ломается, а у толстого интернет слетит…, – Ренат это еле договорил, а потом взорвался от смеха.

Ваня тоже подхватил и засмеялся.

– Фу блин, и смешно и страшно… Давно так не смеялся, – вытирал слезы Ваня. – Это мне сейчас напомнило, как на юбилей деда мы всей родней пошли в японский рест. Поели, попили, в конце шеф-повар пришел поклониться деду и поздравить, ну настоящий ресторан, не печать. Так вот, а на табличке у него надпись «Суси Мастер». А дед говорит на весь стол: «ресторан японский, а работают евреи». А потом я вспомнил, что это же израильский президент был Сара Местэр…

– Нереально крутая история, – подколол его Ренат. – Ты там наверно весь ресторан объел, а шеф-повар пришел посмотреть кто столько жрет, что ему приходится работать до самой ночи.

– Да пошел ты!

– Эй, хватит! Хватит!

Успокоившись и немного помолчав, Йоахим вдруг спокойным тоном, будто бы продолжил монолог, который был сейчас у него в душе с самим собой:

– Я думаю, что когда улечу впервые на Марс, это будет последним днем, когда я был на Земле. На этом моя земная жизнь закончится. Полгода на Марс, там пару лет и вперед на следующие планеты. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее здесь в этой, – он указал на Ваню, поминаю его историю про ресторан, – искусственности. Мне кажется, я еще даже жить толком не начал, жить по-настоящему, я просто чувствую это. То, что сейчас происходит со мной и последние 17 лет земной жизни – это только прелюдия к чему-то большому, яркому, я чувствую, что меня ждет нечто бОльшое. И знаете, самое удивительное, но мне кажется я уже всё это бОльшое ощущал. Мне снятся сны… Я чувствую, что уже был там. Я словно не с Земли. Я словно гость. И Земля не мой дом. Ребята, я не знаю, как вам это объяснить, но я чувствую пульс оттуда. Порой я засыпаю, смотрю на небо и слышу шёпот, оно говорит со мной…

– Романтик, – восхищенно и с небольшой завистью прошептал Ренат.

– Ничто, ничто на этой планете не сравнится с тайнами космоса и моей жаждой их открытий, – продолжил Йоахим. – Ничто на этой планете не держит меня, я чувствую себя на ней чужим. Вот, – привстал он в кровати, – как рыба в маленьком ограниченном аквариуме возле берега моря. Но разве не может она ощущать себя чужой на берегу. Вот так и чувствую я. Смешно, друзья, но не смейтесь. О сколько…

– Красиво сказано! – восторженно сказал Ваня.

– Было… пока ты не перебил, жирдяй. Вечно ты свои пять копеек вставляешь…

Ваня ничего не ответил. Было темно и его не было видно.

– Чего молчишь, кабан? Жуешь?

Ваня не отозвался. Тишина.

– Ваня, ты что обиделся? – Ренат поднялся с кровати. – Долматов?!

– Обиделся, – заключил Йоахим и глубоко вздохнул. – А знаете, когда вон там, далеко-далеко, я буду лететь и вот также смотреть на звезды я буду вспоминать вас. Это сейчас нахождение здесь с вами меня раздражает, а через много лет мне будут приятны воспоминания о вас ребята, и я буду очень смеяться, вспоминая вашу ругань. Кажется мне этого будет всего не хватать.

– Ты так говоришь, будто помимо Одиссея в твоей жизни ничего больше светлого не было, – подал голос Ваня.

– Не было… И это я сейчас понял… Нет ну конечно мать, отец, сестра… Но, а так, что? Детский сад, школа, комсомол… Как-то я об этом даже и не думаю, никогда об этом не вспоминаю. У меня даже девушки не было.

– И не будет, – категорично отрезал Ренат.

– Это еще почему? – удивился Йоахим.

– А кто будет твоя девушка? Откуда она возьмется? На Марсе откопают?

– Нет, ну… Там же будет куча народу, всякий персонал, медики, строителей много женщин, других пилотов.

– И где шанс, что среди них будет та, которая понравится и ты ей понравишься? Ты подумай. Не будет такой.

– Ну, у меня еще пару лет есть, – голос Йоахима прозвучал будто с какой-то надеждой на что-то.

– И что? Какая дура согласится иметь дело с человеком, который в перспективе просто исчезнет?

– Куда это я исчезну?

– Ну вот встретишь ты ее завтра. Полюбите друг друга. Поженитесь. А что потом? Ты улетишь, а ей что делать? Ждать тебя всю жизнь и заранее знать, что умрет, не дождавшись?

– Следом полетит! – перебил Рената Ваня, решивший поддержать Йоахима.

– На чем?! Свадебную Волгу специально подгонят? Влюбишься и ты в нее. Сопли, слезы и улетать не захочешь, а если еще и ребенок родится? Бросишь всех? Ты подумай, дальние миры – это одиночество. Ты будешь один, всегда один, только ты и звезды! И останутся от тебя одни воспоминания…

– Да что ты говоришь, придурок!? – перебил Рената Ваня.

Йоахим в ответ молчал. Он не сказал ни слова. Лишь перевернулся на другой бок и с головой укрылся одеялом.

В эту ночь Йоахим долго не смыкал глаз. Он разглядывал фото какой-то девушки и все размышлял над словами Рената. А ведь тот был прав. И как же быть с самым древним и естественным инстинктом, который не может быть отброшен в сторону жаждой открытий – продолжение рода. Кажется сейчас, после слов товарища Йоахим впервые серьезно задумался о семье, о том, что ему, все-таки конечно же хотелось бы любить, иметь детей. Он долго, так и оставаясь под одеялом, искал и искал в сети информацию о семьях, созданных в космосе. Рассматривал биографии девушек космонавтов и списки будущих космонавтов, пытаясь там найти женские имена. И как бы не старался Йоахим, он понимал, что Ренат прав. Йоахим не заметил, как задремал, и только сознание его стало переходить в сон, как прозвенел будильник.

Капитан Мясников открыл глаза.

Первое, что встречает космонавтов после выхода из гибернации, – оглушающая тишина и чувство одиночества. Один. Ты и колючие холодные звезды.

Прошло несколько минут. Или секунд… или час… В космосе это не имеет никакого значения. Мясников вспомнил о порядке выхода из гибернации.

По инструкции он начал шевелить пальцами, потом кистями рук. Стал растирать себе голову, уши, ладони… Чувства начали возвращаться. Появился слух.

Монотонность звука работающих систем жизнеобеспечения придало ощущение уюта.

Запах. Да, у космоса он всегда один.

Зрение – оно еще не полностью вернулось. Он не мог сфокусировать взгляд. Поднес руку к лицу. Еще и еще раз, но нет. Взгляд не фокусировался.

– Ка… кап… – он хотел что-то сказать, но у него не получилось с первого раза.

Немного выждал. Размял губы, пошевелил языком.

– Ка…пи… Капитан Мясников кораблю.

– Здравствуйте… капитан, – мгновенно откликнулся доброжелательный женский голос программного обеспечения корабля, сделав паузу между словами.

– Голосовое управление.

– Принято, капитан.

– Информационная справка.

– Состояние систем жизнеобеспечения…

– Пропускаем, – скомандовал Мясников.

– Входящих… 8 тысяч…

– Пропускаем. Информация капитану Мясникову.

– Принято. Состояние в гибернации два… года… пять… месяцев… восемнадцать… дней, восемь… часов… сорок… минут… шесть… секунд.

– Причина выхода из гибернации?

– Причина… выхода… – прибытие… Европа… планета Юпитер.

– Юпитер… Прибытие… – начал повторять шепотом Йоахим, – Европа… Юпитер…

Он говорил тихо и без остановки, говорил сам себе, как в бреду. И, будто бы впадая в транс от этих магических слов, он тут же начал видеть сон, видеть планету, видеть её спутники. И кто-то нашептывал ему: «Юпитер планета богов, Юпитер бог, Европа дочь, Юпитер отец, сын пятый от Солнца, Юпитер сын Солнца…»

– …Юпитер станет новым этапом освоения нашей системы и, возможно, самым для нас сложным! И если полёты на Марс были понимаемой проблемой, так как это были просто технически сложные рейсы, то до Юпитера, а оно же до его спутника Европы, – и лектор сбился с мысли, остановив недоуменный взгляд на Йоахиме и Ренате, что-то разглядывающих в телефоне и бурно это обсуждающих, – …то до Юпитера… ...до Юпитера… ах да, до Юпитера – это рейсы невозможные из-за ограниченности биологических возможностей человека. Полёты к Юпитеру из-за его радиационного пояса…, – и лектор опять остановился, смотря на ребят, – невыносимо… трудоемкая… и технически сложная миссия, – сказал он тихим голосом, а потом со всей силы громко крикнул. – Вы! Два балбеса! Встаньте!

Но даже и после этих слов настолько увлеченные товарищи не переставали спорить, шипя друг на друга и выхватывая телефон. И вся небольшая аудитория впилась в них глазами. У многих появились зловредные улыбки от предвкушения нагоняя.

– Вы только посмотрите, – обратился к аудитории лектор. – Мясников!

Услышав свою фамилию, Йоахим подпрыгнул и вытянулся по струнке.

– Мясников, вас не интересует Юпитер?

– Товарищ преподаватель, разрешите объяснить. Мы никак не нарушали дисциплину, а только вели научную дискуссию о возможном избежании катастрофы, постигшей миссию Круглова-Каттерли.

– Да ну?! – недоверчиво улыбнулся преподаватель и внимательно взглянул поверх очков на Йоахима, наклонив голову. – С ним? – он небрежно указал на Рената.

– Так точ…

– Вы знаете, Мясников, – прервал знаком руки Йоахима преподаватель, – это всё очень интересно, но, судя по вашему рапорту, вы в Академию хотите… Да, да, я писал отношение, – как бы отвечал он на вопрос Йоахима откуда ему известно. – …так вот вам мой совет, – и с каждым словом он подходил всё ближе и ближе к парте товарищей, на которой по неосторожности и неожиданности Йоахим оставил телефон, не успев спрятать его в сумку, – с такими как он…, – и преподаватель с нескрываемым пренебрежением смотрел на Рената, – …вы высоко не взлетите.

И, не встречая никакого сопротивления, он взял телефон, на дисплее которого во всей юной красе была фотография девушки в купальнике.

– Чей?

Йоахим даже не успел рот открыть, как Ренат резко встал и ответил:

– Мой, товарищ преподаватель.

– Я даже не сомневался....

И, повернувшись в сторону от ребят, он как бы сам себе, шепотом сказал:

– Идиот.

Но сделав шаг, приостановился, будто что-то услышав в ответ, и медленно пошел дальше. Мясников мгновенно побледнел и до конца лекции боялся даже глазами пошевелить. После занятий ребята спрятались в своем модуле и не ходили ни на обед, ни на ужин, боясь показаться на глаза офицерам. Ваня застал их молчаливыми и напряженными, но услышав рассказ также стал бледным.

– Ты так ему и сказал? – еще раз переспрашивал он о произошедшем на лекции.

– Да, – ответил Ренат, явно сейчас сожалея о своей несдержанности.

– Вот прям так взял и сказал «балласт»?

– Пухлый, – раздраженно сказал Ренат выйдя из задумчивости, – ты что, не можешь нарадоваться?

– Нет, но просто… А почему вы его так обзываете? Балласт, почему Балласт?

– Это старший курс придумал, – хотел объяснить Йоахим, но опять несдержанно и с пренебрежением перебил Ренат:

– Да потому что Рязанов партийное отродье!

– Балласт… Ага, нашел… Вот… Специальный груз для обеспечения правильной осадки и остойчивости корабля, а также для регулирования высоты полета аэростата… Вот еще… В переносном – то, что является лишним, ненужным, бесполезно обременяющим… – говорил уже Ваня, успев зайти в сеть и почитать о термине.

Товарищ Рязанов в Одиссее был вторым человеком, заместителем командира центра по воспитательной и партийной работе. Были и ещё заместители, но негласно Рязанов считался первым. Он был видным функционером партии от науки, но никто никогда не знал, какими именно науками он занимался. Рязанов пришел в центр сразу перед зачислением потока, на котором учились Йоахим и Ренат, и сразу от старших потоков, как возможно и офицеров, получил прозвище “балласт” в качестве презрения за то, что он никогда не был связан ни с авиацией, ни с армией, и никто не понимал, для чего он в центре, и чему, кроме и так заученных ленинских идей, он мог научить. Опытный партийный функционер Рязанов, а к моменту прихода в центр ему было за шестьдесят, конечно же, это понимал. Помимо презрения, Рязанова откровенно боялись, ведь даже слегка серый отзыв о ком-нибудь в парткомитет мог начисто сложить карьеру по частям, каким бы опытным и ценным ты ни был. Полноватый, небольшого роста, с курчавой прядью серых волос и старомодными очками на кончике носа, Рязанов валко передвигался по центру, и его передвижение сопровождалось впереди идущим от него эхом испуганных курсантов, предупреждающих всех вокруг: «Рязанов! Рязанов идет!». В общении товарищ Рязанов был всегда мягким и милым, он говорил всегда как бы по-старчески подшучивая и улыбаясь и, поначалу, всем казалось, что такой человек не способен на то, чтобы причинить кому-нибудь зло, но зло, которое было в его власти, не под силу было даже командиру центра Одиссей.

Товарищ Рязанов не сближался ни с офицерами, ни с курсантами, он держался в стороне от внеурочной и послеурочной жизни, со всеми держал дистанцию и никогда не переходил на личные темы, хотя биографию каждого знал как прочитанную книгу. Его же биография, кроме общих политических достижений по жизни, известна никому не была. Но была одна странность, о которой знал только Рязанов и, возможно, чувствовал Йоахим. Рязанов как-то выделял его на фоне других. Рязанов неподчеркнуто верил в звезду Йоахима и его возможности. Ни в чем это не проявлялось внешне для других и только, почему-то, Мясников знал это.

То, что случилось на лекции, то, что позволил себе Ренат – шепнуть в ответ на «Идиота» «Балласт», было почти смертным приговором. Ребята понимали это и сейчас в своем модуле переживали происшедшее.

– Ренат, спасибо, но не надо было. Я себя таким виноватым чувствую.

– Забудь, Йо. Рязанов - сатана. Мне-то все равно. Отчислят? И пусть. Все равно папа решит. Зачислят обратно. А ты фигура, тебя нельзя, кто ж будет мир покорять?

Телефон был Мясникова. Фотография на телефоне была девушки, о которой он воздыхал и о чем и решил поделиться с Ренатом, и именно во время лекции Рязанова. Категоричность об отчислении в словах Рената Йоахиму казалась жертвой ради товарища, ради него. Но если взять вину за телефон на себя, за который не отчислил бы даже Рязанов, то была ли вина Йоахима в том, что Ренат позволил себе сделать оскорбление? Понимал ли эту разницу Ренат? Это сейчас мучило Йоахима. А ещё телефон, который Рязанов так и не вернул.

– Уже наверно не отдаст, – сожалел Йоахим.

– Да, если на следующей лекции не вернет, то, наверное, на комиссию вызовет или как она у них там называется. Жирный, глянь, когда у Рязанова лекция.

– Тебе надо ты и глянь. Мне политподготовка не нужна.

– А что тебе нужно? Только поесть?

– Ну уж точно не коммунистическая революция.

– А эволюция?

– Кстати эволюцию и двигало желание поесть, – не промолчал Ваня.

И Ренат с Ваней начали привычно ругаться, перекидывая друг другу остроты. А Мясников, раскрывая сам перед собой известное ему благоволение со стороны Рязанова, задумался о том, что было бы правильно пойти и сообщить, что телефон его, и что Ренат поступил как хороший товарищ, взяв на себя вину. И, ощущая стыд, Йоахим подумал, что даже если Рязанов и отчислит Рената, то ни он, и никто другой, уж не поставит ему в вину телефон. И на следующий день, сразу после занятий он так и сделал:

– Разрешите обратиться? – отчеканил Мясников, вытянувшись по струнке в кабинете Рязанова.

– Присаживайтесь, – обыденно ответил Рязанов.

Рязанов уважал дисциплину, но ему была чужда военная муштра и все сопровождавшие её тонкости, от того он никогда не следовал этике военного заведения и даже относился к этому с насмешкой.

Йоахим, будто бы на плацу, отчеканил маршем несколько шагов и церемониально отодвинув стул, сел, максимально выпрямив спину.

– Товарищ Рязанов, я прибыл чтобы доложить, что товарищ Мирзоев оговорил себя. Изъятый вами телефон принадлежит мне.

– Да, я знаю, что это ваш телефон, – откинулся на спинку кресла Рязанов и наклонил голову так, чтобы смотреть на Йоахим поверх очков. – Все вот думаю, почему вы его не забирает?

И одним движением он достал его и положил перед Йоахимом. Йоахим встал в ступор, ведь все случилось так легко и быстро. Что же теперь, взять телефон и уйти или что-то попытаться еще объяснить, но тут сам Рязанов начал:

– Собрались жениться? И не сдержались, чтоб похвастаться невестой?

– Никак нет, – вздохнул Йоахим. – Виноват, товарищ Рязанов.

Повисла пауза.

– Ну, так и кто она?

Мясников вопросительно поднял голову.

– Девчонка, которую рассматривали, – начал посмеиваться Рязанов.

– Я… лично не знаком… Объявление делала, просила фото из космического скафандра.

– И за неимением гражданского скафандра, вы скинули ей фотографии военной техники?

– Нет, нет. Никак нет.

– Так для чего вы её фото Мирзоеву показывали? Понравилась?

– Понравилась, товарищ Рязанов, – опять тяжело вздохнул Йоахим.

У Рязанова появилась плохо скрываемая улыбка на лице.

– Ну раз хулиганских побуждений нет, значит и нет оснований для отчисления.

– Отчисления? – от этого слова Мясникова как током ударило.

Рязанов уловил этот страх и словно удовлетворился этим. И после новой паузы продолжил:

– Так она скоро будет здесь?

– Лея?!

– Лея?

– Простите, товарищ Рязанов. Она первокурсница радиотехнического училища.

– Офицер связи? – и поняв, что Йоахим не понял, добавил, – в будущем.

– Вполне возможно, товарищ Рязанов, но не могу знать.

– Как распределит Родина, да? – опять с теплой улыбкой посмотрел преподаватель.

– Так точно, – попытался улыбнуться Йоахим.

– Ну, а вы? Какие планы на вас у Родины?

– Не могу знать, товарищ Рязанов, – напрягся Йоахим.

– Ваш отец, военный?

– Да, Антон Мясников, техник по обслуживанию военно-транспортных самолетов, член партии, депутат горсовета. Мать, Галина Мясникова, модератор соцсетей по вопросам дошкольного образования, член партии. Сестра Виктория, предприниматель без образования юридического лица, занимается реализацией бывшей в употреблении бытовой робототехники, непартийная.

– Так сухо о родных.

– Товарищ Рязанов, родители мне дали хорошее образование…

– Соглашусь. Ваш преподаватель высшей математики в полном восторге. Вы лучший на курсе… – Он поднял голову в задумчивости. – Лучший на всех курсах. Но все же образование вам дала Родина, а не родители, вы наверно про воспитание?

– Да, товарищ Рязанов. Спасибо, товарищ Рязанов.

– Да мне не за что. И ваша физподготовка, удивительно. Обычно или сильный, или умный, а тут всё и сразу? – и он рассмеялся.

Йоахим смущенно попытался также улыбнуться.

– Когда с родителями-то виделись, нет желания в отпуск?

– Товарищ Рязанов, в настоящем мой долг это безупречное и ежедневное…

– Понятно, понятно, – махнул он рукой, – это ваше военное пошло… Понятно. Ладно, Мясников, идите. Миссию с телефоном вы выполнили.

И сказав это Рязанов опять наклонился к столу как ни в чем не бывало, продолжая читать журнал. Йоахим был вне себя от радости и хотел было что-то сказать такое, чем бы он мог выразить свою благодарность и еще раз подчеркнуть сожаление о произошедшем, но найдя в этом что-то, что вызвало бы неодобрение от Рената и других ребят, так как Рязанов был сухопутным злом, перед которым бы и не стоило расшиваться, он поднялся и, развернувшись, стал уходить.

– Йоахим? – остановил его Рязанов. – Что-то хотели сказать?

После этого случая Рязанов стал регулярно расспрашивать Мясникова про учебу и достижения в ней.

Вечером всё третье отделение, в которое входили Йоахим и Ренат, собрались у них в модуле и округляли глаза, узнав, что Рязанов вернул телефон, даже не вызвав на парткомиссию. И все, только повторяли:

– Ну что? Что он тебе говорил? Взял на карандаш?

– Что, даже без нарядов?

– Научный коммунизм досрочно?

Йоахим и сам не ожидал, что все так прошло и пребывая на волне восторга решил, что это надо как-то отметить.

– Вань, ну у тебя же будет сегодня выезд, возьмешь?

Ваня, как и другие технари, имел свободный выход и спокойно мог купить в ближайшем посёлке выпивку и все остальное, что было строго запрещено курсантам. Все, что было строго запрещено, еще строже потом наказывалось, и все такие истории непременно заканчивались отчислениями и отметками в личных делах. Если бы Ваню попросил Ренат или кто-то другой, он бы никогда этого не сделал, но к Йоахиму он относился не только очень дружелюбно, но и с большим уважением, и не отказал сегодня ему в просьбе.

Празднование было в узком кругу и началось после отбоя. Йоахим, Ренат и Ваня, привычно нарушая режим, расположились на кровати Йоахима и разливая вино, делились и прошлым, и мечтали о будущем. Ренат без конца рассказывал о своих планах и возможности их воплощения. Его уже как несколько лет сводила с ума бизнес-идея – транссоюзные перевозки грузов посредством дирижаблей, буксируемых тепловозной тягой. Он сделал расчеты и, по ним, это снижало затраты на сумасшедшие проценты. И он без конца, будто сам себе приводил очередные и очередные доводы в пользу своей идеи, которую почему-то всерьез не воспринимал его отец. Прибыль, доход, расходы, форс-мажоры и новые виды тепловозов, за которыми он следил, всё это так было чуждо Йоахиму. Все эти приземленные и ограниченные мечты втайне наводили на него невероятную тоску. Он всячески пытался поддержать такую тему, но она ему казалась удушающе ограниченной. И каждый раз, делая вид, что он просто хочет потянуться, Йоахим поглядывал на глубокое звездное небо, от которого их отделял стеклянный купол модуля.

– Так и как ты её нашел? – вдруг, резко сменив тему, спросил Ренат.

– Телефон? Да он у него в столе лежал.

– Если бы я про телефон, то может спросил бы у Рязанова. Лею.

– Я пас, – допил стакан Ваня и лег в постель активировав медиалинзу.

– Да никак, объявление выпало. В какой-то группе про космос. Ну я и ответил ей, где искать.

– А чего сам не сделал?

– Фото? Где же я космический скафандр найду?

– Ну сделай не из космического, возьми вот, Заслон.

– Заслон? – поперхнулся Йоахим.

– Да, – с подколом начал Ренат. – Не у того она попросила. Если бы меня, я бы не отказал.

– Нет, ты что. Она же не просто фото просила, а прям из скафандра. Помнишь в уставе, про боевую технику?

– Да помню, – махнул устало Ренат и обратился к Ване. – Эй, мистер сервер! Иван!

– Чего? – раздраженно вышел из сети Ваня, ожидая что Ренат хочет над ним пошутить.

– А как сделать фото, чтоб не идентифицировали объект?

– Это смотря какой объект.

– Из кабины Заслона.

– Не сделать, вычислят, – и Ваня отвернулся, опять активировав линзу.

– Можно на занятиях с телефоном залезть, но как потом? На редакторе убрать все, но это уже будет не то, она и не поймет, что это.

– Ну да, тогда и смысла нет фото делать.

Ваня не сразу понял, что это так нужно Йоахиму, но видя, как он расстроился, решил всячески помочь и предложил идею. И Мясников при помощи товарищей сделал то, что так хотел, но, отправив фотографию и не получив в ответ ни одного сообщения, начал постепенно забывать и о девушке, и о совершенном для нее подвиге.

Спустя некоторое время первый курс был поднят утром раньше обычного для уборки спортивного зала и расстановки в нем экземпляров учебных тренажёров и техники. Затем всем скомандовали надеть парадную форму и начать в этом же зале построение. Недоумения прекратились, когда курсанты увидели привезенных с большой земли на линейку в Диксон студентов радиотехнического училища, по-видимому, также недоумевавших от того, что сейчас происходило. Обыденно для курсантов и торжественно для гражданских прозвучал горн и был поднят красный флаг. Рязанов зашел на небольшую трибуну и начал с небольшого вступительного слова.

– Дорогие товарищи, сегодня наша Родина стоит перед большими и впечатляющими открытиями. Ежедневно открываются новые фабрики и предприятия, трудовые коллективы ведут работы на полях и за станками заводов. И такую же необходимую и важную работу выполняете сейчас и вы. Вы будете новым поколением, новой элитой нашего общества и ваш нелегкий выбор будущей профессии, который будет связан с обеспечением обороны наших границ…

Все это уже много и под разными предлогами курсанты Одиссея слышали и от Рязанова, и от других курсовых офицеров и это производило впечатление только на студенческую молодежь, на которых, как на диковинку, отвыкшие от всего гражданского, смотрели сейчас курсанты третьего отделения. И ни на кого так сильно, как на курсанта Мясникова это не производило впечатление, так как это были студенты именно того училища, в котором училась Лея, и среди этих привезенных на экскурсию студентов она сейчас и была. Мясников не мог понять, как? Как такое могло произойти? Как такое удивительное и невероятное совпадение случилось?

Лея с будничной усталостью, задумавшись стояла почти напротив Йоахима и даже не подозревала, что стоящий в десятке метров от неё стройный черноволосый юноша, окаменевший и лицом, и телом в стойке смирно, внутри испытывает потрясения почти те же, что испытала Вселенная от Большого взрыва. Он не отрывал от неё глаз и сейчас подчеркивал всё то, что ему так понравилось на фотографии: бледное лицо с большими темными глазами, выраженные скулы и аккуратный хорошенький носик. Темные с каштановым отливом волосы Леи были собраны в русскую косу, закинутую через плечо на грудь, и такая прическа подчеркивала красивый овал её лица. Она стояла, немного поджав губы и это скрывало их рельефную пухловатость.

–…за эти дни курсанты третьего отделения покажут вам работу боевых скафандров и даже, возможно, кому-то из вас выпадет возможность пилотирования.

На этих словах Йоахим вышел из своей мечтательной задумчивости.

«Эти дни? Они тут будут несколько дней?» Это невероятно его взволновало и окрылило.

После торжественного построения студентов разделили на группы и за каждой командир отделения Старшевский закрепил по несколько курсантов. Студентам должны были провести экскурсию по форту, показать работу скафандров в поле и провести несколько совместных лекций. В группу, в которой была Лея, закрепили Рената и двух братьев-близнецов по фамилии Рыжие. Йоахим при первой возможности поделился с Ренатом своим открытием о том, что здесь Лея и Ренат, молниеносно сообразив, поменялся с Йоахимом местами.

Обход территории был прекрасной возможностью проявить себя и ближе познакомиться с Леей, но неугомонные Рыжие, перебивая друг друга, с бьющим фонтаном эмоций, взяли на себя роль гидов и не давали Йоахиму даже слово вставить. Поняв, что с близнецами Рыжими экскурсия больше превратится в балаган, Йоахим безынициативно брёл за группой замыкающим и про себя подмечал те неточности и нелепости, что несли Рыжие, пытаясь казаться всезнайками перед студентками. Лея тоже шла в конце группы, в двух шагах перед Йоахимом, но нерешительность овладела им, и он понятия не имел, как и с чего можно было начать. Уже почти согласившись со своим поражением, он шёл, опустив взгляд, небрежно размахивая ногами, и даже подумывал о том, как можно бы было на очередном повороте оторваться от экскурсии.

– А вы ведь тоже курсант?

Кто-то обратился к нему. Это был низкий женский голос. Он поднял взгляд – это была Лея.

– Мясников, – не зная, как иначе можно было, ответил Йоахим.

– Черникина, – представилась она, немного хихикнув. – Очень приятно. Я хотела спросить, нужна ли особая физическая подготовка чтобы управлять скафандром Заслон?

– Нет, в целом, если управляет здоровый взрослый мужчина, то он определенно справится. Скаф это бронекапсула, посаженная на экзоскелет. Пилот задает траекторию движений, а узлы и агрегаты выполняют их, и вся нагрузка передается через внешний каркас в опорную площадку. По сути, скаф повторяет биомеханику человека для пропорционального увеличения усилий при движениях. Вот же не даёт он вам покоя.

– Покоя? Мне? – растерялась Лея.

– Помните, вы в контакте сети просили фото в группе про космос, а я вам и кинул из Заслона?

Она сделала небольшую паузу, вглядевшись лучше в лицо Йоахима. Их глаза на мгновение, но больше чем обычно, застыли друг на друге.

– Так это вы? Какое совпадение, надо же.

Не переставая, они говорили друг с другом всю экскурсию, и космическая тематика в разговоре постепенно сменялась шутками из жизни, забавными историями и обратно возвращалась к полетам и космосу, к будущему и неизвестному. Лея в то время писала курсовую по космической связи и все, что ей рассказывал Мясников было актуально и интересно. Она тоже была из семьи военных и тоже полжизни проездила с родителями по военным гарнизонам, и вся эта тематика была очень близка ей. И эта деталь из ее биографии сблизила их.

Работу скафандров хотели показать максимально впечатляюще и было решено провести симуляцию боя между двумя машинами. Пилотирование было поручено Йоахиму и начальнику его отделения Старшевскому, невероятному карьеристу и честолюбцу, готовому умереть за своё положение. Такие как Старшевский шли не в авиацию, а за званиями и положением.

Пока пилоты надевали комбинезоны и подстраивали машины, один из офицеров через микрофон заполнил паузу небольшим обзором Заслонов:

– Товарищи гости, боевой экзоскелетированный скафандр системы Заслон весит, в зависимости от назначения, от восьмисот до полутора и даже двух тысяч килограмм. Изначально скафы или Заслоны, как мы их называем, благодаря тяжелому бронированию, предназначались для поддержки прорыва пехоты, но впоследствии они были доработаны вертикальными двигателями, что позволяло им преодолевать небольшие расстояния посредством воздушного пилотирования. Сейчас это уже не просто боевые машины, но машины, которые используются по самому широкому спектру задач и вопросов. И, в том числе, как вам известно, есть экземпляры для работы в открытом космическом пространстве для защиты кораблей от так называемого космического мусора. Через несколько минут ребята вам продемонстрируют небольшой бой, не переживайте, стрельба будет из холостых, вместо снарядов болванки из мягкого металла. Ну вот, мне подсказывают, что уже всё готово.

Зрителей собрали в самом большом модуле, который, выполнял роль плаца в форте. Одна из его половин была закрыта огромным панорамным стеклом, выходившим на полигон. Из всей экскурсии это был для гостей самый волнующий этап. С предвкушением студенты готовили телефоны для съемок, а курсанты делились мнением кто кого. И Лея слышала, и таких мнение было большинство, как другие курсанты переговаривались между собой:

– Ну, сейчас Старшевский ему задаст.

– Да, Мясникова под орех.

– Сейчас увидим, как он будет убегать.

Её это очень пугало, она хотела спросить не пострадает ли кто-то из пилотов, но ей было стыдно раскрывать свои переживания.

Какие бы ставки ни делали курсанты, командование давно уже все придумало. И по их плану, скаф Йоахима должен был атаковать Старшевского с воздуха, но Старшевский, используя магнит, должен был увести траекторию снарядов и ответно атаковать. Для придания реальности боя, Старшевский не знал из какого периметра начнет атаку Мясников, а Мясников и вовсе не знал, что есть какая-то постановка боя. Неожиданностью для него должно быть набрасывание на него магнитной сетки.

Местом действия был полигон из развалин старых кирпичных зданий, не раз взорванных и почти потерявших свой первоначальный вид. Для курсантов это была привычная картинка, но для гостей все выглядело так, будто это реальное поле сражения. И уже ни раз и сам Старшевский принимал участие в таких постановочных боях, но сегодня, с самого начала всё пошло не по плану.

Как не пытался Старшевский, проекции в его скафе не переходили в боевой режим, плёнка отражатель на куполе его машины была частично оторвана, в том месте на стекле была только липкая поверхность оставшегося крепившего её клея. Он не сразу это понял и, отвлекшись, не заметил, как в небе из-за стоявшего разбитого здания появился скаф Йоахима. Атака на Старшевского шла с тыла. Многие курсанты недолюбливали своего командира отделения за надменность и нарциссизм, но, в отличии от Старшевского, Йоахим не знал, кто сейчас его оппонирует, и без всякой злобы наобум стрельнул одиночным, который метко попал в ногу скафа Старшевского и тот, потеряв равновесие, упал куполом в грязь. Это моментально привело его в бешенство, так как неработающие проекции он принял за сюрприз от командования для придания реалистичности боя и раз так, решил он, раз они сами отменили подготовленный план, то и для него не должно быть никаких правил.

Поединок продолжился больше, чем было задумано, и походил больше на драку. Это нарушало всякие уставы и, в целом, этику военного учебного заведения, но как не настаивали офицеры, Рязанов не разрешал останавливать бой. Он с каким-то завороженным упоением смотрел на это и, очевидно, за кого-то болел, так как вздрагивал и морщился в такт ударам, лязгам и скрежету металла. Но гости и курсанты, а также тот персонал форта, что не был посвящен, находились в восторге от увиденного.

Старшевский, на которого ставили все те, кто знал его как лучшего пилота Заслона, не проиграл, но все прекрасно знали, что Йоахим, как пилот, только делал в этом первые шаги и было удивительным то, что он смог с таким упорством противостоять. Мясников и Мирзоев, знали, что раздираемый ущемленным самолюбием Старшевский не оставит ситуацию с оторванной пленкой и невозможностью работы проекций и будет жаловаться. Так и случится, и служебная проверка мгновенно выведет на их троицу. Но сейчас, в вечер после этого боя, они были у себя в модуле и втроём упивались произведенным триумфом. Ренат, всегда сдержанный на высокие оценки, давал волю своей похвале в адрес товарища, а Ваня, так по-доброму и по-простому, ежеминутно подходил и пожимал руку Йоахима.

– …Мясников, капитан Мясников, обнаружена критическая угроза!

Мясников открыл глаза.

Теплая атмосфера их уютного модуля, в которой он сейчас был, мгновенно исчезла.

Одиночество.

И опять этот унылый гул систем жизнеобеспечения, стерильная чистота и запах озона, смешанный со слегка горелой проводкой. И ни одного, даже слабого, намёка на дом.

– Корабль командиру, деятельность системы навигации приостановлена. Ситуация требует вашего внимания.

– Я… не…

Мясников хотел сказать, что не может проснуться, но опьяняющая слабость опять затягивала его в забытье и он как мог пытался с этим бороться. Одно слово и корабль выведет его из этого состояния, но и на это у Мясникова не было сил.

– Корабль командиру, деятельность системы навигации приостановлена! Ситуация требует вашего внимания! Обнаружены критические угрозы системы!

Мясников не мог понять, плавает он в воде или находится в невесомости, или он плавает, но в воздухе, и как это может быть, ведь он сейчас в капсуле и в этой капсуле он уже несколько лет, и эти мысли то ли были новым сном, то ли это его мысли, но из них его снова и снова вырывал голос корабля:

– Корабль капитану, угроза системы, критическая угроза системы! – повторял корабль.

И Мясников, будто разбежался для прыжка, и со всей силой, которая у него была выдал слабым шёпотом:

– Ц…Н...С…

– Корабль капитану! – торжественно отозвался женский голос. – Провожу стимуляцию центральной нервной системы!

Мясников почувствовал, что его будто сначала подкинуло, а потом опустило. И вся ослепляющая сонливость мгновенно ушла.

– Капитан кораблю, доложить о критических угрозах!

– Утрата контроля, потеря сведений о геостационарном нахождении на орбите, – ответил женский голос.

И Мясников, как не было ни пьянящей слабости, ни лет нахождения в сне, гонимый сильной дозой стимуляторов и охватившим его долгом бросился к пульту управления кораблем.

– Корабль, доклад о состоянии двигателя! – поднял, говоря, голову Мясников, будто женский голос наверху, и он его не услышит, если говорить перед собой.

– Работоспособность реактора не нарушена, ошибок не найдено.

– Доклад о состоянии груза! – смотрел наверх Мясников.

– Целостность груза не нарушена. Статус – нерабочее состояние. Защитные экраны – активные.

И только сейчас взгляд Мясникова, словно его кто-то неловко окликнул и аккуратно дал о себе знать, заметил тянущуюся из иллюминатора изящную янтарного цвета руку Юпитера, гипнотирующе увлекавшего к себе. И Мясников, слегка оттолкнувшись ногами, медленно, как пепельный дым, подлетел к стеклу, из которого на него смотрело сытое медное лицо планеты, нарядно разряженное разливающимися молочно-синими и рыжими полосками. «Вот он Я. Смотри!»: – говорило ему лицо планеты. «Я бог, я царь, отец, Европа дочь…». Услышав эти начинавшие проникать в его сознание шёпотом говорящие заклинания, он с силой оторвался от зрелища и прыгнул обратно к пульту, обращаясь к женскому голосу.

– Доклад о выявлении ошибок и потери управляемости кораблем!

– Капитан, вся информация с начала полета утрачена. Пилотное задание, журнал полета, технические задания, штурманское задание, координаты целей утрачены. Информационные базы сокращены до возможности жизнеобеспечения экипажа и обеспечения безопасной эксплуатации реактора и груза, управление кораблем возможно только в ручном режиме.

– Когда были утеряна сведения? Столкновения во время полета?

– Информация отсутствует.

Мясников посмотрел на часы на руке. Они не работали.

– Сколько время, дата?

– Информация отсутствует.

Он прилип к монитору, но вместо даты и времени, были нули.

– Сделай связь с Землей!

– Связь открыта. Задержка сигнала 47 минут.

– Заря 17, ЦУПу. Ну, здравствуйте! Вышел в работу. Большие проблемы с программным обеспечением. Потеря автоматики. Выдаёт ошибки. Прошу срочный анализ и корректировку. – И он поднял голову обращаясь к кораблю. – Отправляй!

– Сообщение отправлено.

– Корабль, также сообщение на Марс.

– Отправка сообщения на Марс невозможна

– Причина?

– Невозможное установление конечного адреса доставки сообщения.

– Да, да, – раздражаясь согласился Мясников, – сообщение, не на Марс, а на базу Первая.

– Капитан, отправка невозможна из-за отсутствия конечного адресата.

– Не пойму… Что значит отсутствие? – недовольно уточнял Мясников.

– На планете Марс отсутствует инфраструктура и иные источники приема сообщений.

Мясников зажмурился.

– Крайнее сообщение с Земли? Выводи!

– Информация недоступна, капитан! Вся информация с бортового журнала с момента начала экспедиции утрачена.

Йоахим для верности опять прыгнул к иллюминатору и еще раз убедился, что он видит Юпитер.

– Юпитер, – подтвердил в голос он себе. – Но не пойму, где мы? Европа… Она не с той стороны…

Он подлетел к гироскопу, а потом вернулся к иллюминатору.

– Нет, такого не может быть. Корабль, точное местоположение на орбите? – и он уткнулся лицом в иллюминатор, пытаясь выглядеть все то, что скрывалось слева и справа, и от теплого дыхания стекло начало запотевать и Мясников, совершенно неожиданно для самого себя, написал на нём букву «Л».

Он вспомнил её.

Как будто бы ее никогда не было, а сейчас он вспомнил её. И он даже успел подумать: «Почему я не сразу вспомнил её? Только сейчас». И это «сейчас» всему, что ещё пребывало в гибернации, вдруг разрешило выйти из неё и его сердце налилось грустью.

– Корабль? – вернулся он к своей команде.

– Информация недоступна, Капитан. Утрата контроля вызвана потерей сведений о геостационарном нахождении на орбите.

– Хорошо, – вспомнил что-то Мясников. – В какой стороне Земля?

– Информация отсутствует.

– Чёрт! Приготовь двигатели для разворота, ничего не видно, надо установить наше положение на орбите.

– Капитан, через анализ сигнала ЦУП способен определить наше точное местонахождение на орбите и направить данные для корректировки и дальнейшей работы. Изменение нашего положения с момента отправки сообщения на Землю до получения ответа с Земли, изменит исходные параметры.

– Хорошо, тогда мы это сделаем по звездному атласу.

И, взяв звездные карты и транспортир, он начал что-то накидывать прям на полях атласа.

– Капитан, также я наблюдаю падение у вас внутреннего давления. Вам необходимо пройти восстанавливающую терапию, в ином случае возможны краткосрочные потери сознания. Последствия пребывания в длительной гибернации…

Но Мясников не дал ей договорить и, чтоб не отвлекаться от расчетов, неаккуратно выдернул из руки катетер. На коже появилась маленькая рубиновая капля крови и, отлетев от руки, она поплыла в пространстве корабля, и тонкая острая боль в руке разлила по телу воспоминания жизни.

– Не пойму, – смотрел он на результат своих расчетов, – судя по расчётам, сейчас либо 2397, либо 2803 год. – И он взглянул еще раз в звездную карту, потом в иллюминатор, – и я… не ошибся. Корабль, просчитай движение Большого красного пятна с момента начала экспедиции и его положение через три года, – и дальше он говорил уже сам себе. – Или оно должно быть ниже, но его там нет, или должно было полностью исчезнуть. И я его не вижу.

Мясников взял бинокль и стал рассматривать поверхность планеты.

– Корабль? Выводи на экран Большое пятно!

Но была тишина.

– Капитан кораблю!

Мясников подлетел ближе к монитору и громко повторил:

– Корабль?!

Но ничего кроме монотонной работы систем жизнеобеспечения не было. Он начал вручную набирать команду на клавиатуре, но и монитор не реагировал, система полностью зависла. Он перешел к резервному компьютеру, но и тот, и второй резервный, не реагировали на команды. Первое, о чем Йоахим подумал было перезагрузить систему, но вдруг мысль о том, что случилось с миссией Круглова-Каттерли, остановила его, ведь системы могли вообще больше не включиться. Мясников помнил, что должен был знать, как надо поступить в такой нештатной ситуации, но всё громче в его голове стал слышен шепот планеты и оживавшие нерасправленные комки из мыслей и воспоминаний, которые плотно перекрутились и начали жить своей жизнью, и как бы усердно ни пытался Йоахим концентрироваться, он не мог вспомнить, что ему надо делать. И уже без медицинских датчиков он чувствовал, как падает давление и уходит сознание, но оставить сейчас корабль в таком состоянии он не мог. И пытаясь подбодрить сам себя, Йоахим начал приговаривать, переходя в бред, что не может, никак не может оставить корабль, что корабль в неуправляемом состоянии, ситуация критична, миссия будет сорвана и он погибнет, как погиб Круглов и никто не узнает, что с ним случилось. И он провалился.

Йоахима клонило в сон. В аудитории было душно, и как бы ни была интересна лекция, он не мог сконцентрироваться. В один момент преподаватель вдруг посмотрел на Йоахима и это сразу отрезвило его и обострило внимание.

– … и, конечно, самым выгодным и обозримо возможным к использованию является ядерный двигатель. Первым из которых, как вы помните, был РД 0410, он же Иргит. Не будем об истории, но в чем выгода? Никаких ограничений! Ни солнечный свет, который за Марсом вообще бесполезен, ни химическое топливо, которое занимает 90 процентов массы ракеты, не нужны! Не имеют значения! Ядерная энергия – это в двадцать раз меньше топлива для той же задачи и десятилетия в автономном режиме, без зависимости от Солнца, без гавани! Единственная и сейчас решаемая проблема – защита экипажа. Слушатель, – и преподаватель обратился к одному из сидящих в аудитории, – как вы полагаете, какая главная проблема для экипажа?

– Психология экипажа? – выдал с нелепым видом заспанный слушатель.

– Нет, товарищ слушатель, – с разочарованием ответил лектор, – ионизирующее излучение! Радиация!

Йоахим после поступления в Академию никак не мог привыкнуть к обращению слушатель вместо курсант. Уважительное «слушатель» подчеркивало офицерское звание и пусть на несколько званий ниже, чем у лектора, но ставило в один ряд с такими же бывшими или нынешними покорителями небес. Мясников дорожил своими лейтенантскими погонами, но обучение в Академии считал лишь кратким и необходимым этапом до настоящего полёта в космос. Из его выпуска в Одиссее в академию поступили только он и Старшевский. Но отношения с ним и до драки на полигоне были не лучшие, а после они почти стали врагами. Поэтому они не замечали друг друга, а если кто и удивлялся как два одинцовца не держатся вместе, то непременно отвечали, как сговорившись, что набор на их курс был самый большой и, наверное, они были на разных потоках. И как бы они оба ни старались не бывать в тех местах, где они могли бы столкнуться, все-таки они попали в один ночной наряд на диспетчерскую вышку, но, к их счастью, третьим в наряде был словоохотливый Вермеев, он-то и разбавлял натянутое неприятное молчание бывших однокурсников.

– И вы правда думаете про полёты к Юпитеру? Нет, я думаю, это невозможно, во всяком случае, не при нашей жизни. Пусть даже и на этих ядерных двигателях.

– И Марс казался невозможным, – возражал ему Йоахим.

– Что до Марса, то это то же что до Луны, просто расстояние дальше. Через подстанции и связь есть, и транспорт ходит. На Марс можно прибыть и остаться. Он всем самодостаточен. А Юпитер, товарищи, какой бы у тебя ни был под боком двигатель, как на моторной лодке в открытый океан. Что там? Шторм, течения, даль и просторы? Все будет неизвестно. Да и потом, радиация. Такой фон, что надо залиться свинцом. Вылетаешь здоровым и молодым, а прибываешь немощным и даже не старым. И ведь это в один конец, чтобы там не говорили. Кто на это согласится? Нет, еще нет таких технологий…

– Я соглашусь, – без эмоций и уверенно сказал Йоахим. И все время сидевший боком Старшевский резко повернулся, и на его лице появился легкая насмешливая улыбка от услышанного.

– А для чего? – вытянулся к Йоахиму Вермеев. – Чтоб бы что? Чтоб быть первым? Чтоб в учебниках писали?

– Чтобы быть, – с ласковой улыбкой ответил Йоахим.

– Слушай, ну ты же не фарфоровый болванчик. Я вот смотрю, ты всегда слишком правильный. Отличник, спортсмен, идейный. Да, я тоже люблю Родину, но вот такая позиция – все ради космоса, Родины и партии. Мы же не кино для пионеров снимаем. То раньше было, сейчас рынок, брат. Вот я бы для начала отправил туда роботов, чтоб отстроили на Европе модули, новую гавань. Чтоб вот сразу прилететь, а там уже есть работающий реактор, система жизни, всякие там фильтрации и прочее.

Йоахим слушал и не возражал ему. У него были тысячи слов и доводов, в пользу «Чтобы быть», но он знал, что это понимает только он.

– А вот это коммунистическое на погибель…, – продолжил Вермеев и перейдя на шепот, продолжил, – да кому это уже нужно?

И тут, не проявлявший особо интереса к разговору, вдруг Старшевский вполголоса, посмотрев в сторону Йоахима, сказал:

– Да вот видимо кому-то и нужно, – и на его лице застыла язвительная улыбка.

Йоахим почувствовал, как тысячи иголок прошили его тело и яростно вспыхнув, он кинул в ответ, сразу об этом пожалев:

– На что-то намекаете, товарищ Старшевский?

– А вы, товарищ Мясников, – с невинной улыбкой, разведя руки спросил в ответ Старшевский, – что-то улавливаете?

И Мясников вспомнил о последнем, таком тяжелом разговоре с Ренатом и Ваней, у них в модуле.

– Ты разве не понимаешь, что Рязанов партийная сволочь и ты ему нужен как образец, он тебя использует только для своей карьеры! Ты думаешь, что куда-то полетишь, но полетит только он! Ты просто для него заметка в личном деле! – и Ренат продолжил, спародировав Рязановский уставший голос, – Вот, какой хороший мальчик, не то что эти балбесы. Настоящий коммунист, сдохнет за партию, Ленина, свободу и равенство. И знаете кто его воспитал – я.

Йоахим уже тогда знал, что в отношении Рената с Ваней готов приказ об отчислении, но он боялся им об этом сказать. Он боялся, что его знание будет сродни предательству, ведь если он и не предатель, то почему ему об этом сообщили раньше, чем им? Йоахим не знал ответа на этот вопрос и не знал для чего Рязанов вызывал его к себе и показывал рапорты Рената и Вани о ситуации с оторванной пленкой в скафе Старшевского, в которых они указали, что сделано все это было по инициативе Мясникова после распития алкоголя. Йоахим не верил в это, он понимал, что это делается для того, чтобы он оболгал друзей и вывести его самого из-под удара и как это ни грустно, но Рязанов делает это именно для него. И он этого не сделал. И только после того, когда ребят отчислили с негативными заметками в личных делах, по Одиссею пошел обратный слух, что именно Мясников сдал ребят, и сделал это после того, как от Рязанова узнал, что будет показательный бой на скафах и, желая заработать себе баллы, заведомо испортил оборудование, спровоцировав к этому своих товарищей. Кто-то верил в это, кто-то нет, но уже не только Йоахим неловко чувствовал внимание и покровительство от Рязанова, но и постепенно весь курс об этом знал.

И прочувствовав все это ещё раз сейчас, после намеков Старшевского, Мясников решил прямо сейчас об этом объяснится, но он сказал не то, что думал:

– Всё это только наветы, товарищ, зависть и выдумки.

– Наветы?

– О том, что я подстроил что-то, испортил ваш скаф.

– О чем вы? Ах, вы вспомнили то, на полигоне? Нет, я уже и забыл. Уверяю. Но я вот всё думаю, отчего же курсанта, который только научился управлять скафом, поставили с опытным пилотом? Не потому ли, что пилоту заведомо испортили управление?

– Можем повторить, товарищ Старшевский.

Но тут вмешался Вермеев.

– Эй, товарищи офицеры, что это вы повторите? Мы вообще-то в наряде.

– Да, нет, нет, я-то так, хотел про планеты, а товарищ Мясников какие-то обиды вспоминает, курсантские годы.

И из дальнейшей речи Йоахиму стало понятно, что Старшевский вовсе и не намекал на то, что случилось с Ренатом и Ваней, а он это сам себе придумал и за зря нахамил бывшему однокашнику.

– А вы вообще много знаете космонавтов, кто вернулся с Марса и снова туда летал? – продолжил без злобы Старшевский.

– О чем это ты? – удивился Вермеев.

– Я к космосу холоден, для меня в нем нет никакой романтики, – начал откровенно Старшевский, – для меня что партия, что космос, всё просто источник благосостояния.

– Вот это понимаю, – подмигнул Вермеев.

– Просто работа.

– Просто работа, – подтвердил Вермеев.

– А если эта работа сулит мне опасность и угрозу, то зачем она нужна? Какое мне будет до моего благосостояния, если не будет здоровья?

– О чем это ты? Не пойму, – с улыбкой удивился Вермеев.

– О том, что полёт к Марсу, это почти крышка в гроб. Об этом молчат, но все, кто вернулся с Марса тут же списываются или где-то невысоко поднимаются. Или там они что-то узнают или там с ними что-то делают.

– Слушай, а ведь ты прав, – задумался Вермеев и начал перечислять вернувшиеся экипажи, которые больше никогда и не летали вовсе или не дальше орбиты Земли.

– И вы еще рассуждаете о полетах на Юпитер. Какой Юпитер? Там ничего кроме радиации и смерти. И дорога в одну сторону, без возврата домой. Поэтому, товарищи, мне странно что вы этого не понимаете или понимаете, но все идеализируете… так, – и Старшевский махнул головой в сторону, – для вида.

Йоахим понял, что Старшевский под «видом» подразумевает партийное руководство и опять принял на свой счет.

Такие откровенные разговоры поразили Йоахима. Он слышал подобное от Рената, но Ренат не был ни партийным, ни, тем более, не собирался и не стал летчиком, не поступил в Академию, а здесь, прям в диспетчерской вышке, слушатели, офицеры, возможно будущие космонавты, называют бессмысленным то, для чего они сюда пришли. И всё остальное время наряда Йоахим как-то сторонился Вермеева и Старшевского, ему было неприятно и тягостно слышать всё это. Он придумывал себе какие-то дела и постоянно был в движении. И ещё ему было совестно за то, что он нахамил Старшевскому. Возможно, Старшевский и не намекал ни на что такое, что могло поворошить то прошлое в Одиссее, но, возможно, он просто искусно спровоцировал Йоахима и тогда Йоахим уже злился на себя оттого, что он так легко, так подростково повелся на такую провокацию.

После наряда давалось время на отдых, но Йоахим, после суток наряда, не тратил его на сон, и сразу же как освободился начал писать письмо Лее.

«Здравствуй! Ну вот, как и обещал, сразу как появилась такая возможность, делюсь с тобой мыслями. Но сначала, я хотел бы тебе рассказать о моём сне. И мне опять снилась невесомость. Я даже и не знаю откуда это, но думаю об этом как о воспоминании. Мне кажется, что я уже все это переживал и чувствовал, и с каждым таким сновидением, все больше укрепляюсь в этой мысли. Ты верно говоришь, что я слишком много думаю о космосе, но мне не властно моё сознание и оно, если не космосу, то полностью посвящено тебе. Я очень скучаю, я очень тебя люблю. Ты знаешь, очень нахожу забавным, то, что мы пишем друг другу письма, но в этом есть то, что так не усложняет, но и не упрощает мои чувства к тебе. И каждый от тебя конверт это событие, которые я тепло и томительно ожидаю. В длительных полётах ведь все происходит так же. Это очень мило. Лея, осталось совсем немного, и я приеду в отпуск. Да, и кстати, – об этой новости Йоахим умышленно писал в самом конце, оставляя на десерт, – заезжал к нам недавно Рязанов, я буквально с ним пересекся на минут десять. Я спросил, и он опять подтвердил, что будут вносится изменения в требования и у тебя будет шанс. Знаю, что ты очень не любишь говорить об этом, но поверь, если удастся, ты тоже сможешь полететь. Я видел нормативы по экипажам и уверен, что наш брак будет положительным обстоятельством. Это невероятно, но сейчас и правда думают о том, чтобы отправлять семейные пары. Ну всё, обнимаю тебя и буду ждать твой ответ».

Йоахим перечитал еще раз письмо и задумался надо ли давать ей надежду? Ничто так не отравляло их взаимные чувства как возможность будущей длительной разлуки, разлуки не на дни и недели, а на долгие месяцы и годы. И в этих годах сквозило, но так страшно было в этом признаться, что возможно и навсегда. И как бы это ни любил Йоахим, но все его мечты, все его грезы о полетах, о дальних мирах, все это было яд и боль для неё. Все это не убивало, а парализовало в бесконечной ненужности их возможного союза, бессмысленности и обреченности всех объятий, всех сказанных слов и испытанных чувств. Он так много ей хотел говорить, так многим хотел с ней делиться о будущем, но всё это лишь только отравляло их настоящее. И Йоахим удалил из письма новость про его встречу с Рязановым.

Плохие мысли не приходят в одиночестве и то, что так точило его изнутри опять ожило, и он открыл страницу Рената. Как и прежние годы с момента окончания Одиссея, Йоахим был заблокирован – в черном списке, но он мог видеть аватарку. Ренат очень изменился – отпустил усы, возмужал, одет был в деловой костюм. Все было у Рената так как он об этом и мечтал. И Йоахиму было радостно за друга, но вся эта радость таилась в его трагичном стыде. Он не мог понять причин этого чувства, но оно каждый раз оживало с прежней силой и играло теми же красками. Что мог он сделать в той ситуации?

И Йоахим ещё раз прокрутил воспоминания того вечера, когда они пошли делать фотографию изнутри скафа и Ваня, в качестве варианта, который бы не позволил идентифицировать скаф, предложил просто оторвать пленку, на которой отображались проекции с бортовыми номерами. Йоахим, с присущей ему правильностью категорически возражал, но Ренат это сделал и двигало им, как сейчас это понимал Йоахим, безграничное желание угодить другу. И хуже всего, что именно эта машина досталась Старшевскому. Должен был ли Йоахим тогда всю вину взять на себя? Он этого не сделал, но если Ренатом двигала жажда помочь другу, то почему другу не помог Йоахим? Им двигал страх потерять эту возможность полёта? Он не знал ответа и когда допускал, что да, это был страх потерять возможность стать летчиком, потерять возможность полёта, ему становилось неприятно и больно, но и не удовлетворяло ответом на его вопрос. Значит, это было не так. Значит все что случилось это то, что случилось и в этом нет его вины. И каждый раз, проходя ощущения мучительного стыда от этих воспоминаний, Йоахим вновь и вновь приходил к тому же выводу, что в этом нет его вины. Много раз Йоахим хотел написать объяснения и передать через кого-то их Ренату, но каждый раз останавливался и думал, что всё это не нужно. Но не гордость двигала им, а стыд перед своим главным страхом – потерять космос. Об этом знал Ренат, поэтому и вину не только за оторванную плёнку, но и за пронесенный алкоголь, он взял на себя.

Йоахим был в капсуле, также, как и когда он вышел из гибернации. В первые секунды он не совсем мог понять, приснилось ли ему все что было до этого: потеря управляемости кораблем и зависание компьютеров, но увидев не отпотевшую написанную им букву «Л» на иллюминаторе, понял, что нет. Очевидно, что он пробыл в капсуле несколько часов, так как за бортом было темно и гравитация Юпитера потянула корабль на скрытую ночью от Солнца сторону планеты.

– Капитан кораблю, ответ с Земли?! – сразу же скомандовал Мясников.

Но система не откликалась.

Чувствовал он себя сейчас очень хорошо и значит прошло очень много времени с того момента как он потерял сознание. Но он совершенно не помнил, как зашёл в капсулу. Он помнил, как потухло сознание, но не больше. И как зашел в капсулу было непонятно. Мясников медленно, словно с недоверием, вылез из неё и хотел подлететь к иллюминатору, но вдруг ощутил острую боль в руке – катетер! Он неаккуратно выдернулся из руки и в том месте, где был прокол, кожа опять выплюнула рубиновый пузырь крови. «Немыслимо, – подумал Йоахим, – и я совсем этого не помню. Я терял сознание… и…». И он понял: «С этим легко бы справился манипулятор, но бортовой компьютер завис, вся система зависла». Мясников подлетел к манипулятору и потрогал пальцем манжеты, закрывавшие гидравлику, они были смятые: «Значит, и правда манипулятор…». И не теряя времени, с надеждой скомандовал:

– Капитан кораблю! Проверить работу манипулятора!

Слышно было как загудели механизмы лапы манипулятора и он, отойдя от стойки сделал вираж, прокрутившись вокруг своей оси и поработав клешнями, будто что-то хотел схватить в воздухе.

– Вот так! – от радости вскричал Йоахим. – Да! Капитан кораблю, включить яркий свет в кабине!

И кабина налилась ярким светом.

– Да! Работает! Значит корабль реагирует! Проблема с голосовым управлением. Хорошо! Очень хорошо! Немедленно сообщение на Землю, Марс и всем ближайшим спутникам по открытым каналам, – и Мясников, боясь, что корабль реагирует, но это на совсем непродолжительный период, начал говорить, пытаясь объяснить все максимально быстро. – Я, капитан Советских Военно-Воздушных Сил Мясников, командир корабля Заря 17, нахожусь на орбите планеты Юпитер! Корабль оснащён ядерным двигателем и имеет груз с ядерным реактором. На корабле произошла нештатная ситуация, возможно было столкновение с космическим объектом, у меня отсутствует доступ к работе телеметрии, не работает гироскоп, утеря данных с начала полёта, потеря пилотного задания, полное зависание главного и вспомогательных компьютеров, сбой в работе голосового помощника. Я не имею доступа к входящим сообщениям. Полагаю, что сбой в работе повлиял на обработку связи. Я не могу определить свое точное положение на орбите планеты. Я не знаю, какая сегодня дата и какое точное время. Самочувствие отличное. После пробуждения прошел восстанавливающую терапию. Корабль реагирует на некоторые команды. Утечки радиации из грузового отсека зафиксировано не было. Прошу всех, кто услышит данное сообщение, немедленно передать их в Центр управления полетов и найти способ актуализировать мне информацию по текущей дате и моему геостационарному положению. Установите со мной визуальный контакт, в настоящий момент нахожусь на темной стороне планеты, что свидетельствует о неуправляемости корабля и, возможно, потери высоты. Иллюминатор обращен к планете, планета занимает примерно три четверти иллюминатора, Европу не визуализирую. Планирую выход в космос для визуальной ориентации. После чего переведу корабль в ручное управление и в ручном режиме произведу высадку согласно поставленной цели. В качестве альтернативного варианта планирую добраться до грузового отсека и расконсервировать его для доступа к связи и пульту управления ядерной установки, что частично даст мне возможность получать телеметрические данные, но поставит под угрозу возможность высадки. Повторюсь, я не получаю доступ к входящим сообщениям. Отправляй!

Так хотелось ему услышать в ответ синтезированный голос дежурного оператора с ЦУПа с фразой «Приветствую тебя, Заря», но в ответ была, и будет кромешная тишина и он это знал. Какая-то надежда вновь взбрыжала в нем и взгляд сам отыскал иллюминатор и видневшуюся на нем букву Л.

– Капитан кораблю, приготовиться к выходу, начать ускоренную декомпрессионную подготовку!

У Мясникова не было возможности засечь время, и он полагался на то, что кислород в маску будет подаваться примерно тридцать минут. Это время он решил провести за повторением инструкций и, взяв толстую книгу в одну руку, а в другую карандаш, начал ещё раз проверять предельное количество времени, которое он может провести в космосе, не подвергнувшись радиационному облучению. Он надел маску и начал дышать, и с каждым вздохом дыхание становилось легче, а через минуту он почувствовал легкое головокружение, переходящее в такое забытое чувство эйфории. И это напомнило ему их первую встречу после знакомства в Одиссее и вне его стен на весенних каникулах в её городе. Это был свежий беззаботный солнечный день, окрашенный цветущими деревьями и пробуждающимися силами природы. Она была в легком ситцевом платье в голубую клеточку и все так же с плетенной толстой косой через плечо. Йоахим был в курсантской форме и букетом недорогих подсохших цветов, которые он по неопытности купил за день до встречи. Она ждала его в парке, возле карусели и завидев ещё издали, искусала все губы от волнения. Но и он волновался, но скорее от того, что не знал, как вести себя при встрече, ведь они после знакомства никогда больше не виделись. Так, после спарринга со Старшевским, его в полуобморочном состоянии из Заслона вытащили друзья и, даже не заметив, как ему плохо, начали триумфально таскать на руках, хвалить и восхищаться, а он, без сил, разбитый и уставший, искал её и хотел видеть, но она нашла излишним тогда подходить, а когда толпа разошлась, это бы уже выглядело слишком навязчиво для советской девушки. Потом было служебное разбирательство и в наказание запрет на пользование социальными сетями, но он нашёл возможность общаться с ней и отправил несколько сообщений, каждое из которых было как большое письмо и такие же письма он получал в ответ. И спустя столько времени они вновь видятся. Она стояла возле карусели, и он подходил все ближе, и она не знала, куда ей прятать взгляд и какую занять позу. Смотреть ли на него, но она стеснялась, смотреть в сторону, но это бы выглядело странно, смотреть просто в пол, но это глупо и вся эта робкая неловкость так сразу была подмечена им и так ему запала в сердце и подчеркнула всё, что он представлял о ней.

– Привет, – сказал Йоахим не отрывая от её чистого нежного лица глаз, думая, что этим он будет выглядеть уверенней.

Она ответила, но за этим последовала неловкая пауза, в которой он должен был вручить ей букет, но он об этом смущенно забыл.

– Красивые, – подсказала она, указав на них еле уловимым движение руки и попеременно смотря то в пол, то на него.

– Да, это тебе. Вот, – он протянул букет, но тут же его забрал обратно, – наверно тебе неудобно, я буду носить.

И эта скованность продолжалась ровно до тех пор, пока Йоахим не начал рассказывать про свою профессию, про космос. Он говорил не умолкая и будто бы вовсе не разговаривал, а говорил сам с собой, внутри своей души. И все что он говорил приводило в восторг и восхищение, от того, как он верит в это и стремится к этому, как мечтает и тянется к этой мечте. Она слушала и потерялась во времени, как во сне, так ярко и красиво все это было. И они не заметили, как прошёл день и наступил поздний вечер.

– Я наверно утомил вас, говоря об одном и том же? – вдруг резко он обратился к ней.

Но Лея, так заслушавшись его, не сразу поняла, что ей надо что-то ответить:

– Нет, – очнулась она и осмотрелась, как это делают резко проснувшиеся люди, – я… мне интересно, – и она сделала паузу, словно сомневаясь надо ли это говорить, но сказала, – вы так увлечены, я никогда не встречала… Я бы очень хотела так же что-то полюбить, – и от этого слова она засмущалась, а он, сначала почувствовав страх, вдруг сразу ощутил волнительную лёгкость и от того его пульс ускорился, а дыхание чуть перехватило, и внезапная всё заполняющая волна ударила по нему.

Толстый буклет вылетел из рук и мгновенно с небрежным металлическим звуком примагнитился к полу. Теплый беззаботный день в парке с Леей закончился, чистый кислород уже не шел в маске и впереди был выход в космос. Мясников оглянулся: неродное и тесное пространство корабля сейчас сменится таким бесконечным и велико огромным, непознанным и неизвестным – Вселенной.

Мясников механически точно, как и много раз отрабатывая это на Земле, вошёл в скафандр и начал выход из корабля. У него было только с небольшим двадцати минут, чтоб осмотреть корабль, свериться с расположением планет и посетить грузовой отсек. Мясников решил вести радиотрансляцию, но не в надежде, что услышит ответ, а чтобы на Земле знали, как и чем закончится его миссия, ведь если пойдёт не по его плану, то гравитация отдаст на заклание Юпитеру и его корабль, и его самого.

– ЦУП, начинаю выход, – Мясников осознавал, на какой риск идет, но был спокоен и дышал ровно. – Проверяю герметичность скафандра… Давление в норме. Кислород в норме. Кольцо люка открыто… Перехожу на автономное питание…

И сейчас он не только академически точно делал, но и говорил дословно так, как в инструкции, даже не задумываясь об этом.

– Начал внекорабельную деятельность… На теневой стороне. Планета за кораблём, её не вижу. Внешнее освещение отсутствует. Работаю на фонарях… Перехожу к креплению кабелей… Страховочный фал закреплен. Контролирую страховку. Самочувствие в норме… Скафандр не стесняет движения… Начинаю. Перехожу к осмотру… Сектор 1А в норме. 1Б в норме. В, Д в норме, – говорил он по-военному коротко и емко и только после каждого предложения было слышно его дыхание.

– Перехожу к сектору 2. Термозащита, изоляция без видимых повреждений. Антенны в рабочем положении. Крепления не разболтаны, – с каждым его движением ближе к хвостовой части, радиопомехи в эфире начали усиливаться.

– Гидравлика не подтекает. Герметизирующий пояс без деформаций, – он говорил и при этом постоянно поглядывал на секундомер.

– Стоп, – его дыхание начало учащаться. – Вижу… Что-то… Не пойму. ЦУП, на стыковочном узле… Нештатный… Подхожу ближе, – дыхание стало громче и его звук в эфире перебивался звонкими металлическими ударами рук о поручни, по которым он перемещался. – Повторяю, визуализирую нештатный объект в секторе 4Б. Повторяю, на корпусе в секторе 4Б закреплён посторонний… Модуль. Не наш. Размеры примерно… может, три на… семь. ЦУП, – тон Мясникова изменился, звук активного перемещения стих. – Маркировка, серийный номер отсутствуют. Поверхность матовая, чёрная, технологически не похоже на… На наши, на американские. И это, похоже, что…, – и он сделал глубокий вздох, – будто приросло к обшивке… Края деформированы, в месте соприкосновения с Зарей, края объекта оплавлены, оно прилеплено к корпусу. Сейчас… Сейчас зафиксирую на камеру, – и когда он начал делать фото нагрудной камерой радиопомехи стали максимально сильными и в эфир полился бесконечный белый шум. – ЦУП! – пытался он его перекричать, – объект нештатный! Наблюдаю активность!

Голос Йоахима стал сдавлен, он уже не мог кричать и то, что он говорил за помехами почти не было слышно:

– Объект начал деятельность. У него… Как лепестки… Раскрывает… Отхожу на безопасное расстояние.

В этот момент корпус неизвестного модуля начал двигаться, но что именно на нем происходило не было понятно, так как Мясникову не хватало мощностей фонарного света чтоб разглядеть.

– ЦУП, возвращаюсь на борт! Протокол «Космос-Щит»! Буду переходить в скафандр Заслон.

И как начал Мясников удаляться от неизвестного объекта, помехи в эфире стали уменьшаться и вновь стал слышен металлический звон поручней, по которым Мясников активно перебирался обратно.

– Капитан кораблю, готовь шлюзовой отсек!

Но вдруг его что-то дёрнуло назад.

– Не могу! ЦУП! Страховка… – Мясников остановился и начал дергать канат, но он не поддавался. – Зацепился за выступ! Я… Оно тянет меня!

Руки сорвались с поручня и Мясникова потянуло назад к неизвестному объекту.

– Пиропатрон! Отстреливаю!

Раздался глухой взрыв раскрытия пиротехнического замка.

– Отхожу! – канат отстрельнуло назад к объекту, и Мясников рванул вперед, но он успел окинуть взглядом улетевший канат и увидел, как что-то высокое, не ползло, как он, по корпусу корабля, а шло по нему за ним, как будто у корабля есть гравитация.

– Преследует! ЦУП, оно меня преследует! Я не ус…, – и в этот момент что-то сильное с хрустом проткнуло ногу Мясникова в районе бедра.

Система скафандра взревела тревогой «Пиим! Пиим! Пиим!»

– ПРОБИЛО ОБОЛОЧКУ!!! РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ!!!

Мясникова потянуло в сторону, потом в другую, и отбросило от корабля. Он успел увидеть, как отдаляется от Зари, и в глазах потемнело.

Известие о смерти Рязанова застало Мясникова во время испытаний новой версии Заслона на орбите. Рязанов тогда занимал видный пост в Министерстве обороны СССР по идеологической линии, и его решения могли влиять на космическую программу. За эти годы они, и правда, очень сблизились и Рязанов если и не стал другом, но стал старшим товарищем и наставником для Мясникова. Он всячески оказывал ему помощь и покровительство, и карьера Мясникова при всех его иных достоинствах шла вверх. Не имевший детей Рязанов, иногда, особенно как начал болеть, обращался к нему не иначе как «мой мальчик». Он часто ему говорил, что верит в него и что за ним будущее космонавтики, что он сам будущее. И теперь, когда его не стало, космос был не только мечтой для Йоахима, но и долгом.

Лея в это время училась в военном университете. Они собирались пожениться после его окончания, но сейчас они не виделись, и иногда по шесть месяцев – ей, как не супруге, не давали разрешения посещать Байконур. Мясников тяжело переживал смерть Рязанова и, безотлучно находясь на Байконуре, не мог никому излить свои переживания. Ежедневные тренировки, беспощадный режим, утеря дорогого товарища и постоянная невозможность быть рядом с любимой закаляли Мясникова, делали его взрослее. Наивный романтик Йоахим стал капитаном Мясниковым, и он уже знал, что впереди его ждут еще большие и трудные испытания, что его готовят к удаленному полёту. Но теперь, после смерти Рязанова, это будущее сначала изменило оттенки теплых красок, а потом и вовсе сменило светлые тона на черные. Ничто уже не давало надежды на то, что космическая программа, до того лоббируемая Рязановым, сможет сначала разлучить, но в итоге соединить Йоахима и Лею. И как было просто в свое время Рязанову подстроить экскурсию студентов радиотехнического училища в Диксон, чтоб Мясников смог познакомится с так понравившейся ему девушкой, так теперь и казалось невозможным, что кто-то вообще будет брать в расчёт его чувства и переживания. Рязанов был партийным бюрократом, он двигал Мясникова, он верил в него как в идею, он даже полюбил его и радовался, и переживал за него, как за сына, но теперь космическая программа лишилась этого отеческого и осталась просто программой, просто для достижений страны, не считаясь ни с чем, превозмогая всё. И новый куратор в Министерстве после знакомства с Мясниковым, как одним из основных кандидатов на удаленные полёты, не просто не поддержал его, он даже и не понял, о чём с ним говорит Мясников, и когда Йоахим прямо высказал ему то, с чем раньше носился Рязанов – создавать ячейки общества прямо в космосе на новых базах, так и сказал: «Ну, если вы хотите женится, женитесь. Мы оплатим вам свадьбу, дадим квартиру, и будем ей выплачивать пожизненную пенсию».

Их последняя встреча произошла за месяц до полёта. Она знала про полёт. Она знала, что никаких шансов на то, что она полетит, нет, и только чудо это изменит. И она знала, что это их последняя встреча. Они провели вместе два дня и ни разу ни он, ни она не обмолвились про то, что он улетает. Будто бы никакого полёта нет и будто что-то будет ещё. Она его ни о чем не просила, и он ни за что не просил. Он был с ней, она с ним, они вместе. И при расставании она ничего ему особенного не сказала, как и он. И только их последнее объятие было немного крепче, особеннее и дольше, как и тогда в Диксоне, когда она посмотрела на него, и их первый взгляд задержался друг на друге дольше чем обычно. Когда он вернулся в центр расположения, где он был в карантине до самого полёта и который стал его последним домом на Земле, он нашёл её записку у себя в вещах:

«Когда я получила твоё известие о встрече, я знала, для чего это. И оттого я долго не читала его, и время это для меня была казнь. И ведь мы больше никогда не увидимся. Я не виню тебя. Я не держу ни одного на тебя упрёка, но теперь только знаю, как сильно люблю, как буду любить тебя вечно. И любовь моя – проклятье, без края и конца, как вся твоя Вселенная. И никогда не знала, что можно так сильно полюбить за чужие мечты, за твои мечты! Я полюбила тебя в век за то, что так любишь ты. И то, что любишь ты отняло тебя. Невыносимая, бесконечная тоска душит меня, ведь наша разлука нескончаема. Никогда. Никогда. Никогда. Понимаешь ли ты это? И я не понимаю тебя! И не пойму и это, увы, и это и есть то, за что я люблю тебя. На небе мириады звёзд и в каждой я буду видеть тебя, Йоахим».

Йоахим открыл глаза. Он сразу ощутил жуткую боль в правой ноге и воткнутый в руку катетер. Дышалось легко. Он был внутри Заслона. На проекции зеленым светом была надпись «Угроза устранена». Мясников не сразу понял, что он на борту своего грузового отсека с магнетизированным полом. Чуть впереди лежало человекоподобное тело – вражеский пилот. Руки его, как ненастоящие, были раскинуты, а одна нога неестественно поджата под спину. Его скафандр был покрыт копотью взрыва, а стекло шлема было разбито и Йоахим разглядел его изуродованное разбитое лицо, затекавшее кровью. Этот последний удар в шлем пилоту, очевидно, нанёс Заслон, правый кулак которого так и застыл в положении удара. Этот пилот был человек. Он тяжело дышал и, казалось, что-то хотел сказать. Йоахим, не видя угрозы медленно подошел.

– Настоящий… – вполголоса произнес пилот.

– Ты говоришь по-русски? Кто ты? Почему ты напал?

– Настоящий…

– Что?

– Ты… Совершен…, – недоговорил пилот и засмеялся как-то тяжело в груди.

– Капитан Мясников, ВВС СССР, назови себя!

И при этих словах на плече Заслона открылся лычок, и из него на пилота выставился ствол автоматической пушки.

– Нет, нет, – тихо смеялся пилот, – нет… Ты нет… Свяжись…

– Что? С Кем?

– Там… там… – показывал пилот в сторону, – все узнаешь… там…

– Что?

– На моём борту… узнаешь, вот, – указал он на пульт на груди.

Йоахим нагнулся над пилотом и сейчас понял, что пилот бы в скафандре, который лишь немногим отличался от его гражданского Орлана-Ф и на груди был похожий, как и на его скафандре, пульт управления и контроля.

– Что я узнаю? – приподнял Мясников за шлем пилота.

Пилот смотрел ему в глаза, но больше не дышал.

Йоахим осмотрел отсек, проверил уровень радиации и сразу же направился к вражескому кораблю. При приближении к нему, пульт пилота начал мерцать и на вражеском корабле, как это уже видел Мясников, раскрылись лепестки – это был вход.

Внутри корабля все было также немногим отличимо, чем на корабле Мясникова, но приборы были будто бы совершеннее.

– Здравствуй, Йоахим, – раздался знакомый ему голос.

– Кто это?

– Моё имя, ничего тебе не скажет. Впрочем нынешнее. Ты только что убил меня.

– Где ты? Как ты со мной говоришь?

– Я уже здесь.

– Что тебе нужно, почему ты меня атаковал?

– Удивительно, столько прошло… не думал, что увижу ещё раз.

– Я не знаю тебя…, – Йоахим лукавил, голос ему был знаком.

– Йоахим, у меня есть совсем немного времени, после чего я полностью исчезну. Я отвечу на все твои загадки. И сейчас ты можешь не переживать, тебе уже не грозит опасность. Как ты верно и предположил, и это не могло не восхитить, сейчас две тысячи восемьсот третий год. И ты и правда был направлен сюда с миссией с Земли, но только никакую миссию ты больше не несешь, так как Земли, с которой ты начал полёт, уже нет. Человечество, человеческая цивилизация пала, ушла в историю, как и все недоразвитые организмы на её теле. Я один из тех, кому удалось спастись. Нас немного, но мы есть, и все эти сотни лет мы становимся сильней и все меньше похожи на тех людей, которыми мы были, и спасибо за это тебе и профессору Рязанову.

– Я не понимаю…

– Конечно, ведь вся твоя жизнь… – голос сделал паузу, – проект. Вне проекта Рязанов известнейший во всем мире ученый, гениальный ученый.

– О каком проекте ты говоришь?

– Проект по созданию сверхлюдей. Проект, который начался сразу как первый человек полетел в космос – работа над системами управления для баллистических ракет, автоматизации спутников и межпланетных станций. Разработки советских ученых шли намного быстрее и прорывнее чем на западе. В Союзе не боялись экспериментировать и тратили на это гигантские ресурсы, в отличие от запада, где искали практическое применение – извлечение прибыли. Потенциал советской кибернетики набрал такую массу, что эксперименты советских ученых в нейрокибернетике и бионике только подтверждали теоретические разработки. Установленный Королевым принцип советской космической программы – человек должен контролировать машину – реализован в тебе, Йоахим. Машина так и не превзошла ни разум, ни чувства. И даже в теории, где человек и корабль рассматривались как единая система, именно живого космонавта видели ключевым звеном в управлении. Но когда ракетостроение дошло до тех возможностей, которые позволяли отправлять экипажи на Марс и дальние рубежи, появилась новая проблема – человек не создан для космоса, уязвим и несовершенен, потому что человек – это земное создание. Мы направляли в космос экспедиции, и на Марс, и дальше: технически это было возможно еще за долго до твоего появления, но все, все экипажи или сходили с ума или гибли от радиации. Рязанов начинал как специалист по машинному зрению, но со временем объединил и возглавил разрозненный группы ученых и так появился проект по созданию тебе подобных. Ты не первый, но ты последний и лучший. После распада СССР…

– Распада?

– Да, Союз о котором ты знаешь иллюзия. Твой проект начался в Советское время, но продолжился и после распада. Ты и твои воспоминания о детстве реальны, ты советский подросток, сын работников Байконура, мозг и тело которого, после несчастного случая, взяли за основу. Рязанову было очень важно не просто создать автоматическое устройство с заданными программами и кодами, а то, что будет чувствовать и иметь разум. Первые изделия были направлены в космос, но они были неуправляемы, так как получая свободу, не имея эмоциональной связи с нами, начали выходить из-под контроля и их удаленно уничтожали. Они знали, что они изделия и что они превосходят человека. Та миссия, которая известная как Круглова-Каттерли, это твоя предшествующая миссия. Там был ты и ты поднял бунт. Тогда Рязанов решил не просто создать пилота, а решил вырастить человека, привязать его к Земле, к Родине, к обществу, создать у него мечту, дать ему ощущения крепкой дружбы и вины, дать ему познать чувство любви к женщине. И Рязанов был прав, ты был романтиком и идеалистом. Твоя настоящая жизнь началась в Диксоне. Твой отец, мать, сестра, воспоминания о них, о чувствах к ним, реальны, но а все, что было позже, годы в Одиссее, твои друзья, твоя вина перед ними, твоя любовь, партия, Советский Союз, все это срежиссированный Рязановым проект. Ты жил и развивался по сценарию. Но все это создало тебя нынешнего, совершенного. И ты превзошел все ожидания и поставил новые вопросы, потому что опыт твоего прежнего тебя, полученный в той миссии Круглова-Каттерли, каким-то образом перезаписался в тебя настоящего, вот почему ты часто видел сны, что был в космосе и тебе снилась невесомость. И для Рязанова, и для всех это так и осталось загадкой.

– Он и правда умер?

– Да, он и правда умер, когда ты тестировал созданный специально под тебя и для работы в космосе скафандр Заслон. Я инженер проекта Заслон, и это одна из веток твоего развития. Вероятно, ты еще этого не понял, но ты, как и твой корабль, как и твой Заслон, это одно целое. Ты можешь управлять ими удаленно, это и есть воплощение советской концепции единой системы «человек-корабль». Заслон - это твой щит и меч. Он активируется независимо от твоего верхнего сознания в случае угрозы и действует независимо от тебя по заданным параметрам, ты можешь им управлять, но в случае экзистенциальной угрозы он делает все за тебя. Так было на том спарринге, в день знакомства с Леей. Ты ведь и сам удивлялся, как тебе удалось одолеть такого опытного пилота как я.

– Старшевский? Ты?

– Да, Йоахим. И так было сейчас, я напал на тебя, так как знал, что ты идешь к Заслону, но ещё до того, как я тебя атаковал он уже активировался и просто шёл за мной, и у меня не было шанса, а затем он спас и тебя. И я не могу не радоваться такому результату как один из его создателей.

– Почему ты напал? Почему ты не мог просто связаться со мной?

– Твой полёт, как и ты, были настолько засекречены, что после падения мира никто и не узнал, что где-то за миллиард километров от Земли есть такой высокотехнологичный артефакт. Но мной, как и теми, кто выжил вместе со мной, движет древнейший из всех инстинктов – чувство самосохранения. И у тебя на борту есть ядерные установки, которые нам так нужны для дальнейшего выживания. После падения мира и нашего бегства я всегда держал эту мысль, но на тот момент у нас не было возможности и ресурсов отправиться за тобой. Прошли сотни лет, и мы тебя нашли. Я был уверен, что ты мёртв, но это ещё более удивительное, чем все остальное – что за сотни лет в гиберсне ты остался живым, ты не живой человек, но твои жизненный процессы биологические, и я не знаю ответа на этот вопрос. Я заглушил связь, отключил компьютер, пытался взять контроль над твоим кораблем, но твои внутренние протоколы защиты мне обойти не удалось.

– Если все, что ты говоришь, правда, как выжил ты?

– Йоахим, спасаясь с Земли, я взял с собой все те знания, которые создали тебя. Но сейчас мы живы только своим сознанием.

– Но то тело, в грузовом отсеке?

– Ты многое узнаешь, если последуешь к нам. И если ты нам не поможешь, человечество исчезнет полностью, но вместе мы сможем воссоздать нашу цивилизацию. Здесь, в бортовом компьютере, есть все наши знания, которые мы развили за эти столетия, они помогут тебе преобразовать твой корабль и, используя его безграничные мощности, прибыть к нам.

Йоахим молчал.

– Я знаю, о чем ты очень хочешь спросить меня, но не позволяешь себе.

Йоахим понял, о чем он, ведь это было правда, но Йоахиму так не хотелось открывать это, и Старшевский продолжил сам:

– Лея – это её настоящее имя и она не была в проекте. Ты и правда нашёл её сам, и Рязанов проникся, по-настоящему проникся твоим интересом к ней. Да, её взяли потом в проект, и все знали про твои чувства к ней, но я не знаю, про её чувства к тебе. То последнее письмо тебе, его написала она и оно было вне проекта.

Старшевский исчез.

Йоахим остался один, по-настоящему один – без Родины, без друзей, без близких, без врагов. Только он и то, к чему он всегда так стремился.

Он изучил данные с компьютера корабля Старшевского, сверился со звездными картами и нашел многие подтверждения тому, что услышал от него. Всё это было правда. Но, ведомый своим долгом, своей мечтой, он решил выполнить поставленную перед ним Советским правительством задачу и передал последнее сообщение на Землю:

– Земля, я Заря 17, начинаю посадку на спутник Юпитера Европу!