Линия К

Глава 1

Ночь безраздельно властвовала над плато Чахнантор. Казалось, плотную тьму можно зачерпнуть озябшими ладонями. Здесь, на высоте пяти с лишним тысяч метров, атмосфера истончалась, и разреженный воздух не мог удержать и капли тепла. Мороз, проникая сквозь многослойную термоткань, замедлял кровь, и сердце, которому не хватало кислорода, билось глухо и тяжко.

В условиях высокогорья Анд человеческое тело медленно умирало. Из-за низкого давления кислород здесь значительно хуже насыщал кровь, чем на уровне моря. Капилляры в глазах сужались, цвета искажались. Страдающий мозг начинал сбоить, генерируя микрогаллюцинации. В глазах иногда плясали цветные вспышки. Странные фантомные звуки рождались в сознании. Подступало мерзко-тревожное ощущение, что прямо за спиной что-то есть, что-то чужое и враждебное.

Но стоило лишь поднять голову, и становилось ясно, ради чего люди добровольно обрекали себя на это медленное удушье. Высоко в непроницаемо-черной, опрокинутой над замерзшей каменистой пустыней плато, чаше небес, над темными громадами гор, от края до края небосклона раскинулся Млечный Путь, сияющая река из миллиардов звезд, безжалостно испятнанная угольными провалами пылевых туманностей.

Убийственная разреженность местной атмосферы делала плато идеальным местом для «Хроноскопа», гибридного астрофизического комплекса из шестидесяти шести двенадцатиметровых антенн, оптических спектрографов сверхвысокого разрешения и криогенных детекторных модулей, вглядывающихся во Вселенную сразу во множестве диапазонов. Водяной пар, главный враг астрономов, здесь практически отсутствовал, и космос представал взорам приборов с кристальной ясностью.

Елена Марченко шагнула в шлюзовую камеру, ведущую в центральный купол, без четырех минут два по местному времени. Давление воздуха в шлюзе выровнялось с тихим шипением насосов. Затем раздался глухой щелчок магнитного замка, поглощенный мягкими шумоподавляющими панелями, и внутренняя дверь сдвинулась, впуская Елену.

Автоматика зафиксировала ее появление, издав мелодичный сигнал. Елена откинула отороченный мехом капюшон, стянула теплую куртку, повесила её на крючок у входа в шлюз, затем сняла кислородную маску, и сделала, не спеша, несколько глубоких медленных вздохов, давая легким привыкнуть к сухости кондиционированного воздуха. Ладонь еще помнила просачивающийся сквозь термоперчатку холод металлического поручня снаружи шлюза. Минус пятнадцать по Цельсию, и это в разгар лета.

Заканчивающий свою смену астроном Матиас Кемери, что-то буркнул в знак приветствия. Судя по осунувшемуся лицу и темным кругам под глазами — классический признак хронической гипоксии, усугубленной шестичасовой сменой, — он мечтал лишь о том, чтобы добраться до своей крохотной комнатки в жилом блоке и рухнуть на койку.

Елена кивнула ему, занимая свое место перед главной консолью и полукругом из трех широкоформатных дисплеев, над которыми мерцал развернутый в воздухе голографический проекционный экран, транслирующий общую схему массива «Хроноскоп».

— Новых целей не вводили, — голос Матиаса прозвучал глухо. — Так что NGC-1472 всё еще твоя. Антарктическая группа скинула пакет данных по нейтрино. И, кстати, проверь логи корректора фазы седьмой антенны. Мне не понравилось, как он на калибровку реагирует.

Астроном ушел, надев теплую парку и дыхательную маску. Глухо зашумели насосы в шлюзовой. Елена на мгновение прикрыла глаза, вслушиваясь в глубокую тишину, нарушаемую едва слышным шипением системы климат-контроля и низкочастотным гулом охлаждения серверных стоек на границе инфразвука — шестнадцать герц, она как-то измерила, сама не понимая зачем, — частота, на которой человеческое ухо уже перестает воспринимать собственно звук, но тело всё еще ощущает его кожей как слабую вибрацию.

Елена открыла глаза и посмотрела на центральный экран. Там, рассеченная координатной сеткой и обрамленная колонками данных, светилась NGC-1472, линзовидная галактика типа S0, открытая еще в 1886 году. Она состояла из старых звезд и была удалена на сто тридцать мегапарсек.

Елена любила пересчитывать все эти парсеки в секунды. Забавная привычка. Примерно тринадцать квадриллионов секунд, за которые свет успевал пересечь войды и нити галактических сверхскоплений, постепенно краснея от расширения пространства-времени.

Когда эти фотоны покинули раскаленные недра звёзд NGC-1472, на Земле подходил к концу Силурийский период. В океанах господствовали челюстные рыбы, процветали трилобиты, над голыми каменистыми берегами возвышались загадочные прототакситы, гигантские грибоподобные организмы, напоминающие башни, а среди примитивных растений уже ползали многоножки, скорпионы и паукообразные, впервые осмеливающиеся выбираться из моря на сушу. До появления человека разумного, способного осмысленно взглянуть в небеса, оставалось еще более четырехсот миллионов лет эволюционной мясорубки.

И всё это немыслимое время фотоны, рожденные в термоядерном аду далеких светил, летели сквозь межгалактическое пространство. И летели лишь для того, чтобы в итоге выбить электроны в сверхпроводящих детекторах и навсегда превратиться в упорядоченный набор цифр на рабочей консоли.

Благодаря этому комплекс и получил своё имя. Официально проект именовался Чахнанторской международной многодиапазонной астрофизической обсерваторией, но этим названием пользовались только чиновники и авторы грантовых заявок. Для всех остальных комплекс был «Хроноскопом». Название родилось на ранних этапах, когда кто-то из инженеров в шутку заметил в баре Сан-Педро-де-Атакама, что они строят машину для наблюдения не столько за пространством, сколько за временем. Шутка прижилась и постепенно стала именем собственным.

Телескопы не путешествуют во времени. Это известно даже детям в начальной школе. Но чем дальше в космос смотрит инструмент, тем глубже он заглядывает в прошлое Вселенной. Мы видим Луну такой, какой она была секунду назад. Солнце отстает во времени на восемь минут. Центр нашей собственной Галактики, скрытый за завесой облаков космической пыли, предстает таким, каким он был двадцать шесть тысяч лет назад. А далекие тусклые галактики превращают современную астрономию в настоящую археологию времени. «Хроноскоп» смотрел настолько далеко, что видел эпохи, когда на Земле еще не существовало не только людей, но и млекопитающих, динозавров, а порой даже и многоклеточных. Комплекс кропотливо собирал волны, летящие сквозь Вселенную сотни миллионов и миллиарды лет. Люди построили эту гигантскую, сверхсовершенную машину исключительно для того, чтобы подсматривать за интимной историей мироздания. Машину, способную видеть само время, растянутое на немыслимые мегапарсеки.

Елене космос никогда не казался ни враждебным, ни безразличным. Такие эпитеты обожают падкие на патетику авторы научно-популярных блогов. Но космос был категорически иным. Он существовал по строгим законам термодинамики и квантовой механики, для постижения которых слабый мозг эволюционировавшего примата оказался инструментом отчаянно несовершенным.

Это несовершенство таило в себе определенную красоту, сродни той, что ощущает гениальный математик, внимая изящному построению доказательства теоремы Гёделя о неполноте. Смиренное принятие фундаментальных границ познания.

Первые сорок минут смены прошли в заурядной рутине. Елена просматривала системные логи и журналы наблюдений. Делала она это придирчиво и методично; такую привычку невольно вырабатываешь за годы работы со сложными приборами.

Седьмая антенна действительно показывала раздражающий дрейф фазового корректора, хоть и небольшой, в пределах допустимой ошибки, но систематический. Выглядело это как мягкое смещение фазы на 0,003 радиана в час. Такое могло быть вызвано деформацией волновода после резкого похолодания, а может быть дело было в микроскопическом люфте в механизме азимутального наведения.

Елена сделала запись о проблеме, запланировала перекалибровку, и уже собиралась кликнуть на следующий пункт, когда взгляд ее упал на один из графиков.

График отображал данные от спектрографов, демонстрируя детальные линии калия в газовом облаке, окружающем ядро NGC-1472.

Точнее, это была одна конкретная, узкая линия поглощения — K I, нейтральный калий. Квантовый переход электрона между состояниями давал базовую длину волны 769,9 нанометров, но из-за расширения Вселенной на таком расстоянии она заметно смещалась в красную часть спектра до 793 нанометров. Прекрасно изученная еще век назад спектральная линия. Астрофизики использовали её для оценки металличности старого звездного населения и картографирования плотности распределения вещества в околоядерных областях галактик.

Но прямо сейчас, на мониторе, с этой линией происходило нечто настолько невероятное, что заставило Елену полностью переключить на это свое внимание.

Спектр модулировался.

Нет, это было в корне неверное слово. Спектральные линии не модулируются сами по себе, словно сигнал FM-станции. Они могут смещаться по длине волны, что является красным или фиолетовым смещением из-за доплеровского эффекта. Они могут уширяться, если газ раскален, находится в состоянии турбулентности или быстро вращается вокруг черной дыры. Они могут расщепляться в мощных магнитных полях — классический эффект Зеемана, — когда вырожденные энергетические уровни атома разделяются на подуровни, и одна линия распадается на красивый триплет.

Но то, что сейчас видела Елена, казалось невероятным. Интенсивность линии поглощения калия осциллировала с математической периодичностью. Каждые две целых и восемьдесят семь сотых секунды линия чуть тускнела, а затем возвращалась к исходному уровню яркости. Едва уловимое отклонение амплитуды составляло менее трех десятых процента от базовой интенсивности, но оно было постоянным и ритмичным, как сердцебиение.

Пальцы пробежали по сенсорной панели, вызывая детальную развертку. Выставить на максимум разрешение по времени, вплоть до долей миллисекунды. Включить адаптивный фильтр шумоподавителя на основе вейвлет-преобразования. Исключить возможные оптические артефакты атмосферы. Да, стандартная процедура пройдена, и ни один из атмосферных параметров не давал периодичности, совпадающей с обнаруженным ритмом. Исключить локальные земные помехи, радиочастотный фон от военных радаров, переотраженные спутниковые треки Starlink, собственный тепловой шум криогенных усилителей на переходе Джозефсона…

Спустя полчаса выматывающей проверки Елена обессиленно откинулась в кресле и была вынуждена признать факт. Модуляция не была ошибкой или артефактом. Она была абсолютно реальной. И эта реальность катастрофически не укладывалась ни в одну из существующих астрофизических моделей. Натрий, ионизированный кальций, магний, все другие металлические линии поглощения в ядре NGC-1472, которые Елена лихорадочно проверила, вели себя абсолютно нормально. Они демонстрировали предсказуемое доплеровское уширение профиля, не меняя своей интенсивности ни на йоту. Но калий пульсировал. Калий в ядре галактики, удаленной на четыреста двадцать миллионов световых лет, мерцал с пугающе-строгой периодичностью. И это невозможно было списать ни на один естественный природный процесс. Это не походило ни на пульсацию цефеид, ни на сложную прецессию аккреционного диска вокруг черной дыры.

Елена помассировала виски. Потянулась к кофейной чашке, сиротливо стоявшей справа от консоли. Сделала большой глоток и тут же поморщилась. Кофе давно остыл, превратившись в горьковатую отвратно-вязкую субстанцию. В глубине сознания завозилось, вонзая прямо в душу крохотные коготки, знакомое каждому исследователю, внезапно столкнувшемуся с необъяснимым, чувство.

Электронные часы на консоли показывали начало четвертого утра. До первых признаков рассвета, когда косые лучи солнца, поднявшегося из-за горных вершин, коснутся лепестков антенн, оставалось совсем немного.

Повинуясь внезапному наитию, Елена распаковала архив, и извлекла пакет данных, полученных из Антарктиды. Нейтринная обсерватория IceCube — грандиозный детектор, вмороженный в ледяной щит на глубине двух с половиной километров под американской станцией Амундсен-Скотт — регистрировала высокоэнергетические нейтрино, неуловимые частицы-призраки, способные прошивать Землю насквозь, почти никогда не взаимодействуя с обычным веществом. Чтобы обнаружить их след, потребовалось пронизать кубический километр первозданного льда тысячами сверхчувствительных фотоэлектронных умножителей, которые ожидали кратких вспышек голубоватого черенковского свечения от вторичных мюонов, рождающихся при редчайших столкновениях нейтрино с нуклонами в толще льда.

Искать корреляцию между нейтринными событиями во льдах Антарктики и странной спектральной модуляцией линии калия в далекой галактике было, мягко говоря, задачей безумной. Ни один теоретик не стал бы связывать эти процессы. Но Елену не покидало какое-то необъяснимое предчувствие…

Системы «Хроноскопа» и вычислительный кластер IceCube были связаны прямым протоколом совместного анализа. Эта программа, одобренная Консорциумом еще три года назад, предназначалась для поиска транзиентных вспышек гамма-излучения в активных ядрах галактик.

Елена загрузила антарктические данные по нейтрино, настроила фильтры и нажала иконку «запуск». В течение долгих секунд распределенный вычислительный кластер просеивал терабайты сырых данных, собирая матрицы и сортируя каждое событие по времени обнаружения, уровню энергии, вектору направления прихода, и другим заданным параметрам.

Наконец экран мигнул, показывая окончательный результат. Коэффициент корреляции Пирсона равнялся 0,97. Девяносто семь сотых! Такой коэффициент для реальных астрофизических данных, всегда полных шума и погрешностей, выглядел издевательски-абсурдным. При таком значении шанс случайного совпадения стремился к нулю.

Каждому нейтринному всплеску, зарегистрированному во льдах Антарктиды со стороны созвездия Эридана, с идеальной точностью соответствовал спад интенсивности калиевой линии в данных «Хроноскопа». Все тот же ритм пульсации — две целых восемьдесят семь сотых секунды. Абсолютное соответствие по времени прихода, с учётом разницы скоростей распространения света и нейтрино в пределах измерительной погрешности.

Погрешность синхронизации оказалась менее сотой доли секунды. При таких чудовищных космических расстояниях, это означало, что оба сигнала — и электромагнитный на спектральной линии калия, и нейтринный, — испускались синхронно.

Елена слегка дрожащими руками сняла очки, потерла переносицу, а затем водрузила очки обратно. Мозг мучительно искал объяснение.

Фантастическое, невероятное совпадение? Нет, исключено. Вероятность такого совпадения настолько исчезающе мала, что ей можно пренебречь. Или ошибка синхронизации атомных часов, теоретически способная создать ложную корреляцию в таймстемпах двух отдаленных друг от друга на тысячи километров и работающих на разных физических принципах обсерваторий? Нет, инструментальный сбой тем более исключен. Не могли аппаратно независимые системы выдать такой синхронный сбой с идентичной амплитудой, тем более, продолжительный во времени.

Калий. Почему именно калий? Этот элемент, имеющий атомный номер 19, рождался в яростном горниле взрывов сверхновых типа II, и рассеивался звездным ветром. Ни одна теория не предсказывает влияние нейтринных осцилляций на линии поглощения металлов. Этому просто-напросто нет места в физике. Совершенно непонятно, какая связь одного с другим. Если только… Если только не предположить…

Пальцы ловко запорхали над сенсорной панелью, набирая срочный запрос в базу данных глобальной сети гравитационных обсерваторий. LIGO в Ливингстоне и Хэнфорде, гигантский VIRGO в Италии, новейшая KAGRA, скрытая под горным массивом Икенояма в Японии, орбитальный гравитационный детектор LISA. Единая сеть лазерных интерферометров, регистрировала колебания самой метрики пространства-времени, с невероятной точностью фиксируя смещения зеркал с амплитудой в одну десятитысячную диаметра протона.

Елена затребовала полную информацию о гравитационных событиях, с указанием вероятного направления на источник. Система обрабатывала этот запрос гораздо дольше обычного. Быть может из-за нагрузки на трансатлантические оптические кабели. А может быть, объем данных, который алгоритмам предстояло отфильтровать и передать ей, оказался колоссальным.

Когда столбцы цифр и графики наконец всплыли на экране, Елена несколько долгих секунд тупо смотрела на дисплей остекленевшим взглядом, не в силах осмыслить масштаб увиденного.

Гравитационные всплески с тем же периодом в две целые восемьдесят семь сотых секунды, методично зафиксированные детекторами по всей планете, слабые, на самой границе аппаратной чувствительности интерферометров. Их амплитуда едва превышала уровень тепловых шумов зеркал и сейсмических вибраций планеты. Но они неоспоримо присутствовали в массивах сырых данных. И они все приходили из одного и того же крошечного участка звездного неба. Из созвездия Эридана. Из самого центра галактики NGC-1472.

Мысли разбегались в голове испуганными муравьями.

Если гравитационные интерферометры видят периодические гравитационные волны с такой амплитудой с расстояния четыреста двадцать миллионов световых лет, то источник должен быть чудовищно мощным!

Странно, что никто раньше этого не заметил. Впрочем, почему странно? Эти данные на грани чувствительности, и никто не искал периодичность…

Елена, словно во сне, встала из-за консоли, на непослушных ногах подошла к огромному панорамному окну, демонстрировавшему вид на безжизненное плато, и прижалась лбом к бронированному многослойному стеклу, ощущая тепло встроенной сетки подогрева, предотвращающей обледенение. Снаружи, в непроглядной тьме высокогорной андской ночи, угадывались колоссальные силуэты чаш «Хроноскопа». Шестьдесят шесть гигантских тарелок, нацеленных в зенит, окружали серебристый купол оптического ядра, под защитными створками которого скрывалось сорокаметровое сегментированное зеркало, оснащенное сложнейшей адаптивной оптикой. Это грандиозное фасеточное око собирало свет, и направляло его по системе зеркал глубоко в изолированные вакуумные шахты спектрографов.

В бесконечности, в области пространства, удаленной на расстояние, которое человеческий разум не в состоянии осмыслить, плыла в пустоте галактика, ведущая себя так, как физически не должна ни одна естественная система в наблюдаемой Вселенной.

Свет, нейтринные потоки и рябь гравитационных волн. Три совершенно разных космических посланника. Три фундаментальных, независимых друг от друга способа передачи информации. Электромагнитное, слабое и гравитационное взаимодействия. Все три несли с собой одну и ту же невозможную аномалию. Периодический, четко структурированный сигнал. Это ни взрыв сверхновой, ни слияние черных дыр.

Природа создает периодичность, да. Но ещё никто не видел источник, синхронно модулирующий электромагнитное излучение, нейтринный поток и гравитационные волны с одной и той же частотой.

Елена обхватила плечи руками, пытаясь унять дрожь. Внутренний голос ученой, который всегда оставался хладнокровным и рациональным, теперь тихо нашептывал слова, которые она панически не хотела слышать. Слова, которые вообще не имели никакого права легитимно появляться в серьезном академическом дискурсе, если только, конечно, ученый не хотел навсегда поставить жирный крест на своей карьере, прослыв фриком, сумасшедшим уфологом.

…Искусственное происхождение. Манипулирование материей в галактических масштабах. Техносигнатура цивилизации третьего типа по шкале Кардашёва…

Она резко тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Нет. Стоп. Сперва нужно исключить абсолютно все мыслимые и немыслимые естественные объяснения. Затем направить осторожные запросы коллегам в других обсерваториях для независимого подтверждения аномалии. И лишь когда уже не останется вариантов, а «презумпция естественности» распишется в бессилии, только тогда позволить себе с ужасом подумать о том, что в ядре галактики NGC-1472 существует нечто, способное сминать и растягивать саму ткань пространства-времени, генерируя гравитационные волны. Нечто, испускающее узконаправленные пучки нейтрино и модулирующее излучение атомов калия.

Елена стремительно вернулась к консоли, почти упала в кресло.

Период две целых восемьдесят семь сотых секунды… Почему именно так? Что значит эта цифра? Скрывается ли за ней какая-то фундаментальная константа, понятная любой по-настоящему развитой расе во Вселенной?

Елена вывела виртуальную доску и поспешно набросала несколько уравнений. Постоянная Планка, инвариантная масса электрона… Ничего. Получался бессмысленный набор цифр, которые абсолютно ничего не значили в рамках земной физики. Но они доводили ее почти до истерики своей дразнящей осмысленностью.

За панорамным окном, над обледенелыми пиками Анд, как верный предвестник зари, разгорался ложный рассвет, призрачное зодиакальное свечение, свет, рассеянный скоплениями космической пыли в плоскости эклиптики.

Елена даже не заметила этого. Ее пальцы сноровисто порхали над сенсорной панелью. Весь ее интеллект сузился до одной единственной пульсирующей на графике спектральной линии нейтрального калия в ядре NGC-1472.

В восьмом часу утра Елена всё еще неподвижно сидела перед консолью, сгорбившись в кресле. На дисплее зеленовато мерцали строки предварительного отчета. Три страницы сухого академического текста, перемежающегося графиками и таблицами корреляции. Заставляя себя не торопится, она внимательно перечитала итоговый абзац, в котором описывалась железобетонная тройная корреляция между массивами оптических, нейтринных и гравитационных данных.

Читая эти сухие цифры, Елена ощутила, вкрадчиво-противный холодок страха. То, что она обнаружила, не могло быть чем-то естественным. Естественные процессы не способны дать такую точную синхронизацию сразу на трех фундаментальных уровнях.

Она зашифровала отчет персональным ключом, немного поколебалась, и отправила его прямо на личный терминал директора обсерватории в Сантьяго. Теперь ее приоритет на открытие зафиксирован.

Разминая затекшие от долгой неудобной позы ноги и спину, Елена поднялась из кресла, и снова подошла к окну. Солнце взошло над горами. Его перенасыщенные ультрафиолетом лучи окрашивали ледники в розовые тона и заливали плато холодным светом. Антенны «Хроноскопа» казались чуткими ушами планеты, смиренно ожидающими ответа на страшный вопрос, который человечество не осмеливалось задать вслух. А в немыслимой дали от этих антенн, и от этой пустыни нечто, обладающее поистине божественным могуществом, сотни миллионов лет отправляло во Вселенную свои сигналы. Нечто, чью истинную природу и мощь Елена не могла ни понять, ни даже вообразить, но боялась до спазмов в желудке. Ее сковывал ужас первооткрывателя, самонадеянно заглянувшего далеко за безопасную грань изученной Вселенной, и увидевшего там не успокаивающую пустоту, а нечто непостижимое, внимательно смотрящее в ответ.

Если долго всматриваешься в бездну, то бездна начинает смотреть на тебя…

Чаши антенн все так же безмолвно глядели в ослепительные утренние небеса. Ветер, обычный пронизывающий утренний ветер, принесенный холодными течениями Тихого океана, гнал по шершавому бетону мелкую снежную крупу, закручивал её в изящные вихри, так похожие на спиральные рукава галактик. Одна из ближайших к куполу антенн медленно, с неслышным отсюда гулом сервоприводов, меняла свое положение по азимуту.

Следующей ночью Елена снова придет сюда и продолжит свой анализ. Составит и отправит запросы ведущим коллегам по всему миру. На вершину вулкана Мауна-Кеа на Гавайях, к радиотелескопу в Парксе.

Хотя работа только начиналась, неким иррациональном закутком сознания, куда человек науки редко позволяет себе заглядывать, Елена уже понимала. Сигнал был реален, и он являлся посланием. И хуже, несравненно хуже всего было понимание, что грандиозное послание адресовано вовсе не ничтожному человечеству. Елена подумала, что сигнал является лишь отголоском какого-то разворачивающегося в масштабах всей доступной наблюдению Вселенной непостижимого процесса, в который она только что совершенно невольно, по случайности заглянула, словно глупый, любопытный муравей, заползший в приоткрытую дверь лаборатории, и увидевший нечто такое, чего его крошечный ганглий просто не в состоянии переварить, и чего ему видеть категорически не следовало.

Почему-то Елене ужасающе-отчетливо казалось, что нечто на расстоянии ста тридцати мегапарсек теперь абсолютно точно знает, что она на него смотрит. Елена не могла объяснить себе, откуда в её рациональном мозге взялась эта дикая, леденящая кровь мысль, глубоко ненаучная и в высшей степени иррациональная, противоречащая принципу причинности. Мысль эта была, строго говоря, клинически бредовой. Всего лишь реакция перегруженного человеческого сознания.

Но мысль уже пустила корни, и прогнать ее не получалось. Она угнездилась в подкорке, как ядовитая змея под старой колодой, готовая смертельно ужалить в самый неожиданный момент, и тихо ждала своего часа.

Передав дежурство явившемуся сменщику, Елена натянула куртку, надела кислородную маску, вышла из шлюза в высокогорное утро и бросила взгляд в режущее глаза безоблачное небо.

В чудовищной космической бездне, которую усталый свет преодолевал более четырехсот миллионов лет, тонкая спектральная линия калия продолжала ритмичную пульсацию, так похожую на биение гигантского механического сердца.

Или на обратный отсчет.