Матриа.

Появление

Вы видели это дерево?

Оно недалеко от парка. Сразу за фонтаном, рядом с муниципальным зданием.

Видимо, оно забыло, что нужно расти вверх, и решило расти в бок. Закручиваясь в спираль. Своей макушкой оно почти касается земли.

Странно, да?

Вот ещё странное.

Первый ребёнок появился в канализационном колодце.

В этот момент двое мастеров спустились вниз. Проверить магистраль.

Давление резко выросло и чуть не привело к серьёзной аварии.

Они подошли к месту и нашли его.

Спокойного малыша.

Он не издавал ни звука. Лишь смотрел по сторонам — как смотрят дети.

Этот случай вызвал серьёзный общественный резонанс. Уже искали виновных. Но появился другой.

Странно, когда ребёнок появляется в стриптиз-баре. Тем более — один.

В зале играла музыка. Он молча смотрел на свет.

Первой подошла девушка. Пыталась найти его родителей — безуспешно.

Пришлось забрать его домой. Слишком поздно, чтобы продолжать поиск. Может, завтра найдутся.

Утром его отнесли в участок.

Ребёнок молчал. И полицейский — тоже.

Всё ещё случайность?

А как насчёт МКС?

Первый ребёнок в космосе.

Шокирует?

Представьте, что чувствовал экипаж станции.

Внезапно на борту оказался младенец.

Случай №13.

Первая девочка. До этого все были мальчиками.

Её нашли в камере. Блок для пожизненно осуждённых.

Там, где никто не появляется. И никто не выходит.

Он сидел в углу. Спиной к стене. И держал её на руках.

Когда открыли дверь, он не встал. Только сильнее прижал её к себе.

Остальные держались дальше. Даже те, кто не боялся людей.

Никто не видел, как она появилась. Он ничего не сказал. Девочка — тоже.

Теперь рассмотрим теории на этот счёт.

Теистическая.

Это проявление Творца. Его ответ.

Люди распяли Сына Господня. И Он послал своих сынов. Чтобы души людские. Увидели силу Его. И раскаялись.

Другая фантастическая.

Это доказательство теории симуляции. Сбой в матрице.

Новая переменная, искусственно введённая в систему.

Всё есть код. Возможно это крах матрицы. Или её перестройка.

В любом случае реальность не является окончательной.

Внеземная.

Считается, что это форма контакта.

Наиболее безопасный способ взаимодействия с нами.

Как сигнал. Не агрессия.

Кто-то во всём видел заговор.

Их сделали. Теперь охраняют.

Показывали видео. Свет. Ангар. Люди в форме.

Половина — подделка.

Половина — опровергнута.

Не совпадение.

— Всё засекречено.

— Удобно.

Некоторые даже шутили, что это новая социальная программа.

Без алиментов. Без выбора.

Смех длился недолго.

И была ещё одна. О ней говорили меньше.

Что это не появление. А возвращение.

Что это не дети. И что они молчат не потому, что не умеют говорить. А потому, что уже всё знают.

Помните дерево?

Там был взрыв. Случай №34.

Ребёнка нашли там.

Он сидел. Неподвижно. Вокруг — развалины. Не осталось ни одного целого места. Ни стен. Ни людей. Ни звуков.

Только пыль, которая ещё не успела осесть. И дерево.

Странное. Неправильное. Росшее не вверх — в сторону. Своей макушкой оно почти касалось земли.

Единственное место, оставшееся нетронутым. Он сидел под ним. И смотрел.

Я — доктор Мария Вейл. Я фиксирую факты. Интерпретация не входит в мои задачи.

Детей разместили в ангаре, переоборудованном под наблюдение. Он расположен рядом с лабораторией. Доступ — круглосуточный.

Через несколько недель появился международный проект.

Слишком много детей.

Слишком много вопросов.

Слишком много стран.

К тому моменту здесь уже работали врачи.

Психологи.

Биологи.

Специалисты по развитию детей.

Позже к ним присоединились физики.

Лингвисты.

Технический персонал. И ещё десятки людей, чьи профессии раньше никогда не пересекались.

Представители правительств тоже появились быстро.

Не для помощи.

Для контроля.

Постепенно детей начали свозить в один центр.

Не все были согласны.

После ребёнка на МКС возражений стало заметно меньше.

Тогда это казалось правильным.

Наверное, единственно правильным решением.

Лабораторные исследования не выявили отклонений. Это и были отклонения.

Синий лабораторный свет. Пробирки на столе. Микроскоп. Жужжание приборов.

В моём подчинении — небольшой штат. Они работают с объектами. С детьми.

Общий анализ крови. Стандартный. У всех младенцев.

Биологические циклы не нарушены. Пищеварение в норме.

Пришлось увеличить персонал. Для ухода за ними.

Повсюду военные. Слишком серьёзные лица.

Они не вмешиваются. Только наблюдают.

Иногда дети смотрят в одну точку. Не туда, где что-то есть. А туда, где ничего нет.

Я фиксирую: реакция — синхронная. Источник — не установлен.

Я не могу это объяснить. Общественность кипит. Ждёт ответов.

Есть защитники. Они требуют освободить детей.

— Это дети. А не лабораторные крысы. — Им нужна забота.

Общественные деятели проводят акции освобождения. Они вступают в конфронтацию с другой радикальной группой.

Та требует обратного.

— Их нужно изолировать. — Государство обязано оградить нас от этого.

Это наводит меня на мысли.

Я, наверное, плохая мать. Моя дочь у своей бабушки.

Я трачу кучу времени на детей, но они ведь не мои.

Эта женщина вырастила меня одна. Видимо, и свою внучку придётся тоже.

Я всё время на работе. А муж проиграл свою жизнь в рулетку.

Мы обе почти не видели своих отцов. Я знаю, каково это.

Я люблю свою дочь. Она злится на меня. И имеет на это право.

Надеюсь, потом она поймёт.

Это ради нас.

Ради всех нас.

Я стараюсь приезжать домой на выходные. Это бывает редко. И весь вечер я провожу с ней.

Поначалу она не разговаривает со мной. Потом — неохотно.

После порции мороженого на кухне, под мультики, она, кажется, забывает про обиду.

И мы болтаем. Как лучшие подруги.

На фоне Lilo & Stitch.

Стич ищет друзей.

Семья.

Охана.

Она у меня умная. Учится хорошо.

Ей нравится один мальчик. Он спокойный и добрый.

Не то что Майкл. Постоянно пытается её задеть.

— Наверное, он плохо воспитан, — говорит она.

Такие разговоры меня успокаивают. Я улыбаюсь.

Ночью мы лежим в её кровати и смотрим на потолок. Он обклеен звёздами. Они светятся.

Они сделали это вместе с бабушкой.

Мы говорим о работе. Она спрашивает, кто они.

Я отвечаю: это просто дети.

У меня нет ответа.

Ей не страшно.

А мне…

— Я могу дать им имена? — Конечно можешь.

Она начинает загибать пальцы. Я беру её руку в свою и говорю, что лучше завтра.

Она соглашается.

Засыпает.

Я не хочу уходить в свою пустую кровать.

Мне хорошо. Тепло.

Я смотрю на звёзды. Они отдаляются. Темнеют. Погружаются в сон.

Утром мы завтракаем блинами. Дочь ковыряет вилкой в тарелке.

Бабушка молчит. Она просто на меня смотрит.

Моя мама.

Я удивляюсь. Как хорошо она меня знает.

Я молчу.

Легко.

Спокойно.

Её глаза.

Спасибо.

За мной приезжает большой внедорожник.

Водитель в чёрных очках. Дружелюбно машет дочери.

Она кивает. Совсем по-взрослому.

Пора прощаться.

Я целую своих девочек. Сдерживаюсь… Сажусь в машину.

— Имена.

Дочка подбегает и просовывает мне список в окно.

Я ещё раз её целую. Она убегает к бабушке.

Мы машем друг другу, пока машина не скрывается за углом.

Я вздыхаю, поднимаю глаза к потолку. Перевожу на зеркало.

На меня смотрят тёмные очки. Немного задерживаются и возвращаются на дорогу.

Мысли снова возвращаются в лабораторию.

Психологи работают с детьми. Проверяют их реакции.

Нет никаких явно выраженных аномалий в поведении.

Кроме одного.

Они застывают и смотрят в одну точку.

— Может, они что-то ловят? — спрашивает Крис, один из врачей нашей группы.

— Кстати, здесь очень плохой вайфай, — замечает молодой программист.

Мы оба разворачиваемся.

С его лица криво съезжает улыбка.

Я спрашиваю у дежурного врача:

— В какой момент происходят эти остановки?

— Нет чёткого ритма.

Он поправляет толстые очки.

— Может, это связано с появлениями?

— Возможно. Вы подключали электроэнцефалограф?

— Нет.

— Сделайте это.

Он кивает.

— И принесите аппарат сюда. Как только возникнет остановка — начинайте запись.

— Да, доктор.

Ещё неделя.

Дети больше не появляются.

Связи нет.

В лаборатории горит свет.

Я отправляю моего ассистента отдыхать.

А сама проверяю отчёты, фиксирую данные.

Корректировки. Замечания. Изменения.

Хоть что-то.

Мы топчемся на месте.

От меня ждут каких-то результатов.

Всё, что я могу им сказать, — это обычные дети.

Может, я уже привыкла к этому, но для меня они стали обычными.

Ещё час с цифрами — и у меня точно поедет крыша, и мне самой будет нужен психолог.

В лаборатории открыто окно.

В неё проникает свежий ночной воздух.

Где-то стрекочет сверчок.

Трудоголик.

Такой же, как я.

Я слышу шаги. Ровный стук.

Дверь открывается.

— Эй, док?

Он заходит внутрь.

Без чёрных очков.

Лёгким жестом качает две бутылки.

— Сегодня дольше обычного…

Я устало киваю.

— Спасибо, но я откажусь.

— Зря. Я ведь никому не скажу.

Он открывает бутылку и протягивает мне.

— Холодненькая.

Мне сейчас это нужно.

— Хорошо, я сдаюсь.

Беру бутылку.

— Вы улыбаетесь?

— Что? Ни разу… Я вам не говорил, что у меня нерв защемляет?

— Нет. Так вы даже похожи на живого человека. Обычно ваше лицо как будто распечатали на 3D-принтере.

Кажется, я ляпнула лишнего.

— А вы мне кажетесь чересчур эмоциональной, — отвечает он и бросает крышку в мусорное ведро. — Ваши эмоции хорошо видны на вашем лице.

— Да? И что же там написано?

— Что же, чёрт возьми, здесь происходит двадцать четыре на семь…

Я киваю и слегка улыбаюсь.

— Один-один, — отвечаю я.

— Я не пытался отыграться…

Он делает глоток.

— У вас есть дети?

— Дочь. Не старше вашей.

Сверчок затих. Кажется, пошёл мелкий дождь.

— Она сейчас со своей мамой и отчимом где-то в Италии или Испании.

— А я здесь… военный в отставке по ранению.

Он показывает на своё колено.

— Металл хорошей пробы. Почти как новое. Но на службу уже не гожусь.

— Водил танки.

— Не поймите меня неправильно, но на войне всё кажется более понятным, чем здесь.

Он замолчал.

— Почему они появляются там, где появляются?

— Я…

— Хотел отвлечь вас от работы, а сам несу ерунду.

— Да нет. Вы правы.

Порой это доставляет очень большие проблемы.

Гималаи. На высоте нескольких тысяч метров.

Арктика. Открытый океан. Ледокол.

Непроходимая пустыня.

— Мой друг из разведки.

Он проводит пальцем по бутылке.

— Накрыл группу работорговцев в Африке. Они сами не понимали, как он к ним попал.

Я киваю.

— Боюсь, сейчас скажу глупость. Иногда всё это наводит на мысль. Как, собственно, я сюда попал?

— На это я могу ответить точно.

Я допиваю бутылку.

Он смотрит.

— Бессонница. И пиво.

Он улыбается краем губ.

— У вас явно талант, док.

Я смотрю на часы.

— Да. И какой?

Он встаёт и забирает пустую бутылку.

— Даже когда ничего не понятно, вы находите в этом шутку.

Я провожаю его взглядом.

— Спасибо, Макс.

Он качает головой.

— Марк.

— Извините.

Он улыбается. Чуть устало, но без обиды.

— Не говорите моему боссу, что я пил. Мне завтра за руль.

Я качаю головой.

— Я ваш босс.

— Значит, мы в одной лодке.

Он задерживается у двери.

— Странное время, — говорит он. — А пиво всё ещё ставит всё на место.

— На время, — отвечаю я.

Он кивает.

— Тогда этого мало.

Уходит.

— Спокойной ночи, док.

Я остаюсь.

Улыбаюсь.

— Доооброе утро, Вьетнаааам! — Я здесь, чтобы заставить вас улыбнуться. — Это не проверка. Это рок-н-ролл!

Everybody Loves Somebody. Dean Martin.

Это не случайный набор фраз — это мой будильник.

Я неохотно встаю.

Наливаю кофе.

Всё спокойно.

Дети всю ночь спали. Никаких замечаний. Никаких происшествий.

Мне нужно что-то сладкое.

Кажется, что-то было в столе.

Открываю ящик.

Плитка шоколада. Под ней — лист. На нём Стич.

Рисунок дочери.

Достаю шоколад.

Кусаю.

Запиваю горячим кофе.

Беру записку.

Обжигаюсь кофе.

Горячо.

На фоне Луи Армстронг.

Какой прекрасный мир!

День спустя.

Кто-то щёлкнул выключатель, и свет погас.

В огромном кабинете сидели люди.

Их силуэты уставились на стену.

Проектор запускается. На стене вспыхивает моё изображение.

Я всё прекрасно помню.

Меня немного трясёт.

На экране моя проекция стоит в обычной позе и что-то записывает.

Потом отпускает планшетку и со спокойным лицом смотрит на детей.

В тот день, когда это произошло, в лаборатории было три человека.

Я, дежурный врач и наблюдающий психолог.

Они о чём-то разговаривают немного позади меня.

Я просто стою и смотрю на детей.

Спокойных. Обычных.

Совсем не обычных.

При других обстоятельствах у каждого из них могли быть родители.

Имена.

Я лезу в карман халата и достаю записку.

На записке — Стич.

Я переворачиваю лист.

Ил. Реа. Тон. Мирт. Саэль. Лио. Тар. Орин. Си. Эль. Нева. Вео. Нар.

…

Ровно тридцать четыре.

Я снова смотрю на детей.

Они молчат. Смотрят в одну точку.

Обычные дети.

— Саэль.

За спиной о чём-то разговаривают.

— Вео.

И качаю головой.

Поворачиваюсь к коллегам.

Они это замечают.

— Доктор, всё хорошо?

— Да, да. Вполне.

Психолог немного озадачен моим видом.

— Интересно…

Врач смотрит на детей.

— Что именно? — спрашиваю я.

— Тот ребёнок… Он смотрит на вас.

Я машинально оборачиваюсь и ищу глазами ребёнка.

В самом центре один из детей смотрит в мою сторону.

— Что вы сделали, доктор?

— Ничего я…

Я опускаю взгляд на записку.

— Реа.

И тут же поднимаю взгляд.

Тишина.

Потом врач показывает пальцем.

— Доктор…

Мы смотрим на то место, куда он указывает.

Там сидит второй ребёнок, который не отрывает от меня взгляд.

— Он повернулся… — говорит врач. — Я видел.

Я снова читаю.

Быстро.

Без запинки.

Ил. Реа. Тон. Мирт. Саэль.

Я читаю быстрее.

Лио. Тар. Орин.

— Он реагирует…

— Я видел…

Си. Эль. Нева.

Ещё один.

Вео. Нар.

Я поднимаю голову.

Они больше не смотрят в одну точку.

Они смотрят на меня.

Все.

Я перестаю читать.

Пальцы машинально перебирают листок.

— Что это такое?

— Имена.

Я складываю записку в карман.

Мы стоим.

Трое взрослых.

И тридцать четыре ребёнка смотрят на нас.

Проектор гаснет.

Все поворачиваются на меня.

Смотрят.

Ждут ответа.

— Доктор, когда вы собирались нам об этом рассказать?

— Когда разберусь.

— В чём?

— Как это работает.

— А в чём проблема?

— Они не реагируют.

— Что это значит?

— Больше не реагируют. Это было всего один раз. Теперь это не работает. Я хотела разобраться.

— Может, тут дело в другом?

— Например?

— Может, в источнике.

— Что вы имеете в виду?

— Источник может быть не вы.

— Вы понимаете, что сейчас стоит на кону, доктор?

Молчание.

— Всё человечество, — говорит он.

Моя дочь, думаю я.

— Да, я понимаю, министр.

— Отлично. Этого я от вас и жду.

— Что с именами? Откуда они у вас?

Я сжимаю пальцы.

— Наблюдения.

— Поточнее, пожалуйста?

— Я наблюдала за ними. И обычные имена не работали. Я решила собрать свои. Случайные звуки, выстроенные в подобие имени.

— Может, вам всё же кто-то помог, доктор?

— Нет, сэр.

— На чём были записаны эти имена?

— На рисунке. Моей дочери.

— То есть вы решили испортить рисунок вашей дочери? Или он стал частью исследования?

Мне не нравится этот разговор.

— Я думала…

— До меня дошла информация, что ваша дочь передала вам список.

Чёртов водитель.

— Значит, она видела список. Знаете, дети часто повторяют то, что уже знают.

— Нет, сэр.

— Доктор.

Он понижает голос.

— Мы же не какие-то изверги. Вы это понимаете? Нам просто нужны ответы.

Я не отдам свою дочь.

— Вы их получите. Мы проводим дальнейшие наблюдения и, уверена, найдём их.

— Не сомневаюсь.

— Как зовут вашу дочь?

Тишина.

— Как насчёт того, чтобы показать ей, где вы работаете?

— Боюсь, она не захочет.

— Может, вы с ней поговорите?

Не лезьте к ней.

— Нет. Она ещё ребёнок. Она боится всего этого. Я не буду подвергать её даже малейшей опасности.

— Мария. В этом нет никакой опасности. Мы должны убедиться.

— В чём?

— В источнике.

— Нет никакого источника. Это бред.

— Вам нужно остыть.

Он встал.

— Думаю… на сегодня хватит.

Все стали потихоньку выходить из комнаты.

Они это так не оставят.

Где он?

Водитель.

Это было лишнее.

Мне кажется, я сейчас взорвусь.

Быстро иду в сторону стоянки.

Машина на улице. Капот открыт.

Он поворачивается в мою сторону.

— Эй, док!

— Это ты.

Он смотрит.

— Ты сдал её.

Не отвечает.

Просто смотрит.

Молча берёт меня за локоть.

— Эй.

Отводит от машины.

— Отпусти.

Сильнее сжимает. Не больно. Но достаточно.

— Тише.

Он коротко смотрит на машину.

Копоть блестит на солнце.

— Доктор. У меня тоже есть дочь… Помните?

Я смотрю ему в глаза.

Уверенные. Спокойные.

Я понимаю.

Но всё ещё злюсь.

Машина напичкана электроникой.

Он выглядит обычно.

Военный.

Муштра.

Кого мне просить о помощи.

— Я боюсь, Марк.

— Что случилось?

Он понимает: что-то с моей дочерью. Но не понимает — что.

— Список…

— Что там?

— Имена.

— Их?

Я киваю.

Он смотрит в сторону.

— Она же ребёнок. Как я могу её защитить от этого?

Мои ладони потеют.

Он немного трясёт меня за плечи.

— Мария.

Это приводит меня в чувство.

До этого он меня никогда не называл по имени.

— Мы что-нибудь придумаем.

Какое ему дело?

— Что?

— Пока не знаю. Всё, что сейчас нужно — просто вести себя как обычно.

— Они её засунут в лабораторию, Марк.

— Нет. Не засунут.

— Эй, Марк.

К нам подходит военный.

Замечает меня.

— Простите… Доктор…

Я делаю шаг назад от Марка.

— Всё, доктор, благодарю вас за помощь.

Я буду аккуратнее с ветками.

Киваю военному и ухожу.

Вечер.

Я звоню.

— Алло.

— Это я.

— Мария, дочка.

— Всё в порядке?

— Да. Всё хорошо. Что-то случилось?

— Нет. Я просто соскучилась. По вам. По ней.

Что она делает?

— Смотрит мультфильм. Сегодня сказала, что растения тоже живые.

Из трубки доносится музыка.

— У них даже есть чувства.

— Да… это в её духе.

Сквозь музыку — далёкий голос.

— Всё, на что падает свет — наше королевство.

— Она поставила цветок на диван. Сидит рядом.

Снова голос.

— Мы связаны.

— Смотрит на него чаще, чем в телевизор.

Я замолкаю.

Слушаю.

В трубке снова мультфильм.

— Поцелуй её за меня, хорошо. Скажи, что я её люблю. Я скоро приеду.

— Пока.

Гудки.

Тишина.

Глухая. Ровная.

Я вслушиваюсь.

Держу трубку ещё секунду.

Будто она может сказать что-то ещё.

Ничего.

Резонанс

Экран. Кадры. Репортёр. На плакатах — дети.

— Общество находится в состоянии ожидания. Что происходит на закрытом объекте — по-прежнему неизвестно. Периметр контролируют военные.

— Сколько это ещё продлится? И что именно там происходит?

Шум толпы.

Правительственное здание окружено полицией.

Шлемы. Щиты. Дубинки.

— К протесту присоединился один из служителей церкви. Люди требуют ответов.

— Только что стало известно: доктор Мария Вейл курирует работу с детьми.

Моё лицо на экране.

— По данным источников, зафиксированы реакции на имена.

Кадры из лаборатории.

— Список имён не разглашается.

— Эксперты предполагают, что источник может находиться внутри системы.

Репортёр смотрит в камеру.

— Или рядом.

Шум обрывается.

Значит, информация пошла наружу.

Теперь остановить это будет невозможно.

Если бы на их месте были они.

Их дети. Закрытые. Как подопытные.

Что бы они сделали?

Голова тяжелеет.

Репортёр что-то говорит дальше.

Я уже не слушаю.

Всё начинает плыть.

Её забрали.

Насильно.

— Помоги.

Тяну к ней руки.

— Помоги.

Поворачиваюсь к нему.

— Стич.

Он не двигается.

Смотрит в одну точку. Медленно переводит взгляд.

— Охана.

Дерево. То самое.

Дети подходят ближе.

Ещё ближе.

Я отступаю.

Нет.

Разворачиваюсь.

Бегу.

Резко открываю глаза.

Темнота.

Тишина.

04:40.

Снова отчёты.

Дети не реагируют на имена.

Персонал украдкой смотрит на меня и отводит глаза.

Военных стало больше.

Говорят о возможном переезде.

Протесты могут дойти и сюда.

Нужно более спокойное место.

Скрытое.

Работать стало тяжело.

Странное молчание.

— Доктор. Как успехи?

— Работаем, господин министр.

Он трёт виски.

— Мы вывели спутники. Сканировали орбиту. Смотрели дальше.

Пусто. Ничего.

Мы ждали сигнал.

Снаружи.

Попытки предсказать точки появления не дали результата.

Совпадений — ноль.

— И всё это время они появлялись здесь.

Он смотрит на меня.

— Единственная зацепка — эти имена.

Министр помедлил.

— И ваша дочь.

— Вы же не думаете, что маленькая девочка может быть источником?

— Нет.

— Но мы не должны исключать ни один вариант.

Министр замолкает.

Я делаю вид, что задумалась.

Скоро намёки закончатся.

Что тогда?

— Могу я взять выходной?

— Конечно, доктор.

Вы что-то планируете?

— Да.

Я хочу домой.

— Хорошо. Вас отвезут.

Можете идти.

Мысли ходили по кругу.

Появления.

Дети.

Семья.

Ничего не работает.

Имена — тоже.

Они смотрят.

Но куда?

Они доберутся до неё.

Хватит.

Холод под ногами.

Осторожно.

Дверь.

Смена дежурства.

Коридоры пустеют.

Дети молчат.

Как всегда.

Синие стены.

Лунный свет.

Я подхожу ближе.

— Иди ко мне.

Он не сопротивляется.

Тёплый.

Закутываю его в кофту.

Прижимаю к себе.

Пропуск.

Щелчок.

Слишком громко.

Замираю.

Никого.

Коридор пуст.

Шаг.

Ещё.

Не беги.

Охраны нет.

Дежурный где-то далеко.

Нужно дойти до комнаты.

Дальше будет проще.

Быстрее.

Я в комнате.

Клетчатое одеяло.

Он смотрит на клетки.

Документы.

Ключи.

Снова коридор.

Длинный.

Бегу.

Стук каблуков.

Я покажу ей ребёнка.

Ничего не произойдёт.

Ничего.

Мне нужно узнать раньше них.

— Мария.

Я замираю.

Поворачиваюсь.

— Марк?

Секунда.

Он понимает.

Я — тоже.

Толкаю дверь.

Снова бегу.

Машина.

Ребёнок тяжёлый.

Это всё происходит на самом деле?

— Доктор.

Я не останавливаюсь.

Фары.

Слишком ярко.

Я ничего не вижу.

Закрываю глаза.

Руки.

Жёсткие.

Много.

Сразу.

Ребёнка забирают.

— Нет...

Он смотрит на меня.

Не смогла.

— Доктор.

— Вы понимаете, что сделали?

Чей-то голос.

Я смотрю туда, где только что был ребёнок.

Пусто.

Одна.

Временное отстранение от должности.

Мне выписывают таблетки. Дают выходные.

— Восстановите силы. Проведите время с родными. Поговорите с дочерью.

— Доктор, нам нужны ответы…

Я молча киваю.

— Дорогая, я дома.

Слышу её голос.

Радостный.

Она сбегает по лестнице и врезается в меня. Обнимает.

Пару дней мы гуляем.

Парк. Кино. Аттракционы.

Она кажется счастливой.

Вечером сидим на кухне.

Дочь рисует.

Я смотрю на неё.

В гостиной шумит телевизор. Говорят о шторме.

Показывают берег.

Водоросли. Какие-то странные морские растения. Учёные спорят, откуда их вынесло.

Бабушка смотрит мельком.

Продолжает чистить овощи.

— После шторма море иногда приносит то, чего там быть не должно.

Я молчу.

— Странная штука жизнь. Стоит где-то появиться месту… и она уже там.

— О чём ты?

Она пожимает плечами.

— Да обо всём.

Снова телевизор.

— Я была необычной?

— Что?

— В её возрасте. Я была… странной?

Мама собирает со стола. Не смотрит на меня.

— Конечно. Ты всегда была странной.

Я поднимаю взгляд.

— Когда все бегали — ты сидела за книгами. Когда все играли — ты училась. Ты была зациклена.

— А потом — выбрала не то. Это было самое странное.

Тишина.

— Она написала имена, — говорю я. — Этих детей.

Мама не отвечает.

Карандаш шуршит по бумаге.

— Единственное, на что они среагировали, — это они.

— Когда я спросила её, откуда они взялись…

Дочь рисует. Сосредоточенно. Высунув кончик языка.

— Она ответила, что просто придумала их.

Мама продолжает стоять у стола.

— Просто придумала?

— Да.

Слова звучат глупо даже для меня.

— Случайные звуки. Как будто ей понравилось, как они звучат.

Карандаш продолжает двигаться по бумаге.

— Но дети откликнулись именно на них.

Мама берёт стакан воды. Подходит к цветку. Медленно льёт.

— Во что превратится её жизнь?

Вода ложится на землю. Не уходит сразу. Потом впитывается.

— Когда ему чего-то не хватает, он не говорит, — тихо говорит она.

Я смотрю на воду.

— Мы просто замечаем.

Карандаш продолжает шуршать по бумаге.

— Иногда слишком поздно.

Тишина.

Вода ужодит.

Я поднимаю голову.

— Мам…

Не успеваю.

Дверь резко открывается.

— Марк?

Он на пороге. Без паузы.

— Всё, док. Сейчас.

— Что происходит?

— Я вас увезу.

— Куда?

— Сейчас — или никогда.

Дочь подходит ко мне. Протягивает рисунок.

Я беру лист.

Дети.

Кругом.

Я считаю.

Сбиваюсь.

Снова.

Тридцать четыре.

В центре — пустота.

Или…

нет.

Не пустота.

Кто-то там есть.

Я поднимаю глаза.

— Марк…

— Нам пора.

Ветер шелестит листьями. Улицу освещают фонари.

Бабушка стоит у калитки. Дочка держит её за руку.

— Мы скоро вернёмся?

Смотрю на дочь.

— Скоро.

Бабушка кивает.

— Береги её.

— Знаю.

Она крепко обнимает дочь. Потом отпускает.

— Пока.

— Пока, моя хорошая.

Долгий взгляд.

Дверь машины закрывается.

Она остаётся у калитки.

Женщина, вырастившая меня одна.

И теперь — мою дочь.

Город. Огни. Светофоры. Люди.

Дорога тянется вперёд. Свет скользит по стеклу.

Дочка на заднем сиденье.

Засыпает.

Голова касается окна.

Марк ведёт машину.

Молчит.

— Кажется, ты ей нравишься.

Он чуть улыбается.

— Может, я как он.

— Только не такой синий.

Я киваю.

— И зубы поменьше.

Он коротко усмехается. Смотрит на дорогу.

— Зачем?

— Что?

— Зачем это тебе?

Тишина.

Фонари медленно проплывают по лобовому стеклу.

— Не знаю.

Я поворачиваюсь к нему.

— Марк…

Он слегка пожимает плечом.

— Может, просто не люблю, когда людей оставляют одних.

Тихий шум шин.

— Спасибо.

Он кивает, не отрывая взгляда от дороги.

Радио тихо потрескивает.

Из динамиков начинает играть старая песня.

— О нет, — вздыхает Марк.

— Что?

— Сейчас начнётся.

— Что начнётся?

— Я начну подпевать.

Я впервые за день улыбаюсь.

Мелодия заполняет салон.

— Любишь Принса?

— Не люблю.

— Тогда почему не переключаешь?

— Потому что хорошая песня.

Я качаю головой.

— Очень мужская логика.

— Спасибо.

С заднего сиденья доносится сонный голос:

— А кто такой Принс?

Марк смотрит в зеркало.

— Человек, который умел носить фиолетовое лучше всех. И явно любит дождь.

Дочка что-то невнятно бормочет и снова закрывает глаза.

Несколько секунд в машине слышна только музыка.

Марк тихо постукивает пальцами по рулю.

Потом всё-таки начинает подпевать.

Я снова улыбаюсь и отворачиваюсь к окну.

Фонари медленно остаются позади.

Поздний вечер.

22:14.

Столик у окна.

Обычное кафе у дороги. Тёплый свет. Запах еды. Тихо играет музыка.

За стеклом — мокрая трасса. Фонари растягиваются в длинные полосы.

Ребёнок рядом.

Тёплый. Сонный.

Марк поднимает взгляд.

Смотрит в окно.

Слишком долго.

Я замечаю.

— Что?

Он не отвечает.

Только чуть сдвигает жалюзи.

У заправки через дорогу останавливается тёмный внедорожник.

Потом ещё один.

Обычный седан.

Фары не глушат.

— Возьмём мороженого.

Дочь смотрит на него.

— И Стичу возьмём.

— Какое он любит?

— Разное.

Он кивает.

— Тогда возьмём всё.

Официантка подходит к столику.

Уставшая. Молодая.

Записывает заказ.

Уходит.

Марк снова смотрит в окно.

Двери машин открываются.

Люди выходят.

Без спешки.

— Тут уютно, — тихо говорю я.

Марк больше не отвечает.

Улыбка исчезает.

Он смотрит на меня.

Я всё понимаю.

Дверь кафе открывается.

Никто не оборачивается.

— Доктор.

К столику подходит мужчина в тёмном костюме.

Спокойный. Аккуратный.

Чуть позади — военный.

— Разрешите?

Он смотрит на Марка.

— Марк.

Марк молча кивает.

Мужчина садится напротив.

Поправляет рукав.

— Как бывший военный вы должны понимать, насколько сильно это было глупо.

Марк молчит.

— Мы ведь старались действовать спокойно. Без лишнего.

Он переводит взгляд на ребёнка.

— И всё же вы решили её увезти.

Официантка возвращается.

Ставит на стол мороженое.

— Осторожно. Холодное.

Улыбается.

Уходит.

— Это личное, — говорю я.

Мужчина кивает.

— Мы понимаем, доктор.

— Вы считаете нас угрозой.

Он складывает руки.

— Но не нужно делать из нас чудовищ.

Марк усмехается без улыбки.

Мужчина смотрит на игрушку.

— Мы всё ещё люди.

Дочка не сводила с него глаз.

Он замечает.

— Стич говорил, что злодеи обычно выглядят страшнее.

Тишина.

Мужчина неожиданно кивает.

— Может, я не злодей?

Она пожимает плечами.

— Может…

— Вот это красное — самое вкусное.

Он пододвигает мороженое ближе к ней.

Поднимается из-за стола.

— Не спешите.

— Приятного аппетита.

Он выходит.

Дверь кафе тихо закрывается.

Смотрю на мороженое.

Красное медленно тает.

Марк переводит взгляд к окну.

Фары всё ещё горят.

Машина едет молча.

Держу её за руку.

Крепко.

Она смотрит в окно.

— Мам.

— Да?

— Мы же не арестованы?

Мария не отвечает сразу.

Марк сидит впереди.

Смотрит на дорогу.

— Нет, — тихо говорит он. — Просто нас сопровождают.

Сзади едут машины.

Дочка кивает.

Я наклоняюсь к ней.

— Послушай меня внимательно. Что бы ни случилось — будь рядом со мной. Хорошо?

— Хорошо.

— Не отходи.

Ни на шаг.

Девочка сильнее сжимает её руку.

Машина сворачивает.

Высокий забор.

Свет прожекторов.

Ворота медленно открываются.

Мария закрывает глаза.

Лаборатория.

Снова.

Источник

Длинный коридор.

Люди расходятся в стороны.

Я держу дочь за руку.

Марк рядом.

— Мам, мне больно.

Отпускаю пальцы.

— Извини.

Дочка молча берёт меня за руку сама.

Идём дальше.

Белые халаты.

Знакомые лица.

Психологи.

Врачи.

Военные.

Министр.

Марк осторожно кладёт руку мне на плечо.

На секунду.

И убирает.

Ничего не будет, думаю я.

Ничего.

Дверь открывается.

Мы входим.

Дети сидят молча.

Смотрят в одну точку.

Реакция синхронна.

Источник не обнаружен.

От этого почему-то ещё страшнее.

— Доктор.

Имена.

Я не оборачиваюсь.

— Пусть девочка скажет их.

Я не двигаюсь.

Только сильнее держу руку дочери.

Она делает маленький шаг назад.

— Мам...

Один из детей смотрит прямо на неё.

Потом второй.

Потом все.

Тридцать четыре головы медленно поворачиваются в нашу сторону.

Я слышу её шёпот:

— Реа...

Молчание.

Ребёнок в центре слегка приоткрывает рот.

Впервые.

— Ма...

Она резко сжимает мою руку.

Стич падает на пол.

— Дом.

Нас поселили в большом модуле.

С телевизором. Со всем необходимым.

Иногда приезжает бабушка. Её привозит Марк.

Он присматривает за нами.

Я всё ещё работаю в лаборатории.

Но уже как помощник.

Руководителем проекта назначили Грега Патерсона.

Нейробиолога с бесконечным списком учёных степеней.

Дочь постепенно привыкает.

Она хорошо взаимодействует с детьми.

Рядом с ней они становятся внимательнее.

Издают короткие звуки. Учатся. Слушают. Наблюдают.

В комнате с детьми установили экраны.

Во время визитов дочери за детьми наблюдают педагоги и психологи.

Они ходят между детьми.

Анализируют. Записывают.

Потом начинаются вечерние собрания.

Меня на них больше не приглашают.

Так теперь проходит наша жизнь.

Иногда мы выезжаем за город.

В лес. К реке.

Спасибо Марку.

Это всегда организует он.

Где бы мы ни были, неподалёку стоят джипы.

Сначала это раздражало.

Потом мы привыкли.

И перестали их замечать.

Вечером Марк разводит костёр.

Мы жарим сосиски.

Поём песни.

Петь у нас получается не очень.

Но дочке нравится.

Наверное, это главное.

Мы сидим у костра.

Марк возится с палаткой.

Я обнимаю дочь.

Пора уезжать.

— Смотри.

Дочь указывает на мотылька.

Он кружит возле костра.

Она вытягивает ладонь.

Мотылёк зависает над ней.

Не садится.

Просто движется по кругу.

Медленно.

Ниже.

Ещё ниже.

Пока круг не превращается в спираль.

— Он не улетает.

Смеётся она.

— Да… я вижу.

Не могу отвести взгляд.

Идеальная спираль.

Через пару дней я встречаю Криса.

Он догоняет меня в коридоре.

— Как вы, доктор?

— Всё хорошо, Крис. Я больше не твой начальник. Можешь звать меня по имени.

Он неловко улыбается.

— Но вы всё ещё доктор… В какой-то степени.

Я киваю.

Он быстро оглядывается по сторонам.

Потом протягивает мне тонкую папку.

— Думаю, вам стоит это почитать.

— Что это?

— Копии.

Он говорит тише:

— Лучше потом сожгите.

Я смотрю на бумаги.

— Крис…

— Увидимся, доктор.

Он поправляет халат и быстро уходит.

Вечером я включаю лампу и открываю папку.

Сканы блокнотов.

Писали от руки.

Почерк разный.

Читаю.

Полевой отчёт.

Автор: доктор Элиас Морроу, орнитолог. Район наблюдения: побережье Аляски. Дата: 17 августа.

В течение последних недель фиксируются аномальные изменения в поведении морских птиц.

Нарушение миграционных маршрутов.

Несколько стай чаек и буревестников отклонились от обычного направления без видимых причин.

Синхронность.

Зафиксированы случаи одновременного изменения траектории у разных видов.

Повторяющиеся фигуры полёта.

Некоторые птицы совершают циклические движения над водой.

Наиболее часто — круговые и спиральные.

Последний случай наблюдался мной лично 16 августа в 21:43.

Около тридцати чаек двигались над океаном по нисходящей спирали.

Траектория сохранялась необычно долго.

Птицы не реагировали на шум катера и сигнальные огни.

Создавалось ощущение, будто они удерживают форму.

После этого вся стая одновременно опустилась на воду.

И замерла.

За двадцать семь лет наблюдений я никогда не видел подобного.

Создавалось ощущение, будто они пытаются перестроиться под что-то.

Наблюдение №22.

Источник: служба национальных парков. Район: север Канады.

Стая волков несколько часов двигалась вдоль линии электропередачи.

Все животные сохраняли одинаковую дистанцию друг от друга.

Ни одна особь не отклонялась от построения.

После остановки волки одновременно повернули головы в сторону леса.

Причина поведения не установлена.

Создавалось впечатление, что стая реагирует на внешний сигнал, недоступный наблюдателю.

Фрагмент отчёта.

Токио.

Деловой район.

Зафиксировано необычное скопление насекомых.

Рой сохранял форму около десяти минут.

Очевидцы утверждают, что движение происходило синхронно.

Я пролистала дальше.

Рыбы формируют невозможные узоры.

Киты подходят к берегу.

Что происходит на уровне микроорганизмов?

Всё это пока локально.

Точечно.

Пока.

Глаза устали.

Я поворачиваюсь.

Она спит.

Что страшнее?

Когда рушится мир?

Или когда рушится твой маленький мир?

Столовая.

Подхожу к столику.

— Можно?

— Конечно, доктор.

Сажусь напротив.

— Я прочитала папку.

Говорю тихо:

— Что всё это может значить?

Крис пожимает плечами.

— Фантастика.

— Давай без шуток. Сейчас как будто совсем не до них.

Он криво улыбается.

— Простите, доктор… но пока это всё, что у меня есть.

Крутит яблоко в руках.

— Эти аномалии проявляются точечно. Не постоянно.

Но они коррелируют с поведением детей.

Не полностью…

Но совпадения есть.

Я смотрю на него внимательнее.

— Что говорят «костюмы»? Ты же бываешь на собраниях.

— Иногда.

Качает головой.

— Ходят слухи, что кто-то пытался проникнуть на объект.

— Некоторые даже хотели купить одного из детей.

— Что?

— Серьёзно. Какой-то шейх.

С востока.

Я молчу.

— Предлагал деньги.

Очень большие.

Титул.

Какие-то гарантии.

Возможно, были и угрозы.

Он откусывает яблоко.

— Просил аудиенцию с детьми.

Министерство отказало.

— И что теперь?

— Теперь они закрывают всё ещё сильнее.

Посторонних не подпускают.

Миру дают только фото и видео.

— Всё усложняется.

Он кивает.

— Находим маленькие ответы…

И снова натыкаемся на вопросы.

— Спираль.

Он поднимает на меня взгляд.

— Да.

Невесело усмехается.

— Банальная спираль, доктор.

Качает головой.

— Это уже даже не смешно.

Мир сходит с ума по этим спиралям.

Рисует пальцем в воздухе спираль.

— Раньше люди высекали их на камнях.

Теперь печатают на футболках.

Снова кусает яблоко.

— В моду скоро войдут петроглифы.

Я смотрю в сторону.

Люди едят.

Разговаривают.

Смеются.

Обычная столовая.

Будто мир всё ещё обычный.

И вообще —

что такое обычный?

Очередная вылазка в лес.

Держу дочь за руку.

Вокруг спокойно. Тихо.

Только трава и ветки шуршат под ногами.

Мы молчим, осторожно обходим деревья.

Кажется, собирается туман.

День был пасмурный.

Чистый воздух проникает в лёгкие.

Выдыхаю.

Очень спокойно.

Мы выходим к небольшой поляне.

Среди высокой травы цветут белые цветы.

— Мам…

— Мм?

Она останавливается.

— Смотри.

Недалеко от нас ходит олень.

Огромный. Взрослый.

Он поднимает голову.

Замечает нас.

Несколько секунд просто смотрит.

Потом начинает медленно ходить вокруг.

— Он заблудился?

— Не думаю…

Олень подходит ближе.

— Олени добрые, — говорю я.

И машинально завожу дочь себе за спину.

Олень резко тряхнул рогами.

— Держись за мной.

Он бьёт копытом.

Раз.

Ещё.

Плавные шаги становятся рваными.

Он снова идёт кругом.

Быстрее.

Ещё быстрее.

Кружит вокруг нас.

Трясёт головой.

Словно заведённый.

Рога мелькают совсем рядом.

Дыхание сбивается.

Я развожу руки в стороны, закрывая дочь.

Он несётся по кругу.

Ближе.

Быстрее.

Перед глазами только движение, рога и грязь из-под копыт.

— Зачем ты это делаешь?!

Голос срывается.

Он не реагирует.

Только продолжает мчаться.

Вижу Марка.

Он бежит к нам через деревья.

Олень резко останавливается.

Смотрит куда-то в сторону.

Потом внезапно срывается с места и несётся прямо на Марка.

Кажется, сейчас собьёт.

Марк отпрыгивает.

Олень проносится мимо и исчезает между деревьев.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание.

— Что это было?.. — шепчет дочь.

— Не знаю, — отвечаю я.

Марк смотрит в сторону леса.

— Вряд ли он испугался меня.

Он медленно оглядывается.

Где-то между деревьев мелькают рога.

Другие.

Выше.

Больше.

Полевой отчёт.

Район: Норвегия.

За последние недели северные олени начали избегать собственных стад.

Животные отходят друг от друга без видимой причины.

Некоторые особи часами стоят рядом с птицами.

Один олень несколько суток следовал вдоль берега за косяком рыб, двигаясь синхронно с их перемещением.

Район: Финляндия.

Пчёлы перестали возвращаться в ульи.

При этом они не улетали далеко.

Насекомые часами кружили между деревьями, словно не могли определить, где находится колония.

Наблюдение №51.

Тропический лес.

Пауки перестали плести полноценные сети.

Вместо этого многие особи выпускали паутину в воздух, не закрепляя её ни на поверхности, ни между ветвями.

Нити спутывались между собой, образуя бесформенные клубки, медленно колышущиеся на ветру.

Некоторые пауки продолжали плести, даже когда паутина держалась только на них самих.

Меня снова допустили к детям.

Возможно, из-за дочери.

Теперь — только как помощника.

В комнате установили новые камеры.

Ещё больше.

Почти под каждым углом.

Всё записывалось.

Дети сидели на полу.

Кто-то собирал конструкции из деревянных фигур.

Квадраты, круги, пирамиды.

Кто-то рисовал кляксы на бумаге.

Другие просто рассматривали картинки.

Моя дочь сидела у стены и читала одному из детей книжку.

Тихо.

Спокойно.

В комнату начали заносить новые вещи.

Доски.

Качели.

Мячи.

Игрушки.

Люди в форме сверялись с планшетами.

Делали пометки.

Что-то обсуждали вполголоса.

Я наблюдала за реакцией детей.

Но очень быстро всё моё внимание сосредоточилось на одном ребёнке.

Саэль.

Он почти не двигался.

Только долго смотрел на предметы, которые появлялись в комнате.

Будто чего-то ждал.

Потом внесли небольшую коробку.

Поставили на стол.

Рабочий осторожно раскрыл её.

Внутри оказался маленький глобус.

Когда он нажал кнопку, тот загорелся мягкими цветами.

Ребёнок поднялся почти сразу.

Медленно пошёл к столу.

Я сама не заметила, как пошла следом.

Мы подошли одновременно.

Свет от глобуса двигался по его лицу.

Он осторожно положил ладони на поверхность.

Легко крутанул.

Континенты медленно поплыли перед нами.

Ребёнок смотрел, не отрываясь.

Потом поднял глаза на меня.

И впервые я увидела, как он улыбается.

Очень слабо.

Почти незаметно.

Как будто что-то узнал.

— Что там? — тихо спросила я.

Он снова коснулся глобуса.

Медленно повернул его ещё раз.

Цвета дрогнули на стенах комнаты.

Камеры продолжали смотреть на нас.

Он долго следил за вращением.

А потом очень тихо сказал:

— Матриа.

Сигнал

Снова в строю.

Момент с глобусом произвёл впечатление на министерство и наблюдательную комиссию.

Мне оформили постоянный допуск.

Не только во время присутствия моей дочери.

Вообще.

От меня ждали ответов.

Что это могло значить. Что он пытался сказать.

Но, видимо, всё, что хотел, — уже сказал.

Остальные молчали.

Глобус стоял и мягко светился.

Дети по очереди подходили к нему. Крутили медленно. Без системы. Без цели.

Или просто я её не понимала.

Еженедельные собрания не приносили ответов.

Одной из последних тем стал радиосигнал, зарегистрированный станцией наблюдения за космическими объектами.

Слабый. Нестабильный.

Сначала его приняли за помехи.

Источник долго не удавалось определить.

Позже выяснилось: сигнал исходил от старого спутника, давно считавшегося неактивным.

Но спустя несколько часов он снова исчез.

Словно его никогда не было.

Обед я провела вместе с дочкой.

Мы сидели у себя в модуле.

Я приготовила пасту.

Слушали музыку.

Кантри, джаз, блюз.

Погода стояла тёплая.

Окно было открыто.

Лёгкий ветер шевелил занавески, а по полу тянулись полосы солнечного света.

Мы сели за стол и принялись за еду.

Я разлила по бокалам свежий апельсиновый сок.

Дочка ела пасту и покачивала головой под музыку.

Потом мы услышали шелест крыльев.

Громкий. Совсем рядом.

Что-то тяжело ударилось о подоконник.

В окне стоял огромный ворон.

Он смотрел по сторонам.

В клюве у него что-то было. Длинное. Живое.

Червяк.

Ворон не обращал на нас внимания.

Прыжками подошёл к горшку.

Потом аккуратно отпустил червяка в землю и так же быстро проскакал обратно.

Оттолкнулся от подоконника и исчез.

Червяк медленно уходил в землю между корней.

Я посмотрела на дочь.

Она тихо смеялась, уплетая пасту.

Словно ничего странного не произошло.

Потом посмотрела на меня и сказала:

— Воронье такси.

8:05.

Мальчик держал в руках коробочку с ланчем и смотрел на приближающуюся оранжевую точку.

Мать разговаривала по телефону.

Автобус не сбавлял скорость.

Ребёнок махнул рукой и сделал шаг к дороге.

Женщина резко обернулась, схватила его и прижала к себе.

Автобус пронёсся в паре метров.

Даже не попытался остановиться.

— Наверное, тормоза…

Остановку через два квартала.

Автобус проехал мимо.

Следующую — тоже.

— Он нас не видит?

Диспетчер нажал кнопку связи.

— Эй, Джимми, приятель.

Шум двигателя.

— Чак.

— Ты ничего не забыл по дороге, старина?

Водитель повернулся.

Пустые сиденья.

— Все на месте. Скоро буду.

— Джимми… ты едешь не по маршруту.

Автобус аккуратно объехал разбитый участок дороги.

— Напугал родителей. Они уже вызвали полицию.

— Скажи им, всё нормально.

— Мне кажется, ты уже не в том возрасте, чтобы так чудить.

— О чём это ты?

— Ты угнал автобус на старость лет?

— Да на кой чёрт он мне нужен.

Слабый смешок в рации.

Потом тишина.

— Тогда в чём проблема?

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида.

Пусто.

За окнами медленно тянулся лес.

— Автобус в порядке.

— Джимми…

— Мне нужно закончить маршрут.

Долгая пауза.

— Не помню, чтобы мы что-то меняли.

— Я просто делаю свою работу.

Шипение помех.

— Ладно, старик. Только за тобой уже отправили мигалки.

Где-то вдалеке послышался чужой голос:

— Да кто вообще пустил этого придурка за руль…

Чак усмехнулся.

— Возвращайся, Джимми.

Конец связи.

Автобус выехал на шоссе и отдалился от города на несколько миль.

Потом аккуратно съехал к обочине.

Остановился.

Двигатель продолжал тихо тарахтеть.

Дверь открылась.

Водитель вышел наружу и посмотрел по сторонам.

Пустая дорога. Высокая трава медленно качалась от ветра.

Он обошёл автобус.

Протёр фары ладонью.

Проверил колёса.

Машинально заглянул в салон.

Пустые сиденья.

Он кивнул сам себе, будто убедился, что всё идёт как должно.

Внутри автобуса, по жёлтому поручню, медленно ползла улитка, оставляя за собой тонкий мокрый след.

Пока водитель осматривал машину, она успела доползти до двери.

Медленно спустилась наружу.

И поползла к траве.

Водитель ещё раз оглядел автобус.

Сел обратно.

Включил передачу.

Автобус снова выехал на дорогу.

И продолжил маршрут.

— Я тебе говорю, с ума посходили.

— Да ладно тебе. Просто устал за баранкой. Вот и чудится всякое.

Он отпил из стакана.

— Я, по-твоему, брехло?

Замолчал.

— Двое назвали одну и ту же улицу. Которой нет.

Он усмехнулся.

— Или никогда не было.

Снова отпил.

— Сначала думал — розыгрыш. А потом одна пассажирка устроила скандал. Орала, что я привёз её не туда.

— А куда надо было?

Он пожал плечами.

— Не знает. В том и проблема.

Лёд тихо звякнул в стакане.

— Сами просят отвезти. А потом спрашивают зачем.

— Тут либо они того… либо я уже начинаю.

Ночь.

Тусклый свет мониторов. Пустые стаканчики из-под кофе. На стекле — отражение карт и цифр.

Обычная смена.

Самолёты медленно ползут по экрану. Маршруты. Высота. Скорость.

Треск связи.

Он замечает это не сразу.

Один из рейсов немного меняет курс.

Плавно.

Будто обходит грозу.

Но небо чистое.

Диспетчер хмурится. Проверяет данные.

Потом замечает второй.

Другой рейс. Другая авиакомпания.

Тоже отклоняется.

Почти так же.

Он выпрямляется.

Смотрит на экран.

Несколько линий медленно изгибаются в одну сторону.

Облетают что-то.

То, чего там нет.

— Рейс двести сорок седьмой. Подтвердите смену курса.

Шум.

— Следуем маршруту.

Он переводит взгляд на экран.

Линия продолжает уходить в сторону.

Спокойно.

Без рывков.

Словно самолёт что-то чувствует.

Он вызывает следующий.

— Рейс восемьсот три. У вас отклонение.

— Никак нет. Автопилот работает штатно.

Пальцы зависают над клавиатурой.

На экране маршруты медленно расходятся.

Огибают пустое место.

Он увеличивает карту.

Ничего.

Только чёрный участок ночного неба.

Тишина.

— Центр… вы это видите?

Никто не отвечает сразу.

На радаре ещё одна линия плавно меняет направление.

Марию разбудил выстрел.

Сначала показалось — сон.

Потом снова.

Выстрелы.

Во дворе один из военных стрелял вверх короткими очередями.

Рядом стояла раскрытая коробка с магазинами, доверху набитыми патронами.

Он просто стрелял в небо.

Спокойно.

Без паники.

Солдаты переглядывались, но сначала никто не подходил.

Потом один всё-таки не выдержал:

— Ты что делаешь?

Военный замер.

Выпустил ещё несколько патронов в темноту.

Прислушался.

— Слышите?

— Что?

— Эхо.

— Конечно слышим.

Военный медленно покачал головой.

Снова посмотрел вверх.

— Нет.

Другое.

И нажал на спуск ещё раз.

— Грег, что нового вы можете сообщить об изменениях объектов?

Началось очередное собрание.

Мария почти не слушала.

Доклад доктора Патерсона мало отличался от десятков предыдущих.

Дети здоровы.

Дети развиваются нормально.

Дети не демонстрируют отклонений.

Словно всё человечество собралось здесь только ради того, чтобы в сотый раз убедиться: дети — обычные дети.

Мария смотрела в блокнот.

На листе был нарисован спутник.

Тот самый.

Источник сигнала.

Сигнала, который появился из ниоткуда.

Который удалось запеленговать.

И которого не оказалось в точке, откуда он якобы передавал данные.

Сигнал.

Небольшая пауза.

Снова сигнал.

И ничего.

Мария машинально написала число:

34.

Обвела его.

Ещё раз.

Линия потянулась дальше.

Закрутилась.

Спираль.

Дерево.

Животные.

Дети.

Матриа.

Перед глазами всплыло лицо Саэля.

Глобус.

Его палец.

Дом.

Почему именно дом?

В памяти неожиданно всплыл голос дочери.

— Мам, когда домой?

— Скоро.

— Они, наверное, тоже устали.

— Кто?

— Дети.

Она помолчала.

— Они же тоже домой хотят.

Тогда она не придала этому значения.

Обычные детские слова.

Но сейчас…

Мы всё время пытались понять, кто они.

Откуда появились.

Зачем появились.

А что если вопрос должен быть другим?

Что если всё это время нужно было спрашивать не откуда.

А куда.

Мария смотрела на спираль.

Потом на спутник.

Мы всё время искали источник.

Что если важен не источник.

А место назначения.

Дом.

Мария резко подняла голову.

— Господин министр.

В комнате стало тихо.

Все посмотрели на неё.

— Мне нужна карта.

Министр нахмурился, но кивнул.

Кто-то развернул большую карту мира на столе.

Мария подошла ближе.

Нашла нужное место.

Она провела пальцем по карте.

— Где был найден объект тридцать четыре? Саэль?

— Рядом с городской площадью. Возле дерева.

Мария кивнула.

— Я всё время думала, что это просто случайное место на глобусе. Совпадение.

Она посмотрела на присутствующих.

— Но теперь мне так не кажется.

Палец снова коснулся карты.

— Он назвал это место Матрией.

В комнате повисла тишина.

— Что именно это означает, я не знаю. Но это единственное место, которое ребёнок указал осознанно.

Министр подался вперёд.

— Продолжайте.

Мария вдохнула.

— Мы всё делаем неправильно.

Несколько человек переглянулись.

— Мы изучаем детей уже много месяцев. Проверяем кровь. Реакции. Поведение. Наблюдаем. Анализируем.

Она покачала головой.

— И что мы узнали?

Никто не ответил.

— Что они нормальные.

Только это.

— А мир вокруг перестал быть нормальным.

Животные.

Сигналы.

Аномалии.

Всё меняется.

Но мы продолжаем смотреть только на них.

Она ткнула пальцем в карту.

— Возможно, ответ находится не здесь.

Не в лаборатории.

А там.

— И что вы предлагаете? — спросил министр.

Мария долго молчала.

— Мне кажется, ответ связан с местами их появления.

По комнате прокатился шёпот.

— Вы предлагаете вернуть их туда?

— Это невозможно.

— Возможно.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Я не говорю о том, чтобы оставить их там.

И не говорю о том, чтобы бросить их одних.

Мы можем отправить исследовательскую группу.

Военных. Учёных. Врачей.

Организовать наблюдение. Контроль. Безопасность.

Всё, что потребуется.

Она снова указала на карту.

— Но мы должны дать им возможность увидеть нечто большее, чем эти стены.

Тишина.

— Мы месяцами наблюдаем за ними.

А что если всё это время нужно было сделать наоборот?

Не наблюдать за ними.

А посмотреть, куда они пытаются нас привести.

Мария на секунду замолчала.

— Возможно, именно там мы узнаем больше, чем за всё время работы в лаборатории.

— А если ничего не произойдёт?

— Тогда мы вернёмся.

И хотя бы будем знать, что проверили.

Но если произойдёт…

Она помедлила.

— Тогда это может изменить всё.

Мы топчемся на месте.

Ходим кругами.

По спирали.

И каждый раз возвращаемся к одному и тому же вопросу.

Что если ответ всё это время был не здесь?

Что если они всё время смотрели не в пустоту?

Что если они смотрели домой?

Мария убрала руку от карты.

— Возможно, там ничего нет.

Вполне возможно.

Но если мы не проверим, мы так и останемся здесь.

Среди этих стен.

Среди отчётов.

Среди догадок.

И будем продолжать делать вид, что движемся вперёд.

— Я прошу только об одном.

Проверить.

Мария выпрямилась.

— Данные приходили один за другим…

Сначала Арктика.

Белые медведи покидали привычные территории.

Потом птицы.

Арктические крачки меняли маршруты.

Рыба.

Каждый случай можно было объяснить отдельно.

Но все вместе — уже нет.

Учёные начали сверять данные.

Сначала случайно.

Потом целенаправленно.

Маршруты наносили на карту.

Один проходил через место появления ребёнка.

Потом второй.

Потом третий.

Слишком много для случайности.

Колодец. Пустыня. Дерево. Океан.

Животные проходили через эти точки.

Будто что-то вело их.

Сколько совпадений нужно, чтобы они перестали быть совпадениями?

В огромном зале было тихо.

Несколько человек склонились над терминалами.

На экране светилась карта мира.

Тридцать четыре точки.

Тридцать четыре появления.

И сотни маршрутов животных.

Кто-то запустил анализ.

Линии начали соединяться.

Одна.

Другая.

Третья.

Океаны.

Континенты.

Полярные льды.

Постепенно на карте начал проявляться рисунок.

Спираль.

Та самая.

Мария почувствовала холод.

Спираль проходила через место, которое показал Саэль.

Через то самое место, где его нашли.

Все смотрели на экран.

Министр нарушил молчание первым.

— Что это значит?

Мария долго разглядывала карту.

Потом фотографию Саэля рядом с глобусом.

Его ладонь.

— Мы всё время искали место, откуда они пришли.

— А нужно было искать место, куда они идут.

— Тогда что это за точки?

Мария медленно провела пальцем по карте.

От одной точки к другой.

К самому центру.

— Остановки.

— Остановки чего?

Она посмотрела на линии.

И тихо ответила:

— Дороги домой.

Министр продолжал смотреть на карту.

— Это предположение, доктор.

— Да.

Он кивнул.

— Проверьте.

Следующие недели ушли на анализ данных.

Спутники.

Маршруты миграции.

Старые архивы.

Новые наблюдения.

Точка за точкой.

Линия за линией.

Картина повторялась снова и снова.

Животные двигались через места появления детей.

Будто собирали невидимый маршрут.

Совпадений становилось слишком много.

Последний отчёт лёг на стол министра поздно вечером.

Он прочитал его молча.

Закрыл папку.

Подошёл к окну.

Долго смотрел в темноту.

Потом нажал кнопку связи.

— Подготовьте экспедицию.

Возвращение

После долгих дней ожидания, переговоров, международных консультаций, отчётов и бесконечных обсуждений было принято решение вернуть детей в зоны их появления.

Операцию готовили в условиях строжайшей секретности.

Любая утечка информации могла привести к протестам, вмешательству активистов, религиозных организаций или просто тысяч людей, желающих увидеть происходящее своими глазами.

Никто не хотел рисковать.

День возвращения был назначен.

Были сформированы тридцать четыре группы.

Каждая состояла из подразделения сопровождения: военных, медиков и учёных.

Кроме того, в состав групп входили специалисты, способные добраться до любой точки появления детей.

Космонавты.

Пилоты.

Капитаны ледоколов.

Водители вездеходов.

Спасатели.

Все, кто мог доставить ребёнка туда, где он появился впервые.

Весь процесс контролировался из координационных центров.

Наблюдательные пункты поддерживали постоянную связь со всеми тридцатью четырьмя группами.

Они координировали перемещения, вели переговоры с местными властями, отслеживали ход операции и обеспечивали взаимодействие между группами.

На подготовку столь масштабной операции ушли месяцы.

До её начала оставались считанные часы.

Мария смотрела на карту.

Тридцать четыре точки.

Тридцать четыре ребёнка.

Если всё получится — никто не знал, что произойдёт дальше.

Если они ошиблись — тоже.

Некоторые точки появления находились в нескольких километрах над Землёй.

Другие — среди арктических льдов, в открытом океане, в пустынях, джунглях и горных районах.

Впервые за долгое время десятки государств работали над одной задачей.

Вернуть детей туда, откуда всё началось.

— Ты можешь с ними попрощаться, дорогая.

Она держала в руках свою игрушку и вошла в комнату.

При виде неё дети снова ожили.

Она присела рядом.

Стич лежал у неё под мышкой.

Один из детей долго смотрел на игрушку.

Потом поднялся.

Подошёл к коробке с деревянными деталями.

Некоторое время что-то искал.

Потом вернулся.

В руках у него было большое деревянное кольцо.

Он осторожно надел его на лапу Стича.

Потом отступил на шаг.

— Это мне?

Ребёнок хлопнул в ладоши.

Она улыбнулась.

— Спасибо.

— Марк, я волнуюсь.

— Да.

Я тоже.

Но это нормально.

— Что там может произойти?

Мария облокотилась о дверной проём.

Марк подошёл ближе и посмотрел на детей.

— Думаю, мы стали забываем, что они просто дети.

— Что это?

Мария посмотрела на кольцо.

— Сувенир.

Девочка пожала плечами.

— Стич любит сувениры.

В 05:00 по всемирному времени тридцать четыре группы получили подтверждение на начало операции.

— Координационный центр вызывает первую группу.

— Первая группа на связи.

— Можете приступать к операции возвращения.

— Принято.

Первая группа готовилась вернуть ребёнка на МКС.

Остальные группы должны были начать выполнение своих задач строго по графику.

Несмотря на разницу расстояний, дети должны были вернуться в точки появления примерно в одно и то же время.

На карте появилась первая зелёная точка.

Операция началась.

Мария должна была отправиться последней.

На одном из мониторов шла трансляция первой группы.

Ребёнка возвращали на МКС.

— Старт прошёл успешно.

— Показатели в норме.

— Объект спокоен.

— Принято.

Ребёнок молча слушал переговоры экипажа.

— Группа два, подтвердите готовность.

Несколько секунд в эфире слышались только помехи.

— Группа два к операции готова.

— Принято.

Взлётная площадка.

Группа поднялась на борт небольшого самолёта.

Впереди был перелёт к побережью.

Там их уже ждал ледокол.

Огромное судно, на котором они должны были добраться до Арктики.

Ребёнок сидел у окна.

И наблюдал за огнями аэродрома.

Не отрывая взгляда от иллюминатора.

На карте одна за другой загорались зелёные точки.

Наблюдательный пункт гудел, словно пчелиный улей.

— Группа семь, доложите обстановку.

— В горах произошёл обвал. Один из участников попал под лавину. Всё обошлось.

В эфире на секунду повисла тишина.

— Продолжать движение техникой рискованно. Можем пройти через перевал. Ждём указаний.

— Как объект?

Мужчина посмотрел на ребёнка.

Тот сидел у палатки и молча наблюдал, как на солнце сверкает снег.

Снова щёлкнула рация.

— Объект в полном порядке.

— Группа два.

— Группа два. Шторм усиливается. Продолжаем движение по маршруту.

— Как он?

— В полном порядке.

Короткая пауза.

— Кажется, качка на него никак не влияет.

— Как вы это поняли?

Несколько секунд в эфире было тихо.

А потом из рации раздался громкий детский смех.

— Группа пятнадцать.

Тишина.

Только треск помех.

— Группа пятнадцать, ответьте.

В наблюдательном центре на несколько секунд стало тихо.

Министр первым нарушил молчание.

— Не отвлекайтесь. Поддерживайте связь с остальными группами.

Работа продолжилась.

Операция не могла остановиться из-за одной точки на карте.

Мария подошла ближе к мониторам.

Точка группы пятнадцать продолжала гореть жёлтым.

— Что там могло произойти?

— Не знаю.

Марк посмотрел на экран.

— Но будем надеяться, что ничего серьёзного.

Динамик связи затрещал.

— Группа пятнадцать вызывает базу.

Министр сам нажал кнопку связи.

— Группа пятнадцать, говорите.

— Жарко, господин министр.

Очень жарко.

Кондиционеры работают на пределе.

В рации снова затрещало.

— Связь плохая. Пустынная буря прошла совсем рядом.

— Понял вас.

Министр на секунду замолчал.

— Как ребёнок?

Мужчина обернулся.

Ребёнок сидел в тени вездехода.

И что-то рисовал палкой на песке.

Круг.

Потом ещё один.

Потом линия начала закручиваться внутрь.

— В полном порядке, сэр.

С момента операции прошло двадцать часов.

Министр смотрел на карту, на которой оставались две серые точки.

— Мария.

— Господин министр.

Он ещё несколько секунд смотрел на экран.

— Знаете…

Едва заметно улыбнулся.

— Вы мне нравитесь, Мария.

Вы хорошо поработали.

Очень хорошо.

И не держите на меня зла за всё, что было.

У нас с вами были разногласия.

Эти дети.

Потом ваша дочь…

Я ведь, как и все мы, заложник своей ситуации и своей должности.

Он ненадолго замолчал.

— Но это не оправдание.

Мария посмотрела на министра.

За эти двадцать часов он словно постарел ещё сильнее.

— Я понимаю.

И никогда не держала на вас зла, господин министр.

Не держу и сейчас.

Она ненадолго замолчала.

— Я просто люблю свою дочь.

Вот и всё.

Некоторое время они молчали.

Министр смотрел на карту.

— Знаете, что меня удивляет?

— Что?

— Я замечал это и раньше. Они никогда не вели себя как потерявшиеся.

Он сел на стул.

— Скорее как те, кто задержался на вокзале.

— На вокзале?

— Да.

Будто знали, что рано или поздно продолжат свой путь.

Его лицо стало спокойнее.

Словно с плеч сняли тяжёлый груз.

— Вам пора, Мария.

Она кивнула.

Министр ещё раз посмотрел на карту.

— Выход через пятнадцать минут.

Небо затянули редкие тучи, сквозь которые проглядывали звёзды.

Рядом с машиной уже ждали люди из группы сопровождения.

К Марии подошёл Марк.

— Мы поедем за вами.

Она кивнула.

Рядом с ним стояла дочь.

— Можно мне тоже поехать?

Мария удивлённо посмотрела на неё.

— Ты почему не спишь?

Дочь промолчала.

Мария перевела взгляд на Марка.

Он виновато пожал плечами.

Дочь тут же посмотрела на него.

Они переглянулись.

— Не спится, — наконец сказала дочь.

— Я за ней присмотрю.

Мария покачала головой.

— Хорошо. Но ты будешь сидеть в машине.

— Обещаю.

Мария присела и поцеловала дочь в щёку.

Потом поднялась.

— Марк…

— Потом, док. Потом.

Она снова кивнула.

И поймала себя на улыбке.

Ребёнка внесли в микроавтобус.

Внутри уже сидела группа.

Он вертел головой по сторонам.

Потом заметил Марию.

Его маленькие ручки тут же потянулись к ней.

Кто-то кашлянул.

— Доктор, вы не против? Кажется, он хочет быть рядом с вами.

— Да. Конечно.

Она пересела на место рядом с ребёнком.

Он сидел в небольшом кресле, пристёгнутый ремнями.

— Как дела, малыш?

Ребёнок повернул голову.

Посмотрел ей прямо в глаза.

И глубоко вдохнул.

Машина тронулась.

Мария смотрела в окно.

Тёмная дорога уходила вперёд.

Рация тихо потрескивала.

— Группа один. Выходим на финальную орбиту. Высота четыреста восемь километров. Системы работают штатно. Объект спокоен.

— Принято.

Щелчок.

— Группа семь.

— Температура минус двадцать три. Видимость ограничена. До точки назначения двадцать восемь минут. Продолжаем движение через перевал.

— Принято.

За окном мелькнули редкие огни.

— Группа пятнадцать.

— Пустынная буря осталась позади. Ветер стихает. Объект спокоен.

— Принято.

Ещё один щелчок.

— Группа два.

— Ледовая обстановка стабильна. Температура минус сорок один. До точки назначения четыре километра. Объект в полном порядке.

— Принято.

На карте осталась одна точка.

Последняя.

Мария подняла взгляд.

За стеклом показался знакомый фонтан.

Тот самый.

Муниципальное здание.

Всё ещё недостроенное.

И дерево.

Странное.

Неправильное.

Росшее не вверх, а в сторону.

Своей макушкой почти касаясь земли.

Саэль сидел под деревом.

Ветер едва шевелил траву.

Вокруг было тихо.

Очень тихо.

Мария опустилась рядом.

Последний ребёнок.

Она смотрела на него и почему-то не могла отвести взгляд.

«Прощай»?

«Удачи»?

«Возвращайся»?

Саэль повернул голову.

Посмотрел на неё.

Потом медленно поднялся.

Неуверенно.

Сделал шаг.

Ещё один.

Подошёл совсем близко.

Мария улыбнулась.

— Дом?

Тихо спросила она.

Саэль ничего не ответил.

Только поднял руку и осторожно коснулся её щеки.

И улыбнулся.

Потом потянулся к ней и аккуратно её обнял.

Мария прижала его к себе.

Тишина.

Темнота.

Давление.

Свет.

Плач.

Чьи-то руки поднимают ребёнка.

Женщина улыбается сквозь слёзы.

Прижимает его к груди.

Что-то говорит.

Но слов уже не разобрать.

Только тепло.

Только голос.

Только ощущение, что всё именно так, как должно быть.

Мир дрогнул.

Мария резко открыла глаза.

Она сидела одна.

Саэля больше не было.

Треск рации.

— Группа один.

— Ребёнок исчез.

Шипение помех.

— Группа семь подтверждает исчезновение.

Ещё один голос:

— Группа два подтверждает.

Потом ещё.

И ещё.

Мария закрыла глаза.

Она протянула руку и выключила рацию.

Снова наступила тишина.

Она не знала, сколько прошло времени.

Секунда.

Минута.

Может быть, больше.

Мария вспомнила слова министра.

«Я заметил, что они никогда не вели себя как потерявшиеся».

Теперь в этом не осталось сомнений.

Они действительно никогда не были потерявшимися.

Не искали дорогу.

Не боялись.

Просто ждали.

Спокойно.

Терпеливо.

Как пассажиры в зале ожидания.

Как люди, знающие, что их рейс рано или поздно объявят.

Земля никогда не была их домом.

Возможно, всего лишь остановкой.

Позади послышались шаги.

Марк остановился рядом.

Дочь держала Стича.

На его лапе покачивалось маленькое деревянное кольцо.

Некоторое время они стояли молча.

— Думаешь, они добрались домой? — тихо спросил Марк.

Где-то далеко кричала птица.

Перед глазами всплыл светящийся глобус.

Лицо Саэля.

Она едва заметно улыбнулась.

— Думаю, они добрались туда, куда хотели попасть.

Марк подошёл ближе.

Мария крепче прижала дочь.

Потом посмотрела на дерево.

На его странный изгиб.

На макушку, касающуюся земли.

— Может быть, домой.

Потом перевела взгляд куда-то вдаль.

— Или в Матрию.

— Что это?

Она выдохнула.

Немного устало.

Немного счастливо.

— Не знаю.

— И впервые меня это устраивает.

Никто больше ничего не сказал.

Ветер шевелил траву.

Мир продолжал жить.

Как будто ничего не произошло.

Как будто произошло всё.