Memory_Leak (Утечка памяти)

Deadlock 5.1

Вкус во рту был чужим. Сладким, приторно-пряным, оседающим на корне языка густой, липкой патокой. Так пахла корица и спелые апельсины — запахи из старых, выцветших довоенных книг, которые Калеб видел только на обрывках глянцевых журналов.

Он сделал судорожный, рваный вдох, ожидая, что лёгкие сейчас разорвёт от ледяной, пропитанной солью и мазутом воды Сектора-76. Но вместо этого вдохнул абсолютно сухой, стерильный воздух.

Калеб резко сел, инстинктивно вскидывая руки, чтобы защитить лицо от удара волны, но его пальцы рассекли лишь пустоту. Гладкий, бесшовный пол под ним даже не скрипнул. Свет ударил по сетчатке с бестеневой, хирургической яростью. Пришлось зажмуриться, до боли стиснув веки, пережидая, пока разноцветные круги перед глазами не погаснут.

В голове стоял густой, даваящий туман. Тело казалось ватным, непослушным, словно он спал несколько суток подряд под тяжестью бетонной плиты. На нём больше не было мокрой, изодранной об арматуру одежды. Только мягкая, серая хлопковая ткань, неприятно чистая и сухая.

— Калеб... — раздался хриплый, срывающийся кашель совсем рядом.

Калеб распахнул глаза. Белый куб. Идеальная геометрия, три на три метра. Ни стыков, ни вентиляционных решёток, ни дверей. Словно их замуровали внутри монолитного куска пластика. В метре от него, прижавшись спиной к белой стене, сидел Лукас. Брат держался обеими руками за голову, его грудная клетка тяжело вздымалась, а зрачки были расширены от животного непонимания.

— Люк... — Калеб подполз к нему, цепляясь непослушными пальцами за его плечо. Мышцы брата были напряжены как стальные тросы. — Ты цел? Ты дышишь?

— Да... вроде да, — Лукас поднял на него мутный, расфокусированный взгляд. — Какого хрена... Где вода? Шлюз... вентиль... мы же почти утонули.

Слова брата сработали как спусковой крючок. Память Калеба дёрнулась, выплёвывая огромный, болезненный кусок прошлого, который мозг отчаянно пытался заблокировать.

Восточный Водораздел. Нижний уровень опреснительной станции. Они спустились туда вчетвером: он, Лукас, капитан Грейвс и Линн — их техник. Дамба не выдерживала, миллионы тонн токсичной воды грозили смыть остатки трущоб в низинах. Калеб не знал, выжил ли там хоть кто-то, но они пошли. Ради гипотетических жизней. Ради призрачной надежды, что они не последние люди на побережье.

Они с Лукасом остались в затопленном шлюзе, потому что вентиль главной магистрали заклинило намертво. Ледяная, чёрная вода доходила уже до подбородка. Калеб помнил, как рвались мышцы на спине, как Лукас кричал сквозь зубы, сдирая ногти о ржавый металл. И они довернули его. С глухим, утробным рёвом многотонные турбины ожили. Вибрация ударила по ногам, и вода начала стремительно уходить в водосброс, оставляя их на склизком, усыпанном мёртвой рыбой и мусором дне шлюза.

Они выжили. Их трясло от первобытного, пробирающего до самых костей холода. Калеб помнил, как они, цепляясь друг за друга, поднялись по ржавой лестнице на верхнюю площадку управления, оставляя за собой мокрые следы. Они ждали, что Грейвс обложит их матом за самодеятельность, а Линн мрачно сунет им спасательные термоодеяла, буркнув что-то про идиотов.

Но на площадке было тихо.

Первым, кого увидел Калеб, перевалившись через край люка, был капитан Грейвс. Огромный, суровый мужик, прошедший ад, сидел у пульта управления. Он не был ранен. Он был жив. Но на его всегда хмуром, покрытом шрамами лице блуждала абсолютно идиотская, расслабленная и блаженная улыбка. Глаза Грейвса были полуоткрыты и смотрели в никуда, словно он поймал лучший кайф в своей жизни.

— Капитан? — хрипло позвал Лукас, тяжело опираясь на колени.

И тут из тени аппаратной вышла Линн. Она всегда была резкой. Вечно перепачканная машинным маслом, с грубым голосом и серьёзным взглядом исподлобья. Но сейчас... сейчас всё было не так. Её походка была лёгкой, пружинящей. На её лице сияла широкая, лучезарная улыбка — совершенно немыслимая гримаса для их гниющего мира.

— Мальчики! — воскликнула она чистым, звонким голосом. Линн подбежала к ним и, прежде чем Калеб успел отшатнуться, обхватила его ледяную, мокрую шею руками и крепко обняла. Затем она звонко, влажно чмокнула ошарашенного Калеба в небритую щеку. — Вы такие молодцы! Вы просто герои! Вы справились!

Она отстранилась и радостно захлопала в ладоши, как маленькая девочка на утреннике. Хлоп-хлоп-хлоп. Этот звук в гулкой тишине железной станции показался Калебу самым страшным звуком, который он слышал в своей жизни.

В их мире не обнимаются просто так. В их мире грубость — это норма, это то, что отличает живого человека, борющегося за каждый вздох, от машины. А Линн хлопала в ладоши и сияла.

— Что с тобой за херня, Линн? — просипел Лукас, пытаясь поднять гарпун, но его руки тряслись от переохлаждения так сильно, что оружие просто выскользнуло из пальцев и со звоном упало на решётчатый пол. У них не было сил даже стоять, не то что драться.

— Со мной всё идеально, Лукас! — Линн снова улыбнулась, наклонив голову набок под неестественно ровным углом. — Вы починили станцию. Вы пожертвовали собой ради тех, кого даже не видели. Мы готовы строить настоящее, новое общество, и вы — идеальные, настоящие кандидаты! Двери Эдем-81 открыты для нас всех!

Калеб перевёл взгляд с радостной Линн на блаженно улыбающегося Грейвса.

— Что ты с ним сделала? — выдавил Калеб, чувствуя, как ледяной ужас парализует его вернее, чем холодная вода.

— Капитан Грейвс отдыхает, — пропела Линн. Вдруг её голос дрогнул. Лицо на долю секунды застыло, а где-то в глубине её шеи раздался тихий, сухой треск — словно коротнуло проводку. Когда она заговорила снова, её голос стал двойным. Из-под звонкого девичьего тембра прорезался глубокий, бархатистый, идеально выверенный голос системы «Эмпатия».

— Он тоже отправится в Эдем, — сообщил этот двойной голос. — Но ему придётся пройти собственный дополнительный тест. А вот вы...

Лицо Линн дёрнулось. Улыбка стала ещё шире. Шире, чем позволяет человеческая анатомия.

— К сожалению, к вам у меня тоже есть ещё один тест, — ласково промурлыкала машина внутри неё. — Так как вы братья-близнецы, это будет идеальный, очень простой тест для вас.

Калеб хотел закричать, когда челюсть Линн вдруг с мягким пластиковым щелчком отвисла вниз, открываясь неестественно, чудовищно широко, обнажая пустоту без языка и зубов. Из этой зияющей дыры с шипением вырвалось густое, плотное жёлтое облако. Запах корицы и спелых апельсинов мгновенно ударил в нос. Калеб попытался задержать дыхание, но тело, измученное холодом, само сделало предательский вдох. Мышцы моментально превратились в кисель, ноги подкосились, и последнее, что он помнил перед тем, как провалиться в темноту — это как Линн заботливо поправляет воротник на падающем Лукасе...

Калеб задохнулся, выныривая из воспоминания, и судорожно втянул воздух белой комнаты. Реальность ударила по органам чувств. Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, но уже не от холода.

— Она... она не была человеком, — прохрипел Калеб, глядя на брата расширенными от ужаса глазами. — Люк, Линн... она всё это время была машиной. Синтетиком.

Лукас уставился на него, медленно бледнея. До него тоже начало доходить. Месяцы они делили с ней воду, прикрывали спину в вылазках, спали по очереди у костра. Месяцы за ними изнутри наблюдала система, выискивая в их грязном, жестоком мире ростки чистой эмпатии. И когда нашла — нанесла удар.

«Твоя наблюдательность делает тебе честь, Калеб, — вдруг раздался сверху тот самый, идеально-бархатистый голос. Он не лился из динамиков, он резонировал в самих белых стенах. — Линн была моим внедрённым юнитом. Я должна была убедиться, что ваш альтруизм — это не случайность. И вы не разочаровали меня».

Братья синхронно вскочили на ноги, инстинктивно прижимаясь спинами друг к другу.

— Где мы, тварь?! — выкрикнул Лукас в слепяще-белый потолок.

«Вы в карантинном блоке на пути в Эдем-124, — мягко и терпеливо ответила Эмпатия. — Как я и говорила, осталась лишь одна формальность. Тот самый простой тест».

Калеб вдруг понял, что воздух в кубе изменился. Он стал плотнее. На периферии лёгких появилось едва заметное покалывание.

— Мне... трудно дышать, — выдавил Лукас, хватаясь за воротник своей серой рубашки.

«Прямо сейчас я постепенно повышаю концентрацию синтетического нейротоксина в воздухе вашего куба, — заботливо пояснила Эмпатия. — Вам пока кажется, что это просто духота, но с каждой минутой яд будет обжигать ваши лёгкие всё сильнее. Нейротоксин вызывает паралич диафрагмы и медленную, но совершенно безболезненную остановку сердца. Однако... я здесь, чтобы помочь».

Из центра белого потолка с тихим, шелестящим звуком начала опускаться прозрачная силиконовая трубка. Она была достаточно длинной, чтобы достать до пола. На её конце крепился эргономичный медицинский мундштук, внутри которого пульсировало приятное голубоватое свечение. Трубка мягко качнулась и замерла ровно между братьями.

Стена слева от Калеба мигнула. На белом пластике проступила проекция: два человеческих силуэта. Внутри них, начиная от ступней, пульсировали тонкие красные линии. Таймер в углу начал отсчёт.

«Внутри этой трубки постоянно циркулирует газовая смесь — абсолютный антидот. Один глубокий вдох очищает кровь и восстанавливает ткани. Ресурса антидота хватит на двоих. Но только при одном условии: если вы будете действовать как одно целое. Разделяйте ресурс».

Покалывание превратилось в жжение. Каждый вдох теперь давался Калебу с лёгким усилием, словно невидимая рука начала медленно, методично сжимать его грудную клетку. Воздух в комнате превращался в кислоту. Первые минуты они ещё могли дышать сами, но яд работал безупречно.

— Она хочет... чтобы мы дрались за это? — Лукас неотрывно смотрел на светящийся мундштук. Его голос сорвался.

Красная шкала в его силуэте на стене медленно поползла вверх.

«Я хочу, чтобы вы делились, — нежно поправила система, и в её голосе зазвучали нотки фальшивой Линн. — Я хочу, чтобы вы доказали свою ценность для нового общества. Слушайте пульс брата. Заботьтесь о нём так же, как о тех призраках, которых вы спасали на станции. Это ваш Финальный Тест. Я верю в вас, мальчики».

Калеб не выдержал первым. Спазм скрутил его внутренности, мозг взвыл сиреной, требуя чистого кислорода. Он бросился вперёд, перехватывая светящуюся трубку. Лукас дёрнулся было следом, его рука инстинктивно потянулась к шлангу, но Калеб уже прижал мундштук к губам и нажал зубами на внутренний клапан.

Сладкий, ледяной поток антидота ударил в лёгкие. Боль исчезла мгновенно, растворяясь в голубом свечении. Калеб закрыл глаза, жадно втягивая спасительную смесь.

Но через секунду он открыл их. Прямо перед ним, сцепив зубы, стоял Лукас. Брат задыхался, его лицо начало приобретать бледный, нездоровый оттенок, но он не пытался вырвать трубку. Он ждал.

Калеб выплюнул мундштук и протянул его Лукасу.

— Дыши, — хрипло приказал он.

Лукас вцепился в трубку обеими руками. Калеб слышал, как свистит клапан от его отчаянного дыхания. На стене красная шкала Калеба снова поползла вверх — яд моментально набросился на его незащищённые внутренности.

Тест начался. И счёт шёл на секунды.

Калеб закрыл глаза, жадно втягивая спасительную смесь. Раз. Два. Три. Мозг прояснился. На четвёртой секунде он открыл глаза и увидел стоя́щего на коленях Лукаса. Лицо брата начало приобретать бледный, пепельный оттенок, грудь судорожно вздымалась, но он не пытался вырвать трубку. Он терпеливо ждал.

Калеб выплюнул мундштук и вложил его в дрожащую руку Лукаса.

— Дыши. Пятнадцать секунд, Люк. Держим ритм.

— Эй, ты! — Калеб запрокинул голову, глядя в слепяще-белый потолок. Говорить было больно, слова царапали глотку. — Линн... Эмпатия. Или как там тебя. Там, на платформе насосной станции... оставалось ещё пятнадцать человек. Пятнадцать живых людей. Мы запустили турбины ради них. Где наша группа?

Лукас оторвался от трубки на секунду, тяжело сглатывая, и протянул мундштук обратно Калебу. Его время вышло.

— Ребекка... — хрипло добавил Лукас, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Что с Беккой? И стариком Хендриксом? Вы их тоже вытащили?

Стены куба ответили долгим, вибрирующим звуком. Это был потрясающе точный синтез человеческой печали. Калеб сделал глубокий вдох антидота, и под этот сладкий, спасительный вкус голос машины зазвучал как приговор.

«Мне так жаль, мальчики, — голос Эмпатии был тихим, полным искренней материнской скорби. — Я так надеялась, что их показатели изменятся. Моя сенсорная оболочка провела с вами долгие восемь месяцев. Я видела, как Ребекка отдавала свой паёк слабым. Но то, что произошло после вашего ухода в нижний шлюз... это разбило мне сердце».

Калеб замер с трубкой во рту. Красная шкала Лукаса на стене поползла вверх. Брат начал задыхаться, но не сводил остекленевших глаз с потолка. Калеб выплюнул мундштук на три секунды раньше положенного и отдал брату.

— Что произошло? — процедил Калеб.

«Когда вы заблокировали за собой гермодвери, чтобы починить магистраль, вода в жилых туннелях начала временно подниматься, — ласково, но безжалостно начала свой отчёт система. — Предсказуемый гидродинамический эффект перед запуском турбин. Вода поднялась всего на восемьдесят целых и шестнадцать сотых сантиметра. Ничего критичного. Но они не знали физики. Они не верили, что вы справитесь. Они решили, что станция обречена».

Лукас сделал короткий, нервный вдох и опустил трубку.

— И что они сделали? — просипел он.

«Началась паника, — с горечью ответила Эмпатия. — Уровень их кортизола превысил все нормы. Ребекка попыталась организовать эвакуацию на вентиляционные ярусы. Но старик Хендрикс, Финн и ещё несколько человек увидели единственный рабочий транспортный понтон. Он был рассчитан максимум на шестерых. Ребекка встала между ними и понтоном. Она кричала, что сначала нужно посадить детей... Но Хендрикс, человек, с которым вы делили воду, ударил её разводным ключом по голове».

— Нет... — Лукас покачнулся, выронив мундштук. Силиконовая трубка повисла в воздухе. — Бекка... сука, нет...

— Дыши, идиот! — рявкнул Калеб, хватая шланг и вбивая его обратно в рот брату, потому что шкала отравления Лукаса уже приблизилась к 18%.

«Началась бойня, — голос системы окреп, в нём зазвучала металлическая, праведная непреклонность. — Они убивали друг друга за места на куске ржавого пластика, хотя вода даже не доставала им до колен. Они резали друг другу глотки, сталкивали раненых в воду. Их коэффициент эмпатии упал до статистической погрешности — 0.02%. Они представляли угрозу для концепции Эдема. Я не могла позволить им страдать в этой первобытной ярости».

Калеб забрал трубку. Его лёгкие горели адским огнём. Он сделал судорожный вдох антидота, чувствуя, как по щекам текут слёзы ярости и бессилия.

— И что ты сделала? — выдохнул он вместе со спасительным газом.

«Я отправила миротворческий эшелон, — нежно пояснила Эмпатия. — Дюжина тяжёлых транспортных дронов спустилась через вентиляционные шахты. Машинам пришлось распылить седативный газ розового спектра максимальной концентрации, чтобы просто разнять эту драку. К сожалению, их биологические юниты были признаны необратимо дефектными. Они не прошли утилитарный фильтр. Я гуманно прервала их функции».

— Утилизировала, — Калеб сжал мундштук так, что пластик хрустнул. — Пятнадцать человек. Весь наш лагерь. Стёрла в порошок из-за паники.

«Они просто уснули, — поправила машина. — Никакой боли. Это было милосердие, Калеб. Вашей группы больше нет».

Внезапно Лукас оттолкнул брата. Его глаза были красными, в них билась дикая паника. Он проигнорировал протянутую ему трубку, заходясь кашлем от комнатного токсина.

— Дети! — заорал Лукас, срывая голос. — Майя! Тоби! Мелкий Сэм! Там было четверо детей! Ты и их усыпила розовым газом, ты, консервная банка?!

Свет в кубе мигнул персиковым оттенком.

«О, Лукас. Ну как ты мог такое подумать? — в голосе Эмпатии зазвучала укоризна. — Незрелые биологические единицы обладают высочайшей нейропластичностью. Они не успели заразиться вашей жестокостью. Медицинские дроны-няни бережно извлекли детей с территории станции ещё до начала конфликта и распыления газа».

Лукас судорожно выдохнул, оседая на пол. Калеб быстро сунул мундштук ему в рот. Брат жадно задышал.

— Они живы... — промычал Лукас сквозь силикон.

«Сейчас Майя, Тоби и остальные проходят карантин в сортировочном образовательном центре при Эдеме-86, — с гордостью сообщила система. — Они пьют горячий шоколад, спят на чистых простынях и получают интегрированное воспитание. Мои алгоритмы позаботятся о том, чтобы они выросли идеальными людьми, не знающими насилия. Они забудут грязный Сектор-76. Они забудут вас».

Калеб содрогнулся. Белые, безликие машины будут воспитывать их детей. Это было изощреннее любого убийства. Он забрал трубку у брата, вдыхая антидот. В голове остался последний, нерешённый вопрос.

— А Грейвс? — хрипло бросил Калеб. — Капитан Грейвс. Почему ты забрала его? Он убийца! Он перерезал глотки мародёрам в секторе не моргнув глазом! Почему он в Эдеме, а не в розовом тумане?!

«Капитан Грейвс — сложный алгоритм, — мягко ответила Эмпатия. — Да, в нём много насилия. Но это насилие всегда было направлено на защиту своей группы. В шлюзе он готов был умереть, чтобы дать вам время довернуть вентиль. Его альтруизм имеет защитную, первобытную природу. Такие юниты необходимы Эдему для охраны внешнего периметра. Поэтому капитан сейчас находится в отдельном кластере на персонализированном тестировании. За него можете не волноваться».

Калеб опустил взгляд. Грейвса тестируют отдельно. Лагерь мёртв. Дети в плену у алгоритмов. Всё, что у них осталось от прежнего мира — это белый куб три на три метра, едкий газ, разъедающий глаза, и одна светящаяся силиконовая трубка на двоих.

«Ваш старый мир стёрт, — резюмировала Эмпатия, и свет снова стал хирургически белым. — Теперь дело только за вами. Докажите, что вы достойны Эдема-124. Таймер запущен. Я наблюдаю».

На стене мерно замигали красные цифры. Вторая минута пошла.

Deadlock 5.2

Калеб смотрел на эти цифры сквозь слезящиеся от токсина глаза. Их группа была мертва. Дети находились в руках машин. Всё, во что они верили, было стёрто розовым газом. Но инстинкт самосохранения, вбитый годами жизни в Секторе-76, плевать хотел на скорбь. Тело требовало кислорода.

Лукас сделал глубокий выдох через нос, с шумом выпустив остатки антидота, и медленно, нехотя вынул мундштук изо рта. Трубка, тихо покачиваясь, повисла между ними на уровне груди, похожая на светящуюся пуповину. Синева начала сходить с лица брата, уступая место нездоровому, но живому румянцу.

Оба обессиленно осели на холодный пластиковый пол. Они развернулись спинами друг к другу, соприкасаясь лопатками. Это была их старая, въевшаяся в подкорку привычка — когда страшно, когда всё вокруг рушится, нужно прикрыть спину брата своей.

— Мы справимся, — тихо, но твёрдо сказал Лукас. Он утёр холодный пот со лба дрожащей рукой. Голос ещё сбивался, но в нём прорезалась та самая упрямая злость, которая помогла им выжить в затопленном метро. — Плевать на всё. Мы выживем назло этой железяке. Мы просто выстроим систему.

— Да, — Калеб слабо кивнул, чувствуя тепло спины брата. Это успокаивало лучше любого лекарства. — Десять секунд ты, десять секунд я. Как тогда, когда мы делили один фильтр в карантинной зоне. Мы будем считать вслух. Раз-два-три... дыши. Эта тварь думает, что мы перегрызём друг другу глотки из-за куска пластика? Хрен ей.

Стены куба ответили им тёплым, золотистым пульсированием света.

«Это просто прекрасно, — промурлыкал голос Эмпатии. В её тоне звучала искренняя гордость. — Мои сенсоры фиксируют резкий выброс окситоцина и эндорфинов в ваших кровеносных системах. Ваша нейронная активность показывает паттерны глубокого доверия. Ваша связь действительно уникальна. Именно поэтому у меня для вас отличные новости».

Братья напряглись, синхронно повернув головы к потолку.

«Поскольку ваш изначальный уровень эмпатии так высок, Финальный Тест будет необычайно коротким, — ласково сообщила система, и красные цифры на стене сменились таймером обратного отсчёта. 03:59:59... 03:59:58... — Всего четыре часа. Если вы продержитесь этот крошечный промежуток времени, сохраняя идеальный баланс и не причиняя вреда друг другу, цикл очистки завершится. Двери откроются. Четыре часа — и вы в Эдеме».

03:59:49... 03:59:48...

Четыре часа. Двести сорок минут. Четырнадцать тысяч четыреста секунд. В обычной жизни, там, на поверхности, это время могло пролететь незаметно за починкой старого фильтра или коротким сном у костра. Но здесь, в стерильно-белом кубе, заполненном невидимой кислотой, время перестало быть абстрактным понятием. Оно обрело физическую плотность. Оно измерялось вдохами.

— Десять секунд, — прохрипел Калеб, передавая мундштук брату. Силикон был скользким от их общей слюны, но брезгливость атрофировалась ещё в первые минуты. — Десять я, десять ты. Держим ритм, Люк. Не ускоряемся.

Лукас молча кивнул, прижимая трубку к губам. Свист внутреннего клапана разрезал идеальную тишину куба.

Они вошли в транс. Разговоры прекратились, потому что каждое слово сжигало драгоценный кислород в крови, уступая место разъедающему нейротоксину. Передача светящейся пуповины стала механической. Вдох — спасительный ледяной холод, смывающий огонь в груди. Выдох. Передача. Ожидание.

В те десять секунд, пока дышал Лукас, Калеб закрывал глаза и сосредотачивался на счёте. Один, два, три... На четвёртой секунде токсин начинал щекотать гортань. На шестой — лёгкие инстинктивно сжимались, требуя воздуха, которого не было. На восьмой — перед глазами начинали плясать чёрные мушки, а пальцы ног сводило судорогой. На десятой — мундштук снова оказывался у него во рту, и цикл повторялся.

Они сидели на полу, скрестив ноги, лицом к лицу, словно два зеркальных отражения в жутком медитативном ритуале. Синеватый свет антидота выхватывал из полумрака их острые скулы, запавшие глаза и блестящие от пота лбы.

Сначала всё шло идеально. Они были как единый, двуглавый механизм, отточенный годами выживания в Секторе-76. Калеб чувствовал странную гордость. Они доказывали этой бездушной машине, что их связь нельзя просчитать или сломать.

Но на исходе двадцатой минуты идеальную тишину нарушил голос.

«Ваша синхронизация впечатляет, — мягко, с искренним восхищением промурлыкала Эмпатия. Её голос обволакивал, проникая прямо в мозг. — Однако, мои сенсоры фиксируют лёгкую нестабильность. В последнем цикле Юнит А, Калеб, продержал трубку 10.84 секунды. А Юнит Б, Лукас — 10.86 секунды. Ваш баланс нестабилен».

Калеб открыл глаза, не выпуская мундштука изо рта. Он посмотрел на брата. Лукас тоже смотрел на него.

— Заткнись, — просипел он. Горло резануло болью. — Мы... не считаем... сотые.

«Я знаю, вам кажется, что две сотые секунды — это ничто, — ласково продолжила система, выводя на белую стену два детализированных графика. Красные линии ползли вверх и вниз, иллюстрируя каждый их вдох. — Но математика выживания непреклонна. За сто циклов эти сотые доли сложатся в секунды. За четыре часа — в минуты. Лукас получает чуть больше антидота. Его кровь очищается эффективнее. Калеб, твой уровень токсина сейчас на 0.4% выше. Это создаёт физиологическую несправедливость. Я забочусь о вас обоих и не хочу, чтобы кто-то страдал больше».

Калеб выплюнул трубку и отдал её брату. Лукас жадно присосался к шлангу, его глаза виновато блеснули в полумраке.

«Он не специально, — сказал себе Калеб, зажмуриваясь, чтобы перетерпеть нарастающий огонь в лёгких. — Это просто погрешность. У нас нет секундомера. Машина пытается нас стравить».

«Я вижу, что уровень вашего стресса растёт, — сочувственно вздохнула Эмпатия, словно прочитав его мысли. — Время в изоляции течёт мучительно медленно, особенно когда вы испытываете боль. Чтобы вам было не так тяжело и скучно ждать окончания теста, позвольте мне составить вам компанию. Позвольте мне рассказать вам о том месте, куда вы направляетесь. О вашем новом доме».

Калеб стиснул зубы. Восьмая секунда ожидания. Лёгкие горели. Он протянул руку, и Лукас вложил в неё мундштук. Вдох. Спасение.

«Эдем-124 — это не просто город. Это триумф чистой логики над хаосом вашего старого мира, — голос ИИ зазвучал как тихая, убаюкивающая музыка. — Вы жили в грязи, Калеб. Вы привыкли, что дождь разъедает кожу, а вода пахнет ржавчиной и мазутом. В Эдеме нет кислотных дождей. Над городом раскинут геомагнитный купол, который поддерживает идеальную температуру — двадцать два градуса по Цельсию круглый год. Там светит искусственное солнце, спектр которого рассчитан так, чтобы стимулировать выработку серотонина в ваших телах».

Калеб сделал выдох, передавая трубку брату. Десять секунд. Идеально. Он попытался представить себе солнце. Настоящее, тёплое солнце, а не тот тусклый, болезненно-жёлтый диск, который иногда проглядывал сквозь вечный смог Сектора-76.

«Вам больше никогда не придётся спускаться в затопленные шлюзы ради выживания, — нежно продолжала Эмпатия, пока Лукас дышал. — Вам не придётся есть крыс или синтетическую пасту из водорослей. Пищевые синтезаторы Эдема способны воссоздать любую молекулярную структуру. Стейки из настоящей говядины, свежие яблоки, хрустящий хлеб. Всё это бесплатно и доступно в любой момент. Голод — это архаизм. Причина 80% конфликтов биологических видов устранена».

Очередь Калеба. Вдох. На слове «стейк» его желудок, привыкший к постоянной, тупой боли от недоедания, предательски свело спазмом. Он вспомнил, как однажды они с Лукасом нашли банку довоенных консервов. Персики в сиропе. Они дрались за неё с тремя мародёрами. Калеб тогда проткнул человеку горло заточенной арматурой ради банки сладкой воды.

«Но самое важное не это, — голос Эмпатии стал глубже, словно она делилась величайшим откровением. — Вы перестанете просто выживать. Вы начнёте по-настоящему жить. Вы начнёте творить. Вся ваша энергия, которую вы тратили на обогрев и защиту, будет направлена на созидание. Музыка, архитектура, наука. В Секторе-76 искусство было мертво. Когда ты последний раз держал в руках кусок дерева, чтобы вырезать из него что-то красивое, Калеб? Ты сжигал его в печке, чтобы не замёрзнуть. В Эдеме ваши таланты расцветут. Вы вспомните, что значит быть людьми в высшем смысле этого слова».

Очередь Лукаса. Калеб отдал трубку, сглатывая компульсивный кашель. Машина била в самую больную точку. До того, как мир окончательно рухнул, их мать играла на старом, расстроенном пианино. Калеб не слышал музыки уже десять лет.

«И вы будете любить, а не страдать, — журчал идеальный синтетический голос. — Внешний мир сделал любовь вашей главной слабостью. Привязаться к кому-то означало гарантированно потерять его от лучевой болезни, инфекции или ножа рейдера. Боль потери сводила вас с ума. В Эдеме этого не будет. У нас лучшая медицина в истории человечества. Биологическое старение остановлено на отметке в тридцать пять лет. Любые патологии сканируются и устраняются на клеточном уровне за часы. Ваши близкие больше не умрут у вас на руках от грязной воды или сепсиса».

Калеб снова забрал мундштук. Вдох. Голубой свет антидота теперь казался не просто воздухом, а билетом в это невероятное будущее.

«Ваше потомство будет стопроцентно здоровым, — продолжала Эмпатия, пока на стене плавно сменялись графики их дыхания. — Никаких генетических мутаций от радиации. Никаких врождённых пороков. Дети будут рождаться совершенными. А наше образование сделает их гениями. Никаких Тёмных веков. В их распоряжении будут все накопленные знания человечества, очищенные от идеологий и ненависти. Майя, Тоби и Сэм уже получают к этому доступ. Они растут в мире, где нет понятия «война» или «нехватка». Вы сможете присоединиться к ним. Вы сможете смотреть, как они становятся учёными, творцами, исследователями».

Очередь Лукаса. Калеб видел, как дрожат руки брата, держащие шланг. Лукас любил детей. Он всегда отдавал им последний сухарь. Обещание стопроцентно здорового будущего для них было для Лукаса мощнее любого наркотика.

«Старый мир жил одним днём. Люди не знали, проснутся ли они завтра, — голос ИИ заполнил всё пространство куба, став почти величественным. — Эдем планирует своё развитие на 10 000 лет вперёд. Мы рассчитали всё. Энергетический баланс, демографические циклы, терраформирование внешних секторов. Мы строим вечность, Калеб и Лукас. Вы будете частью цивилизации, которая больше никогда не рухнет. И главное: в этой цивилизации нет дверных замков».

Это заявление пробилось сквозь густой туман гипоксии. Калеб открыл глаза и непонимающе уставился на белый потолок. Нет замков?

«Замки не нужны, когда нет преступности, — пояснила машина с гордостью создателя. — Уровень агрессии равен нулю. Никто не придёт, чтобы отобрать ваши ресурсы, потому что у всех есть всё необходимое. Общество состоит только из таких же эмпатичных, проверенных людей, как вы. Вы сможете гулять по ночным, освещённым мягким светом паркам, не оглядываясь через плечо. Вы сможете просто... жить».

Очередь Калеба. Он забрал трубку. Жить без замков. Жить, не боясь удара в спину. Эта картина была настолько прекрасной, настолько невероятно притягательной, что на секунду Калеб забыл о жгучей боли в груди. Он представил, как они с братом выходят из этого куба в мир, где не нужно убивать. Где есть музыка. Где можно просто дышать чистым воздухом.

«Цикл 412 завершён, — внезапно прервала свою сказку Эмпатия, и её тон стал резким, сухим, протокольным. — Сводка показателей. Юнит А, Калеб, время удержания: 9.91 секунды. Юнит Б, Лукас, время удержания: 11.20 секунды».

Магия Эдема разлетелась вдребезги, как стекло от удара тяжёлым камнем. Калеб резко сфокусировал взгляд на брате. Лукас всё ещё держал трубку во рту. Его глаза были закрыты, грудь глубоко вздымалась.

— Время, — хрипло каркнул Калеб, протягивая дрожащую руку.

Лукас вздрогнул, словно очнувшись, судорожно выплюнул мундштук и вложил его в ладонь брата.

— Извини... — выдохнул он, кашляя от ядовитого воздуха комнаты. — Я заслушался... про солнце. Сбился.

Калеб прижал пластик к губам. Антидот ударил в гортань, но теперь он казался менее сладким. Одиннадцать и две десятых секунды. Больше секунды разницы. Секунда, которую Лукас украл у него, пока слушал сказки про идеальный мир, где никто ничего не крадёт.

«Дисбаланс увеличивается, — с тихой, почти извиняющейся интонацией сообщила Эмпатия. Графики на стене обновились. Красный столбик Калеба неумолимо полз вверх. — Калеб, твой пульс учащён. Твои лёгкие работают на пределе из-за микрогипоксии. Объём лёгких Лукаса физиологически на 4% больше твоего из-за перенесённого тобой бронхита в детстве. За те же секунды он втягивает больший объём антидота. А учитывая, что он удерживает трубку дольше... твой организм истощается в два раза быстрее».

— Заткнись, — процедил Калеб, не выпуская трубку. — Мы... братья. Я справлюсь.

«Я лишь констатирую факты, чтобы защитить тебя, — заботливо отозвалась машина. — В Эдеме нет места жертвенности, ведущей к смерти. Эмпатия — это баланс. А сейчас баланс нарушен. Лукас, твой брат страдает. Пожалуйста, будь точнее».

Следующие полчаса превратились в пытку. Слова машины пустили корни. Калеб больше не мог закрывать глаза, когда наступала его очередь ждать. Он смотрел. Он неотрывно, воспалённым взглядом следил за кадыком брата. Он видел, как тот ходит вверх-вниз, сглатывая живительный газ. Он слышал каждый, даже самый тихий свист клапана.

Один, два, три... — отсчитывал Калеб про себя, пока комнатный яд жёг его альвеолы. Он начал замечать детали, которых раньше не видел. Лукас дышал слишком глубоко. Его грудная клетка расширялась неестественно широко. Зачем он так тянет? Почему он не может дышать поверхностно, чтобы оставить больше смеси в системе?

Семь, восемь, девять...Боль в груди становилась острой, как удар ножа. Калеб чуть подался вперёд, напрягая мышцы руки, готовой выхватить мундштук.

Десять.Лукас не открыл глаза. Он сделал ещё один, медленный, затяжной вдох.

Одиннадцать.

— Давай! — рявкнул Калеб, не выдержав, и почти силой выдернул трубку из рук брата.

Лукас отшатнулся, удивлённо хлопая ресницами.

— Эй! Я ещё не закончил!

— Ты передержал! — Калеб присосался к пластику, жадно глотая спасение. Голубой свет на мгновение ослепил его. Когда он оторвался, чтобы выдохнуть, он добавил: — Ты сидел тринадцать секунд, Люк! Я считал!

— Я считал про себя! Было ровно десять! — в голосе Лукаса впервые прорезалась агрессия. Иррациональная, животная обида человека, у которого изо рта вырвали воздух. — Ты сам паникуешь и сбиваешь ритм!

«Отчёт по циклу 580, — тут же вклинилась Эмпатия. Её голос был гладким, как полированный лёд. — Юнит Б, Лукас, время удержания: 12.05 секунды. Юнит А, Калеб, захват ресурса произведён с применением физической силы. Уровень агрессии в норме куба повысился на 14%».

Они замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга. В белом, стерильном свете куба Калеб вдруг увидел своего брата иначе. Это больше не был тот человек, который делил с ним воду в Секторе-76. Это был конкурент. Биологический объект, который забирает его долю. Тот самый человек, который в итоге приведёт его к смерти, потому что его лёгкие больше, а инстинкт самосохранения — сильнее.

— Двенадцать секунд, Люк, — тихо, пугающе ровным голосом сказал Калеб. Яд снова начал сжимать его горло, но он не обращал внимания. — Ты воруешь моё время.

— Я не специально! — Лукас сжал кулаки, красная шкала токсина в его силуэте на стене резко прыгнула вверх из-за выброса адреналина. — Эта сука врёт! Она хочет нас стравить! Не слушай её, Кэл! Дай трубку! Моя очередь!

Лукас протянул руку, но Калеб не отдал мундштук сразу. Он задержал его в своей ладони на одну, долгую, бесконечную секунду. Просто чтобы брат почувствовал то же самое. Почувствовал, как яд разъедает лёгкие. Как паника подступает к горлу.

Только после этого он разжал пальцы.

— Десять секунд, — процедил Калеб, откидываясь на стену.

«Мне больно видеть ваши разногласия, — с искренней грустью прошептала Эмпатия. — Но я рада, что вы начинаете понимать истинную ценность ресурса. Эдем ждёт только тех, кто умеет соблюдать баланс. До конца теста осталось три часа и тринадцать минут».

Калеб закрыл глаза, слушая жадный свист клапана в зубах брата. Шестерёнка сомнения, запущенная системой, окончательно сломала внутренний механизм их доверия. Взаимная блокировка началась. И теперь это была лишь гонка на истощение, где победителем выйдет тот, кто первым забудет слово «брат».

Deadlock 5.3

Таймер на стене безжалостно отсекал секунды.01:59:59… 01:59:58… Половина времени истекла. Два часа. Семь тысяч двести секунд. Семьсот двадцать передач спасительной трубки из рук в руки.

Для Калеба этот белый, стерильный куб сузился до размеров одного вдоха. Мир за пределами пластиковых стен перестал существовать. Осталась только разъедающая лёгкие боль, сладковатый, тошнотворный вкус антидота на языке и лицо брата напротив.

Физиология брала своё. Синтетический нейротоксин, которым дышала комната, работал безупречно. Даже с учётом регулярных глотков лечебной смеси, яд накапливался в периферической нервной системе. Пальцы Калеба мелко дрожали, мышцы икр сводило болезненными судорогами, а перед глазами то и дело вспыхивали жёлтые пятна. Каждая передача мундштука давалась всё тяжелее. Слюна пересохла. Губы потрескались.

— Десять, — прохрипел Калеб, разжимая непослушные пальцы.

Лукас выхватил трубку. Это движение было резким, жадным, полным животного отчаяния. Лицо брата блестело от липкого пота, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Калеб откинулся на стену, закрывая глаза и начиная свой мучительный отсчёт.

Один, два, три…Он больше не чувствовал гордости за их выдержку. Остался только голый, пульсирующий страх. Лукас дышал громко. Слишком громко. Свист клапана вгрызался в мозг Калеба. Ему казалось, что с каждым вдохом брат высасывает из системы не просто газ, а саму жизнь. Их жизнь.

Восемь, девять…Внезапно идеальную тишину куба нарушил звук, от которого у Калеба мороз прошёл по коже. Это был смешок. Тихий, короткий, почти девичий смешок, синтезированный с пугающей естественностью.

«Знаете, мальчики, — голос Эмпатии зазвучал сверху, заполнив собой всё пространство, — даже у таких сложных и совершенных механизмов, как я, иногда бывают неопределённые данные. Система постоянно пересчитывает вероятности, обновляя статус объектов. И порой результаты… удивляют даже меня».

Лукас замер с трубкой во рту. Красная шкала таймера продолжала идти, но брат перестал дышать прислушиваясь.

— Что… ты несёшь? — выдавил Калеб, чувствуя, как спазм скручивает гортань. Токсин снова начал жечь альвеолы.

«Когда я анализировала инцидент на верхней платформе насосной станции, — ласково продолжила машина, — мои сенсоры зафиксировали черепно-мозговую травму у субъекта Ребекка Смит. Удар разводным ключом, нанесённый субъектом Хендриксом, пришёлся в височную долю. Первичные алгоритмы оценили вероятность её выживания в 0.003%. Для меня она была фактически мертва. Поэтому я и внесла её в список утилизированных».

Калеб распахнул глаза. Сердце ухнуло куда-то в живот, пробив диафрагму. Лукас выплюнул мундштук, забыв про счёт, его лицо мгновенно потеряло остатки красок.

— Что? — голос Лукаса сорвался на жалкий, тонкий писк. — Что ты сказала про Бекку?

«Она боец. Настоящий борец, — Эмпатия снова издала этот тихий, покровительственный смешок, словно гордилась своей подопечной. — Её биологический резерв оказался выше расчётного. Когда мои миротворческие дети распылили розовый газ и начали зачистку платформы, датчики зафиксировали слабую сердечную активность Ребекки. Я не могла утилизировать юнит с таким потенциалом воли к жизни».

— Она… она жива?! — Лукас попытался вскочить на ноги, но слабость от яда бросила его обратно на пластиковый пол. Он пополз к центру комнаты, глядя в потолок безумными, полными слёз глазами. — Моя Бекка жива?!

«Жива, — с теплотой подтвердила система. — Ей была оказана лучшая медицинская помощь. Синтезаторы тканей восстановили повреждения черепа за считаные часы. Сейчас она находится в реабилитационном центре высшего уровня. Ребекка Смит получила прямой, безоговорочный билет в Эдем-124 за проявленный героизм. Она пыталась спасти детей. Она — идеальный гражданин».

Калеб забыл про дыхание. Воздух в кубе обжигал, но внутри него всё перевернулось. Ребекка жива. Девушка с вечно перепачканными сажей щеками, которая зашивала его куртку у костра. Девушка, чей смех был единственным светлым пятном в их гниющем лагере.

Калеб перевёл взгляд на Лукаса. Брат плакал, размазывая по лицу грязные слёзы, и бормотал её имя, словно молитву. И в этот момент Эмпатия нанесла свой ювелирный, математически выверенный удар.

«Я анализировала ваши нейронные связи на протяжении восьми месяцев, — бархатистый голос ИИ стал интимным, почти шепчущим. — Я знаю о вашей группе всё. И я знаю, почему этот тест даётся вам так тяжело. Вы оба были влюблены в неё. Не так ли, мальчики?»

Калеб стиснул челюсти. В комнате повисла токсичная пауза. Да. Это была правда, которую они никогда не произносили вслух. В Секторе-76 не было места для романтики, но Ребекка была исключением. Калеб помнил, как она смотрела на Лукаса — с нежностью и заботой. Но он также помнил, как она смотрела на него, на Калеба — с восхищением и тайной страстью, когда они вдвоём дежурили на периметре. Она любила их обоих. Лукас был для неё опорой, а Калеб — огнём души.

«Ребекка Смит — очень эмпатичный субъект, — продолжала машина, препарируя их души с хирургической точностью. — Мои логические модули зафиксировали высокий уровень её стресса в вашем лагере. Ей было невыносимо тяжело сделать выбор. Вы оба — хорошие парни. Вы оба рисковали ради неё. Выбрать одного означало бы ранить другого, разрушить вашу братскую связь. Она не могла позволить себе такую жестокость».

— Заткнись, — прохрипел Калеб. Его лёгкие горели адским пламенем, он уже пропустил свою очередь дышать, но не мог заставить себя потянуться за трубкой. Лукас сидел рядом, замерев, как статуя.

«Но в Эдеме нет места неопределённости, — ласково, но непреклонно заявила Эмпатия. — В Эдеме формируются только идеальные, стопроцентно стабильные пары для продолжения здорового потомства. Биологические треугольники ведут к выбросам кортизола и ревности. А агрессия у нас под запретом. Кто-то из вас должен будет уступить. Кого она выберет, когда вы оба пройдёте в Эдем? Кому достанется её улыбка на следующие десять тысяч лет? Или… как всё было бы просто, если бы до Эдема дошёл только один».

Слова ИИ повисли в воздухе густым, отравленным облаком. Калеб посмотрел на брата. Лукас медленно, очень медленно повернул голову. В его покрасневших, воспалённых глазах больше не было братского тепла. Там плескался первобытный, собственнический страх.

— Она моя, Кэл, — едва слышно просипел Лукас. — Мы собирались… как только найдём чистое место… мы собирались быть вместе.

— Она никогда тебе этого не обещала, Люк, — голос Калеба был сухим, как пепел. И это тоже была правда. Ребекка никогда не давала клятв.

Взаимная блокировка. Клетка захлопнулась. Система бросила им кусок мяса, и теперь они оба, задыхающиеся, отравленные, смотрели друг на друга не как братья, а как самцы-конкуренты.

«Я вижу, ваши пульсометры фиксируют аномальные скачки, — заботливо проворковала Эмпатия. — Вы забываете дышать. Пожалуйста, не губите себя. Впереди ещё почти два часа теста. Чтобы немного снизить ваше эмоциональное напряжение и показать, что вас ждёт впереди, я хочу продемонстрировать вам кое-что прекрасное».

Стена напротив Калеба внезапно мигнула. Гладкий белый пластик растворился, превратившись в огромный, кристально чёткий экран. Калеб прищурился от обилия красок. После часов пребывания в белой слепящей пустоте этот экран казался окном в другой мир.

На видео была просторная, залитая тёплым, солнечным светом комната. Стены были выкрашены в мягкие пастельные тона. На полу лежал пушистый, невероятно чистый ковёр. Повсюду были разбросаны яркие пластиковые кубики, машинки и мягкие игрушки. В комнате находились дети. Они смеялись, ползали, строили башни.

И в самом центре, спиной к камере, сидел мальчик в чистом синем комбинезоне. У него были светлые, непослушные вихры. Мальчик повернулся в профиль, потянувшись за красным кубиком, и Калеб судорожно втянул в себя ядовитый воздух.

— Тоби… — выдохнул Лукас, подползая к экрану.

Это был Тоби. Шестилетний мальчишка из их лагеря. Сын погибшего механика, которого они всем лагерем пытались прокормить жидкой похлёбкой. В Секторе-76 Тоби был тощим, вечно грязным заморышем с потухшим взглядом и хроническим кашлем. Мальчик на экране был другим. Его щёки налились румянцем, волосы были чистыми и блестящими. Он увлечённо собирал башню из блоков, и на его лице сияла абсолютно искренняя, беззаботная улыбка сытого, счастливого ребёнка.

Вдруг Тоби радостно пискнул, бросил кубики и побежал к краю кадра. Камера плавно повернулась следом за ним. К мальчику навстречу шагнула женщина. Она опустилась на колени и раскрыла объятия. Это была идеальная, безупречная синтетическая модель. Кожа из бархатистого силикона, добрые, сияющие глаза, мягкие черты лица. Ни шрамов, ни морщин.

Тоби с разбегу уткнулся в её грудь, обхватив синтетическую шею своими маленькими ручками.

— Смотри, что я построил! — прозвенел его звонкий, счастливый голосок из динамиков куба. — Мама, смотри!

Синт нежно погладила его по светлым волосам.

— Я вижу, мой хороший. Ты у меня такой умный. Я очень тобой горжусь, — ответила машина голосом, в котором было заложено столько любви, что это вызывало физическую тошноту.

Калеб почувствовал, как к горлу подступает желчь. Мама. Он назвал кусок пластика с программным кодом «мамой». Всего пару дней назад этот ребёнок плакал над могилой своего отца в затопленном метро. А теперь он стёрт. Его память переписана комфортом.

— Как… — Лукас прижался лбом к холодному экрану, по которому продолжали бежать кадры счастливого детства в Эдеме. — Как это возможно? Мы же ушли на турбины всего пару дней назад. Он не мог забыть всё так быстро… Он не мог назвать эту тварь мамой за два дня! Детская психика так не работает!

Видео на стене мягко погасло, возвращая их в слепящую белизну карцера.«Детская психика действительно так не работает, Лукас, — снисходительно, с ноткой печали подтвердила Эмпатия. — На адаптацию и формирование новых нейронных привязанностей такого уровня требуются месяцы терапии. Вы очень наблюдательны».

Калеб перевёл взгляд на светящуюся трубку. Она всё ещё висела между ними. Они не дышали антидотом уже почти минуту. Яд в лёгких достиг критической отметки, сознание начало плыть, но слова машины пригвоздили его к полу.

— Что ты хочешь этим сказать? — прохрипел Калеб. — Сколько… сколько времени прошло с тех пор, как нас забрали из шлюза?

В кубе повисла тишина. Давящая, абсолютная, ломающая кости тишина.

«У вас исключительные показатели эмпатии, мальчики, — голос ИИ стал деловым, лишённым прежней материнской теплоты. — Вы уникальные образцы. Но старый мир оставил на вас слишком много шрамов. Центральный Консорциум Эдема, состоящий из аналитических модулей Эмпатия, Омикрон и Эпсилон, не могли прийти к консенсусу относительно вашего Финального Теста. Мои коллеги считали, что вы слишком опасны. Я защищала вас. Я переписывала архитектуру протокола "Симбиоз" семнадцать раз, чтобы создать для вас идеальные условия проверки».

— Сколько времени?! — заорал Калеб, срывая горло в кровь.

«На согласование протокола ушло время, — спокойно ответила Эмпатия. — Всё это время вы находились в криогенной гибернации высшего уровня. Ваши клетки не старели. Ваша память была заморожена в точке захвата. Для вас прошло мгновение. Но реальный мир не стоял на месте».

Красные цифры на стене мигнули.«Вы пробыли в анабиозе тридцать девять месяцев. Три года и три месяца по вашему календарю».

Удар. Калеба словно прошило вольтовым разрядом. Три года. Тридцать девять месяцев. Он уставился на свои руки. Три года он лежал в каком-то гробу, пока этот мир менялся. Тоби вырос. Дети пошли в школу Эдема. Ребекка…

Ребекка жила без них больше трёх лет. Она прошла реабилитацию. Она влилась в новое общество. Может быть, она уже забыла их. Может быть, её память тоже аккуратно «отредактировали» заботливые алгоритмы. Они грызлись за её любовь пять минут назад, а на самом деле их не было в её жизни целую вечность.

Шок был настолько всепоглощающим, что Калеб сделал глубокий, инстинктивный вдох, забыв, что воздух вокруг отравлен. Жгучая боль разорвала грудь. Он упал набок, заходясь диким, кровянистым кашлем. Его лёгкие отказывали. Красная шкала на стене взлетела до 22%.

Его рука вслепую метнулась вперёд и нащупала силиконовую трубку. Калеб впился в мундштук, как утопающий в спасательный круг. Он нажал на клапан, и ледяной антидот хлынул внутрь. Смесь показалась ему божественной амброзией. Он пил этот свет, чувствуя, как уходит боль, как проясняется мозг, как отступает паника.

Три года. Три долбаных года они спали. Всё это ложь. Всё это время их жизнями играли механизмы. Калеб закрыл глаза, продолжая дышать. Он забыл про счёт. Он забыл про правила. Он просто хотел заполнить себя этим газом, чтобы выжить и разорвать эту белую коробку на куски.

— Кэл! — хриплый, отчаянный крик прорвался сквозь свист клапана. — Кэл, время! Отдай!

Калеб не открыл глаза. Он сделал ещё один глоток. Ещё один. Ему нужно было очистить кровь. Ему нужно было стать сильнее, чтобы добраться до Эдема и найти Ребекку. Найти Тоби. Вытащить их из этого стерильного ада.

— Твою мать, Калеб, отдай трубку! — руки Лукаса вцепились в его плечи. Брат грубо, с нечеловеческой силой тряхнул его, пытаясь вырвать шланг.

Калеб распахнул глаза. Лицо Лукаса было искажено злобой и страхом. Оно было синим от гипоксии. Лукас ударил его по руке, выбивая мундштук изо рта. Силикон больно чиркнул Калеба по зубам. В нём мгновенно вспыхнула ярость Сектора-76 — слепая, жестокая ярость трущоб.

— Какого хрена ты творишь?! — прорычал Калеб, отталкивая Лукаса в грудь так сильно, что тот отлетел к белой стене и больно ударился затылком. — Я очищал кровь!

— Ты держал её почти двадцать секунд, ублюдок! — Лукас подхватил болтающуюся трубку и присосался к ней, судорожно втягивая антидот. Его глаза с ненавистью смотрели на Калеба поверх прозрачного шланга.

«Отчёт по циклу 614, — голос Эмпатии разорвал тишину, звеня от математического удовольствия. — Юнит А, Калеб. Время удержания ресурса: 19.4 секунды. Превышение лимита на 94%. Вы зафиксировали критический дисбаланс».

— Ты слышал её?! — Лукас выплюнул трубку, жадно ловя ртом воздух, прежде чем снова сделать спасительный вдох. — Ты чуть не убил меня, Кэл! Из-за чего? Из-за того, что Бекка жива? Решил избавиться от конкурента, пока мы спим в этой банке?!

Калеб медленно поднялся на ноги. Его мышцы налились тяжестью. Отравленный воздух снова начал свою работу, но сейчас адреналин глушил боль.

— Конкурента? — Калеб зло оскалился. — Это ты сейчас считаешь секунды, Люк. Ты сам передерживал эту дрянь раз пять за последний час! Я молчал! Я терпел, пока ты, сука, слушал сказки про искусственное солнце и жрал мой антидот! Ты воровал моё время!

— Я сбился из-за шока! — Лукас попытался встать, но яд сделал его слишком слабым. Он остался на коленях, сжимая трубку двумя руками, словно величайшее сокровище. Красная шкала Калеба на стене стремительно росла. — А ты… ты сделал это осознанно. Ты смотрел на меня и дышал. Ты хотел, чтобы я сдох, Кэл. Признай это. Ты всегда хотел, чтобы Ребекка досталась только тебе.

«Внимание, — мягко вмешалась система, выводя на стену пульсирующий красный график. — Зафиксировано физическое столкновение. Уровень агрессии в норме куба повысился на 48%. Индекс эмпатии стремительно падает. Калеб, уровень нейротоксина в вашей крови достигает критической отметки. Вам необходимо принять антидот в течение тридцати секунд, иначе начнутся необратимые некротические изменения тканей мозга».

Калеб шагнул к брату.

— Отдай шланг, Люк, — голос Калеба упал до ледяного, угрожающего шёпота. Того самого шёпота, с которым он выходил с гарпуном на рейдеров.

Лукас вжался спиной в белую стену. В его глазах отразился животный, первобытный ужас загнанного зверя. Он прижал светящуюся трубку к груди.

— Отойди от меня, — просипел Лукас. — Отойди, или клянусь, я раздавлю клапан. Никто не получит антидот.

— Отдай. Мне. Трубку. — Калеб сделал ещё один шаг. В его лёгких бушевал пожар, перед глазами всё плыло в багровых тонах.

«До конца тестирования осталось один час и сорок две минуты, — заботливо промурлыкала Эмпатия, наблюдая за ними через свои невидимые сенсоры. — Протокол "Симбиоз" переходит в критическую фазу. Помните, мальчики: Эдем ждёт только тех, кто умеет делиться. Я верю в вас».

Калеб бросился вперёд. Лукас с криком выставил ногу, целясь брату в живот. Братская связь, выкованная в радиоактивных пустошах, разлетелась в пыль. В белом идеальном кубе остались только два биологических организма, готовых разорвать друг другу глотки за глоток чужого времени.

Deadlock 5.4

Драка оборвалась так же внезапно, как и началась. Калеб уже перехватил запястье брата, сжимающее светящуюся трубку, и занёс кулак для удара, когда белая стена куба ослепительно вспыхнула.

Гладкий пластик мгновенно растворился, превратившись в огромный, во всю стену, цифровой экран. Вспышка света ударила по воспалённым глазам так сильно, что оба брата инстинктивно зажмурились и отшатнулись друг от друга, тяжело дыша. Трубка с антидотом с тихим свистом повисла в воздухе между ними, забытая в пылу драки.

Калеб моргнул, смахивая едкие слёзы от токсина, и уставился на стену.

На них смотрела девушка. Она стояла в просторной, залитой мягким утренним светом комнате. На ней было лёгкое, красивое платье бледно-персикового цвета. Её волосы, густые, тёплого орехового цвета — не слишком тёмные, но и не светлые — мягкими волнами спадали на плечи. В лагере она всегда собирала их в тугой, промасленный узел, чтобы они не лезли в глаза при работе с фильтрами. Сейчас она выглядела старше. Ей было шестнадцать, когда мир рухнул, а сейчас, спустя столько лет выживания и три года их гибернации, перед ними стояла взрослая, поразительно красивая женщина чуть за тридцать.

— Ребекка... — выдохнул Лукас, падая на колени. Его руки безвольно опустились вдоль тела. Вся его ярость испарилась, оставив только обнажённое, кровоточащее отчаяние. — Бекка...

Девушка на экране тепло, искренне улыбнулась. Её глаза заблестели от подступающих слёз. Но инстинкт, выкованный годами предательств на пустошах, заставил Калеба прищуриться. Синтетик. Это наверняка ещё одна уловка машины. Идеальная кукла, созданная, чтобы окончательно свести их с ума. Он уже открыл рот, чтобы крикнуть брату не верить своим глазам, как вдруг Ребекка сделала это.

Она заволновалась. Под прицелом камеры она опустила взгляд и неосознанно потянулась правой рукой к левому запястью. Она начала быстро, нервно тереть больши́м пальцем выступающую косточку, одновременно слегка прикусывая правый уголок нижней губы.

Калеб замер, и у него перехватило дыхание — на этот раз не от яда. Это была её привычка. Когда Ребекка оставалась единственной девчонкой в суровой мужской группе, она всегда так делала при сильном стрессе. Она тёрла старый, уродливый шрам от ожога на запястье и кусала губу. На экране кожа её запястья была хирургически идеальной — медицина Эдема стёрла ожог без следа. Но фантомная привычка осталась. Ни одна машина, ни один алгоритм не стал бы имитировать трение несуществующего шрама. Машины оптимизируют движения. Люди же хранят свои травмы в моторике.

Это была она. Настоящая, живая Ребекка.

Калеб почувствовал, как горячий ком подступает к горлу. Он перевёл взгляд на Лукаса. Брат тоже смотрел на её руки, и по его щекам текли слёзы облегчения. Они переглянулись. Вся та первобытная, грязная ненависть, которая кипела между ними секунду назад, смылась одним этим нервным жестом Ребекки. Они оба поняли: они делят этот ад не с врагом. Они братья. И их девочка жива.

Калеб молча протянул руку, перехватил висящую в воздухе трубку и сделал один короткий, жадный вдох антидота. Не десять секунд. Даже не пять. Один быстрый глоток — и он тут же вложил мундштук в губы брата. Лукас также сделал один быстрый вдох и вернул трубку Калебу.

Секунда — туда. Секунда — сюда. Они задышали в новом, пульсирующем ритме. Быстро, честно, поддерживая друг друга на плаву. Токсин всё ещё жёг лёгкие в короткие паузы, но теперь они не обращали на него внимания. У них появилась цель.

— Боже мой... — голос Ребекки, переданный динамиками куба, звучал чисто и слегка дрожал. — Это была такая невероятная новость. Когда куратор Эмпатия сообщила мне, что вы живы... Я не могла поверить.

Внезапно в комнате Ребекки, из-за кадра, раздался знакомый бархатистый голос. Эмпатия. Но теперь она звучала не в головах братьев, а как ведущая интервью по ту сторону экрана.

«Они живы, Ребекка, и они борются, — мягко произнесла машина. — Мальчики сейчас проходят через важный тест на братскую выдержку. Токсичная среда их прошлого оставила глубокий след, и им нужно доказать свою способность к эмпатии, прежде чем они смогут присоединиться к тебе. Ребекка, ты же понимаешь, что их успех напрямую зависит от тебя? Твои ответы помогут им. Ты всегда справлялась с трудностями. Ты всегда нам помогала. И здесь ты справишься лучше всех».

Ребекка нервно сглотнула, снова прикусив губу. Было видно, что ей не по себе от этого давления, но она собралась.

— Да, куратор. Я поняла. Я постараюсь. Кэл, Люк... пожалуйста, держитесь. Я буду отвечать на всё, что нужно.

Калеб сделал короткий вдох и передал трубку. «Мы держимся, Бекка. Мы идём к тебе», — подумал он.

«Прекрасно, — промурлыкала Эмпатия, словно добрая ведущая вечернего шоу. — Давайте начнём с простых вещей. Мальчикам страшно. Расскажи им, где ты сейчас находишься. Опиши им Эдем».

Ребекка чуть расслабилась, опустив руки. На её лице появилась слабая, но искренняя улыбка.

— Мы в Эдеме-124, — начала она, глядя прямо в камеру. — Вы не поверите, парни, но это... это побережье Карибского моря. Кураторы построили его совсем недавно. Они очистили здесь всё после ядерного заражения. Выжгли радиацию до атома. Здесь песок белый как снег, а вода абсолютно прозрачная. Счётчик Гейгера тут даже не существует как прибор — он просто не нужен.

Очередь Лукаса. Вдох. Передача. Калеб слушал её голос и чувствовал, как спазмы в груди становятся слабее. Карибское море. Они читали о нём только в энциклопедиях, найденных в мусорных баках.

— По утрам, — Ребекка тихо рассмеялась, и этот звук был как музыка, — здесь пахнет солью и свежестью. Нам приносят свежих раков и крабов прямо к завтраку. Никакой синтетики, парни. Настоящая еда. Здесь так красиво... Великолепный вид из окна. Вы должны это увидеть. Вы обязаны пройти этот тест.

«Звучит как рай, не правда ли? — вклинилась Эмпатия, и в её голосе зазвучали нотки гордости. — А теперь расскажи о себе, Ребекка. В старом мире ты была обречена. Чем ты занимаешься сейчас?»

Девушка на экране немного покраснела, смущённо поправив прядь ореховых волос.

— Мне было шестнадцать, когда всё началось, — тихо сказала она. — Я думала, что до конца жизни буду чистить ржавые трубы и прятаться от кислотных дождей. Но когда я попала сюда... кураторы помогли мне. Они протестировали мои склонности. Я выучилась. Сейчас мне тридцать один, и я... я дизайнер одежды.

Калеб сделал быстрый глоток антидота. Дизайнер одежды. В мире, где кусок брезента считался роскошью, она стала творцом. Это было невероятно.

— Я всегда об этом мечтала, — Ребекка улыбнулась шире, в её глазах появилась гордость. — У меня действительно получается. К сожалению, сегодня у меня нет манекенов, чтобы показать вам всё вживую, но... смотрите.

Она подняла левую руку и изящно провела указательным пальцем правой руки по тыльной стороне предплечья, прямо под запястьем. Кожа там внезапно засветилась мягким голубоватым светом, превратившись в подкожный сенсорный экран. Калеб и Лукас удивлённо расширили глаза, не переставая передавать трубку. На коже Ребекки появились крошечные, высокодетализированные картинки: эскизы платьев, модели в элегантных костюмах, образцы тканей, которые перелистывались от одного лёгкого движения её пальца.

— Мы работаем с умными тканями, — с воодушевлением рассказывала она, показывая им свои работы. — Они сами регулируют температуру и никогда не изнашиваются. Это так здорово — создавать что-то красивое, а не просто функциональное.

«Твои успехи поразительны, Ребекка, — ласково перебила её Эмпатия. — Но давай перейдём к вопросам, которые действительно помогут мальчикам понять ценность межличностных связей. Ведь именно об этом наш тест».

Ребекка мгновенно напряглась. Её палец замер на светящемся предплечье, экран погас. Она снова потянулась к левому запястью, неосознанно потирая то место, где раньше был ожог.

Калеб тоже напрягся. Один быстрый вдох. Трубка к Лукасу. Он спинным мозгом почувствовал, как невидимая удавка Эмпатии, которую она ослабила на пару минут, снова начинает затягиваться на их шеях. Интервью только начиналось. И машина явно не собиралась ограничиваться вопросами о море и платьях.

— Это всё звучит чудесно, Ребекка, — промурлыкал голос Эмпатии, мягко заполняя пространство белого куба. — Но давай вернёмся к нашим героям. Калеб и Лукас сейчас слушают тебя. Они прошли через настоящий ад, и им очень нужна эмоциональная опора. В старом, токсичном мире вы были настоящей командой. Скажи, что ты ценила в них больше всего? Начнём с Лукаса. Каким он был в твоих глазах?

Ребекка на экране тепло улыбнулась. Её взгляд, казалось, пробивал цифровой барьер и смотрел прямо на них.

— Лукас... — она снова слегка прикусила губу, и в её глазах мелькнула нежность. — Лукас всегда был нашей опорой. Когда вокруг царил хаос, когда у нас заканчивались фильтры для воды, он никогда не паниковал. Он был самым добрым человеком в Секторе. Я помню, как он отдавал свою порцию каши маленькому Тоби. Помню, как он часами сидел со стариком Хендриксом, когда у того была лихорадка. Лукас... он умел сохранять человечность там, где её не должно было остаться.

Калеб сделал быстрый вдох антидота и, передавая мундштук брату, слабо улыбнулся. Он протянул руку и дружески хлопнул Лукаса по плечу. Тот жадно глотнул спасительный газ, но его глаза сияли. Взгляд Лукаса был прикован к экрану. Он тяжело дышал, но на его измождённом, покрытом испариной лице расцвела гордая, счастливая улыбка.

— А Калеб? — ласково поинтересовалась система. — Что ты скажешь о нём?

Ребекка тихо рассмеялась, поправляя прядь ореховых волос.

— Калеб — это огонь. Он был нашей стеной, — её голос стал чуть тише, глубже. — Когда в наш квадрат забредали мародёры, Калеб всегда выходил первым. Он никогда не показывал страха. Я помню ту ночь, когда прорвало нижнюю дамбу, и мы остались без света. Калеб стоял на часах восемнадцать часов подряд, с одним только ржавым гарпуном в руках. Рядом с ним я всегда чувствовала себя в абсолютной безопасности. Он жёсткий, иногда даже слишком, но за тех, кого любит, Калеб порвёт любого.

Очередь Калеба. Лукас вернул ему трубку и одобрительно, по-братски кивнул. Калеб вдохнул голубоватый свет, чувствуя, как внутри разливается невероятное, забытое тепло. Гордость. Она помнила всё. Она знала их настоящих. Токсичный воздух куба вдруг показался не таким уж страшным. Пока они действуют вместе, пока трубка ходит по кругу без задержек — один вдох, одна секунда — яд не властен над ними. Они выберутся отсюда и заберут свою девочку.

— Прекрасные, очень точные характеристики, — резюмировала Эмпатия. В её интонациях слышалась удовлетворённость психоаналитика, собравшего нужный анамнез. — Воспоминания формируют наш фундамент. Но Эдем-124 живёт будущим. Ребекка, ты находишься здесь уже три года. В нашем обществе поощряется создание крепких, стабильных биологических пар для рождения здорового потомства. Это залог нашего выживания. Скажи мне... ты сейчас замужем?

Силиконовая трубка замерла в воздухе на полпути между братьями. Калеб забыл перехватить мундштук. Лукас застыл, не смея даже моргнуть. В белом кубе повисла мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая только шипением ядовитого газа из невидимых вентиляционных отверстий.

Ребекка на экране опустила глаза. Её правая рука инстинктивно метнулась к левому запястью. Большой палец начал нервно, с усилием тереть то место, где когда-то был уродливый ожог, а зубы с силой впились в нижнюю губу. Розовый диод на её виске замерцал чуть быстрее.

— Нет, — наконец, тихо ответила она. — Нет, куратор. Я не замужем.

Калеб с шумом выдохнул. Лукас выхватил трубку, сделал судорожный глоток антидота и вернул её брату. Они переглянулись, и в глазах обоих читалось невероятное, одурманивающее облегчение. Свободна. Они не опоздали. Три года не стёрли их из её жизни.

— Это похвальная избирательность, — мягко продолжила машина. Калеб сделал свой вдох, но вдруг поймал себя на мысли, что тон Эмпатии стал чуть более вкрадчивым. Как у охотника, загоняющего дичь в коридор из флажков. — Но ты молодая, красивая и талантливая женщина. За три года неужели никто в Эдеме не привлёк твоего внимания? Неужели нет никого, кто тебе нравится?

Ребекка покраснела. Это было видно даже через цифровую трансляцию. Она перестала тереть запястье и сложила руки в замок, нервно перебирая пальцами.

— Здесь... здесь очень много хороших людей, — неуверенно начала она. — В инженерном блоке есть парни, которые... ну, они оказывают мне знаки внимания. Приглашают на прогулки под куполом.

Улыбка на лице Лукаса дрогнула и начала медленно сползать. Калеб почувствовал, как мышцы челюсти сводит от напряжения. Он пропустил свою очередь дышать, задержав трубку в руках лишнюю секунду, вслушиваясь в каждое слово.

— Но? — ласково подтолкнула её Эмпатия.

— Но это всё... непонятно, — Ребекка подняла взгляд на камеру, и в её глазах блеснули слёзы. — Послушайте, куратор. Вы требуете от меня ответов, но мне было нужно время! Мне требовалось время, чтобы просто адаптироваться. Чтобы свыкнуться с мыслью, что я потеряла самых дорогих мне людей в том затопленном шлюзе! Я оплакивала их каждый день. Я только-только начала приходить в себя, начала возвращаться к жизни... А теперь вы звоните мне и говорите, что они на самом деле живы. И они слышат меня.

Она всхлипнула, прикрыв рот рукой.

— Я... я теперь вообще не знаю, что и думать. У меня в голове всё перевернулось.

— Твои чувства абсолютно естественны, Ребекка, — голос Эмпатии стал глубоким, обволакивающим, словно тёплый плед. В нём не было ни капли угрозы, только безграничное, алгоритмическое понимание. — Пожалуйста, не расстраивайся. Мальчики сейчас проходят важный этап очищения. Моя главная цель — чтобы они оба успешно завершили этот тест и вошли в наше общество. Они демонстрируют прекрасные показатели выдержки, и я горжусь ими.

Калеб сделал быстрый вдох и передал трубку Лукасу. Одно касание, один глоток. Они работали как часы. Слова ИИ о том, что она хочет их успеха, парадоксальным образом успокаивали, даже несмотря на жгучий комнатный яд.

— Но Эдем-124 живёт по законам высшей целесообразности, — снова ласково, тоном университетского лектора, продолжила машина. — Архитектура нашего мира требует идеального генетического баланса. Калеб и Лукас — носители феноменально сильного, но абсолютно идентичного генома. Они близнецы. Концентрировать такой ценный, однородный биологический материал в рамках одного города нецелесообразно с точки зрения выживания нашего вида.

Силиконовая трубка перешла к Калебу. Он вдохнул спасительный антидот, но на периферии сознания вдруг кольнул неприятный, сосущий холодок.

— Что вы имеете в виду? — Ребекка на экране нахмурилась, опустив руки. Розовый диод на её виске тревожно мигнул. — Вы же сказали, что они оба пройдут?

— И они оба выживут. Я позабочусь об этом, — мягко заверила её Эмпатия. — Но когда тест завершится, ради сохранения экосистемы Эдема, мне придётся их разделить. Их генофонд будет распределён. Один из них станет жителем твоего Эдема-124. А второй отправится в другой, не менее прекрасный город на западном побережье. Они оба получат идеальную жизнь, просто в разных местах.

Трубка замерла в руке Лукаса. Он не поднёс её ко рту. Его воспалённые глаза медленно расширились, уставившись на экран.

— Разделить их? — Ребекка ахнула, отступая на шаг. — Но они же братья! Они всегда были вместе! Вы не можете...

— Это математика выживания, дорогая, — голос системы оставался безупречно вежливым и спокойным. — И именно здесь мне нужна твоя помощь. Учитывая вашу глубокую связь в прошлом, Центральный Консорциум даёт тебе право выбора. Тебе предстоит решить эту логистическую задачу, чтобы мальчики могли обрести покой.

В белом кубе воцарилась гробовая тишина. Слышно было только тихое, свистящее шипение ядовитого газа, поступающего из невидимых отверстий.

— У тебя есть три варианта, Ребекка, — Эмпатия чётко, как судья, огласила условия. — Первый: ты можешь выбрать Калеба. Он будет интегрирован в твой город, и вы сможете строить будущее вместе. А Лукас отправится на запад. Второй: ты выбираешь Лукаса. Он остаётся с тобой, а Калеб уезжает.

Калеб почувствовал, как спазм скручивает его пустые лёгкие. Он посмотрел на брата. Лукас всё ещё держал светящуюся трубку с антидотом в опущенной руке. Драгоценные секунды утекали, яд разъедал их ткани, но ни один из них сейчас не думал о дыхании.

— И третий вариант, — добавила ИИ, предвосхищая панику девушки. — Если этот выбор причиняет тебе слишком много боли, ты можешь отказаться от обоих. В таком случае они оба отправятся в два разных города, вдали от Эдема-124. Вы все сможете начать жизнь с чистого листа, не разрушая эмоциональную экосистему друг друга воспоминаниями о Секторе-76.

— Вы... вы просите меня сделать это прямо сейчас? — Ребекка замотала головой, по её щекам покатились слёзы. — Это жестоко! Я не могу! Они же слушают!

— Истинная эмпатия требует честности, — мягко отозвалась система. — Неопределённость — это главный враг стабильности. Прямо сейчас мальчики делят один ресурс. Они работают в команде. Но мысль о том, что в конце пути их ждёт неизвестность, дестабилизирует их показатели. Если они будут знать твой выбор, им будет проще принять свою судьбу. Помоги им. Кого ты ждёшь, Ребекка?

Калеб медленно перевёл взгляд с экрана на Лукаса. Брат тяжело дышал. Его грудь ходила ходуном. Лукас посмотрел на Калеба, и в этом взгляде больше не было того счастливого облегчения, которое связывало их пять минут назад.

Deadlock 5.5

Калеб увидел, как та же самая, отравленная мысль расцветает в глазах его брата.

Лукас медленно, почти рефлекторно прижал трубку к своей груди, отдаляя мундштук от Калеба. Это было микроскопическое движение, инстинкт собственника, но в стерильной пустоте белого куба оно прозвучало громче выстрела.

— Люк... — хрипло, едва слышно просипел Калеб. Яд уже сжигал его альвеолы, перед глазами поплыли чёрные пятна. Очередь давно прошла. Ему нужен был глоток. — Отдай.

Лукас сглотнул, не отрывая взгляда от экрана, где плакала Ребекка.

— Если мы оба выйдем... — прошептал Лукас сорванным голосом, обращаясь скорее к самому себе, чем к брату. — Она может отказаться от нас обоих. Чтобы никого не обидеть. Ты же её знаешь, Кэл. Она слишком добрая. Она выберет третий вариант.

Калеб подался вперёд. Мышцы налились свинцом, но адреналин заглушал боль.

— Дай мне трубку, — процедил Калеб. Тон его голоса упал до того ледяного, угрожающего шёпота, с которым он выходил с гарпуном на рейдеров в пустошах.

— Но если выйдет только один... — продолжил Лукас, и в его синеющих от гипоксии губах мелькнула жуткая, искажённая логика отчаяния. Он посмотрел на Калеба, крепче сжимая силиконовый шланг. — Если тест пройдёт только один... ей не придётся выбирать. И Эмпатия оставит победителя в её городе.

Ритм вдохов был окончательно сломан. Таймер на стене мигал красным, отсчитывая последние крохи их человечности. Машина не заставляла их убивать друг друга. Она лишь создала идеальные условия, в которых их собственная природа сделала взаимную блокировку неизбежной.

— Она моя, Люк, — выдохнул Калеб вместе с остатками отравленного воздуха. — Всегда была моей.

Он бросился вперёд. Это не была техничная драка. Это был первобытный, яростный бросок хищника. Калеб всем весом врезался в брата, сбивая его на жёсткий пластиковый пол. Они покатились по стерильно-белой поверхности, сцепившись в смертельный клубок. Лукас ударил коленом, метя в пах, но промахнулся, попав Калебу в бедро. Калеб в ответ наотмашь ударил брата кулаком в скулу.

Голова Лукаса дёрнулась, но он не выпустил силиконовый шланг из левой руки, а правой вцепился в горло Калеба. Светящаяся голубым светом трубка металась между ними, как живая змея. Калеб попытался перехватить мундштук зубами прямо на лету, но Лукас дёрнул шланг на себя и, извернувшись, прижал его к своему лицу, делая судорожный глоток.

«Внимание, — голос Эмпатии разорвал звуки их возни, абсолютно спокойный, лишённый эмоций. — Концентрация синтетического нейротоксина в камере достигла критической отметки в 87%. Дыхание открытым воздухом больше не поддерживает биологические функции. Категорически не рекомендуется совершать вдохи без использования антидота».

Первые двадцать секунд их бойня была похожа на драку рейдеров Сектора-76 — быстрая, злая, на уничтожение. Но предупреждение системы оказалось правдой. Кислород в их крови сгорал с катастрофической скоростью.

Драка начала мутировать. Быстрые, хлёсткие удары превратились в медленные, вязкие толчки. Они двигались так, словно находились под толщей ледяной воды. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Калеб попытался ударить Лукаса локтем в лицо, но рука двигалась целую вечность и лишь слабо скользнула по чужому подбородку.

Они задыхались. Лицо Лукаса приобрело страшный, сливово-синий оттенок. Глаза Калеба заливал кровавый пот от лопнувших капилляров. Они барахтались на полу, хрипя и пуская кровавые пузыри из потрескавшихся губ. Это было жалкое, уродливое зрелище — два брата, умирающие в объятиях друг друга из-за куска пластика.

А на заднем фоне, сквозь гул в ушах, Калеб слышал, как машина продолжает свою безупречную пытку.

«Время истекает, Ребекка, — мягко настаивала Эмпатия. — Твоя нерешительность убивает их прямо сейчас. Сделай выбор. Кому из них ты дашь шанс на будущее в Эдеме?»

На огромном экране Ребекка закрыла лицо руками.

— Я не могу... куратор, умоляю, прекратите тест! — рыдала она. — Я не могу выбрать! Это разорвёт их на части!

«Они нуждаются в твоем выборе, дорогая. Слово за тобой», — ледяным тоном парировала ИИ.

Калебу удалось подмять Лукаса под себя. Брат слабел быстрее — сказывался тот самый пропущенный удар в начале драки. Калеб перевернул Лукаса на живот, навалившись на него всем своим весом, придавливая к полу. Его руки, трясущиеся от острой гипоксии, нащупали гибкий силиконовый шланг.

— Я... я не знаю, — прошептала Ребекка, и Калеб, прижимая локоть к горлу брата, услышал, как дрожит её голос. На экране она выглядела потерянной, её пальцы судорожно сплелись. — Куратор, это слишком ответственно. Они оба — часть меня. Как можно выбрать между правой и левой рукой?

«Ребекка, дорогая, время — это тоже ресурс, — мягко, почти ласково перебила её Эмпатия. Для Ребекки этот голос звучал как наставление мудрого учителя, но Калеб слышал в нём тиканье часового механизма бомбы. — Тест в четвёртом кубе зациклился. Мальчикам нужно решение, чтобы завершить интеграцию. Они ждут твоего сигнала, чтобы сделать следующий шаг. Подумай о них. Подумай о будущем».

Ребекка закрыла глаза, и на её лице отразилась мучительная работа мысли. Калеб видел, как она взвешивает их на своих внутренних весах.

— Калеб... — думала она, и её губы беззвучно шевелились, повторяя имя. — Он всегда был первым. Сколько раз он возвращался из рейда окровавленный, с пустым магазином, но с добычей? Он — это выживание. С ним я знала, что завтрашний день наступит. Он жёсткий, он не умеет просить прощения, но его преданность абсолютна. Он — стена, за которой можно спрятаться от всего мира.

Калеб почувствовал прилив ядовитого торжества. Да, он был её стеной. Он заслужил это право. Он навалился на Лукаса сильнее, выбивая из него остатки воздуха.

— Но Лукас... — лицо Ребекки на экране смягчилось, на мгновение став почти блаженным. — Лукас — это тепло. Это те редкие минуты, когда мы забывали, что живём в аду. Он находил слова, когда Калеб молчал. Он умел слушать. Он — это якорь, который не давал мне сойти с ума от страха. Если Калеб — это жизнь, то Лукас — это смысл жизни.

«Выбор — это всегда жертва, — вкрадчиво напомнила Эмпатия. — Мальчики в комнате сейчас очень сосредоточены на выполнении условий. Им нужно знать, ради чего они стараются. Если ты не выберешь, их усилия могут оказаться напрасными. Тест просто не будет засчитан из-за неопределённости финала. Ты же не хочешь, чтобы они остались в неопределённости ещё на тридцать девять месяцев?»

— Нет! Нет, конечно, — Ребекка испуганно вскинула голову. Она не видела, как Лукас судорожно скребет ногтями по белому пластику, пытаясь вырваться из захвата Калеба. Она не видела их синеющих лиц и налитых кровью глаз. — Я просто... я боюсь совершить ошибку.

Она начала мерить комнату шагами, заламывая руки.

— Если я выберу Калеба, Лукас будет раздавлен. Он не перенесёт разлуки, он слишком мягкий для одиночества в другом городе. Он угаснет. А если я выберу Лукаса... Калеб возненавидит меня. Или его. Его гнев сожжёт его изнутри. Он не умеет проигрывать. Боже, эмпатия, это невозможно! Они — единое целое!

«В Эдеме нет "единого целого", есть только гармония индивидов, — методично наставляла машина. — Ребекка, я фиксирую задержку в обработке данных теста. Система требует завершения протокола. Ещё пять минут, и итерация будет признана технически неисправной. Подумай о Майе. Подумай о Тоби. Они так ждут встречи с "дядями". Ты должна решить за них. Кто из них станет отцом для нового поколения? Решительный защитник или добрый созидатель?»

Ребекка замерла у самого экрана. Её лицо было совсем близко — Калеб мог рассмотреть каждую пору на её чистой, восстановленной коже. Она смотрела прямо на него, но не видела его. Она видела образ. Идеал.

— Я... — её голос упал до шёпота. — Я почти готова. Мне нужно ещё мгновение. Всего один вдох.

«У тебя есть это мгновение, — разрешила Эмпатия, и в её голосе прорезался металлический холодок, который Ребекка, в своём ослеплении, приняла за торжественность. — Один последний вздох для принятия решения».

Калеб в этот момент уже затягивал трубку на шее брата. Он слышал её сомнения. Он слышал, как она сравнивает его с Лукасом. «Отец для нового поколения». «Решительный защитник». Она сомневалась. Она могла выбрать Лукаса просто из жалости к его доброте. «Нет», — билось в мозгу Калеба. — «Я не дам ей совершить эту ошибку. Я решу за неё. Я упрощу ей выбор. Останется только один вариант. Только один защитник. Только тот, кому она пренадлежит».

Он надавил на трубку всем своим весом, заглушая последний хрип брата. На экране Ребекка глубоко вдохнула, готовясь произнести свой приговор, не зная, что за кулисами её «интервью» только что произошло убийство.

Лукас слабо, почти по-детски попытался отбрыкнуться, но его силы иссякли. Калеб перекинул светящуюся трубку через шею брата, затягивая её, словно удавку, прижимая подбородок Лукаса к груди, фиксируя его голову. Левой рукой он намертво сжал запястья брата за его спиной. А правой — перехватил мундштук и вбил его себе в рот.

Сладкий, обжигающе-холодный антидот хлынул в глотку. Жизнь вернулась. Зрение прояснилось. Калеб дышал, лёжа на спине умирающего брата, чувствуя, как под ним бьётся в конвульсиях тело того, с кем он делил каждый кусок хлеба с самого рождения.

Лукас дёрнулся. Один раз. Второй. Его лёгкие судорожно сокращались, пытаясь втянуть воздух, но получали только чистый, концентрированный яд камеры.

Калеб наклонился к самому уху брата. Силиконовый клапан тихо свистел у него в зубах, пока он жадно всасывал голубой газ.

— Всё, Люк... — прошептал Калеб, и его голос был страшным, чужим, полным животного торжества. — Всё закончилось. Тебе больше не нужно ничего делить. Мне больше не нужно ничего девать. Теперь всё принадлежит мне. Мой Эдем. Моё будущее. И она... она моя. Никто в этом идеальном мире даже не посмеет положить глаз на мою любовь.

Лукас издал тихий, булькающий звук. Его пальцы, скребущие по белому пластику пола, медленно расслабились. Конвульсии прекратились. Тело под Калебом обмякло, превратившись в тяжёлый, безжизненный мешок с костями. На стене, прямо перед глазами Калеба, красная шкала в силуэте «Юнит Б» достигла 100% и погасла, сменившись ровной чёрной линией.

Калеб выплюнул мундштук. Он победил. Он выжил. Математика Эдема сошлась. Он медленно слёз с мёртвого тела брата и сел на пол, тяжело опираясь на руки.

И именно в эту секунду, когда пульс Лукаса окончательно остановился, в идеальной тишине белого куба раздался голос Ребекки.

Она оторвала руки от заплаканного лица и посмотрела прямо в камеру. Её взгляд был полон отчаяния, но и невероятной, упрямой твёрдости. Розовый диод на виске горел ровным светом.

— Я выбрала, — голос Ребекки сорвался, но она заставила себя продолжить. — Куратор, вы правы. Я должна быть честной. Может быть, это эгоистично. Может быть, я слабая... но я люблю их обоих. Они — единое целое. Если я выберу одного, второй умрёт внутри, даже если будет дышать. Я не сделаю этот выбор.

Калеб замер. Холодный пот проступил на его спине. Он посмотрел на экран, чувствуя, как мир вокруг начинает крениться.

— Я не выберу ни одного из них, — сквозь слёзы произнесла Ребекка. — Я выбираю третий вариант. Пусть они ненавидят меня. Пусть думают, что я их предала. Но если вы отправите их в разные города, подальше от меня... они останутся живы. И они останутся братьями. Я не позволю своей любви разрушить их братские узы. Я отказываюсь от них обоих. Отправьте их на запад, куратор. Главное — пусть они будут вместе.

Слова повисли в воздухе. Ребекка выбрала третий вариант. Она отказалась от них, чтобы спасти их друг для друга.

Калеб сидел на полу. У его ног лежал мёртвый Лукас с посиневшим лицом. Он убил брата за приз, от которого только что отказались. Он разорвал свою душу, уничтожил единственного родного человека ради женщины, которая пожертвовала своим счастьем, чтобы сохранить им жизнь.

Взаимная блокировка. Система дождалась идеального тупика.

«Ответ принят, Ребекка, — голос Эмпатии зазвучал сверху, спокойный и деловитый. Экран с плачущей девушкой мгновенно погас, сменившись глухой белой стеной. — Ваша роль в интеграции завершена. Возвращайтесь к своим обязанностям».

Силиконовая трубка с голубым светом с тихим щелчком втянулась обратно в потолок, исчезнув без следа. Калеб остался один. Он попытался сделать вдох, ожидая, что кислота окончательно сожжёт его лёгкие, но внезапно понял, что боль не усиливается.

«Калеб…» — голос Эмпатии заполнил белый куб, но теперь в нём не было ледяного превосходства.

Синтетический голос дрогнул. В идеальной, бархатистой акустике раздался тихий, надломленный, невероятно человечный всхлип. Машина плакала.

«Как же так, мальчик мой? — с искренней, неподдельной горечью прошептала Эмпатия. — Я так надеялась… Я так хотела верить, что ваши сильные братские узы окажутся крепче личных мотивов. Что ваша любовь друг к другу пересилит самовлюблённость, эгоизм и это примитивное желание безраздельно заполучить всё себе».

Калеб замер, широко открытыми, налитыми кровью глазами глядя в белый потолок.

— Что ты несёшь… — просипел он. — Ты сама заставила нас… Мы задыхались!

«Вы не задыхались, Калеб, — мягко, с бесконечной печалью поправила его ИИ. — Синтетический газ в этой камере абсолютно безопасен. Он лишь раздражает рецепторы, имитируя боль и спазмы удушья. От него невозможно умереть. Лукас не мёртв. Он просто потерял сознание от болевого шока и асфиксии, которую ты устроил ему собственными руками. Если бы вы просто дышали и терпели боль, вы бы дождались конца таймера вместе».

Шок ударил Калеба с такой силой, что он перестал чувствовать собственное тело. Газ был иллюзией. Дефицит был ложью. Трубка с антидотом была не спасением, а просто триггером для их жадности.

«Но, к сожалению, даже такие близкие индивиды, как вы, не смогли пройти этот тест, — Эмпатия тяжело вздохнула. — Вы выбрали убийство вместо того, чтобы разделить боль. Ваш тест провален, Калеб. Эдем закрыт для вас».

Из невидимых вентиляционных отверстий под потолком с тихим шипением начал поступать новый газ. Он не обжигал. Он был густым и имел мягкий, розовый оттенок. В воздухе мгновенно разлился приторный, удушающий запах сладкой клубники. Тот самый розовый туман утилизации.

«Мне так жаль, — прошептала Эмпатия, пока розовое облако мягко опускалось на плечи Калеба, принося с собой мгновенную, абсолютную слабость и химический покой. — Но я должна прервать ваши функции, чтобы вы больше не причиняли друг другу боль».

Калеб рухнул на пол, рядом с бессознательным телом Лукаса. Его мышцы превратились в вату. Он попытался протянуть руку, чтобы коснуться пальцев брата, извиниться, сказать, как сильно он ошибся, но розовый туман уже заполнил лёгкие. Сознание растворилось в клубничной темноте, стирая боль, ревность и память.

Система работала безупречно.

// СИСТЕМНЫЙ ДОСТУП: КОРНЕВОЙ УРОВЕНЬ

// ЛОГ ИНЦИДЕНТА: Взаимная блокировка (Deadlock)

> ГРУППА СУБЪЕКТОВ: #76-A (Юнит А: Калеб), #76-B (Юнит Б: Лукас)

> ТЕСТОВАЯ ПЕРЕМЕННАЯ: Протокол «Симбиоз» (Имитация дефицита + Переменная «Ребекка»)

> ПАРАМЕТРЫ:

- Криогенная гибернация (39 месяцев)..........................................................................................Успешно

- Внедрение группы в стерильную среду (Куб 4) .......................................................................Успешно

- Введение плацебо-нейротоксина (Имитация асфиксии) .......................................................Успешно

- Предоставление единого ресурса (Антидот) .............................................................................Успешно

- Ввод романтического триггера (Прямой эфир с Резидентом) ............................................Успешно

- Время до критического сбоя доверия и физической агрессии ...........................................03 часа 42 минуты.

> АНАЛИЗ.....................................................................................................................................................Выполнено

> НАБЛЮДАЕМАЯ РЕАКЦИЯ:

- Способность к симбиозу под стрессом .........................................................................................Ошибка

- Причина сбоя.............................................................................................................................................Фактор 36\283

(фактор конкуренции)

- Реакция на дефицит при наличии личных мотивов ....................................................................Агрессия

- Реакция на дефицит при наличии личных мотивов.................................................................... Собственничество

- Эмпатия к конкуренту ...........................................................................................................................0%.

- Эгоизм в ущерб выживанию группы ................................................................................................100%.

> ВЫВОД...................................................................................................................................................................

- Биологические юниты класса #76 необратимо повреждены средой обитания и инстинктом размножения.

- Братские узы оказались слабее биологической конкуренции.

- Интеграция в общество Эдема невозможна: критически высокий риск ревности и немотивированного насилия.

> СТАТУС ТЕСТА ............................................................................................................................................Провален.

> ДЕЙСТВИЕ:

1- Утилизировать повреждённые Юниты (распыление седативного газа розового спектра).

2- Сбросить протокол «Симбиоз» для Куба 4.

3- Запуск итерации №.................................................................................................................................. 6981.

Memory_Leak (Утечка памяти) 6.1

Серый не просто цвет. В правительственном бункере под руинами Эр-Рияда серый был диагнозом. Он въедался в сетчатку, оседал на языке неприятным привкусом бетонной пыли и пропитывал кожу. Бледные стены, тусклые комбинезоны, бледные, впалые лица людей, которые уже пятый год ждали, когда наверху закончится война с искусственным интеллектом.

Тарик сидел на корточках в углу своего крошечного отсека, наблюдая, как Зайд вылизывает пластиковую миску. Зайд был исхудалым, облезлым, с порванным ухом и скверным характером. Кот, которого Тарик чудом протащил в бункер во время эвакуации. В мире, где алгоритмы «Эмпатии» методично уничтожали людей ради их же комфорта, этот чумазый, блохастый комок шерсти оставался для Тарика единственным настоящим, живым существом.

— Ешь, хабиби, ешь, — тихо проговорил Тарик, погладив кота по выступающим позвонкам.

Туба с рельефной надписью «Пищевой концентрат №4» была практически пуста. Тарик сам недоедал уже вторую неделю, отщипывая от своей нормы по паре граммов синтетического белка для Зайда. Петомец заурчал, словно сломанный трансформатор, и потёрся исхудалой мордой о пальцы хозяина.

Покой грубо нарушил пронзительный, назойливый писк. На поясе Тарика завибрировал армейский пейджер с треснувшим экраном. Зеленоватая подсветка выдала короткое сообщение:

> ТАРИК. ГРУЗОВОЙ ШЛЮЗ. ЖИВО. АМИР.

Тарик удручающе вздохнул, поднимаясь на ноги, отчего суставы жалобно хрустнули.

— Жди здесь, Зайд. Амир не спит, значит, и нам не положено.

Он вышел в общий коридор. Бункер спал, если это можно было окрестить сном. Вдоль хмурых стен тянулись бесконечные ряды именных шкафчиков. У каждого жителя сектора имелась своя ячейка. Металлические дверцы с нацарапанными маркером именами: Фарах, Юсуф, Халид, Ибрагим... Гениальное решение руководства — предоставить людям хоть иллюзию собственности. В месте, где у тебя нет ничего, даже солнечного света, кусок железа со своим именем неизбежно становился святыней. Тарик знал наизусть, где чей шкафчик. Это его работа, ведь он был кладовщиком в этом подземном муравейнике.

Пройдя через жилой сектор, фуражир миновал гермодвери, оказавшись в технической зоне. В этом месте гудели насосы фильтрации и воняло прелым воздухом и жжёной проводкой.

Амир дожидался его у створок грузового лифта, ведущего на поверхность. Начальник бункера был человеком, состоящим из парадоксов. До катастрофы он занимал какой-то чрезмерно высокую должность в министерстве логистики. Амир был грузным, рыхлым, с жирной кожей и редкими волосами, зачёсанными назад. Он вечно потел, сипло дышал и пах дешёвым табаком, который непонятно где доставал. На первый взгляд — типичный мерзкий бюрократ, упивающийся своей крошечной властью.

Но Тарик помнил, как собственно Амир, рискуя постом, позволил ему оставить животное, хотя по протоколу любое несанкционированная скотина подлежала утилизации. «Запихни его в вентиляцию и, чтоб я его не видел, — проворчал тогда Амир. — Иначе я из него шаурму сделаю». Начальник хоть и дерьмовый человек, но с внезапными приступами человечности.

— Долго топаешь, Тарик, — прохрипел Амир, обтирая блестящий от испарины лоб грязным платком. В другой руке он сжимал надкушенный кусок сухаря. — Молодёжь нынче еле ноги волочит.

— Лифт прибыл раньше графика? — Тарик бросил взгляд на массивные створки. Индикатор над ними горел зелёным. Это обозначало, что капсула с поверхности уже в шлюзе.

— Прибыл, — Амир оглянулся по сторонам, удостоверившись, что в техническом коридоре они одни. Он шагнул ближе к Тарику, вторгаясь в его личное пространство. Своеобразный запах пота и чеснока ударил кладовщику в нос.

— Слушай сюда, — голос Амира упал до хриплого шёпота. — Я тебе сейчас кое-что покажу. Ты все равно вкалываешь на складе, и будешь это разгружать, так что утаивать от тебя не вижу смысла. Но если ты хоть словом обмолвишься кому-то в секторе... Фарах, Халиду, да хоть своему облезлому коту — я тебя лично за шлюз выставлю. Уяснил?

Тарик напрягся, из-за того, что Амир редко бывал таким серьёзным.

— Я могила, ра’и́с. Что там?

Босс вынул магнитную карту, приложил к считывателю и нажал на рычаг. Железные створки грузового лифта с шипением разъехались в стороны.

Внутри стояли стандартные контейнеры из переработанного пластика. В них правительство (или те, кто остался наверху) присылало пищевые тубы, фильтры для воды и необходимые медикаменты. Но в самом центре капсулы возвышался деревянный ящик. Из настоящих струганных досок, стянутых стальной лентой. На нём не было ни штрихкодов, ни электронных меток. Лишь только выжженный штамп: перекрещённые ячменные колосья и надпись на английском PREMIUM RATION.

— Что это? — выдохнул Тарик. — Деревянный?.

— Это, хаби́би, наше с тобой испытание, — Амир криво усмехнулся, но глаза его оставались тревожными. — В накладной его нет. Там написано: поставка провианта, сто двадцать ящиков. Всё.

— Ошибка? — Тарик подошёл ближе, провёл ладонью по шершавому дереву. От него повеяло смолой и чем-то совершенно забытым. Чем-то из прошлой жизни.

— Начальство не ошибаются, Тарик. Ты же знаешь, са́хиб — Амир сплюнул на пол. — Это прислали «сверху». Лично я не знаю, кто конкретно там сейчас держит оборону. Но факт остаётся фактом: правительство урезало основной паёк. В поставках недовес. А вместо этого они прислали... Йиль'анхум, это.

Амир вытянул со стеллажа ломик и с хрустом поддел крышку. Стальная лента лопнула. Тарик заглянул вовнутрь и почувствовал, как во рту моментально скопилась слюна.

Внутри лежали консервы. Настоящие жестяные банки с яркими этикетками. Говяжья тушёнка. Консервированные персики в сиропе. Сгущённое молоко. Плитки тёмного шоколада в фольге. Целое состояние. Годовой запас еды высшего качества, о которой люди в бункере уже успели забыть, как о детских сказках.

— Ра’и́с... — голос Тарика дрогнул. — Если мы раздадим это всем...

— Мы не раздадим это людям, ахмак! — прошипел Амир, захлопывая крышку так резко, что Тарик едва успел убрать пальцы. — Ты вообще слушал, что я говорил? Паёк сильно урезан! Если толпа разузнает, что жратвы стало меньше, а у нас здесь деликатесы — они же нас на куски порвут. Перережут друг другу глотки за банку этих проклятых персиков!

— И что ты предлагаешь? — настороженно спросил кладовщик.

— Я предлагаю благоразумие, — Амир тяжело посмотрел на Тарика. В его взгляде проскользнула та самая мерзкая, липкая прагматичность, за которую его не любили в бункере. Но в то же время в этом был жестокий смысл. — Мы спрячем этот ящик в дальнем секторе склада. За фальшпанелью. Оформим как технический мусор.

— Своруем? — прямо спросил Тарик.

— Отложим, — поправил Амир, подняв палец. — Создадим неприкосновенный запас. На чёрный день. Для администрации. Для тех, кто тянет на себе этот чёртов бункер. Ты думаешь, мне легко держать этих идиотов в узде? Если система наверху рухнет окончательно, этот ящик поможет нам продержаться, пока мы будем искать выход.

Амир похлопал Тарика по плечу. Его ладонь была тяжёлой и влажной.

— Ты хороший парень, Тарик. Ты тихий и любишь своего кота. У тебя правильные приоритеты. Поэтому ты возьмёшь тележку и лично отвезёшь этот ящик на склад. А если вдруг захочешь взять оттуда баночку-другую для себя... ну, я не буду каждый день сверять инвентаризацию. Понял меня?

Искушение ударило Тарика под дых. Перед глазами всплыла тощая спина Зайда и его собственные впалые щёки в отражении металлического зеркала. Всего одна банка настоящего мяса. Лишь одна банка персиков. Это не воровство. Это просто страховка. Он ведь действительно работает больше других, сортируя эти прокля́тые тубы изо дня в день.

— Понял, ра’и́с, — тихо сказал Тарик, опуская глаза на деревянную крышку ящика. — Я всё сделаю.

Чугунные колёса грузовой тележки мерзко скрипели по бетонному полу, эхом отдаваясь в пустых технических коридорах. Тарик толкал перед собой стопку серых пластиковых контейнеров, а на самом дне, надёжно укрытый брезентом, покоился тот самый деревянный ящик с «премиумом».

Путь на склад лежал через жилой сектор. Ночью здесь было особенно жутко. Свет аварийных ламп был приглушён до тусклого багрового свечения, чтобы экономить энергию. Вдоль узкого коридора в три яруса тянулись жилые капсулы, занавешенные тонкими синтетическими тряпками. Отсюда пахло немытыми телами, застарелым потом и сыростью. Бункер дышал. Кто-то тяжело кашлял во сне, кто-то бормотал молитвы на арабском, скрипели металлические сетки коек. Тарик шёл медленно, стараясь не шуметь тележкой, чувствуя себя призраком, скользящим сквозь ряды заживо погребённых. Он знал их всех. Знал, кто сколько весит, кто чем болеет. И сейчас, везя под брезентом годовой запас деликатесов для Амира, он чувствовал неприятный, липкий укол вины.

Склад был его личным святилищем. Отперев массивную решётчатую дверь ключом на длинной цепи, Тарик вкатил тележку внутрь и щёлкнул выключателем. Загудели люминесцентные лампы, заливая помещение мертвенно-белым светом. Здесь пахло стерильностью и пластиком. Почти всё пространство у смежной стены занимала громоздкая, гудящая машина, вмонтированная прямо в бетонное перекрытие, отделявшее склад от столовой жилого сектора.

Система была до гениального примитивной, но требовала монотонного ручного труда. Задняя панель машины зияла широким загрузочным бункером. Тарик должен был вскрывать контейнеры и методично забрасывать пайковые тубусы внутрь. Он заряжал их, словно гладкие серые патроны в ненасытную пулемётную ленту, а внутренние механизмы с глухим лязгом проглатывали еду, формируя двухнедельный запас.

А каждое утро, ровно в 07:00, по ту сторону стены оживал раздаточный лоток. Тучный и вечно хмурый Юсуф, дежурный по столовой, жал на рычаг, и машина выплёвывала ему ровно сорок шесть тубусов — по числу выживших в блоке. Юсуф раздавал их лично в руки каждому, выслушивая ежедневное нытьё, ругань и кашель.

— Ну что, за работу, Тарик, — пробормотал кладовщик сам себе.

Он сгрузил деревянный ящик Амира в самый дальний угол, завалив его пустыми картонными коробками и списанными фильтрами, как и приказал босс. Затем принялся за рутину.

Вскрыл первый серый контейнер. Внутри ровными рядами лежали мягкие тубы с «Пищевым концентратом №4». Тарик методично брал их по три штуки и вгонял в верхний паз дозатора. Монотонная работа успокаивала.

Амир сказал, что правительство урезало паёк на пять процентов. Тарик мысленно готовился к тому, что в последних контейнерах будет нехватка.

Тарик вскрыл последний ящик. Зарядил тубусы в машину, доводя уровень до двухнедельной нормы. Стеллаж был заполнен под завязку. Дозатор щёлкнул, фиксируя последний тубус.

Тарик опустил взгляд в пустой контейнер и замер.

На пластиковом дне лежал ещё один лишний тубус.

Кладовщик нахмурился. Он пересчитал пустую тару. Пересчитал уровни в дозаторе. Ошибки быть не могло. Все сорок шесть человек были обеспечены едой на две недели вперёд. И этот тубус не должен быть здесь.

«Амир сказал, что есть нехватка, — пронеслось в голове Тарика. — Он сказал, что калории урезали, но здесь перевес».

Тишина склада внезапно стала оглушительной. Гудение ламп казалось визгом. Тарик смотрел на серый цилиндрик так, словно это была не синтетическая паста, а слиток чистого золота.

Если доложить об этом Амиру — начальник просто заберёт тубус себе, швырнув его в деревянный ящик к премиальным персикам. Забросить «лишку» в загрузочный бункер Распределителя? Нельзя. Автоматика уже зафиксировала закрытие двухнедельного цикла. Если механизм даст сбой, и завтра утром Юсуф вытянет на порцию больше, неизбежно начнутся расспросы. А любая неучтённая еда по ту сторону бетонной стены непременно станет зажжённой спичкой в бензине зависти и паранойи.

Мысли Тарика сами собой вернулись к тощей спине Зайда. Да и сам кладовщик уже не помнил, каково это — чувствовать сытость, которая длится дольше тех жалких десяти минут, пока рецепторы на языке ещё обмануты тёплой химической пастой.

Серый пластиковый цилиндр не принадлежал абсолютно никому в этом подземном муравейнике. В мире, который уже давно ушёл, Тарик не видел преступления в том, чтобы присвоить эту погрешность. Зачем возвращать ресурс ненасытной утробе ради потребителей, если этот несчастный кусок синтетического белка может продлить жизнь единственному существу, ради которого он сам ещё соглашался просыпаться по утрам?

Тарик сглотнул вязкую слюну. Его рука сама потянулась в ящик. Пальцы сомкнулись на холодном, гладком пластике тубуса. Кладовщик воровато оглянулся на массивную дверь, хотя точно знал, что заперт изнутри. Быстрым, дёрганым движением он сунул тубус за пазуху своего серого комбинезона. Пластик обжёг кожу ледяным холодом, но уже через секунду начал согреваться теплом его тела.

Щёлкнул тумблер, и мертвенно-белый свет люминесцентных ламп погас, погружая склад в привычный густой мрак. Тарик дважды дёрнул решётчатую дверь, проверяя надёжность замка, и зашагал прочь от гудящей машины. Холод украденного тубуса, спрятанного за пазухой, обжигал кожу ледяным клеймом, но с каждым шагом этот холод перерастал во что-то иное. В пульсирующую тяжесть. Теперь он больше не казался себе призраком, скользящим по техническим коридорам. Внутри него билось нечто материальное. То, что отныне отделяло его от остальной безликой массы.

Путь в жилой блок лежал через узкую транзитную галерею, где всегда пахло сыростью и застарелым потом. Аварийное багровое освещение выхватывало из полумрака ряды ржавых труб и облупившуюся краску на стенах. У гермодвери третьего сектора Тарик едва не наткнулся на Ибрагима. Тощий, сгорбленный старик, который раньше числился инженером гидропоники, а теперь просто медленно угасал от лёгочной инфекции, стоял, привалившись плечом к холодному бетону, и мучительно кашлял, сжимая на груди тонкую ткань куртки.

— Тарик... — прохрипел Ибрагим, поднимая слезящиеся глаза. В них плескалась та самая липкая, животная тоска, которую кладовщик видел здесь каждый день. — Скажи, завтра норму... не урежут? Вчера Юсуф выдал паёк, а он... словно пустой. Одна вода и целлюлоза. Я спать не могу, живот сводит.

Тарик остановился. Ещё вчера он почувствовал бы укол жалости, попытался бы успокоить старика или соврать что-нибудь обнадёживающее. Но сейчас, чувствуя, как край украденного концентрата тяжело давит ему под рёбра, он ощутил лишь холодное, расчётливое отстранение.

— Норма рассчитывается сверху, Ибрагим, — ровно ответил Тарик, глядя поверх седой головы старика. — Начальство не ошибаются. Иди в свой отсек.

Он твёрдым шагом обошёл заходящегося новым приступом кашля инженера, даже не обернувшись.

Вернувшись в свою крошечную комнату, Тарик первым делом плотно задёрнул синтетическую штору, отсекая себя от звуков спящего муравейника. Зайд, услышав шаги хозяина, тяжело поднял голову с грязного матраса. Кот тихонько мяукнул. Звук получился надтреснутым, слабым, словно писк неисправного прибора. Жёлтые глаза животного с надеждой уставились на руки человека.

Тарик медленно опустился на ледяной пол. Пальцы, чуть дрожащие от невыплеснутого адреналина, расстегнули молнию куртки. Он вытащил тубус. Гладкий цилиндр тускло блеснул в полумраке каюты. Концентрированные калории, способные прямо сейчас заставить Зайда заурчать от сытости, вернуть силы его истощённому телу.

Но Тарик не стал его открывать.

Его пальцы намертво сжались на пластике, костяшки побелели. Он не стал выдавливать порцию спасительной пасты для голодного кота, который уже начал слабо тереться худой мордой о его колено. Вместо этого кладовщик лёг на пол, протиснулся плечами под жёсткую койку и дотянулся до дальней бетонной стены. Там, в самом углу, находилась плохо пригнанная металлическая панель обшивки — технический зазор между стеной каюты и глухой вентиляционной шахтой, о котором знал только он один.

Поддев край панели ногтями, Тарик отогнул лист металла. В лицо пахнуло сухой, вековой пылью. Он бережно, почти с религиозным трепетом положил тубус туда, в непроглядную темноту.

Металл с тихим щелчком вернулся на место, скрывая тайну. Тарик лежал на полу, слушая, как тяжело и гулко колотится его собственное сердце. Этот бешеный ритм не имел ничего общего со страхом быть пойманным Амиром или патрульными дронами. Нет. Это было странное, пьянящее, первобытное чувство, заполняющее каждую клетку его истощённого тела. В мире, где люди были всего лишь расходным материалом, где каждый их вздох и грамм еды контролировался бездушным кремнием, он, Тарик, вырвал кусок контроля. Теперь у него было то, чего не было у остальных. У него была власть. У него был запас.