Легенды далёких солнц

Кровь и воздух

… участок космоса переливался цветами, искрился, сверкал и мерцал.

На орбите газового гиганта обосновалась решётка длиной и шириной в десятки километров, которая тащила за собой в своём бесконечном беге по кругу очень тонкие, лёгкие и прочные нити. Составленнные из мириадов мельчайших роботов и уходя на сотни километров вниз, нити выполняли единственную очень важную задачу: вылавливали в атмосфере планеты водород, который закачивали наверх.

В узлах решётки располагались огромные цистерны, единственным ограничителем которых служили прочностные характеристики материалов для хранения и перевозки добываемого вещества. Сама же решётка представляла собой сложнейший и надёжнейший автоматизированный инструмент по добыче, транспортировке, трансформации и балансировке нужного людям элемента.

Высоко в черноту безвоздушного пространства возносились колонны, увенчанные огромными стрелами поворотных кранов, без устали заменяющих заполненные цистерны порожними под аккомпанемент беззвучного гудения деловито снующих во всех направлениях орбитальных буксиров. Среди этих космических шмелей вились юркие комарики ботов служб технического обслуживания и контроля.

По центру конструкции находился внушительных размеров тор, в чреве которого денно и нощно несли недремную вахту тысячи человек, отказавшихся от комфорта родной планеты ради космического будущего всего человечества. До зубов вооружённые знаниями и сноровкой, эти самоотверженные люди каждым своим дыханием обеспечивали необходимое для осуществления поставленных целей и задач.

И над всем этим массивнейшим сооружением россыпью горели навигационные огни множества космических танкеров, готовых отправиться с добычей во все стороны...

Ночные волны

Ночь… Она спускается на землю всегда неожиданно, принося с собой тишину и покой. В темноте скрывается всё окружающее, чернота поглощает улицы и дома, машины и людей. Прелестен переход от дня к ночи: солнце медленно склоняется к горизонту, оно окрашивает небо в розовые и алые тона, золотит края облаков, делает их похожими на сказочные персонажи. Но недолго можно любоваться такой картиной, солнце уходит стремительно, уступая место луне и звёздам.

Ночь. Когда никто не мешает, никто не стоит за спиной. Самое время думать и мечтать. Мягкие объятия кресла расслабляют, призывают отказаться от ночного бдения и сладко заснуть. Тянет поддаться на эти безмолвные уговоры и просто заснуть, не думая ни о чём.

Ночь. В погружённой в темноту комнате всего лишь один источник света. Бледным и несколько призрачным светом горит экран монитора. Компьютер зовёт за собой, сокращает расстояние и время, увлекает в свои глубины, в которых царит железная и беспощадная логика, где по невидимым путям бегают импульсы, перемещая огромные объёмы информации за считаные мгновения. Не слышно никаких звуков, кроме тихого и размеренного жужжания процессора, лишь изредка слегка потрескивает тлеющая в пепельнице и совершенно забытая сигарета. Серовато-синий дымок размывает очертания на экране, расходится мутным облаком, чтобы затем раствориться в темноте. И чашка остывшего чая.

Ночь. Облака, прикрывавшие темнеющее небо вечером, на закате, с приходом ночи сгустились, затянули собой всё небо. За окном слышен мягкий шорох осеннего дождя, капли робко барабанят по подоконнику, оставляют полосы на чёрном стекле. Изредка прошуршит шинами по мокрому асфальту запоздавшая машина, или раздастся отчаянный вопль пьяницы, по воле переполняющего его алкоголя очнувшегося в абсолютно незнакомом ему месте. Тусклый свет фонаря освещает пустынную улицу, отражается от луж на мостовой.

Ночь. Покой лишь телесный, а перед глазами ещё раз проносится истекший день, припоминается сказанное и услышанное, мелькают разные лица. События дня не дают покоя даже ночью, некоторые из них повторятся во сне, как отзыв эха в горах. Усталость даёт о себе знать, но нужно пройти через ночь до рассвета.

Ночь. Из динамиков льётся негромкая, приятная музыка. Мелодия проникает в душу, очищает её от груза пережитого, сглаживает острые углы того, что ещё предстоит пережить, вызывает на поверхность самые нежные чувства, усиливает приятные ощущения. Она увлекает по своим волнам, наполняет душу гармонией и уравновешивает. Звуки обтекают тело со всех сторон, расслабляют, возвращают ему былую гибкость, заставляют кровь бежать по сосудам быстрее. Неприятные воспоминания отступают, остаётся лишь легкая грусть от того, что не было получено от дня ушедшего, что не было услышано.

Ночь. Во мраке комнаты, из глубин стенного шкафа становятся слышны тихие перешептывания, которые ведут меж собой книги на полках. Они рассказывают друг другу свои истории: кто-то повествует о раскрытии преступления, кто-то тихо и грустно рассказывает о путешествии, закончившемся неудачно, слышны негромкие препирательства философов и политиков. Врач рассказывает об историях болезней, историк приоткрывает завесу над прошлым нашей планеты, фантаст же призывает сокрушить время и устремиться вперёд в будущее. Здесь собраны материалы по альпинизму, по преодолению неприступных склонов, рядом можно найти всезнайку в области математики, на них снисходительно смотрит поэт, воспевший подвиги аргонавтов.

Ночь. Одно за другим гаснут окна, люди отходят ко сну. Они идут навстречу новому дню, новым событиям. Кто-то готовится к завтрашнему экзамену, кто-то собирается в дальнюю дорогу, кто-то пытается предугадать исход делового разговора, кто-то вздыхает над фотографией любимого человека. Но всё это будет только завтра, сейчас же людям предстоит увлекательное путешествие в мир снов, мир другой действительности. Этот мир воспринимается без понимания его фрактальных структур, он может ободрить, но может и смертельно ранить. Кто-то видит сны весёлые, радостные, кто-то грустные и печальные, одни смотрят по другую сторону в цвете, для других всё черно-бело.

Ночь. Телефон, верный помощник, устал, прошедший день заставил его немало потрудиться. Он напряжённо вслушивается в шумы на другом конце, готов принять новый звонок, передать новую порцию информации, готов в любой момент установить соединение. Пока же отсутствие звонков означает передышку, отдых, припоминая разговоры, поневоле подслушанные, попытки определить, как выглядит тот или иной обладатель очередного голоса, пришедшего с очередным звонком, какие вести были принесены, воцарился ли душевный покой или было нарушено хрупкое равновесие.

Ночь. Она приносит успокоение, но и раздражает сознание чем-то неизведанным. Сквозь завесу темноты смотрят стены, свидетели жизни. Они знают всё, они способны предугадывать состояния. На их глазах разворачиваются все события: они видят и радость, и грусть, и депрессию, и фейерверк. Происходящее в комнате скроется от постороннего мира, но не скроется от них. Они, как молчаливые стражники, впитывают в себя события и мучаются от своего бессилия, ведь у них нет возможности вмешаться. Но они не мертвы, они живут, переживают и радуются. Чёрные бездонные пропасти окон. Темнота становится ощутимой, её можно коснуться, почувствовать сопротивление материи. От черноты отделяют только стёкла. Ночь рисует на них лица и ландшафты, уже виденные и совсем незнакомые. Когда-нибудь доведётся оказаться в месте, которое покажется знакомым, хотя бывать там никогда не приходилось. Это голос из прошлого, который на данный момент является будущим.

Ночь. Она призывает выйти на улицу, погрузиться в пучину темноты, с головы до ног облиться чёрными чернилами и идти, идти лишь вперёд. В темноте все пути равнозначны, окружающие тебя призрачные лица, не дававшие покоя своими взглядами сквозь окна, всем своим видом выражают одобрение и порицание, радость и грусть, но все единодушны в своём призыве продолжать движение вперёд – без остановок.

Ночь. Облака разошлись, разбрелись по бескрайним просторам. На небе зажглись маленькие холодные огоньки звёзд. Их света недостаточно для чтения, но они прекрасно освещают человеческие души, звёзды сами читают в них и вносят свои коррективы. Небо магнитом притягивает к себе, призывает устремиться в неизведанные глубины. Свет звёзд. Он мистичен, ведь лучик звезды, прилетевший сегодня из космоса, странствовал по просторам много лет, звезда видна такой, какой она была когда-то давно, но сей миг она – в настоящем.

Ночь. Город спит, а где-то кипит жизнь. Где-то солнце сжигает Землю своими лучами, где-то люди встречаются и расстаются, беседуют и пишут, влюбляются и начинают ненавидеть друг друга. Происходит множество встреч, какие-то знакомства со временем отомрут, опадут подобно осенним листьям, а некоторые пройдут по жизни бок о бок, радуясь общим радостям, печалясь общим горем, в совместной борьбе с общими проблемами. Не просто быть рядом, а быть нужным и полезным.

Ночь. На балконе воцарились ароматы пожелтевшей травы, орошённой прошедшим недавно дождём, воздух свеж, чист и прохладен, он приятно наполняет лёгкие, как дыханием каждой клеткой кожи. В голову приходят мысли, которые при свете дня покажутся безрассудными, глупыми, неуместными. Раздумья, мысли, поиски ответов. Окурки на земле, они ложатся на траву и тут же гаснут, пропитанные влагой.

Ночь. Всё пространство заполнено всепроникающими электромагнитными волнами. В темноте они ощутимы физически, за них можно ухватиться, оседлать и проследовать за ними на край света, повидать разные страны, узнать, как живут люди там, где сейчас день.

Ночь. Пора собираться в увлекательный полёт при полной бездвижности организма, в путешествие по прекрасной стране, где все цвета и краски жизни радуют глаз, а бури эмоций вихрятся в душе. Гаснет монитор, превращаясь в ещё одну пропасть тьмы, новый источник образов и невиданных, сказочных картин. Умолкает мелодия ночи, манит постель. Медленно, как на фотоплёнке, проступают контуры зданий, деревьев, расплываются в тумане образы. Медленно-медленно светлеет небо, занимается новый день. Увядшая было травка снова тянется вверх, ободренная проступившей на ней росой. Прохлада приятно бодрит, призывает отказаться от сна, продолжить свой бег. Бег куда? В бесконечную неизвестность.

Рассвет…

Хронологии россыпью

После яркого солнечного света тьма ночи ощутима почти на тактильном уровне. И не было привычной нам ночной прохлады, которая обязательно проявляется даже жарким летом. Было просто тепло.

Но как же непривычно было смотреть на немигающие звёзды! И на луну, которая не двигалась в ночном небе. И ещё было это странное серебристое свечение, лёгким налётом покрывшее весь небосвод.

Теплая и мягкая трава на склоне холма. Высокая гора. И равнина у её подножия. Но всего этого не было видно в темноте ночи, лишь просто ощущалось с полной уверенностью, что этот мир так и выглядит при свете дня. Несколько десятков секунд, а потом – снова беспамятство...

*****

Случается, что мы слегка опаздываем на вылет, причём всем экипажем сразу. Наши опоздания не сказываются на графике полётов, никому не причиняют неудобств, не влияют на нашу дальнейшую карьеру. Они всего лишь означают, что к моменту нашего появления на борту мы не застанем экипаж, который привёл эту огромную птицу в док из дальних краёв.

Мы увидим только снующих вокруг корабля техников. Техников базы и техников нашего экипажа. Они тщательно осматривают машину и готовят её к новому вылету. Осматривают и изнутри, и снаружи, заменяя те компоненты, которые могут подвести в долгом перелёте. И всё же особенное внимание уделяется обшивке. Говорят, что опытный глаз моментально может определить, где и в какой переделке побывала та или иная птица, ориентируясь лишь по следам на матово-сером металле.

И нет никакого значения, какое задание ждёт нас на сей раз. Оно есть и в наших коммуникаторах, и в специальных инфоносителях, с которых будет запрограммирована бортовая навигационная система, а также резервные копии. Единственным и главным значащим критерием стоит тепло, исходящее от корабля. Тепло, которое не смог погасить адов холод снаружи причальных ангаров.

Мы редко летаем в атмосферах, и у кораблей нет надобности в несущих плоскостях. Но стоит открыться бесконечным массивным створам причалов орбитального порта и отключиться силовым швартовочным полям, как мы понимаем, что в очередной раз мы "на крыле".

*****

Спуск с холма к реке ранним безоблачным утром. Под лучами уже тёплого солнца, ногами по всё ещё мокрой от росы травы. Никаких записей и слов не хватит описать чудесные ароматы, которыми напоён воздух. Пение птиц на деревьях, в кустах и в траве. Жужжание насекомых. А ноги сами несут вниз к реке.

Широкая и сильная, она несёт свои воды из неведомых далей. Холодная в самом течении, у берегов вода становится теплой и приятной для купания. Песчаная коса у поворота водного потока согрета солнцем и прямо усеяна какими-то странными моллюсками: очень приятными на вкус, не говоря уже о питательности. Причем сами моллюски совершенно не возражают против такого собственного предназначения.

Ещё один моллюск. Ещё один глоток необыкновенно вкусной воды. Ещё один глубокий вдох чистого и приятного воздуха. Ещё один взгляд на цвета травяного ковра и зелень лесов. Ещё один мысленный полет в лазурном небе. Ещё немного солнечного тепла на коже.

На берегу этой чудесной реки мы построим новый замечательно красивый мир. Наш мир.

А если он кому-либо не понравится по каким бы то ни было причинам, то мы не станем возражать.

Этот мир будет только нашим.

Скорость

Хлопнула дверь машины, через мгновение заводится мотор. Резкий звук взвизгнувших покрышек, машина срывается с места. Темноту впереди пронзают лучи ослепительно белого света мощных фар, они высвечивают деревья, стоящие на самой кромке проложенного асфальта. Сколько раз эти высокие сторожевые лесной дороги наблюдали эту картину: ночь, свет фар, рёв двигателя, свист резины.

Двигатель набирает обороты, гул нарастает. Лицо сидящего за рулём не выражает ничего, движения точны и спокойны. Рука привычно переключает передачу, включает аудиосистему. Громкость достигает болевого предела, сейчас нужна именно такая музыка – быстрая, полная энергии, под стать всё нарастающей скорости. Звук обрушивается мощностью водопада, который являет собой медленную реку, становящуюся неуправляемой тогда, когда почва под ней обрывается: тонны воды низвергаются вниз, чтобы устремиться дальше бурной стеной, перевоплотив уверенную силу размеренного течения в поток, сметающий всё на своём пути.

Скорость нарастает, двигатель настойчиво требует переключения на более высокую передачу. Но разгон пока не закончился, водитель сливается с машиной, каждой клеткой своего тела устремляется вперёд. Глаза скользят по приборной панели, смотрят на стрелку спидометра, её увеличение продолжается, ещё не все возможности машины выявлены, её можно разогнать ещё быстрее.

Костяшки пальцев, сжимающих руль, побелели, водитель неотрывно следит за дорогой. Скоро она начнет петлять среди деревьев, под колёсами начнут извиваться всё более замысловатые повороты. Там будет нужна максимальная точность, чтобы не врезаться на полном ходу в стену, созданную природой из деревьев. Пока же можно просто разгоняться, наращивать скорость под стать возрастающей скорости мелодии.

Первый поворот, пока лёгкий, здесь можно не сбавлять темпа и продолжать движение в ранее выбранном ритме. Пока всё просто, дальше будет намного сложнее, рулевой знает это. Ещё один поворот, похожий на первый, это разминка, скорость даже чуть увеличилась, дорога пока позволяет такой стиль.

Что было раньше, что изменилось с былого времени? Неизвестно, сколько его прошло, счёт значения не имеет. Уже не имеет, смысл есть только в том, что окружает одинокую спортивную машину, которая мчится в темноте по дороге, на которой никогда не будет других машин. Раньше был пустынный автодром. Пустые трибуны, потрескавшаяся краска на сидениях, выбитые ветром стёкла, местами провалившийся асфальт покрытия. Круг, который начинается и заканчивается в одной и той же точке, отмеченной нарисованной белой краской прямой поперёк серости. Раньше машина выписывала круги, один за другим – по бесконечному пути без начала и без конца. Там всё зависело только от скорости, какую был способен выжать из двигателя водитель. Нынче же машине не нужен бензин, ей не нужны новые шины. Мечта любого человека.

Что привело водителя на эту заброшенную дорогу, которая начинается резко, внезапно, подобно змее выползая из-под отвесной скалы? Что заставило променять спокойствие автодрома, на котором изучена была каждая выбоина, на извилистый путь?

Свист колёс, машина вошла в резкий поворот, визжат тормоза, ревёт двигатель, рывок руля. Дорога уводит всё дальше, складывается такое впечатление, что не машина мчится с огромной скоростью, а полотно под ней устремляется назад, оставляя автомобиль за собой, заставляя его скользить и выписывать пируэты на своей скользкой змеиной спине.

Одновременно со скоростью нарастает и злость, отчаянное стремление до конца слиться с механизмом, стремление преодолеть крутой поворот, стремление обогнать всех, поставить рекорд скорости этой трассы, рекорд, который не будет побит никем и никогда. Стремление обогнать свои мысли, стремление подавить свой страх перед катастрофой. Обогнать самого себя, бежать впереди автомобиля, создать анфиладу, вот только не зеркальную, а сотканную из машин, где каждая едет впереди другой, безупречно вписываясь в повороты, когда разум скользит впереди водителя, когда душа находится далеко впереди, когда управление осуществляется всеми машинами сразу, а на самом деле – ни одной.

Педаль газа утоплена до упора, а ноге не хватает её хода, она стремится вдавить педаль ещё дальше, превзойти себя в стремлении стать самой скоростью. Нервы напряжены до предела, ошибка недопустима. Цена её будет ужасной, одна мысль об этом холодит тело и душу.

Всё могло быть совершенно иначе, но это уже не имеет значения. Всё изменяется. А так хотелось! Но это уже позади. Вот если бы…

Удар страшен, деревья рикошетом отбрасывают машину обратно на асфальт, безумные движения, крутящие руль в разные стороны, беспорядочное нажатие то на газ, то на тормоз, визг покрышек проникает в звукоизолированный салон, перекрывая орущую музыку, и леденит сознание. Снова прямо впереди вырастает стена, снова препятствие, водитель старается удержать крутящуюся машину на дороге, стремится избежать ещё одного удара. Приборы обезумели, машина тоже: она виляет во все стороны, кружится, визжит колёсами, кричит мотором, стрелки на шкалах прыгают то вправо, то влево.

Снова нарастает скорость, машина мчится дальше, обретя равновесие после недавнего столкновения со стеной, снова злость, досада на самого себя, они подстегивают кнутом, нанося всё более сокрушительные удары по уставшей сопротивляться плоти разума. Стрелка спидометра легла на ограничитель, но скорость продолжает расти, равно как множится в душе порыв к наращиванию энергии движения. Стрелка хочет выйти за все пределы, хочет показать истинное положение вещей, проинформировать водителя об настоящей скорости. Но в этом уже и нет надобности, скорость растёт, повороты сменяют друг друга со страшной быстротой, руки уже онемели, тело отзывается болью, но зовёт за собой серый асфальт впереди, стремительный путь.

Темнота расступается перед светом фар, но тут же смыкается за автомобилем. Не нужно выходить и проверять, что повреждено в машине после удара: само собой разумеется, что на кузове не осталось ни одной царапины, ни одной вмятины, сердце мощной колесницы работает равномерно, без сбоев, мотор передает свою мощность колёсам, увлекая всё дальше – на путь преодоления новых поворотов и изгибов.

Череда поворотов, опять, на этот раз дело не доходит до столкновения, машина чудом уворачивается от деревьев и мгновенно набирает скорость снова, всё увеличивая её и далее. Скорость растёт и растёт, вопреки всем показаниям приборов. Гонка продолжается. Два участника в одном лице, они убегают друг от друга, стремятся обойти на этой трассе сами себя.

Самый резкий поворот, последний – из него машина вылетает на максимальной скорости. Стена деревьев закончилась, короткая стеночка скал, а дальше… дальше дорога обрывается, резко уходя в пропасть. Как всегда, этот поворот оказывается самым коварным.

Визг колёс, педаль тормоза - в пол! Деваться некуда, скалы закрывают выход из этого тупика. Машине не остановиться. Водитель не успел прервать свой бег, на его лице отсутствуют какие-либо эмоции, он уже знает, что на полной скорости сорвётся в пропасть – бездонную, страшную; там, внизу, его ждут камни, машина вспыхнет ослепительной вспышкой, разбившись о них. Но сидящий за рулём уже спокоен, он уже видел это. Падение, гибель. А следующим кадром…

Хлопнула дверь машины, через мгновение заводится мотор. Резкий звук взвизгнувших покрышек, машина срывается с места. Темноту впереди пронзают лучи ослепительно белого света мощных фар, они высвечивают деревья, стоящие на самой кромке проложенного асфальта. Сколько раз эти высокие сторожевые лесной дороги наблюдали эту картину: ночь, свет фар, рёв двигателя, визг резины.

Машина, как сотканный из тумана призрак, неизвестно через сколько времени, со своим призрачным водителем снова начнёт свой пробег от скалы до… нового падения и новой смерти. Уже в который раз подряд.

Путь без начала и без конца…

Тропинки исследований

Разумеется, это был не поросёнок.

Мелкое и худосочное существо - нежно-зеленоватого цвета тонкой шерсти с ржавыми подпалинами жёсткой щетины - деловито сновало среди кустарникообразной поросли бритвошипа, периодически приостанавливаясь сорвать с негостеприимных растений очередную порцию собственного пропитания. Временами существо, очевидно, находило нечто особенно съедобное и вкусное, в честь чего разражалось весьма громкими и высокими нотами ликования. Да и почему бы ему вообще не радоваться жизни, когда совершенно чистые от облаков небеса проливали полные энергии и тепла потоки местного солнца, а зарослей весьма обороноспособного кустарника зачастую избегали даже самые отчаянные хищники?

Тем не менее, витало в воздухе предчувствие какой-то опасности, не дававшее существу предаться блаженству по полной программе. Тщательно принюхиваясь и задорно вертя двумя хвостами, а заодно поводя и ушами, зверёк осторожничал; и это сослужило ему добрую, по крайней мере, на его личный взгляд, службу, когда источник потенциальной опасности был, наконец, идентифицирован. С пронзительным визгом, от которого мог впасть - пусть и ненадолго - в оцепенение неожиданности даже крутоклык, существо бросилось со всех своих коротких лапок по направлению к близлежащим холмикам, сплошь изрытым подземными убежищами, которые тянулись на многие десятки километров во всех направлениях.

По зарослям бритвенно острых и длинных листьев и шипов степенно и почти бесшумно вышагивало огромное настоящее чудовище. Впрочем, чудовищем новоявленный гость выглядел исключительно в глазах чревоугодничавшего местного жителя, на самом же деле это был похожий на гигантопитека-переростка научно-разведывательный конструкт, применяемый при исследованиях и освоениях практически любых объектов во всём многообразии возникающих в таких условиях задач.

Не было никакой нужды разбираться в материаловедении, чтобы понять запредельную прочность материалов и устойчивость разведчика: несмотря на относительную лёгкость конструкции, аппарат использовался на удалённом управлении разве что в экстремально опасных и суровых условиях; проверенная же многими столетиями конструкция шарнирных сочленений на подвижных опорах - в сочетании с немалой массой - гарантировала уверенную работу практически на любой поверхности, причём зачастую без использования встроенных дополнительных стационарных опор. И почти так же редко приходилось использовать вооружение впечатляющей мощности и возможностей, бывшее в наличии ради исключительных столкновений - во время рабочего процесса - с весьма настойчивыми и, пожалуй, не менее потенциально опасными тварями, не обладавшими ко всему прочему страхом перед внушительным размером конструкции.

Основную массу разведчика, за исключением кабины пилота, составляли самые разнообразные инструменты для полевых исследований, правильнее сказать - исследований максимальной точности, потому что приемлемые значения всегда можно получить и методами воздушной, а порой и космической разведки. Манипуляторы, щупы, буры, бесконтактные измерители, а также многое другое, расположенное в револьверных кластерах по всей поверхности конструкции, не мешающей обзору, - весь этот арсенал в настоящее время был занят широко раскинувшимся полем бритвошипа.

Каждый куст досконально сканировался во всех диапазонах, регистрировались все колебания и реакции растений, сопоставлялись карты взаимного расположения, проводились измерения и анализ участков почвы, уровни напоения грунтовой влагой, переплетения корневых систем… Не будет особым преувеличением сказать, что разведчик уделял внимание не только каждой отдельно взятой клетке каждого отдельно стоящего куста бритвошипа, но не меньшее внимание уделялось атомам земли и воздуха вокруг. И это поле было далеко не первым в очереди исследования.

Результаты выводились активокнами вокруг управлявшего аппаратом пилота-исследователя: окружали, разворачивались, исчезали, оставались висеть в воздухе, перекрывая иные, чтобы через некоторое время уступить им место, переместившись на задний план, предоставляя дорогу и внимание обновлённой информации. Кроме того, все получаемые от исследований данные передавались в базовый лагерь исследовательской миссии, далее ретранслировались на разведкорабль на орбите планеты, после чего в реальном времени поступали к присоединившимся к исследованиям учёным со всего Сектора.

Бритвошип - суровое и далёкое от дружелюбия растение, для выживания в зарослях которого, впрочем, равно как и для любых прогулок по касательной, требовалась отнюдь не нежная шкура. Учёные уже пришли к выводу о том, что размножается растение с помощью некоего передаточного звена - переносчика семян, который должен был обладать полной нечувствительностью к остроте лезвий и шипов, либо поедать плоды кустов с помощью хватательных конечностей, возможно, щупалец. И до сегодняшнего дня бьющимся над разгадкой умам таковый кандидат был неизвестен даже приблизительно.

Спасавшее от незваного гигантского гостя свою шкурку, а может быть - и жизнь существо, не забиваясь в спасительные норы, сочло дистанцию своего удаления от опасного объекта вполне приемлемой: бритвошип, пусть и не столь частоколисто, но произрастал и на холмах, поэтому вполне допустимо было возобновить процесс питания, краем зрения не выпуская неизвестного и странного чужака из виду полуприкрытых от гастрономического удовольствия глазёнок.

И пусть зрение зверька отличалось редкой остротой в силу приспособленности к активной жизни в любое время местных суток, ему не дано было увидеть на активокнах разведаппарата самого себя. Сенсоры разведчика приступили к наблюдению за ним, удалённо снимая все доступные показания, равно как отмечая и устанавливая возможности для последующей слежки за существом и его сородичами. Как за следующим видом-объектом полного и детального изучения на этой новой планете, которую люди только начали исследовать.

Потому что это - совершенно, однозначно и определённо абсолютно - был совсем не поросёнок.

Сады Ады

Просто удивительно, как такое место могло сохраниться в самом сердце современного мегаполиса. И не просто сохраниться, а органично существовать на протяжении долгих лет, не обращая никакого внимания на происходящие вокруг ежедневные перемены и перестановки. Слегка подтянуться на руках и через мгновение спрыгнуть с ненамного превышающего человеческий рост забора в дивный сад Ады, который с каждым посещением непостижимым образом изменяется, в то же самое время оставаясь прежним. Город не интересуется этим артефактом, явно выбивающимся из стеклобетонного привычного ряда, в этот сад не заглядывают прохожие. Как будто и нет никакого сада с живущим в нём и ухаживающим за ним человеком. Поначалу можно подумать, что случайный любопытствующий может просто-напросто бояться собаки, но позже придёт понимание грустной истины, что городским обитателям сад просто совершенно не интересен.

У Ады есть собака: временами весёлая и игривая, иногда задумчивая и неторопливая, лает редко и незлобиво. Пусть самые изощрённые и умные генетики в жизни не поймут и не догадаются, от каких пород в своём генеалогическом древе эта собака появилась на свет, но далеко не всякий человек сможет состязаться с ней по уму. Она всегда знает о приходе гостей и каждый раз приветствует каждого из них по-разному. То подбежит и приветственно обнюхает, то ластится, может и звонко гавкнуть пару раз издалека, а частенько её можно заметить бегающей по дальним уголкам сада или на островках солнца в сосредоточенном собачьем мыслительном настроении - в такие минуты приветствием бывает занят лишь дружески виляющий хвост. Много лет минёт, а вопрос о том, как же Ада зовёт свою собаку, так и останется без ответа, да и вообще сомнительно, что у неё есть какая бы то ни было кличка. Разве нужны имена, если понимание полностью, а зачастую и с лихвой удовлетворяет всех? Собака всегда присутствует на встречах, зримо или же нет, сидя рядом или пробегая мимо в погоне за бабочкой, лёжа в тени в отдалении, порой скрывась в кустах - её безмолвные комментарии дополняют беседы с Адой, порой направляя разговоры совершенно иными, сказочно интересными путями.

Сад как сад - не слишком большой, но и не очень маленький. В нём нашлось место для нескольких тропинок из светлого кирпича, для открытых полянок с невысокими тонкими деревцами, для пары тенистых кипарисовых аллей, увитой плющом уютной беседки, клумб покачивающихся на легком ветерке цветов. В нём растет старое раскидистое дерево, кажущееся огромным, есть и небольшой пруд, который умудряется располагаться таким образом, что при полном его обходе успеваешь побывать во всех частях сада. В саду постоянно что-то неуловимо глазу изменяется, оставляя всё как бы на тех же местах, но одновременно и перенося с места на место, меняя порядок и очередность, форму и содержание. Встретиться с Адой можно только в саду: оно как-то само сложилось, что гости не посещают её небольшой одноэтажный домик, она же никогда не выходит за пределы своего сада. Сад прекрасно и надёжно укрывает от шума городских улиц, в нём забываешь о пыли и дьявольском ритме городского движения, пребывая в состоянии благословенного покоя.

Иногда сразу отправляешься на поиски Ады, но не менее часто просто начинаешь гулять по саду, - Ада сама вскоре присоединится к компании. Звуки в саду обладают очень интересным свойством, когда ты сам решаешь: кто услышит тебя, а кто - нет. Всегда можно услышать шелест травы и опавших листьев под ногами, услышать другие волны и звуки - и поделиться своими, а можно и забыться в бесконечности: в саду будет царить полнейшая тишина. Жужжание деловито летающих и снующих туда и сюда пчёл и стрекоз, стрекотание цикад и кузнечиков слышат лишь те, кто хочет услышать, как будто невидимый верньер громкости можно отрегулировать исключительно на свой вкус. И нет никакой необходимости искать по звукам, потому что всегда известно, где найти друг друга.

Ада - настоящая волшебница: с её появлением в саду всегда начинает звучать музыка. Как ей это удаётся? У неё замечательный вкус, звуки мелодий звучат одновременно отовсюду и в то же самое время ниоткуда, в точности на соответствующей громкости, сам же репертуар разнится, пробегая своей широтой, наверное, все когда-либо существовавшие стили и инструменты, голоса и исполнения, оттенки и созвучия. Музыка всегда соответствует проносящимся и текущим разговорам, где бы их ни проводили: у небольшого столика на солнечной поляне, укрывшись в тени деревьев или беседки, лёжа у пруда в наблюдении за толстенькими золотыми рыбками в нём, забравшись на ветви старого дерева или же на крышу домика Ады, прогуливаясь среди цветов всевозможных оттенков и ароматов или под сенью кипарисов с наблюдающими за окружающим с ветвей красивыми птицами.

Время в разговорах с Адой проходит незаметно и не имеет совершенно никакого значения. Начинаясь с одного-единственного слова, разговор течёт уже как бы вне зависимости от людей, то усиливаясь, то затихая. Можно молчать часами, в то же самое время ни на секунду не прекращать обсуждать самые что ни на есть разнообразные темы: то перескакивая с одной на другую безо всякой видимой связи, то выстраивая самые настоящие цепочки от альфы до омеги. Новости, открытия, творения мастеров и их учеников, секреты науки и исследований, события не только произошедшие, но и которые произойдут в будущем. Сад заботливо окружает со всех сторон, каждый раз предоставляя новые сцены и возможности плыть в жаре знойного летнего дня, слушать хруст снега под ногами, осыпая снежным конфетти, наполняя воздух тяжёлым дымным ароматом осени и всей гаммой цветения весны с каплями тёплого дождя.

Сад прекрасен в любое время суток, однако ночью звёздам в нём не мешают огни окружающего города. Как будто нет ничего вокруг, а вдруг оказываешься на самой высокой вершине: звёзды можно достать рукой с безграничной черноты небесного полотна. Парадоксально, но их ледяному свету не мешает даже Луна! А светлячки дополняют фантастическую картину сада своим вспыхивающим и гаснущим в темноте ночи тёплым золотом. Ада всегда заботится о подкреплении сил за разговорами и тонко следует содержанию, погоде и ароматам сада, с которыми переплетётся аромат чая или кофе, воздушно-лёгкого мороженого или согревающего коктейля. Мимо бегут годы, десятилетия, века, разговоры охватывают астрономию и химию, живопись и беллетристику, технологию и производство. В замечательном саду звучит музыка, сменяются времена года, поют птицы и сверчки, сад цветёт сам по себе, не подчиняясь законам времени и пространства, в нём можно плавать и летать, учиться и учить, работать и наслаждаться отдыхом.

Прощание - это всегда объятия и поцелуи. Какое имеет значение то, что Ада давным-давно умерла, а кто-то ещё даже не родился? Разве можно быть уверенным, что на самом деле всё не обстоит с точностью до наоборот: может быть, это другие уже успели покинуть этот мир, а Аде только предстоит в нём появиться? Задачка по вероятности из школьного учебника пусть остаётся на страницах перед глазами учеников, которые могут добавить условий и вопросов, в зависимости от которых решение будет меняться, но к данности это не имеет никакого отношения. Ведь совершенно не важно, живы мы или мертвы, в каком временном и пространственном отношении находятся наши сущности. Потому что есть этот дивный сад, и всегда можно встретиться в нём. Поэтому прощание - это всегда объятия и поцелуи.

База до востребования

Нить лампы как будто агонизирует, то вспыхивая, то угасая. Вспышки получаются неяркими, коридор отдан во власть сумрачного света. Зловещий свет мерцающих ламп бросает на стены странные тени от частично оборванных кабелей, местами погнутых и сломанных труб воздушных, тепловых и водных коммуникаций. Пар, источаемый искорёженным металлом, заполняет коридор, усиливая и без того неприятные ощущения от полумрака. Лужи воды на металлических плитах пола, на стенах тёмные пятна. Пятна тёмно-бурого цвета, так выглядит засохшая кровь.

Тяжёлая хромированная дверь приёмного ангара с корнем вырвана из направляющих полозьев, мало того, невидимая сила разорвала её плоскость на две части. Одна из них лежит на постаменте ангара, там, куда садится прибывающий корабль, другая каким-то чудом продолжает частично заслонять собой проём. Страшная сила ударной волны искривила сверкавшую когда-то поверхность самым причудливым образом, оставила металлические заусеницы на месте разрыва. Блестящий хром опалён, он расплавился под напором потока непереносимого жара, после себя огонь оставил чёрные полосы и пятна.

Шаги гулко звенят, отражаясь от стен коридора, остывший пар каплями стекает на пол. И ещё это тусклое освещение. В воздухе явственно ощущается гарь, к ней примешивается металлический вкус. И едва различимый кисловатый запах химреактивов. Шипение горящих капель пластмассы, местами тлеет изоляция, проскакивают искры между соприкасающимися проводами. Коридор длинный, без единой двери по бокам. Только бетон и железо.

В конце коридора забрезжил мягкий красный свет информационного табло. Тревога, нападение, неисправность, неисправность, неисправность. Тревога, нападение, неисправность, неисправность, неисправность. Идентичные надписи на табло последовательно сменяют друг друга в бесконечном цикле.

Металлический голос охранного автомата хрипит, требуя остановки для идентификации, угрожает применением карательных мер в случае неподчинения: динамик повреждён, странно даже, что он вообще уцелел.

Это вряд ли, железяка, вряд ли. Контейнер с газом безжизненно поник, он своё уже отработал. Да и что ему нужно теперь охранять? Двойной шлюз, отделяющий коридор от контакта внутренней лифтовой магистрали вырван, изломан. Такое разрушение не произведёшь даже вакуумной гранатой двойной мощности. Что-то очень нехорошее произошло здесь, что-то очень серьёзное.

Кабина лифта просторна, но совершенно темна. Стёкла выбиты, осколки на полу, стойки погнуты. Панель управления мигает всеми лампочками подряд, сразу или же поочерёдно. Зазор от коридора до кабины около полуметра, в просвете внизу виднеется слабо освещённая плита, которая управляет лифтом. Лифтопласт светится, значит, лифт работает. Своим свечением пластина предупреждет всех о режиме активного функционирования, и касание металла её поверхности смертельно. Пластина огромна по своей площади, она регулирует движение лифта во всех трёх измерениях. Изобретение совмещённого распределителя дало возможность навсегда забыть про узкие шахты, по которым лифты двигались только в двух направлениях, сделав доступной застройку огромных объёмов сообразно эстетическим соображениям, предоставив обслуживание лифтам, перемещающимся по оптимальной траектории в любом направлении.

Приёмный сектор базы, его называют гостиной. Первые жилые помещения базы. Здесь отмечаются прибывшие на базу астронавты, учёные, солдаты и офицеры, транзитные пассажиры. Здесь же расположены справочная и регистратура, карантинный медицинский пункт и зал отдыха. Мрачный оттенок стен из голого бетона сменяется скромной отделкой, пол из композитных материалов; множество расходящихся, пересекающихся, разветвляющихся и сходящихся коридоров, залы. Отсеки по бокам коридоров. Часть дверей блокирована, некоторые сорваны с петель, отдельные пространства просто зияют пустыми дверными проёмами, ощетинившимися полосами скрученного железа. Та же чернота гари на стенах, свист вырывающегося из трещин и пробоин в магистралях воздуха. Тот же мерцающий тусклый свет. И те же надписи на многочисленных табло, к ним примешиваются хрипы, лишь отдалённо напоминающие сигнал тревоги.

Но тишины нет. Капель и потрескивание проводки, свист воздуха и холод. У стойки регистрации на полу, скрючившись в неправдоподобной позе, лежат двое в форме охранников базы. Треснувшие стёкла шлемов покрыты морозными узорами, невозможно разглядеть лица. Они погибли не сразу, им не повезло умереть мгновенно, они ещё дышали, иначе пар не осел бы на стеклах изнутри. Одежда местами обуглилась. Становится понятным наличие всё тех же багровых потеков на стенах, на полу, потолке. Стёкла, битые стёкла, они усыпали коридоры и залы, маленькими льдинками упали на погибших охранников, местами намертво вплавились в пол, метеоритным следом отразились на стенах.

Экран монитора в регистратуре чёрен, он не целиком остался в своем каркасе, осколки усыпали стол. Интеллектуальная клавиатура сгорела дотла, оставив от себя только дыру в столе. Мебель, которая не была прикреплена к несущим поверхностям, разбросана, сломана и искорёжена до неузнаваемости. В таком же состоянии пребывают и все остальные детали и вещи, разбросанные повсюду: обгоревшие, изломанные, лишь толика сохранилась в относительной целости. «Посетители лаборатории 15» – инфоноситель вряд ли до сих пор содержит информацию. «Д-р Гранис, блок Д, комната 18» – вот и всё, что осталось от журнала заметок, всего лишь этот клочок бумаги.

Библиотека похожа на истерзанную волками овцу. Такого не помнил, наверное, и Древний Рим. Здешним варварам, похоже, было мало уже сотворённых разрушений, они всё время превосходили себя в собственных изощрённых изуверствах: опрокинутая мебель, расшвырянные книги, разбросанная и искалеченная аппаратура, по ним прошёлся огонь, адский жар поглотил практически всё, разрушенные коммуникации водой и паром довершили разгром. Багрянец повсюду, никто не уцелел.

Нет нужды осматривать жилые блоки, инфрапоисковый аппарат подтверждает не меньшие разрушения и полное отсутствие живых.

Тревога, тревога, тревога. Управление спутником потеряно. Зона два подтверждает готовность, зонам пять и восемь – готовность сорок секунд. Алые надписи кажутся горящими в воздухе, а впереди – темнота. Там находятся жизненно важные помещения базы, в случае тревоги автоматика мгновенно обесточивает прилегающие к ним зоны. Лифт в мгновение ока возносит на командный пункт, как ни странно, разрушения его почти не коснулись.

Тем не менее, было и невероятной мощности излучение, уничтожившее тех, кто спасся от жары и огня, а позже и от холода. Персонал, которому полагалось в момент тревоги находиться здесь, здесь они навсегда и остались. Попасть на «верхушку», как называли на базе компункт, непросто. Охранная автоматика работает как и прежде, пропуская только тех, у кого есть на это право. Компункт доминирует над базой не только в организационном, но и в своём физическом положении, он находится выше всех других помещений, из его окон можно обозреть всю базу, за исключением подземных секторов. Перемежающийся, мигающий свет, пластины лифтов, запустение. Стёкла местами треснули, но ни одно не выбито. Освещение нормальное, тепло, чистый воздух. Работают все компьютеры. Если бы не безжизненные тела в креслах и на полу, можно было бы подумать, что всё осталось по-прежнему.

Тревога. Пересечение орбиты ноль. Количество целей не установлено. Предполагаемые сектора поражения не установлены. Готовность всех зон проверяется. Блокированы зоны обеспечения. Функционирование нормальное. Управление спутником потеряно. Прогноз предполагаемого падения невозможен. Готовность отражения нападения. Неисправность. Неисправность. Количество ракет не установлено.

Монитор живёт своей жизнью, точнее, продолжает жить. Строчки на его экране плывут, отражая собой состояние систем базы. Здесь продолжает проигрываться картина произошедшего. На фоне чёрных скал этого удаленного планетоида фиксируется движение: ракетные установки вращаются вокруг своей оси, выискивая цель, их направляющие пусты, ракеты отсутствуют. Вспышки камер мощных лазеров пронзают темноту, которая царит в этом мире, в мёртвое пространство отправляются смертоносные лучи. В кого же?

Цели – определены. Ракетный залп. Неисправность. Подтверждение поражения. Количество оставшихся целей неизвестно. Зоны два и пять – уничтожены. Удар по атакующим – всеми средствами. Нападение. Тревога. Изменение собственной орбиты. Поле тяготения ослаблено на семь процентов от номинального. Спутник восстановил орбиту, связь отсутствует. Деактивация зоны реакторного кластера. Неисправность. Сбой в системе охлаждения. Тревога. Тревога. Тревога. Потерян массив слежения. Массированный удар по ключевым точкам обороны. Реакторный кластер деактивирован. Неисправность. Неисправность. Тревога. Тревога.

А в темноте продолжается своя, собственная жизнь. Гладкие стволы ракет в стойлах, захваты над ними застыли в неподвижности. Установки, производящие запуск, имитируют работу, но вхолостую, ни одна ракета не покинула своего места в арсенальном хранилище. Странно. Игра продолжается, генераторы лазерных пучков пульсируют сгустками энергии, отражая невидимое нападение.

Лабораториям повезло лишь отчасти: они не уничтожены полностью, но и не уцелели так же, как и компункт. Дорогостоящая когда-то аппаратура – теперь она не стоит ничего. Разбитые колбы с реактивами, вот откуда берёт свое начало странный запах. Вентиляция разносит его по всей станции. Вдавленные в стены шкафы, их содержимое не поддается описанию – пюре, всмятку. Но некоторые тестовые стенды продолжают выполнение назначенных им экспериментов и реакций, здесь не требуется присутствие человека. Маленькая мышка суетливо бегает по своей герметичной тюрьме, скоро и она погибнет, замок её клетки заклинило при падении со стеллажа. Жаль.

Никто при всём желании не сможет вылечиться у местных медиков, медцентр больше не существует, он превратился в обломок прошлого, инструменты растеклись металлическими реками, препараты просто испарились, не оставив после себя ничего, ни малейшего следа. Хирургические столы, равно как и другая мебель, превратились в жалкое подобие сюрреалистических скульптур, искрение проводки распространяется на застывший металл, касание оголённых металлических поверхностей смертельно, они находятся под высоким напряжением.

Зона ректорного кластера, питающего базу, недоступна без специального защитного костюма, уровень радиации превысил все мыслимые и немыслимые нормы. Врата, преграждающие доступ к реакторам, раскалены добела. Удивительно, как они ещё держатся. Системы охлаждения отказали напрочь. Но кластер продолжает функционирование. Частично. Часть его… её просто не существует! Мощнейший взрыв оставил после себя огромную воронку, начисто снеся все прилегающие помещения. Взрывная волна и пламень продолжили своё распространение по коридорам и помещениям базы, когда способность сокрушить могучий гранит местных скал иссякла, однако, разрушительных сил хватило на то, чтобы снести внутренние перегородки вплоть до приёмного ангара, их хватило на то, чтобы принести огонь повсюду, чтобы наполнить помещения адским жаром.

Здесь тихо и прохладно, здесь дует лёгкий ветерок. Мягкое и приятное пощёлкивание электронных схем, мелодичные сигналы обращения к модулям памяти. Зона главного компьютера базы. Она расположена глубоко в граните, в недрах планетоида, здесь сходятся воедино все коммуникации базы. Ударом частично снесло отсеки модулей памяти, правильнее будет сказать, повредило их крепления. Всё продолжает работать, как работало на протяжении многих лет до маленького, незримого мгновения. Начала всех начал.

Девушка за стойкой регистратуры мило улыбнулась заступившему на дежурство охраннику, получив взамен ответный дружеский кивок, слова приветствия вновь прибывшему на базу физику. Врач в медцентре смочил тампон спиртом, промывая рану на руке обратившемуся к нему за помощью технику. Бессильно опустилась на подушку голова дежурного по базе, сон снизошёл к нему. Пилот только что совершившего посадку корабля медленно герметизирует отсеки для послеполётной очистки от памяти огромного расстояния. Над клавиатурой порхают пальцы оператора-программиста в секторе баллистики. Новая смена обменивается шутками, им предстоит целых десять часов дежурить, кто-то раскрывает прихваченную из библиотеки книгу, кто-то возбуждённо рассказывает коллегам о рождении ребёнка. В лаборатории биолог с интересом наблюдает за состоянием белой мыши, которой он вчера сделал прививку нового, открытого им препарата.

Один шанс на бесконечность, всего лишь не тот импульс. С грохотом на пол падает посуда, книга отброшена в сторону.

Тревога. Нападение. Полная готовность. Всем занять места по распорядку. Алые надписи дублируются голосом и заунывным сигналом.

Охранники и солдаты бегом занимают положенные точки обороны, дополнительные силы на бегу заряжают оружие. Ракетные установки ищут цель. Дула лазерных пушек наведены.

Люди замерли в ожидании стычки, другие продолжают свои дела, тревожно вслушиваясь в сирену. Суета по расписанию.

Всё. Точка.

База до востребования…

Структуры и воплощения

В пустом помещении шаги всегда отдаются гулким эхом, с этим часто сталкивались те, кто решал обзавестись новым домом и осматривал его вплоть до самых дальних закоулков, чтобы изъяны проекта и постройки в будущем не портили настроение после покупки. Но сейчас шаги не слышны, а перемещения плавны, осмотр от этого только выигрывает. Ведь можно параллельно слушать музыку, а можно и спроецировать её на само помещение, можно переместить источник звука в любую часть дома и убедиться в комфорте в разных комнатах при разных уровнях громкости. Можно посмотреть на освещение и поиграться с ним. Можно заполнить дом мебелью, книгами, бытовыми приборами.

Пожалуй, этот небольшой одноэтажный домик со спальней под крышей и удобной верандой больше всего подойдёт для небольшого отдыха вдали от городского скопления людей и повседневных хлопот. Выбор обстановки тоже не занимает много времени. «Структура согласована». Галочка в списке, подтверждение. «Структура скопирована». Теперь можно быстро приготовить наборчик еды в дорогу, оседлать трудягу-велосипед и устремиться в облюбованное место: десять неспешных часов пути – приятная тренировка в качестве полезного дополнения.

Свет сер, а воздух прохладен, но через пару часов яркие лучи солнца прогреют всё вокруг, а над дорогой появится привычное марево. Очень мелкие насекомые и в этот ранний час роятся в воздухе, но достаточно глубокий экран без проблем устраняет их с пути. Если понадобится, экран можно ещё больше увеличить в размерах, тогда он накроет седока и сверху, защитив от капель летнего дождя.

На пике холма можно остановиться и запечатлеть на память чарующий вид долины, через которую пройдёт путь. Освещение просто замечательное, игра теней создаёт неповторимую глубину контрастов. Достаточно крупный представитель семейства кошачих внимательно смотрит, он достаточно умён, чтобы не связываться с человеком, который ничего плохого ему не сделает, каждый отправится своей дорогой. Зачем мешать друг другу, если нечего делить?

Ноги крутят педали, а перед глазами плывут строчки, в гости заглядывают звуки голосов. Друзья и знакомые желают приятного отдыха и благодарят за приглашение составить компанию: кто-то обязательно наведается в гости, чтобы отужинать у костра и до утра слушать пение птиц в ночном лесу.

Дорога взмывает на холме, разделившим лес на две половинки. Кажется, что плывёшь по зелёному морю, а ветер мягко покачивает волны крон. Движение по дороге нельзя назвать оживлённым, хотя периодически с приветственными сигналами на обгон идут междугородние автобусы и грузовые машины, через несколько минут растворяясь вдали. Рука тянется изменить профиль экрана, сопротивление воздуха резко падает, скорость растёт. Теперь остаётся лишь подобрать музыку, которая будет аккомпанировать пению ветра.

Прохлада тенистого дерева освежает и придаёт сил наравне с лёгкой закуской. Остаток пути будет преодолён с новой энергией, и трудно сказать, откуда эта энергия берётся. Ведь расстояние и путешествие – это не только пункты отправления и назначения, отмеченные на картах условными обозначениями.

Закат ещё не скоро, хотя тени уже стали заметно длиннее. Велосипед стоит немного в стороне, а в зубах – свежая травинка. От небольшого приборчика, установленного на ближайшей кочке, веет едва различимым теплом. «Анализ и копирование обстановки». Нужно сохранять природу в том виде, в каком она встретила нас – и оставить без изменений после отбытия.

Здесь через несколько минут вырастет тщательно подобранный ранее дом, в котором пройдут несколько дней незабываемого отдыха. «Воспроизведение структуры». Слабый гул и немножечко терпения и ожидания. И чашка ароматного травяного чая в кресле на веранде. Последние лучи заходящего солнца, стрекотание в траве и кустах, сладкая усталость и дремота.

А где-то далеко могучие машины позаботятся о том, чтобы баланс не был нарушен. Ими управляют люди, которым точно так же нравится отдыхать время от времени.

Автопилот

Больно, до смерти горько смотреть на раскиданные по чёрному бархату сверкающие капельки серебра. Звёзды могут согревать душу, но могут и леденить её, заставляя мысли примерзать к мозгу. И невозможно заставить себя взглянуть за пределы кабины пилота. Звёзды могут и предать. К ним можно стремиться всю жизнь, посвятить им себя без остатка, они же будут светить надеждой, сулить счастье на своих бесконечных просторах. А потом всё изменится. Сейчас их ровный свет напоминает холодную улыбку смерти, которая может настичь в любой момент.

Взгляд неотрывно прикован к панели приборов, только свет индикаторов и приборов освещает пилотскую. Но ярче всего горит один показатель – индикатор работы автопилота. Его на современных модулях называют автонавигатором, впрочем, какая может быть разница, от названия легче не становится. Лишь ожидание последнего акта, возвещающего о конце одной роли и одного пути в этом мире.

Семьдесят пять часов. Семьдесят пять часов и двадцать три минуты. Ровно столько времени тому назад, в результате сбоя в электронной начинке модуля, непонятным образом включился один прибор, который ведёт корабль по курсу. Автопилот. Что могло случиться внутри бортовых компьютеров уже не первый год верой и правдой служащего модуля? Почему этот равнодушный помощник, помогающий странствовать по космическим курсам, не желает выпускать управление из своих цепких рук, рук смерти? Куда он ведёт за собой? Нет ответа, только горит один огонёк, огонёк коварного помощника.

Нет никакой возможности справиться с электроникой, помочь в нормализации ситуации. Электронные схемы оказались сильнее высшего существа, сильнее человека. Перезапуск систем невозможен, было предпринято немало попыток, которые так и не увенчались успехом. В принципе, возможно ещё одно решение, а именно – перезапуск главного бортового компьютера, но… При текущей системной скорости такой выход – верная смерть. И человек, и железо мгновенно превратятся в песок от ничтожнейшего изменения траектории. А так в глубине разума ещё теплится искра надежды. Хотя надеяться не на что, автопилот не в состоянии посадить машину, он ведёт её сквозь тьму и холод, он даёт пилоту возможность отдыхать, не находиться в пилотском кресле постоянно. Но в самом главном человека заменить он не способен. Семьдесят пять с половиной часов. Нет ни ужаса, ни страха, нет ни малейшего желания как-либо повлиять на этот последний полёт. Только наличие отсутствия выхода, осталось просто ждать. Ждать чего? Ответ готов сорваться с языка, но губы и разум не желают произносить это слово, призывают к борьбе до последних секунд.

Семьдесят пять бессонных часов. Время потеряно, теперь некуда больше спешить, всё произойдёт само собой. Где-то там, впереди, есть маленькая точка, её невозможно заметить глазами, даже не увидеть в микроскоп при самом большом увеличении. Там, в ней, и кроется тот самый смысл – там просто конец пути. Нить оборвётся.

Интересно, что случится потом с модулем? Извечного спутника очень жаль, того, который много лет носил по звёздным просторам. Хороший спальный модуль, небольшой, скоростной, маневренный. Вместе с ним преодолено много трудностей, встречающихся на пути разведчика космоса, пройдено внушительное множество испытаний. Ради чего? Глупо. Из-за маленького сбоя всё должно окончиться где-то там, среди бесчувственных капель, молча смотрящих со своей высоты. Останки же поглотит чёрный бархат неба, странник и искатель пропадёт, укутается в своё последнее одеяние.

Сон ушёл окончательно и навсегда. Живой интерес, приводящий в космос, увлекающий на бескрайние просторы, не даёт покоя и теперь, сейчас уже просто интересно – чем всё это закончится. Хочется видеть всё, всё до самых последних мелочей. В который раз привычный взгляд пробегает по показаниям приборов, пока вроде бы всё нормально, да и топлива осталось немало. Ещё есть время: время для жизни, время для мечтаний, время для борьбы. Автопилот ведёт машину вперёд, избегает столкновения с мельчайшими частицами вещества, малейшими пылинками: на такой скорости это равносильно концу полёта. Но он же не даёт возможности управлять кораблём, он оберегает от смерти для того, чтобы потом убить самому. Механизму неведомы чувства, только электронные импульсы бегают по его электронным нервам, передавая команды и возвращая новые данные, необходимые для управления полётом.

Усталость наполняет тело непереносимой тяжестью, не даёт возможности шевельнуть даже пальцем. Только мысли, только они одни свидетельствуют о том, что жизнь ещё здесь. Мысли извлекают все знания, призывают на помощь опыт, они стремятся помочь вырваться из плена усталости и электронных сетей. В который раз они заставляют немеющие пальцы набирать на терминале символы команд, в который раз мышцы напрягаются для рывка рычага, принудительно отключающего автонавигатора. Бесполезно. Ещё одно усилие. Темнота.

Звёзды вытянулись светящимися полосами, как будто находишься в трубе, стены которой горят прекрасным, не познанным никем огнём, полыхают разноцветным пламенем. На стенах возникают виденные ранее лица, ландшафты. Скорость падения всё увеличивается, образы сливаются в одно бесформенное пятно. Светящаяся труба всё сильнее затягивает внутрь, кажется, что летишь вниз по извивающемуся и сверкающему узкому шлангу, который расступается, чтобы вновь сомкнуться за спиной. Яркость свечения всё нарастает, краски всё сильнее режут глаза, вызывая боль. Тоннель закончился. Опять наступила темнота и отсутствие каких-либо ощущений.

Сон не выпускает сознание из своих пучин, опять увлекает за собой, унося от страшной реальности в свой мир, в котором царят красота и покой. Медленно спадает пелена с глаз, сознание возвращает в пилотское кресло. Машинальный взгляд на астрохронометр: сон вычеркнул около двенадцати часов. А показалось, что прошла всего-навсего одна минута. Звёзды горят ровным, немигающим светом. Им неведомы минуты и часы, время их жизни исчисляется веками – десятками, сотнями и тысячами тысяч веков. Они такие же автоматы как и мой автопилот – холодные и бесчувственные машины.

Мозг фиксирует изменившиеся показания датчика внешнего тяготения. Значение увеличилось, значит, где-то недалеко есть планета, она пока не видна, но чуткий прибор уже знает о её присутствии. Мелькает мысль, что там может быть помощь, оттуда может прибыть спасение, но разум холодным лезвием тут же искореняет её. В этой части космоса нет живых душ, здесь есть молчание и тишина, и безнадёжность. Пока неизвестно точное положение небесного тела, известно всего лишь наличие. Автопилот работает, компьютер продолжает свою игру с человеком. Не помешает надеть скафандр: на случай каких-либо непредвиденных случайностей. Следовало бы сделать это раньше, хотя разницы не будет никакой, удастся выиграть всего лишь несколько часов, максимум – сутки, не больше. Что ж, и это неплохо.

Спокойствие не покидает, а разум по-прежнему продолжает искать возможный выход из сложившейся ситуации. Внимание сконцентрировано на обзорном экране прямо по курсу: планета увеличивается в размерах. Небольшой подсчёт в уме: кажется, пролёт будет касательным, если только автопилот правильно рассчитает непрерывно нарастающую силу притяжения планеты. Этот автомат не рассчитан на ведение модуля в условиях существенной гравитации, вероятность ошибки высока. Ценой же – жизни находящихся внутри модуля. На всякий случай, если случится чудо и получится перехватить управление, потребуется независимый анализатор. Прибор начинает свой бесстрастный расчёт.

Звёзды начинают меркнуть словно на прощание, планета всё надвигается одновременно с пересечением терминатора и выходом на освещённую сторону. Лёгкая вибрация корпуса. Бывшая когда-то радостью, наполнявшая ощущением спокойствия и тепла от возвращения домой, сулившая скорую встречу с родными и близкими. Сейчас же эта вибрация тяжко давит, вселяет тревогу. Выдержит ли корпус модуля силу удара? Анализатор показывает расхождение необходимого курса с имеющимся в наличии, столкновение неотвратимо. Глаза превратились в две камеры, которые следят за приборами, руки приготовились дать мгновенные команды на уклонение от падения, всё тело в напряжении, все органы как никогда слились в одно целое с единственной целью – выжить. Поистине жутко ожидание.

Удар о поверхность получился каким-то несильным, видимо, автопилот настолько заблудился в собственных ошибочных расчётах, что непонятным образом включил тягу торможения и в последний момент отвернул модуль от лобового столкновения, тем самым ослабив удар. Впрочем, этого оказалось достаточно для потери сознания – провалом в бездну небытия. Ударом сорвёт и погнёт крепления кресел, ремни оборвутся, как будто они сделаны из бумаги, побьются какие-то стёкла, в том числе у шлема, а сознание вернётся лишь на полу с обзорным видом на потолок пилотской. Потребуется немалое усилие по преодолению тошноты и головокружения, чтобы подняться на ноги и тяжело умоститься в остатки сидений, практически автоматически включив энергосистему: как ни странно, она функционирует. Судя по показаниям датчиков, модуль выдержал удар и не потерял своей герметичности. Даже силовые установки и двигатели находятся практически в полностью работоспособном состоянии. Чего нельзя сказать об электронике систем навигации и управления, экран светится мёртвым светом строки ввода команд, на все действия реагирует стереотипно: совершенное и абсолютное игнорирование.

Это даже хуже смерти, в какой-то момент можно пожалеть, что удар не стал последним и смертельным, что катастрофа не превратила модуль в сплющенную гробницу. Оказаться одному на чужой планете, вдали от людей, надежды на помощь нет никакой, мысли о скором истощении запасов кислорода повергают в самое чёрное и бездонное отчаяние. Это самая отвратительная медленная смерть, ибо другого выхода не видно. Всё сильнее изнутри давит мысль, жуткая мысль: отключить подачу кислорода и разгерметизировать модуль. Тогда всё закончится практически мгновенно. Да, именно так и нужно поступить, нет смысла тянуть время, отдалять неизбежное. Нужно собраться с силами, чтобы сделать это.

Это самое странное за всю жизнь, пожалуй, но жизнь не оборвалась мановением руки. Аэромагистрали внутри модуля блокированы, входной шлюз распахнут настежь, а никаких перемен в самочувствии не отмечается. Ну что ж, поживём ещё. Первые шаги по незнакомой планете, с которыми расстояние от модуля всё увеличивается, на красной поверхности остаются следы ботинок. Почва осыпается под ногами, но без провалов, свойственных песчаным местам. Тревога не отпускает, мучает и изводит какими-то непонятными чувствами и ощущениями. Почти машинально замечается, что модуль сидит практически правильно, вот почему он физически мало пострадал: шмякнулся о поверхность, как лягушка, только потому и довелось уцелеть. Хотя кое-где присутствуют трещины и прогибы, скорость была всё-таки великовата для посадки.

Модуль лежит на склоне небольшого холма, носом же сориетирован по направлению увеличения высоты. Надо бы взобраться на вершину, но сил сдвинуться с места нет. Внизу простирается огромный каньон, с противоположной стороны заканчивающийся скалистой грядой. Чёрные скалы на фоне кроваво-красного каньона с пучками неизвестной редкой оранжевой растительности. Скалы грозно нависают над каньоном, словно грозятся поглотить его. А если заставить себя поднять голову и посмотреть на небо...

Рассеянное освещение с каждой секундой всё больше ослабевает, знаменуя собой закат огромного светила. Фиолетовое солнце, такого никогда доселе видеть не доводилось. Его диск медленно скрывается за чернотой скал. Горы прячут от взора того, кто делает этот мир видимым, они заглатывают свет, сливаются с тьмой неба. Ровный свет звёзд. Если протянуть руку, то покажется, что ещё немного – и коснёшься звезды, соберёшь их в пригоршню, чтобы затем с весёлым смехом раскидать по черноте заново. Звёзды не мерцают: неужели здесь нет воздуха, а как же тогда получается дышать? Странно. Мелкие белые, красные, жёлтенькие точечки смотрят с высоты, словно говорят: «Опять настала очередь делать свой ход. Вперёд!». Как будто смотрит огромное количество зрителей в неслыханно большом театре, но их лиц не видно за чернотой неба; звёзды, как маленькие софиты, ободряюще улыбаются актёру на сцене, но в то же самое время пугают его, ведь он должен сыграть свою роль безупречно, иначе публика останется недовольна.

Внезапно приходится резко обернуться, нет способа передать глубину удивления, ведь показалось, как что-то живое стремительно мелькнуло в поле углового обзора и столь же стремительно исчезло, не оставив на хрупкой поверхности ни малейшего следа. Нет, это галлюцинация, действительно и полно одиночество, и бесплотные тени принимаются за живых существ. Торжественный вылет кукушки? Нет, вроде бы пока таблица умножения из разума не выжита. Простая улыбка – лёгкая и открытая. Напряжение последних часов медленно уходит прочь. Такое впечатление, что произошла рядовая разведывательная посадка, которая вскоре сменится вылетом с этой планеты и продолжением путешествия к неизведанным пока человеком мирам.

Тревога возвращается резко и неожиданно. Достаточно одного взгляда. Вот только что вроде как находишься на дне каньона, обозревая окружающие возвышенности снизу, как внезапно оказываешься на возвышении, направив взгляд долу. Модуль находится ещё выше, но при возвращении к нему придётся спускаться. Тревожные мысли, так и не покинувшие сознание с момента первого сделанного шага по этой странной планете, пробуждаются огромной волной, захлестывают всё сознание. И ярким росчерком молнии по чёрным небесам приходит понимание причины тревожного состояния: местностью эта прекрасно известна, уже доводилось бывать здесь, вот так стоя одновременно и внизу, и наверху, знакомы все складки этой поверхности, покорены все местные скалы, изучена каждая малюсенькая расселина. Но в то же самое время в здешних местах всё перечисленное и многое другое – в полную новинку. Именно оно, ощущение неопределённости, жизнь одновременно во всех её крайностях сразу и не даёт уверенности в себе, вносит смятение и тревогу, печаль и тоску.

Возвращение неспешными шагами обратно к модулю, но расстояние до него не сокращается, а увеличивается, модуль меняет своё положение по вертикали и горизонтали: то ниже, то выше, то справа, то слева. Прямо зазеркалье какое-то. Опустошённость в душе не проходит, но и не усиливается.

Ни понимания, ни памяти, но так или иначе модуль достигнут. Стандартная проверка механизмов на наличие физических повреждений, могущих отправить в последний путь сразу же после взлёта. Заключение сделано. По почве, сменившей свой цвет на тёмно-серую, разбросаны инструменты, необходимо залатать небольшие пробоины, которые от нагрузок превратятся в глубокие разрезы и разорвут модуль на части; небольшой робот-механик помогает в этом непростом деле, исследует плоскости модуля на наличие царапин и бритвенных порезов, с каждым проходом он находит их всё больше и больше. Смертельная усталость сочится патокой, но нужно продолжать работу, несмотря на ожоги от запаивающего состава, на выступившую от многочисленных порезов кровь. Работа окончена, модуль полностью восстановлен… в физическом смысле: несущие поверхности отшлифованы, агрегаты подремонтированы, кое-что пришлось изрядно переделать почти с нуля. Осталось только одно: электроника. Самое сложное.

И пол в аппаратной кабине модуля, он усеян печатными схемами и платами – начинкой бортовых компьютеров, повсюду разбросаны запасные чипы и микросхемы. Ни малейшей усталости организма, в который уже раз подряд схемы разбираются и собираются, проверяется каждый их составной элемент в попытках найти причину сбоя, найти ту отказавшую деталь, из-за которой пути пространств привели сюда. Ещё разочек, всё заново; компьютер собран, с переносного терминала введены пробные команды запуска, результат прежний – никакой реакции. Руки устали от монотонных операций сборки и разборки, мозг устал фиксировать контрольные значения элементов для выявления отказавшего звена.

Не сосчитать восходы и закаты, которые сменяют друг друга, нет понятия – ночь или день снаружи, важна лишь наладка систем управления. Необходимо найти неисправность, расставить всё по своим местам, иначе навсегда придётся остаться пленником этой планеты. В очередной раз последняя плату установлена на своё место, последний штекер вставлен в необходимый разъем, очередной запуск систем. И очередная разборка для очередного пересмотра. Необходимо. Ещё раз. Собрать и опять разобрать. Обязательно найти. Сборка-тест-разборка. Цель – улететь. Опять не то, разборка. Неисправность, устранить, улететь. Проверка, результат – ноль. Время остановилось, его больше не существует. Двигатель – на старт, отклик систем отсутствует. Ну же, ещё раз. Молчание. Ничего, кроме этих схем, долее не существует. По новой. Работа по циклу. Питание систем включено, работоспособность не наблюдается. Разборка. Проверка. Сборка. Темп работы ускоряется. Тест. Разборка. Давай же, где прячешься?! Последний винт садится в гнездо. Опять нет ответа. Разборка. Найти, починить, собрать, улететь. Починить, собрать, улететь. Собрать, улететь. Улететь! Вырваться на свободу!!! Сборка. Механические движения. Тест. И опять разборка. Продолжается, есть лишь одно дело и одна цель. Собрать – разобрать. Продолжается, цель одна. Схема перед глазами. Разборка. И превращение в саму схему, в каждый её элемент. Найти, починить. Система молчит. Разобрка. Сборка. Нет ответа.

Автопилот.

Дом на склоне

Маленькая полянка появляется из-за деревьев всегда неожиданно, в таком густом лесу трудно даже представить себе её существование.

Полуденное солнце оставляет в лесу на склоне горы лишь тонкие лучики света, придаёт растительному царству некое призрачное освещение; невидимые обитатели наполняют его своими голосами: слышен цокот белок, мелодичный треск цикад, нежное жужжание пролетающих стрекоз, изредка прошуршит в густой траве быстрая и тонкая змея. Лучик солнца алмазом играет на паутине, которую плетёт для легкомысленных насекомых крупный паук неприятного серого цвета, строгая геометрия его творения завлекает, манит в сеть не только летающую мелочь, но и человека; паук смотрит неприветливо, опасается, что человек лёгким взмахом руки разрушит всё то, над чем он трудился столько времени, да и его самого обратит в бегство – в лучшем случае.

Прохлада под сенью раскидистых крон деревьев приятно обволакивает, успокаивает перегревшегося на солнце путника, уставшего от жары и утомлённого долгим подъёмом сюда, в царство покоя и тишины. Тропинка вьётся меж деревьев, петляет сквозь кусты, зовёт за собой в глубину леса, высоко над головой раздаётся птичий гомон, складывается впечатление, что там собралось огромное собрание пернатых, бурно обсуждающих свои повседневности и проблемы на разных птичьих языках и диалектах. Постоянно в поле зрения мелькает какое-то крупное животное, но полностью на глаза не показывается, а тут же исчезает в густой тени. Тропинка заканчивается неожиданно, просто обрывается, предоставляя идущему по ней полное право самому выбирать себе дороги и направления. Кусты преграждают путь, царапают лицо, цепляются за одежду, мешают дальнейшему продвижению вперёд, уже не спасает даже тень, становится всё жарче.

Продолжение подъёма, постепенно склон становится всё более пологим. Острая мордочка белки подозрительно смотрит из-за ствола сосны, зверёк готов в любой момент молнией взметнуться на самую верхушку дерева. Головка с настороженно торчащими ушками, кажется, полыхает огнём в ярких лучах солнца. Если подняться ещё выше, то там гуляющий встретит настоящую сумеречную зону: тень поглотит всё вокруг, горячий воздух придаст лесу неповторимое очарование, впитав в себя все ароматы и наполнив древесное пространство призрачным туманом, вокруг мелькают неясные тени, оставляя за собой лишь шлейф потревоженной дымки. Сквозь зелень листвы над головой совсем изредка можно заметить солнце, точнее, его отблески. Человек останется один на один с горным лесом и его обитателями, которые в свою очередь примолкли, не решаясь нарушить торжественную тишину, созданную гордыми соснами, раскидистыми дубами, скромными липами. Тишина отдаётся в ушах мелодичным, хрустальным звоном, зелёный купол над головой отражает, изменяет, усиливает малейший отзвук, придаёт ему очаровательную глубину и красоту звучания.

Небольшой отдых на слегка влажной после утренней росы и до сих пор не успевшей просохнуть листве – так хочется остаться здесь навсегда, чтобы постоянно наслаждаться покоем и прелестью, но надо двигаться дальше, подъём все усложняется, тесно примкнувшие друг к другу деревья время от времени стоят на наиболее удобном для подъёма участке, вынуждая выбирать более сложный путь. И вскоре подниматься дальше станет почти совсем невозможно, придётся огибать неприступное место, оставаясь на одной высоте. Красавицы-сосны слегка сгибают свои верхушки под лёгким ветерком, дают возможность свету играть на стволах, одевать кустики в невесомую золотую корону. Внезапно, после обхода очередного ствола, глазам открывается прекрасное зрелище: небольшая поляна, на которой на фоне ярко-зелёной травы загораются разноцветные бутончики самых невообразимых цветов.

В конце этой ровной полянки, на самом краю горы, там, где снова начинается подъём, стоит небольшой двухэтажный деревянный домик, чистенький и аккуратный; с первого же взгляда на него становится очевидным, что никто в нём не живёт. Нет, это впечатление создают не распахнутая настежь дверь, зияющие чернотой оконные проёмы второго этажа, покосившиеся перила и прогнившее дерево – нет, окна аккуратно занавешены, дверь плотно закрыта, терраса и крыша не усыпаны опавшими ещё в прошлом году и до сих пор не унесёнными ветрами листьями, дом смотрится так, как будто его строительство и отделка закончились всего лишь пару минут назад; но всё-таки есть в нём нечто такое, что сразу же вселяет уверенность, не мысль, а именно - уверенность в том, что в доме никого нет. И давно не было…

Полянка перед домом гладко подстрижена чьей-то заботливой рукой, даже жаль такую красоту, но другой возможности приблизиться к дому нет, да и отпечатков от шагов на траве не остаётся. Медленное приближение к дому, робкий зов в надежде, что внутри кто-нибудь есть. Никакого отклика не слышно. Достаточно подняться всего на пять ступенек, чтобы оказаться на террасе, но сперва лучше осмотреть дом снаружи. Слева до обрыва остаётся не более десяти метров, терраса плавно переходит в балкон, если подойти поближе и наклониться над пропастью, то становятся отчётливо видны сваи, на которых он держится: судя по всему, терраса-балкон огибает весь первый этаж по периметру. Справа же, уже под нависшей кроной огромного дуба заканчивается полянка сказочных цветов, начинается полумрак леса. Обогнув дом, попадаешь на ровную зелёную лужайку, небольшой пятачок невысокой зелени в тени могучих сосен; прошедший на пару десятков метров дальше вглубь леса обнаружит звонко журчащий в небольшой расселине ручеёк с кристально чистой и холодной водой – можно утолить жажду. Как ни странно ожидание увидеть тот же самый обрыв, когда закончишь обход дома, но перед исследователем предстанет протоптанная тропинка, уводящая дальше вверх по склону, обрыв останется по левую руку.

Изучение дома снаружи ещё больше укрепляет грустное сознание того, что в доме никого нет: не слышно никаких звуков кроме нежного перешёптывания деревьев и песни какой-то птички, да негромкое журчание ручейка даёт о себе знать; ничьё лицо не мелькнет в окне, ничья рука не отодвинет край занавески, не раздастся звук шагов, на балконе второго этажа не покачивается медленно кресло-качалка. Нужно осмотреть дом изнутри, для этого придётся вернуться на полянку, негоже перепрыгивать через перила террасы, не хочется нарушать уверенную гармонию дома, осквернять её чисто детской выходкой.

Звук шагов по деревянному настилу террасы звонко отдаётся от стены леса и возвращается лишь слегка приглушенным и оттого, в некотором роде, мистичным. Интересно, кто же хозяин этого дома – мужчина или женщина? А, может быть, дом принадлежит небольшой и дружной семье? Ясно одно: кто бы ни был хозяином, кем бы он ни являлся, но этот человек прекрасно знает, что такое гармония и красота, любит природу и горы, иначе он не построил бы этот домик в такой дали от людей, на прекрасной полянке в горах у обрыва, позаботившись даже о звенящей утренней мелодии прохладного ручейка.

Встать на самом углу балкона-террасы, опереться на надёжные перила, предупреждающие падение в пропасть; под ногами, под прекрасно обструганным деревом, зияет глубокий провал, чувствуешь себя подобно птице, парящей высоко в небе и со своей высоты обозревающей округу. Отчасти обзор с правой стороны закрывает крутой склон горы, поросший соснами; слева, в самом низу поляны, из-под ног уходит другой отрог этой чудной горы, как будто глубоко раненый с правого своего бока. Когда стоишь и смотришь прямо перед собой по направлению, указанному острием угла перил, то взору открывается пленяющая картина: внизу, как на ладони, видны холмы и отроги гор, равнины, изрезанные серебром рек, кое-где далеко внизу виднеются домишки, но ничем не превосходимую прелесть этому виду придаёт всепоглощающий зелёный цвет, всё внизу утопает в зелени, как будто перед тобой расстилается невообразимое зелёное бушующее море, а на поверхности плавают населяющие это море невиданные рыбины. И над всем этим царит бескрайнее, ослепительно голубое небо без единого облачка на нём. Невозможно насмотреться на эту величественную, надменную и в то же самое время – до глубины нежную и прекрасную картину!

С трудом отрываешь взгляд и оборачиваешься, чтобы решить, откуда лучше начать осмотр дома: с кухни, кабинета или залы. В этих раздумьях, всё ещё не решаясь войти внутрь, делаешь полный круг по террасе; весь первый этаж застеклён, занавеси преграждают путь взгляду, лишь когда лёгкий ветерок ворвётся внутрь сквозь открытые двери и надует эти красочные паруса, только тогда можно будет рассмотреть то, что находится внутри дома. При выходе из леса на полянку видны всего-то двери кухни и одной стороны залы или гостиной, эти двери закрыты, зато открыты двери кабинета и той части гостиной, которая выходит на балкон, стеклянные разъезжающиеся створки гостеприимно распахнуты, кажется, что хозяин или хозяева недавно и ненадолго отлучились и что они вскоре вернутся.

Всё-таки в голову приходит решение начать осмотр дома с кухни. Осторожное касание стеклянной двери, рукой отодвигаешь лёгкую, почти невесомую занавеску, делаешь несмелый шаг вперёд. Кухня светла и просторна, солнце освещает её, играет на чистенькой кухонной утвари, отражается от стёкол небольших шкафчиков, тени перебегают по уютной стойке бара; стенки бокалов, стоящих на ней, едва различимы из-за своей воздушности. В углу, обращённом к поляне, стоит круглый столик со слегка небрежно расставленными вокруг него плетёными стульчиками; столик как будто накрыт к лёгкому утреннему завтраку, но вся посуда, тарелочки из голубенького фарфора, нарядный кофейный сервиз и посеребрённый кофейник, вилки, ложки – всё выглядит девственно чистым и новехоньким. Несмотря на кажущуюся обжитость, на кухне полностью отсутствуют все сопутствующие запахи, вся обстановка выглядит так, как будто только что сошла со страниц какого-нибудь журнала. Не задерживаясь в кухне, хотя приятно смотреть сквозь прозрачные белые занавеси на расцвечённую, раскрашенную в различные цвета полянку, проходишь в гостиную.

Первое впечатление от гостиной: уютная гостиная. Рядом со стеклом, за которым открывается терраса-балкон, поляна и провал, во всю длину этой прозрачной стены расположены мягкие диван и кресла, обшитые пёстрой материей; слегка примяты подушки, словно кто-то только что отдыхал здесь, дав расслабиться своему взору, направив его на залитую светом зелень далёких равнин и холмов внизу, время от времени загораживаемую колышущимися парусами занавесок; будто кто-то только что отдыхал здесь, подставив свое разгорячённое от жары тело приятной, расслабляющей прохладе неспешного ветерка, врывающегося со стороны обрыва через открытые двери; кажется, как будто этот неизвестный всего пару секунд назад отложил журнал, слегка загнув страницу, на которой временно прервал чтение, ветерок играет загнутым листком, переворачивая его, чтобы затем снова вернуть всё в изначальное положение. Прозрачный стеклянный журнальный столик окажется в пределах досягаемости тех, кто усядется на диван, либо в кресла; несколько журналов и книг, изящная ваза с красивыми и вечно свежими искусственными цветами; солнечные блики как бы высвечивают стекло изнутри, играют на идеально чистых гранях.

Смежная с кабинетом стена красиво украшена вьющимися по ней растениями, изредка в зелени мелькает дерево книжной полки, в углу, общем для гостиной, кабинета и кухни, приятно оформленная винтовая лесенка ведёт на второй этаж. На фоне зелёной стены между лестницей и дверью в кабинет выделяется чёрное дерево домашнего бара, сквозь стекло подмигивают бутылки самой различной формы и величины; напротив бара – покрытый зелёным сукном стол, по нему небрежно разбросаны карты, стоит бутылка виски и пара невысоких бокалов. Оставшееся место рядом с дверью на балконную часть террасы занимает рояль, тут же стоит и невысокий стеллаж для нот, опять посещает ощущение, что нежные звуки музыки невидимого пианиста только что смолкли и возобновятся в любой момент. Наслаждаешься покоем и уютом, тишиной дома, усевшись в кресло, невнимательно перелистывая первый попавшийся журнал, отложив же его, взгляд отдыхает на соснах закрывающего балконную сторону склона, но нет-нет, да и перескочит на вид далёких серебристых речек на равнине далеко внизу; не хочется вставать со своего места, покидать мягкие объятия кресла, хочется просто сидеть, подставив лицо ветерку для его нежной и приятной прохладной ласки. Наконец, решаешься встать и направиться в кабинет. На мгновение мелькает мысль, что, может быть, лучше сперва подняться на второй этаж и осмотреть его перед тем, как входить в кабинет, но нет, лучше всё же пройти в кабинет.

И здесь становится заметно, что солнце уже начало склоняться и скоро опустится на ночлег за далёкие горы. В кабинете царит нежный полумрак, неясные тени прячутся по углам, готовые вот-вот выскочить из стенных шкафов, начать опрокидывать массивные бронзовые подсвечники, расставленные по краям внушительных размеров письменного стола, сделанного из красного дерева, с прекрасными резными украшениями. Сплошные стены, ограждающие кабинет от кухни и гостиной, заставлены набитыми книгами шкафами; в углу же двух стеклянных стен стоит письменный стол, таким образом, взор работающего за ним человека будет одновременно направлен вглубь леса и на вид с высоты обрыва. Подходишь к столу, садишься за него, откидываешься на спинку кожаного кресла. Портативный компьютер, его экран погас, на нём не отображается никаких символов, никаких фигур; по столу в беспорядке лежат листы бумаги, усыпанные чьими-то записями или же абсолютно белые, ручки, карандаши; массивные канделябры по краям стола кажутся часовыми, стражами того, что принадлежит хозяину; рядом с фарфоровой пепельницей чьей-то рукой брошена начатая пачка сигарет, придавленная сверху металлической зажигалкой; в самой пепельнице лежит потухшая сигарета, маленькие вихри расшалившегося ветерка играют комочками пепла, катают их по столу между письменными принадлежностями, прячут под бумаги, кажется, вот-вот маленький серенький комочек упадёт со стола, но очередной вихрь подхватывает его, не давая упасть, гонит в противоположный конец стола; раскрыт массивный том, на полях – сделанные карандашом пометки.

Тихо, нежно, проводишь пальцем по корешкам книг, едва касаясь их, читаешь названия; на полках нет ни единой пылинки, чья-то заботливая рука поддерживает постоянный порядок. Вместе с названиями книг оживает прошлое, отражается настоящее, делается взгляд в будущее: ты стоишь рядом со Спартаком перед его последней битвой, кутаешься в чёрное пальто, поглубже натягиваешь чёрную шляпу, стараясь раствориться в темноте улиц Чикаго и не упустить преследуемого преступника, летишь на космическом корабле на разведку новых необитаемых миров и горячо, со всем возможным пылом сражаешься в горячей средневековой битве; невозможно определить характер хозяина этой библиотеки всего по одним названиям – рядом стоят исторические и философские произведения, фантастика и любовные романы.

Про себя делаешь вывод, что, безусловно, этот человек очень начитан и образован, возвращаешься к письменному столу. Обращаешь внимание на выдвинутый ящик стола: в нём множество дисков и дискет, самые разнообразные программы и приложения, которые только могут понадобиться человеку, постоянно работающему с компьютером. Так кто же он, этот хозяин этого дома?

Не найдя ответа, в последний раз окидываешь кабинет взглядом, чтобы лучше запомнить это место – идеальное место для работы и мечтаний; проходишь в гостиную к лестнице, ступени поскрипывают под ногами – вот и второй этаж, небольшая площадка, двери в две спальни, ванную комнату и туалет, а также выход на кольцевой балкон, подобный террасе первого этажа.

Спальни похожи друг на друга, как две капли воды. Тяжёлые тёмные шторы не пропустят первый утренний лучик солнца, не дадут тому разбудить обитателей дома; ковры на полу скрадывают звуки шагов, делают движение бесшумным, дабы вошедший не потревожил сна спящего; большие широкие кровати гарантируют прилёгшему на них максимум удобств и комфорта, они сулят прекрасный крепкий сон и не менее приятное пробуждение; немного поражает вид зеркальной стены, такая есть в обеих спальнях, удивлению нет границ, когда от лёгкого касания зеркало отъезжает в сторону, открывая взору вместительный платяной шкаф. Всё в спальне дышит атмосферой чистоты и красоты: мягкие одеяла и прохладные простыни, маленькие пуфы по бокам кроватей, как пристроившиеся болонки и пудели.

В ванной и туалете приходится прикрыть глаза, спасая их от ослепительного блеска раковин, ванны и кафеля, отражённого от зеркального потолка света; звуки отскакивают от кафеля и фарфора, прыгают по всем направлениям, играют со слухом вошедшего. Не задерживаясь здесь долго, проходишь на балкон.

Прохлада тихого, неслышного вечера обволакивает, обнимает, успокаивает. Нет смысла обходить весь балкон кругом, опять тянет на нависший над пропастью угол; здесь медленно покачивается плетёное кресло-качалка, садишься в него, попутно слегка набросив плед из тонкой шерсти, ведь ночи в горах весьма прохладны даже летом. Ритмичные покачивания кресла расслабляют уставшее тело, легко убаюкивают, а взгляд снова устремляется на уже виденную ранее панораму, теперь она предстаёт в новом ракурсе: на холмы и равнины уже наползла тень, возвещающая приход ночи, серебряные реки вытянулись тёмными полосами на пока ещё видимом фоне засыпающей местности там, внизу; кое-где зажигаются золотые искорки света, там дома, там люди, там кипит жизнь. Горы, за которые садится солнце, украшены безумно яркой огненно-золотой короной, кажется, что за ними находится гигантская плавильная печь, которая работает на всю свою мощность, постепенно золотой цвет, по мере поднятия взгляда выше в небо, переходит в нежно-розовый, затем приобретает алый оттенок, который сменяется тёмно-фиолетовым… Далее там шествует ночь, укрывая уставшую, истомлённую ярким солнцем землю своим чёрным плащом, расшитым серебром звёзд.

В последних лучах солнца, пока ещё можно видеть окружающий мир, пока он не погрузился в темноту, успеваешь заметить, что с гор, стоящих выше дома, медленно сползает молочный туман, с каждой секундой поглощая и укрывая леса на склоне своей периной; вскоре туман надвинется на дом, сделает его невидимым, поглотит все звуки, усыпит обитателей этого чудесного мирка. Пора трогаться в обратный путь. С крайней неохотой покидаешь всё также медленно покачивающееся кресло, идёшь обратно к лестнице. Как это странно, дом наполнился неслышными ранее ароматами, как будто невидимая рука оросила воздух духами с нежным и прекрасным запахом чудных цветов. Уже в который раз посещает мысль, что у этого дома нет владельца, этот полный гармонии райский уголок ждёт своего хозяина, который настолько же гармоничен, как и он сам.

Не хочется расставаться с домом, хочется остаться здесь навсегда. С тяжёлой душой пересекаешь поляну в направлении, обратном тому, что привело тебя сюда; возле ограды, созданной природой из деревьев, оборачиваешься, чтобы в последний раз посмотреть на красоту и гармонию: туман уже начал заглатывать дом, не пройдёт и минуты, как он растает, растворится в молоке в подражании сказочному персонажу, исчезнет как привидение.

Шаг под сень леса сделан, маленькая полянка с прекрасным домом более не видна, предстоит долгий путь вниз через тёмные леса на склонах этих гор, в лесу темно, как в погребе, но невесть откуда взявшийся рой маленьких светлячков, подобно компании слегка перебравших ночных фонарщиков, пристраивается впереди, своими слабенькими лучиками света освещая путь – дорогу домой.

В деталях мгновений

Глаз дремал.

Даже мгновения такого блеклого подобия настоящего отдыха случались достаточно редко, чтобы их можно было ценить как живительную влагу среди простёршейся на световые годы иссушенной всеми солнцами космоса пустыни. Про полноценный же сон думать совершенно бессмысленно - практически недостижимая в обозримой перспективе будущего возможность. Потому что и в лёгкой дрёме по периферии сознания бродят, проносятся галопом и ускользают почти невидимыми призрачные шорохи и шёпоты, которые рано или поздно обязательно нагрянут в гости, прервав мгновения вне бесконечной вахты.

Еле ощущаемые, почти мнимые всполохи и колыхания бескрайнего далёка приносят с собой воспоминания о временах полного бодрствования, наводняя сознание картинами как непосредственного окружения - так и происходящим за тридевять земель, когда узнавание явившегося в поле зрения представляет собой всего лишь виденное ранее давно известное. И нет никакого значения, что именно узнаётся в процессе наблюдений окрест: будь то какой движущийся или неподвижный объект, сидящий или летающий, природное явление или рукотворное, наполненное жизнью или обыкновенное инструментальное и неживое. Разноцветным калейдоскопом проносится в сознании проделанный огромный вклад в ежесекундные моменты жизней вокруг - во благо и процветание, надёжность и безопасность, эффективность и прогресс - всего и вся.

Мимо прошмыгивают яркие, блестящие и шустрые автомобили, являя собой разительный контраст неспешной технике дней уже почтенных, собравшей на себе пыль и усталость тысяч дорог и миллионов километров пути. Тем не менее, на своём веку вся колёсная братия навидалась мириадов оттенков серого асфальта узких городских улочек и межгородских магистралей, выбоин, препятствий и помех, стройных и причудливо изогнутых разграничительных линий и прочей разметки, огней светофоров и множеств знаков и информационных табло, гуляя по проложенным индивидуальным маршрутам - оптимальным и произвольным - под палящим солнцем, проливными дождями и ласковыми ветерками на протяжении всех циклов бега часовых стрелок. Прыгая из одного кармана пространства в другой по сменяющим друг друга моментам времени, служащие людям машины подмигивают, приветствуют, останавливаются отдохнуть, после чего несутся далее с наставлениями доброго пути.

По самым замысловатым тропинкам и траекториям снуют вездесущие люди всех рас и возрастов, занятые бесконечной вереницей дел домашних и рабочих, равно как и находящие немало моментов для отдыха и наслаждения окружающими чудесами природы, культуры и техники - и простым донельзя, но наиважнейшим обществом друг друга. И стоя, и сидя, и на ходу: ни одно из огромного количества разнообразных занятий не останется незамеченным, а будет тщательно отмечено, зафиксировано и проанализировано. Прослушивание музыки, курение трубки, поедание мороженого, чтение книг, газет и журналов, разговоры с попутчиками и людьми с противоположного конца шара земного. Офисы, игровые площадки, магазины, общественный и личный транспорт, пешеходные переходы, парки и скверы, улицы, переулки, тупики и проспекты. И каскады фонтанов!

Мир живности тоже не теряет времени даром даже в суматошной толчее человеческих рек: весело и задорно носятся вокруг и около домашние питомцы, которые дождались отведённого для прогулок времени, хотя некоторые из них составляют компанию своим хозяевам в любое время дня и ночи, заодно играя с ними в подвижные несложные игры с мячиками и фрисби. Попадаются и особо свободолюбивые особи, несмотря на основательное и педантичное противодействие специальных служб предпочитающие сугубо личную жизнь среди закоулков городских джунглей. И на земле, и в небе мелькают также гости из-за пределов населённых пунктов, некоторые остаются потом на постоянное местожительство, обитателей же водоёмов - в особенности проточных - заметить и идентифицировать, не говоря уже про занесение в каталоги, зачастую попросту невозможно. Не будет упущен ни единый блик на пёрышках крыльев, на мокрых носах и блестящих глазах, взгляд проводит все до последнего взмахи плавниками и хвостами.

Безмолвными часовыми стоят вдоль полос транспортной кровеносной системы здания из дерева, кирпича, камня, железобетона и стекла. Совершенно разной интенсивности и накала потоки людей проходят сквозь них утром и вечером, днём и ночью, посещая и оседая в частных и коммерческих, государственных и развлекательных помещениях, домах и небоскрёбах. Старые и новые, блестящие и поблекшие, с иголочки и уже давно требующие капитального ремонта, а многие даже в строительных лесах за ограждающими доступ и обеспечивающими безопасность пешеходов заборами и навесами. Спецтехника трудится в поте масла и дизельного топлива, повсюду раздаются мелодии работ и совершенства, к которому будет стремиться облик мест проживания и деятельности человека. В тени и за поясом растительных декораций газонов, кустарников, деревьев неисчислимых сортов, размеров и оттенков. Чутко ловится пульс вибраций возведённых конструкций и биения растительных сердец.

Следы на занесённой снегом поверхности, сквозь белёсое покрывало пробиваются недавно опавшие под мерными бомбами капель небесной влаги пожухлые от осени листья. Уверенно пробившие себе путь к солнцу стройные и напитанные влагой сочно-зелёного цвета травинки и невесомый пух, оседающий везде и повсюду. Яркие цветы всех возможных видов и пород играют своими красками и запахами, привлекая тучи насекомых и ценителей растительной красоты. Колебания ветвей, волны на поверхностях воды, радужные разводы островков пролитых химических составов - бродячим ветрам атмосферы нет ничего неподвластного, а с головокружительной высоты небес смотрят близкие и далёкие звёзды, посылая долу свою энергию и вещество. Воздействия, к которым все давно привыкли как к дыханию, тем не менее, обязательны к внимательному рассмотрению и детальнейшей обработке.

Шаблоны представляют собой физико-математические последовательности, которые обрабатываются согласно прекрасно и давно всем известным формулам, но вне горизонтов идёт постоянный поиск новых случаев и возможностей, которые дополняют и пополняют собой копилку знаний, применимых всегда и везде, в любую погоду и на любой поверхности, одиночными фрагментами - и законченными объёмами решений.

Лёгкое шуршание в туманной дали поменяло своё звучание, став более ощутимым и давящим - как огромная волна бежит на берег, звуки приближаются, гоня перед собой ветер электронной связи, играя листьями мельчайших кусочков самой разнообразной информации, пробуждая по маршруту своего следования бесчисленные сонмы собратьев по оружию: глаза, носы, уши, рты - восстанавливая их функциональность и оперативный контроль над ними со стороны беспримерно мощной, точной и мудрой нервно-мыслительной системы. Пора возвращаться к бесконечной, кропотливой, такой необходимой и нужной всему миру и людям работе.

Глаз вновь смотрит на окружающий его кусочек мира.

Здесь ничего нет

Одинокий утёс посреди бескрайнего океана. Малая толика земли, чудом восставшая из волн, со всех сторон окружающих её. Океан стремится поглотить этот клочок суши, твердь нарушает гармонию водной глади, целостность неохватного взором простора. Индивидуальность здесь не в почёте. Выжженная неизвестным солнцем земля без единого признака растительности. Воздух не ощущается, но он явно есть. Не жарко, но и не холодно. Отсутствуют всякие признаки жизни, нет ни одного живого существа. Лишь призрак и призраки.

Тот путь лежал в беспамятстве через вечный холод самого безжизненного пространства, многие годы в тишине, когда единственными собеседниками были усеявшие черноту небосвода крошечные разноцветные огоньки, именуемые звёздами. Воспоминания обрываются со вступлением на трап гигантского механического колосса, доставившего свой груз сюда. Добро пожаловать, фантом, добро пожаловать в машину. Да ещё эти звёзды вне измерений и души: мёртвые — и в то же самое время реальные и живые. Да и были ли эти годы, существовали ли они? Или же разум просто дополнил ничтожный промежуток времени от старого до настоящего, потому что он показался ему слишком малым?

Воскресение в абсолютно алогичном мире. Здесь невозможно определить продолжительность дня, нет никакого способа определить, какая звезда поливает своими лучами эту планету. Количество воды не поддаётся исчислению и воображению, могущество текучего королевства впечатляет до глубины души. Впрочем, вода ли это? До самого горизонта простирается не меняющая своего цвета поверхность. Здесь не действуют оптические законы, здесь нет рефракции. Вода не бывает цвета крови. Проще определить океан как некую жидкость, не имеющую названия. Да и нужно ли определять?

Задачей корабля было найти сушу. На всей планете не нашлось ни единого клочка земли, кроме этого. Время, промежутки, интервалы не имеют ни продолжительности, ни определения. Все связи с прошлым порваны, все мосты сожжены. Мореплаватели былого совершали свои походы не просто для собственного удовольствия, они искали, шли к поставленным целям вне зависимости от. Здесь же нет никаких целей и устремлений, равно как никакого значения не имеют и порывы воли.

Здесь нет науки, нет культуры. Здесь нет понятий хорошего или плохого. Здесь отсутствует разум, нет никаких законов. Над океаном стоит хрустальная тишина. Волны приходят и уходят беззвучно, во время бурь не ревёт бешено ветер. Слышен только стук сердца, но нет никаких признаков совершаемых шагов. Узкая полоса земли в десять шагов шириной и поднимающаяся на утёс тропинка, на десять метров над поверхностью океана. Вот и всё — ни граммом больше. Спасения ждать неоткуда, да никому и в голову не придёт, что здесь кто-нибудь может находиться.

Высоко в пространстве всё дальше уходит корабль. Нить, связывающая с прошлой жизнью и мирами минувшими, не просто порвалась, она постепенно превращается в тлен. Впереди лежит лишь ландшафт раздумий — и больше ничего. Здесь нет болезнетворных вирусов и бактерий. Здесь нет пищи, она здесь не нужна, здесь нет чувства голода. Этот мир лишён всего. Здесь нет эмоций, нет чувств. Есть лишь сознание. Только материя с собственными колебаниями во всех заключённых в уникальные оболочки смыслах. Здесь нет притяжения, но нет и невесомости. Этот мир парадоксален, но он реален, ибо он существует.

По этому океану никогда не ходили корабли, лодки. В нём нет рыбы, его ничто не населяет. Над его безбрежной гладью никогда не летали птицы. Никогда и ничто здесь не будет ни плавать, ни летать. Этот мир далёк от бытия живым, но он движется и изменяется. Здесь нет земли, кроме этого маленького островка. Театру не нужны зрители. Зрители ли? Ведь, с другой стороны, актёрам тоже можно наблюдать со стороны. Над плоскостями местных медалей реалий царит неизвестный режиссёр. Был ли прав тот, кто создал всё это окружение именно таким? Да и существует ли он? Всегда проще кого-нибудь в чём-либо обвинить, чем признать, что это была просто тенденция.

Океану неведомы терзания и полёты мыслей, да он и не стремится их понять и осознать. Он просто существует, ему этого достаточно. Здесь нет понятия отделённости, обособленности. Нет понятия части целого, здесь всё едино. На линии горизонта океан сливается с небом, трактуя себя как единение с ним. Лишь эта земляная кочка да точка наблюдения. Эту пару подчинить себе он не в силах. На полоске земли не останется никаких следов. Почва тверда как сталь, хотя понятия твёрдости здесь тоже нет. Здесь нет понятия времени. Время остановилось. Всё сводится к одному: либо есть, либо нет. Здесь нет атмосферы, но дышится легко.

Здесь нет музыки, нет её понятия. Одна лишь тишина, которую можно резать ножом. Хотя и его нет. Есть лишь налёт и дымка локальной дисгармонии. Пока есть. Когда-нибудь настанет момент, и этот мир вернется к своему первозданному виду без постороннего присутствия кого бы то ни было. От этого океан не выиграет, но и не проиграет. Здесь нет понятия цены жизни. Океан не волнует наличие чужеродного. И нет у него никакого желания быть понятым чем бы то ни было. Дико даже такое его существование. В этом мире нет ничего, кроме движения. Оно-то и доказывает, что он живой. Живой ли? И есть ли это самое движение? Куда и зачем?

Мысли текут плавно. Некуда больше торопиться. Хотелось ли здесь оказаться? Зачем всё это нужно было? Приводит ли появление в этих пресных до невозможности краях к победе или поражению? Здесь нет понятия выигрыша или проигрыша. И дальнейшее размышление в подобном направлении не имеет значения. Местонахождение — это главное, предшествующие стадии можно проигнорировать. Мыслям же не бывает ни препятствий, ни отвлечений. Здесь нет навязчивости, океан просто существует, и нет никаких возможностей это изменить. Ночь сменит день, и тут же сменится новым днём, совершенно не похожим на предыдущий.

Тишина здорово действует на нервы. Голоса и звуки ушли в никуда, оставив за собой лишь растворившийся след. Позади осталось всё, имеющее ценность, там, далеко позади, остались привычки. Хотя остались ли? В ином измерении сознания существуют столпы вечности и неотчуждаемости.

Океан зовёт к себе, манит в свои пучины. На поверхности его никогда не заиграет солнечный луч. Здесь нет лучей. Просто есть освещение. Волна мягко подкатывает на край, будто неосознанно просит ласки. Но это бессмысленно, волна же неживая. Это просто колебания, не более того, от них не будет никакого удовольствия. Здесь нет понятия удовольствия. Мир безразличен и безлик. Такое серое отношение, плавание вот так просто — по течению, без осознания — противно и неприемлемо.

Во время шторма волны не штурмуют берег. Океан обтекает островок, смирившись с существованием отличного от жидкости клочка кусочка. Здесь никто и ничто никем и ничем не дорожит. Здесь нет такого понятия. Шторм являет собой грандиозную картину: гигантские волны поднимаются из пучин, чтобы после цикла стихийного буйства вернуться в те же пучины. Здесь нет морской пены. Шторм поднимается неожиданно — и так же неожиданно стихает, чтобы снова возникнуть либо практически сразу, либо через много дней. Здесь нет времени, нет понятия продолжительности.

И океан, и земля здесь сами по себе: ни друзья, ни враги — ни друг другу, ни кому-либо ещё. Здесь нет понятия одиночества, здесь нет понятия дружбы. Клочок суши, с которого можно напряжённо вглядываться в простор океана. Можно ли застолбить место? Здесь нет понятия собственности, нет понятия хозяина. Здесь нет понятия привязанности, её невозможно испытывать ни к океану, ни к суше. Здесь нет понятия любви. Здесь нет понятия объектов, нет понятия их использования. Здесь нет понятия субъектов, нет понятия отношений между ними. Определения категориями. Здесь нет понятия категорий, здесь всё безлико.

Звёзды совсем близко. Вверх и ввысь — для соединения с ними. Здесь нет понятия стремления, нет понятия соединения. Всё существует единым целым и никуда не стремится. Звёзды не отражаются в океане. Здесь нет понятия отражения или отображения. Здесь никогда не пройдёт дождь, он здесь не нужен и попросту неуместен. Здесь нет пыли. Простое дыхание, естественный физиологический процесс. Здесь нет понятия запахов. От царящего повсеместно безмолвия на грани осознания бьётся птахой мысль о схождении с полотна разума. Но как возможно такое в чистилище, в котором нет понятия сумасшествия, нет понятия здравости мышления? Частички и крохи того багажа, который всегда путешествует со своим владельцем.

Если подняться на утёс и бросить взгляд на океан сверху, то станет очевидным, что высота не даёт никакого преимущества: здесь нет понятия верха или низа, равно как и понятия дальности и глубины. Неведомое солнце регулярно опускается в неведомый океан — и выныривает оттуда же с не меньшей регулярностью. Здесь нет понятия закатов и рассветов, всё происходит просто по течению процессов. Если попробовать полетать над океаном... Здесь нет понятия полёта, оно чуждо этому миру. Океан зовёт к себе, призывает слиться с ним, погрузиться в его бездну. Здесь нет понятия погружения: океан повсюду, он на всех глубинах одинаков. Всё ясно и так, и тяги к исследованию не возникнет. Здесь нет понятия исследования, нет понятия интереса.

Здесь нет книг, нет писателей. Кому может понадобиться описывать этот мир? Однообразие не опишешь. Здесь нет понятия однообразия, ибо нет понятия многообразия. Здешний мир другого не знает. Края утёса как невидимый барьер, одновременно острые и тупые. Этому миру неведомо понятие барьеров. Здесь нет понятия краёв. В карман несуществующих брюк не положить пачку сигарет. И понадобившийся огонь не добыть из одного желания. Здесь нет понятия огня. Здесь нечего зажигать. Танцы на утёсе под непрерывным сиянием неопределённых софитов. Здесь нет понятия танца, есть просто обычные движения. Утопиться тоже не вариант. Здесь нет понятия смерти, так как нет понятия жизни. Всё понятно. Здесь нет понятия понимания, потому что нет понятия непонимания.

Здесь нет чувств. Нет переживаний. Нет эмоций. Здесь есть одно-единственное понятие существования. Этим всё объясняется, весь этот мир.

Соединив же все известные оставшейся за пределами досягаемости Вселенной понятия — всегранным контейнером сущего будут понятия жизни и любви. Их нельзя терять, нельзя от них отказываться ни при каких обстоятельствах.

Короткое время планеты

Ветер. И ветер-трава.

Были времена, когда лишь редкий рейс приводил не на эту планету, а сейчас? Один раз из десяти сюда попадаешь разве что. Или вообще из двадцати. Статистика в этих краях не в почёте в силу полнейшей своей бессмысленности. Здесь царит бесконечная работа – вне времени и пространства, следовательно, подсчёты касаются только прибыли от этой самой работы, во всём же остальном приходится полагаться на чувства и ощущения. В прежние деньки на орбите было не протолкнуться от суматошного движения бесчисленных грузовиков, ныне заглядывают лишь единицы в день. Или в месяц. В любом случае, это не играет никакой роли – и не имеет никакого значения.

Под ботинками – скрип рассыпающегося покрытия. Раньше оно было практически идеальным: намного дешевле и эффективнее поддерживать такое состояние, чем лечить травмы членов экипажей и ремонтировать обслуживающую технику из-за разных колдобин. Но без постоянного правильного ухода эрозия планеты ветров тут же начинает брать своё. Тем более в условиях, когда практически вся техника и так находится на последнем издыхании, работает уже не только в порту, а где только получается её применить – в промежутках между постоянными ремонтами, естественно. Здоровье же экипажей сегодня – проблема самих экипажей даже в наземных несчастных случаях.

С названием планеты заморачиваться не стали совершенно. В силу особенностей местной геологии здесь постоянно дуют ветры. Не сильные и не слабые, а просто умеренные. Причём умеренные чаще всего по нижней планке. Дожди редки в силу постоянного переноса огромной массы воды по воздуху на дальние расстояния и впитывания верхними слоями почвы. Посему планету назвали незатейливо и кратко – Ветер. И производной от ветра стала главная местная достопримечательность: ветер-трава.

Легчайшая, почти невесомая, её во всех направлениях неустанно носят порывы ветра, покрыв этим растением, наверное, всю сухопутную (а кое-где даже водную) поверхность планеты вне зависимости от климатических зон. Которые, кстати говоря, не так уж сильно отличаются друг от друга. Но это уже совсем другой вопрос. Да, о траве. Не сказать, чтобы подобные растения были редкостью на космических просторах, но местная ветер-трава – это какая-то растительная реинкарнация обитателей водных миров, которые известны под названием медуз.

С той лишь разницей, что у медуз нематоцисты служат для введения токсинов в жертву, а почти идентичные органы ветер-травы при малейшей остановке впиваются десятками тысяч гарпунов в почву, чтобы по крошечным крупицам собрать необходимую для жизни и роста влагу. Припоминается, что на старых межрейсовых застольях в местных кабаках ходили слухи, что таким образом ветер-трава не только поглощает воду, но и происходит размножение растения в планетарных масштабах. Особо талантливые и падкие на разные теории заговора товарищи ухитрялись даже выдвигать предположения, что для травы пронзание колючками земли служит ещё и неким аналогом глобальной системы общения и обмена информацией. Проверять все эти утверждения, разумеется, никто так и не удосуживался. И никогда не удосужится. Здесь делают коммерцию и потрошат планету, не более того, а это совсем не сочетается с научными исследованиями. Которыми в этом забытом всеми богами и силами районе бескрайнего космоса и так никто не занимается.

Путь к административно-развлекательному комплексу космопорта всегда начинается с собственного корабля. Грузовики ведь здесь не слишком большие. Намного больше тех, что когда-то бороздили земные моря и океаны, но – тем не менее. Метров эдак под семьсот в длину и по сто в ширину и высоту. Размеры, в принципе, находятся под теми же критериями, которые ограничивали водные суда: прочностные характеристики и физику надуть не удавалось ещё никому. Местный транспорт не только летает по космосу, но и садится на планеты и взлетает с них, что является ещё более суровым стресс-тестом, чем непогода на водных просторах.

В космосе, разумеется, работают и огромные транспортные и пассажирские левиафаны, на фоне которых окраинные кораблики потеряются вчистую. Но там они загружаются с космических складов и станций, перевозят за один раз такие объёмы, каких хватило бы целому не очень современному городу, причём даже не на одну неделю. В глубинке же оборот может быть и больше, вот только операционные возможности иные. Скромнее и масштабнее одновременно. Так что гигантов здесь рассмотреть можно только на самых дальних горизонтах самых краев местных систем. Да и то – в самые совершенные усилители, какими местные корабли, разумеется, не оборудуются. Слишком дорого обойдётся и будет совершенно бессмысленной тратой.

Сегодня посадили на одну из самых отдалённых площадок, значит, придётся немало прогуляться. Пешком. Практически совершенная пустота вокруг и одиночество под свинцовым небом представляют собой разительный контраст с давно минувшими днями, когда всё вокруг кипело и бурлило активной деятельностью: экипажи и портовый персонал на посадочных площадках, неисчислимое количество транспортных средств – индивидуальных и общественных – и обслуживающей спецтехники в постоянном движении по магистральным полотнам, которые с тех пор выщербились ямами, между которыми придётся активно лавировать даже при минимальной скорости на простейшем самокате. Поэтому проще пройтись на своих двоих. Заодно и для здоровья полезно, ведь в рейсах зачастую требуется оперативность, при которой по кораблю особо не погуляешь.

Казалось бы, что при практически полном отсутствии кораблей в порту имеет смысл сажать новоприбывающих как можно ближе к зданиям, но всё не так просто, и посадочные назначения всегда происходят из совсем иного приоритета, который заключается в балансировке и оптимизации использования погрузочного оборудования. Сотни километров конвейеров от хранилищ за пределами порта до площадок, сотни погрузочных гнёзд под стандартные и не очень корабельные грузовые ячейки, ухваты, краны, транспортёры. И многое другое. Техника, несмотря на весьма немалую прочность, всё же имеет свойство стареть, изнашиваться и выходить из строя. А так как обслуживающий персонал сократился на порядок, к тому же им приходится одновременно ремонтировать и добывающее оборудование порой за десятки и даже сотни километров от порта, то времени на профилактику и замену остаётся все меньше и меньше. Можно, конечно же, в случае поломки просто перенаправить грузопоток на другие гнёзда или вообще перелететь корабль на другую площадку, но практика подсказывает, что оптимизированно-дозированное использование имеющихся технических ресурсов намного более эффективно.

Поэтому иногда приходится и солидно потрудиться ногами. Хотя спешить всё равно некуда.

Когда-то здесь жила кошка. Или другой какой зверь, очень похожий на кошку. Человечество расплодилось и расползлось по десяткам тысяч планет, и нет ничего удивительного в том, что время от времени встречаются очень и очень похожие виды растений и живности. Чрезмерно одарённые жемчужины флоры и фауны ухитряются даже скрещиваться, несмотря на различия биосфер, отстоящих друг от друга на тысячи и миллионы световых лет. Поэтому всё же правильнее называть животное из прошлого кошкой, кем бы оно ни было на самом деле.

Смешная, пушистая, ласковая, агрессивная, кусучая, деловая. Для всех всегда было загадкой, каким образом кошка умудрялась лично собирать дань с каждого посетившего порт корабля, ведь территория поистине огромнее огромной, а кораблей тогда крутилось не просто много: отыскать свободное место в порту было той ещё задачкой. При всём этом никакому другому зверю появиться на территории дано не было, а малейшие поползновения и попытки проникновения тут же свирепо и жёстко пересекались хвостатой хозяйкой.

Что самое интересное, так это категорический отказ пушистой королевы отправиться к новым мирам с экипажами, которые неустанно пытались соблазнить её дарами, которым позавидовали бы, наверное, правители всех времён и народов. Просто не кошка, а какой-то титановый кремень, если можно так выразиться: мой порт, я здесь навсегда, но спасибо за предложения. За бесчисленную прорву предложений. Регулярно приносила котят, – и когда это только она успевала?! – которых так же регулярно забирали звёздные бродяги в свои бесконечные рейсы по близким и далёким планетам.

Но как-то раз она внезапно бесследно пропала. И несмотря на нескончаемые поиски и обсуждения во всех уголках порта и кораблей, никто никогда так и не узнал, что же случилось со всеобщей властительницей и любимицей: погибла ли от какого несчастного случая, умерла от старости или болезни какой, поддалась в конце концов какому-нибудь мегасоблазну от особо творчески подошедшего к вопросу экипажа. А может быть, она явственно почувствовала в воздухе грядущее пустынное будущее – и просто развернулась и ушла куда подальше. И после кошки существует лишь один незыблемый факт: её трон так и остаётся вакантным по сей день, причём нет ни одного претендента даже при полном отсутствии конкуренции. Поиски же и обсуждения со временем сошли на нет.

Шаг за шагом – именно так здесь портовые сооружения постепенно растут в размерах. Намётанный глаз чует изменение форм и пропорций, значит, какие-то части со времени последнего посещения были разобраны и отправлены либо на ремонт, либо попросту проданы как всякий разный лом и хлам. Ничего экстраординарного в этом нет: такова участь любой умирающей планеты. По пути от корабля была отмечена и парочка кораблей в процессе разборки на, вероятнее всего, недействующих площадках. Вспоминается, что в прошлый раз корабли были иными, а вот посадочные места, кажется, были те же самые, но полной уверенности в этом нет. И хотя корабли в регионе всё же не очень большие, но ведь они далеко и не такие уж маленькие, тем не менее, разбирают их весьма и весьма шустро. Вопрос же о том, сколько за этот промежуток времени было разобрано таких кораблей, которые не попались в поле зрения, остаётся открытым – и совершенно безынтересным.

Как правило, в плачевном состоянии находится не такой уж и большой процент от местных кораблей. Так или иначе, но владельцы весьма пристально следят за их техническим состоянием, но иногда бывает, что в рейсе выходят из строя какие-либо крайне необходимые – и по большей части не очень дешёвые – компоненты, заменить или отремонтировать которые уже не представляется финансово возможным. Займы и прочее подобное получить в окрестностях весьма непросто. Особенно с учётом того, что по дешёвым контрактам работают, мягко выражаясь, не очень обеспеченные люди, а у заказчиков тоже нет особого желания ставить на дополнительный риск аварии на участке рейса под загрузкой, когда груз фактически является уже их головной болью. Вот и получается, что владельцы либо на корню перепродают свои обветшалые и не очень уже пригодные к эксплуатации суда тем, кто желает рискнуть вступлением в такое сомнительное владение или готов сразу оплатить разборку по цене лома, либо попросту оставляют уже бывших рабочих лошадок космопорту для той же самой разборки за процент от реализации.

И если такое происходит с космическими кораблями, следовательно, полностью аналогичная судьба постигает и планетарную инфраструктуру: как административную, так и рабочую, как развлекательную, так и жилую. Медленно, но верно человеческое присутствие здесь близится к своему завершению. В душе интерес просто так прогуляться по припортовому городу борется с нежеланием тратить время на бесполезное занятие созерцания крепко подтаявшего и весьма опустевшего когда-то очень оживлённого пространства.

Во времена минувших дней в портовой администрации необходимо было пройти целые процедуры по регистрации прибытия и оформления заявки на погрузку, теперь достаточно простой информации с момента прибытия на орбиту, одновременно с запросом на посадку. Весьма своеобразная и ироничная выгода от катастрофического уменьшения грузопотока: нет совершенно никакого риска ошибиться и загрузить не тот корабль. С финансовой стороной проблем особых не было и ранее: кидалово на окраинах никогда не приветствовалось, к тому же практически все действующие лица известны похлеще рентгеновских снимков, несмотря на очень даже существенное количество населения.

Бывший капитан порта уже не сидит в своём кабинете, потому что первым на выход пошло как раз здание администрации, когда большинство сотрудников разбежалось кто куда по другим планетам и назначениям. Теперь этот пожилой человек совмещает административные функции с управлением спиртными напитками и едой, возглавив заодно и местный бар-ресторан и обосновавшись за стойкой. За которой и оформляет необходимые заявки и ведомости, не забывая при этом наливать весьма редким клиентам из местных и дублёным космосом гостям. И покормить людей тоже не забывает, как говорится: любой каприз за ваши деньги.

Хотя уже далеко не любой, ведь помещение заполнено едва ли вообще ощутимо: вполне можно уловить эхо от ведущихся за считанными столиками негромких разговоров. Строго говоря, и раньше далеко не всякий каприз можно было удовлетворить, ибо нравы у местных отнюдь не такие вольные, как у обитателей крупных миров. Но бывшая практически абсолютной заполняемость порта и огромные очереди желающих разных видов общения и развлечений свободных от вахт членов экипажей – практически гарантировали много больше стандартного набора обычно пресного захолустья.

Да, тогда практически каждый член экипажа старался по максимуму сократить срок планетарного пребывания на вахтах, в дело шли даже личные просьбы и одолжения, обещания и подкупы. Лишь бы порастрясти напряжённые вакуумом кости и стряхнуть пыль космических ветров. В переполненных развлекательных местах застолья и беседы, споры и пари, танцы и соревнования всех видов и мастей можно было ножом резать, причём с трудом. Здесь продавали всякую мелочёвку и покупали, временами поднимая ставки до торговли кораблями в идеальнейшем состоянии. Уходили из экипажей только для того, чтобы тут же наняться в другие. Или чтобы обосноваться на земле и пойти по совершенно другой рабочей дорожке. Влюблялись и расставались – или просто покупали себе компанию в строгом соответствии со своими желаниями, будь они явными или тайными.

Немало времени тратили и на прогулки по городу, потому что там развлечений было ещё больше, цены же ничем не отличались от портовых, потому что было рукой подать. Да и просто: так уж здесь заведено, что лишнего никто не попросит, но и не даст. Далеко не богатое существование подавляющей массы населения суровых краёв сделало равенство и взаимовыручку чуть ли не религиозным культом. Экскурсии на любой вкус, многочисленные музеи, разнообразные театры, даже экзотические зверинцы: таков самый распространённый набор для планетного времяпровождения. Не нужно думать, что если планета предназначается для добычи ресурсов, то люди откажутся увековечить – пусть и на считанные мгновения – эпизоды своего триумфа и свои надежды и мечты. Даже в очаровательно наивных формах местных рукоделий, которые расходились во все стороны бескрайней черноты за пределами атмосферы. И становится немного жаль, что сейчас уже не получится добыть ничего подобного даже для полки в собственной каюте на борту, так как из-за отсутствия спроса количество предложений совершенно закономерно упало в ноль.

С членами экипажа беседы нынче ведутся по радио. По большей части. Несмотря на то, что львиное большинство экипажа предпочитает давить свои койки на борту в свободное время, кое-кто всё же рискует выбраться под небо за компанию. К сожалению, практически все вернутся на корабль в подавленном и угнетённом состоянии духа и настроении. Просиживание штанов в почти пустом портовом баре, чтобы убивать время высасыванием одного спиртного напитка за другим, скудные разговоры по большей части ни о чём, прогулки по обезлюдевшему городу определённо не пойдут на пользу никому, в особенности тем, кто знал эту планету раньше. Возможно, серьёзно хотел рано или поздно осесть где-либо, но сейчас не рискнёт уволиться даже из самого последнего заблудшего экипажа. Потому что дело происходит именно здесь.

Возможно ли выпотрошить планету подчистую? Оказалось, что вполне возможно. Первыми всегда приходят огромные корпорации из центральных миров. Это естественно, ведь у них есть все возможности и средства для разведки всего и вся – вплоть, наверное, до мельчайших деталей и молекул. Это совершенно естественно, потому что только они располагают всеми возможностями и средствами для развёртывания всей необходимой инфраструктуры для многогранно разнообразной добычи всего и вся. И особенно радует их тот основополагающий факт, что планетарная добыча по сей день остаётся наиболее простой и наименее затратной из всех возможных способов ресурсодобычи. Благословенна будь гравитация. А если в комплекте идёт ещё и пригодный для дыхания воздух или наличие воды – конечно, желательны оба пункта сразу, – тогда прибыль будет максимальнейшей. Ни один капитал такого не упустит.

Но затраты со временем будут только расти вдоль и поперёк, что так же совершенно закономерно, поэтому корпорации никогда не заходят дальше пластов неглубокого залегания. Это после того, как с поверхности выскребут всё подчистую. И тогда сверхгиганты находят кого поменьше, чтобы продать разработки и остаться с наибольшим наваром. Или сдают в аренду, что практически ничем не хуже. За дело принимаются компании поменьше, иногда даже с периферии. Потом в ход идёт уже субаренда ещё более мелким игрокам – по мере углубления в разработке пластов, которая заканчивается с подходом к пластам глубокого залегания.

Эти разработки уже отдают расхлёбывать полным частникам, которые практически всегда представляют собой кооперативы местных старожилов, настолько свыкшихся с планетой, что абсолютно не хотят никуда и никогда уходить. И не против немного подзаработать, разумеется, при наличии таковой возможности, в особенности финансовой. У кого-то получается относительно разбогатеть, кто-то спускает даже не очень большие свои сбережения, но в целом по больнице, как говорится издревле, все остаются практически при своих. Разве что кооператоры имеют немногим больше своих же наёмных работников. Потому что разработки на последней стадии чрезвычайно сложны и затратны даже при весьма продвинутых технологиях и средствах, которые к этому самому моменту находятся уже в очень плачевном техническом состоянии. А сама среда обитания становится всё более и более токсичной и непригодной для повседневного существования.

В информационных и коммуникационных сетях даже окраинного захолустья можно найти древние тексты стародавних фантазий с давным-давно покинутой и забытой прародины. В детстве многие смеялись над странными рассказами о ещё более странных человеческих существах, которые молились машинам и заменяли части своих тел разнообразными механизмами, использовали практически рабский труд для добычи ресурсов из всех возможных источников, не считаясь с человеческими затратами и потерями, при этом опустошая миры в огромных количествах и оставляя после себя лишь горы камней и шлака. Став же взрослыми, насмешники всё чаще стали задаваться вопросом: в конечном итоге, какой из миров – вымышленный или реальный – оказался на самом деле хуже? Во многом, если не во всём, вопросом риторическим.

Обратный путь к кораблю. Неспешный путь, пусть вылет уже и скоро, но здесь больше не принято торопиться, а в космосе можно догнать и самого чёрта – как всегда. Скрип шагов по рассыпающемуся покрытию. Однажды звуки шагов прервутся навсегда. Когда планету окончательно выдоят досуха.

И останется только лишь ветер. И ветер-трава.

Эволюция насилия

Предупреждение: описанное ниже выполнялось на протяжении миллиардов лет бесчисленным количеством не просто пострадавших, а навсегда покинувших все абсолютно реальные и сугубо умозрительные горизонты и планы бытия, посему – не пытайтесь повторить это дома!

Чёрт бы побрал вот это вот всё! Всегда предполагается, что нужно начинать с самого начала и давать ответ на, пожалуй, самый главный вопрос: «Почему?», который чаще всего и остаётся без ответа. Иными словами, сперва задаётся довольно-таки простой вопрос, а потом от нулевой точки раскручиваются события в поисках вожделённого просветления. А сейчас выясняется, что всё далеко не так просто. Потому как вопрос в конечном итоге трансформируется в совершенно иной, гораздо более интересный и... намного более безответный. Итак, внимание, вопрос: «Почему люди не прекращают насилия в самых разнообразных формах друг над другом?», – теперь же стоит попробовать обратиться за ответом к самому началу, к самым первым установленным истокам. В полном соответствии с собственными же высказываниями минутной давности.

Начать придётся, очевидно, с тех самых пор, когда, по словам крупного учёного – таких на нашей планете много, буквально на любой вкус и цвет, справочников на упоминание всех не хватит, поэтому личными инициалами сей текст перегружен не будет, – на Земле появились первые признаки жизни, отличной от микроорганизмов. То есть, появилось нечто, что можно было рассмотреть даже без бинокля. Шутка, это уже был следующий уровень. Хочется выразить надежду, что читающие эти строки обладают недюжинным воображением (впрочем, иначе вряд ли вообще прикоснулись бы к этому пронзающему время путешествию вспять и заново) и запросто смогут представить себе цепь событий.

Говорят, тогда было довольно жарко, как ни странно, у человечества нет ни единого очевидца тех времён, а камни и им подобные подручные материалы молчат и говорят лишь то, что нужно садистам, которые над ними измываются в своих лабораториях годами напролёт. Таким образом, придётся подождать, пока какой-нибудь гений лет эдак сорока-пятидесяти (а может быть, и двадцати, кто их разберёт) не изобретёт на потеху всем машину времени, а также не появится какая-нибудь турфирма, которая начнёт устраивать экскурсии в далёкое прошлое для всех желающих. Чтобы скоротать такое неприятное ожидание, нужно пока принимать заявления учёных мужей и жен на веру, надежду и правду. Хотя как и чем ещё может обернуться эта машина времени... но это уже вопрос совершенно другого плана, вот тот самый план пусть его и разбирает.

Да, значит вот, снова на сцене те далёкие и жаркие денёчки: грелась какая-то доисторическая рептилия (или нечто весьма на неё похожее или смахивающее, как бы пошло это ни звучало) на ласковом припекающем солнышке на берегу тёплого безбрежного океана (доводилось такой океан видеть, наверное, совсем никому, потому что таковый попросту не существует, ха-ха) невдалеке от зарослей древних папоротников, как вдруг в поле её зрения попалось определённо живое, сидящее на одном из этих самых папоротников. Которое было весьма похоже на саранчу: крайне зловредное насекомое, если серьёзно вникнуть в суть. И у объекта нашего внимания по отношению к этой «саранче» нежданно-негаданно появилось странное чувство, желание, да будет позволено так выразиться. Ха! Любой нормальный человек наверняка бы подумал, что рептилия решила подползти, представиться и завести полезное знакомство, не так ли?! Ага, карман нужно держать не просто шире, а всяко ширее! Животная просто решила подзакусить! Ударом могучего хвоста рептилия сшибла свой обед на землю (особо стоит отметить, что согласия на такое применение у «саранчи» никто спросить так и не удосужился) и быстро-быстро его съела. Именно так – и ни граммом и кусочком иначе!

Таков был первейший акт насилия одного существа над другим. Впрочем, рептилия недолго наслаждалась жратвой и безнаказанностью. Уделив всё внимание объекту своей охоты и вдумчивому пережёвыванию пищи на первой скорости на благо всему рептилоидному сообществу, она совершенно забыла о том, что порядочной рептилии в годах не стоит далеко отползать от воды, куда можно нырнуть в случае угрозы для собственной жизни. А вот кое-кто другой об этом не забыл. Парящий высоко в небе пра-пра-пра (далее продолжать не имеет смысла в целях экономии печатного пространства, и так понятно, конечно, что это было очень давно) дедушка орла, который всю свою сознательную тогдашнюю жизнь провёл, пуская слюнки от мечты попробовать эту самую рептилию на вкус (и до того самого дня не сильно преуспевший в удовлетворении своего самого сокровенного желания), камнем ринулся из сияющего голубизной неба на свою жертву, которая последние секунды своей жизни провела в грустных раздумьях о скоротечности приятных ощущений.

Орёл (да позволено будет называть его именно так, хотя это был совсем не орёл) оказался существом весьма и весьма осмотрительным. Здраво рассудив, что густые заросли папоротников таят в себе неизвестную и скрытую угрозу, он вместе с рептилией в когтях мгновенно взмыл в небо, решив спокойно отобедать там, где ему точно никто не помешает. И он был на все сто процентов прав! На него пытались наброситься из глущобы. Кто-то большой и, кажется, весьма опасный и голодный.

Этот очередной голодающий, разумеется, промахнулся и со всего своего прыжка шлёпнулся в воду, которая оказалась не так уж для него и далёкой, в отличие от злополучной ящерики. Несчастный, он совершенно не подозревал того, что огромный океан переполняют огромные количества таких же весьмаголодных, как и он, и не менее опасных огромных существ. Как следствие, на него тут же набросились.

И пошло-поехало! Да, тот день коренным образом переломил ход истории, внеся во взаимоотношения плавающих, ходячих, ползающих, летучих и других извивающихся существ новый фактор насилия (лучше подстраховаться на всякий случай, если предыдущие факторы были упущены из виду или попросту неизвестны по сию) одного вида над другим. Правда, тогда это было всего лишь банальным стремлением вкусно поесть, причём исхитриться провернуть трапезу таким образом, чтобы самому не стать едой для кого-нибудь другого. Ну да не страшно, времени у всех впереди было чрезвычайно много!

Колесо времени продолжало крутиться, попутно наблюдая, как его творения совершенствовали методы охоты друг на друга, как время от времени кооперировались, чтобы всё-таки изловить непомерно хитрый обед, который твёрдо желал остаться несъеденным, для чего постоянно изыскивал новые способы и изобретал немыслимые нам в простоте наших дней хитрости, приводящие в бешенство всё новые и новые полчища голодающих. И всё было бы хорошо (ну, по крайней мере, «статус-кво» так и остался бы без изменений на невесть сколько дикембриев), не случись одним прекрасным днём юрского периода одному хвостатому ящеру обидеться на другого, ничуть не менее хвостатого ящера за то, что последний утаил от справедливого дележа (не в благотворительных целях, разумеется) часть совместной добычи. Истец тут же выразил свой протест по оному факту, получил в ответ сердитое рычание нежелающего оправдываться перед ним – и уж тем более делиться – сотоварища. Что же оставалось ему? Правильно, тут даже три попытки угадать не потребуются. Обиженка набросился на экс-союзника, дабы проучить его раз и навсегда. Впоследствии мудрецы назовут такое явление междоусобицей. Ящерам было недосуг вступать в философские размышления по поводу присвоения названий тому или иному событию, они просто поступали так, как считали нужным. Но стороннему наблюдателю стало кристально ясно, что у насилия появилось новое воплощение.

Для того, чтобы полку этих самых воплощений прибыло, потребовалось изрядное количество времени. Не слишком обременявшие себя размышлениями ящеры стали уже историей, успев благополучно вымереть от всеобщего оледенения (так и не был воспет Прометей среди них, достаточное количество шерсти на одеяла тоже завезти оказалось некому), на нашу матушку-Землю вновь вернулись тёплые и приятные времена, снова зачирикали птички, забегала разнообразная живность, продолжая попутно закусывать тем, что удавалось изловить, а на деревьях появились те, кому историей суждено было стать в относительно недалёком будущем первыми людьми или им подобными, о разнице между которыми спорить будут ещё очень долго, зачастую не забывая помянуть при этом и противную в споре сторону. Что ж, не так уж и сложно догадаться, о ком пойдёт речь: то были обезьяны. Или кто-то, очень на них смахивающий, что совсем не удивляет, поскольку немало таких особей встречается и по сей день даже в весьма фешенебельных жилых и офисных зданиях. Повсеместно.

О, если бы уже тогда существовали десять заповедей! Никогда не возжелал бы один мрачный в меру абизян подруги своего собрата! Не стоит долго задерживаться на этом печальном эпизоде, просто вкратце нужно отметить, что у насилия появилась новая ипостась – убийство во имя ревности и соперничества. Наиболее же расстраивающим стало то, что никто не вздумал осудить подобные действия, никто не догадался наложить запрет на насилие. Печальный итог, как логический вывод (хотя вряд ли имеет какой-либо смысл ручаться за существование понятия логики на данном этапе развития жизни на маленьком шарике в бескрайнем космосе): всё не запрещённое – разрешено. Начали культивироваться разнообразные формы насилия, причём число их стало расти с угрожающей быстротой. Но всё это ещё можно было остановить, пресечь практически на самом своём корню! Увы и ах.

Впрочем, однозначно осуждать существа, населявшие планету в те времена, было бы слишком поспешным шагом. Они, к примеру, обладали таким понятием, как право сильнейшего. То есть, если кто был в состоянии доказать своими боевыми искусствами, что может победить, то по полному праву получал все лавры и полагающиеся к оным вкусности во всех смыслах. И нечего было обвинять своего противника за собственные жестокие заблуждения. Целиком и полностью вина того, кто хотел съесть, убить, искалечить и так далее, а всё подобное в ещё более неприглядном виде вернулось к просчитавшемуся, потому как на поверку оказался более слабым. Итак, теперь открывается страница момента, когда эскалация насилия приобрела довольно оформившийся вид и практически остановилась, ибо изобретать новые пути и выдумывать новые изуверства тогдашним обитателям стало уже не под силу. Требовался новый катализатор. И он не заставил себя долго ждать.

Натуралист по имени Чарлз Дарвин выдвинул гипотезу о происхождении видов, причём умудрился поставить вопрос таким образом, что эту самую гипотезу не только не поставили под сомнение, но и развили в полноценную теорию, опосля же ещё и доказали с помощью разнообразнейших технологий нашей современности минус энное количество десятилетий. Так что же говорил сей столп мира учёного? Самым простым описанием будет представить себе, как всё происходило на самом деле.

Убелённый сединами абизян сидел на ветке своего любимого дерева, а так как он действительно был чрезвычайно сильным, то покушение на его дерево было сопряжено с весьма ощутимым последствиями риском. Ну и сидел бы он на этом самом дереве! Чего ему не хватало для полноты картины и счастья? Еды вдоволь, самки тоже так и липнут, невзирая на его преклонный возраст, почёт и уважение окружающих, награды там, грамоты, в том числе и верительные. Так нет же, глодало его чувство неудовлетворённости тем, что жизнь его, как ему тогда казалось, проходила без толку, эдакий кризис его обезьяньего возраста. Славы ему захотелось, внести свой вклад в историю, оставить свой след на песке вечности! Хотя следов он оставил как бы уже и без того немало: и в самках, и на самцах помельче и посубтильнее. Долго ли, коротко ли: он таки преуспел наследить, спятив на старости лет и начав потихоньку трудиться и делать разные мелкие полезные штучки. Сперва остальные сородичи глядели на него весьма недоумённо, – мол, а не пора ли нам, товарищи? – но потом с какого-то кондачка решили, что им тоже стоит поучаствовать в новой глобальной забаве от тоски и скуки. Так началась эра превращения животных в людей. Они захватили сырые и неудобные пещеры, променяв на них очаровательные леса и деревья. Это был первый из довольно важных шагов: в конце концов, дождь больше не надоедал, а всякий гнус сразу лишался своего ландшафтного прикрытия. Не нужно переключаться, это только начало!

Дальше – больше! Абизяны стали ломать скалы, делать мелкие каменные режики, чтобы вернее пускать дерево на дрова, начали делать дубины, научились выделять из своей среды тех, кто был в состоянии их возглавить, кстати, сии мажорные личности уже тогда чаще всего своих же избирателей и обманывали, но сейчас речь не должна отклоняться от намеченных целей. Кучу разных вещей напридумывали! Если бы они тогда могли выражать свои мысли как Цицерон, то стопудово бы сказали, что они овладели культурой общественных отношений на начальной стадии, а также положили начало технологическому прогрессу. Тем не менее, в фокусе интереса будет не совсем это. Умственно одарённые персоны присутствовали во все времена, так уж сложилось на бескрайних просторах бытия! Достаточно вспомнить хотя бы того же древнего «орла» из первого акта описываемой сию трагикомедии. Значит, вот что: один из первобытных людей не был исключением из умственного правила, следовательно, однажды сделал вполне правильный вывод, что отныне сила перестала быть основным аргументом в споре или же в драке. И доказал своё же собственное предположение, крепко тюкнув дубиной по затылку своего же соплеменника тёмной ночкой на узенькой тропинке. За что? Да какая разница? Сработал ещё один основополагающий принцип «кто первым надел халат – тот и доктор»: несчастный тюкнутый тут же мирно или не очень испустил дух, несмотря на то, что был гораздо сильнее преисполненного гордости обезьяньего гения.

Сила отступила на второй план, уступив по значимости место вооружению и его качеству. Вскоре сила совсем упадёт в явные аутсайдеры, пропустив вперёд такие понятия как сообразительность, скорость, изворотливость, ыподлость, глупость, вероломство. Да и вообще понятие силы станет просто мерилом. Нечто навроде школьной эпохи: «качество плюс вооружение равно относительной силе». Что и требовалось доказать. Сейчас нужно сделать тяжкий вздох для пущего драматического эффекту. Эх! И вернуться к экскурсу.

Значит, тот самый гений, абсолютно правильно оценив причины отрупения своего сородича, самолично проверив на практике узловатый и шишковатый крупный кусок дерева в качестве ударного инструмента, решил заполучить в свои руки конкретную власть и пачку бонусов. Он пришёл к своему королю (царьку, властелину или ещё как – идентично) и раскрыл ему секрет будущего тотального господства. Вот бы всегда зло пресекалось на корню, ан нет! Обезьяний король, тут же сделав приблизительные умственные подсчёты и изрисовав ближайшую стену подсчётами явными в виде бегающих за мамонтами и саблезубыми, наградил своего гения, выделив ему часть племени в полное распоряжение, сам же принялся наводить новый порядок в своих владениях с помощью умопомрачительного – в самом буквальном смысле слова – магического изобретения.

Жуткие, должно быть, царили тогда времена. Достаточно только представить, как в холоде ночей, под покровом абсолютной темноты стаи по-прежнему обезьян (или же первых людей) крались к пещерам своего тактического противника, дабы крепко проучить (если безо всяких экивоков – попросту выпустить противнику кишки с помощью каменного ножа, предварительно уработав его тяжестью по тыкве) за какую-то более раннюю личную обиду, либо с целью захвата новой территории, либо... да по любой иной причине: например, плюнули в вечный костер племени. Страх и ужас! От представления такой картины – мороз по коже гарантирован даже не особо впечатлительным личностям. Самым неприятным же – равно как и наиболее важным – оказалось то, что изобретение не удалось монополизировать. Оно стало общественным достоянием. И, соответственно, гнусности с применением насилия творились повсеместно. Этим фундамент будущего был заложен окончательно и бесповоротно.

Но жизнь продолжалась, по-другому она попросту не умеет. Как это происходит всегда, лето сменяло весну, само было сменяемо осенью и так далее. Развитие отношений в совершенствующемся роде человеческом приводило к появлению всё новых и новых причин для применения насилия; вместе с тем, развитие средств, заменяющих природную силу, тоже весьма и весьма способствовало распространению насилия как окончательного и неоспоримого аргумента. Вместе с тем даже такой расклад не являлся удовлетворительным. Поумневшие люди стали всё чаще задумываться о том, как избежать опасности насилия над собой. Они до посинения обсуждали это в кругу тех, кто считался умнейшими, пока сама природа не подсказала им ответ. Как-то раз кто-то попытался поймать змею – вполне безобидную на вид, – а так как у змеи желание закончить свою жизнь в ближайшее время в чьём-либо желудке отсутствовало напрочь, то она просто с максимально возможной быстротой заползла в нору и была такова. Так люди поняли, что существует укрытие.

О, убежище! Какое прекрасное ощущение, когда от чувства близости смертельной опасности мгновенно переходится к эйфории полнейшего спокойствия и образуется время и возможность от всей души посмеяться и позлорадствовать над своим врагом, который остался безжалостно обставленным! Со временем люди придумали подвижные убежища, дабы не прекращать нападения на ворогов, не подвергая любимых себя опасности, но до этого было ещё довольно далеко.

Что ж, на этом моменте можно подвести некоторые итоги. Все основные компоненты по применению насилия сформировались ещё в далёком прошлом, когда люди охотились на мамонтов, а на досуге от нечего делать рисовали на скалах. Тех же самых отохоченных мамонтов, если же случалось наоборот, то мамонты не рисовали ничего. Непривычные текущему разумению были времена, впрочем, что и когда вообще не является странным – даже во дне сегодняшнем?! Ладно, не стоит отвлекаться. В дальнейшем все эти самые основные компоненты только совершенствовались, видоизменялись, но нового ничего так и не было придумано и изобретено.

Не нравилось бегать за противником с дубиной – человек научился кидать булыжники с поразительной меткостью, в качестве самостоятельного упражнения рекомендовалось научиться кидать булыжники по звуку; когда ему надоело бросать каменюги в отчаянно улепётывающего врага – предок придумал пращу, потом лук и стрелы, которые обладали ещё большей дальнобойностью, потом настал черед пищалей, мушкетов, ружей. Параллельно начал проявляться такой фактор, как желание посмотреть, сколько народу можно угробить за один заход: появились катапульты, пушки, ракеты различной убойной силы и дальности. Захотелось человеку диктовать другим свои условия в других стихиях – появились военные корабли и самолёты. Развивалась также и оборона: от переносных щитов до тактических перехватов, от спасающих от каменюг бочек – до сверхпрочной брони. Вряд ли нужны ещё какие примеры, когда и так всё понятно.

Стремительный взлёт научно-технического прогресса в двадцатом веке привёл к появлению самых смертоносных приспособлений, которые могли уничтожить всё человечество за несколько часов. Всех этих злобных и забавных человечков, вплоть до самого наипоследнейшего. Кроме того, заполучен был и доступ в космическое пространство. Куда человек незамедлительно и понёс своё оружие и свою идеологию нескончаемого цикла насилия.

Заключение: хочется надеяться, что изначальное предупреждение было воспринято читателями этого текста крайне серьёзно, и дома так и остались в наличии – в целости и сохранности. Мало ли...

Хранитель жизни

Ранним утром на берегу моря, у воды, когда солнце ещё не успело толком вознестись в небо повыше, царит совершенно непривычная для таких мест тишина. Лёгкий плеск продолжающих спать волн можно не брать в расчёт. Это способствует небольшой прогулке перед сном, которым имеет смысл завершить долгую ночную вахту, чтобы спустя минувшие в делах насущных и иных мирах снов часы вновь на неё заступить. Покой и умиротворённость нового дня зачастую воспринимаются как награда за нелёгкий и нескончаемый труд в непроглядной тьме ночи.

В яростный, злобный крик надсмотрщика с очередным бешеным порывом ветра прокралось чувство тревоги, страха, неуверенности. Гребцы сразу прочувствовали весь сонм призраков кружащей вокруг смерти, леденящий душу липкий страх мгновенно передался им, как никогда стали едиными движения в таком же едином порыве – выжить. Во что бы то ни стало выжить. Ведь совсем недавно стояла полная тишь да гладь, ничто в море с утра не предвещало такой страшной бури, которая получасом ранее обрушилась на видавшую много лучшие годы маленькую галеру. Всё небо затянуто тучами, хлещет проливной дождь, обезумевший ветер играет корабликом как легчайшим пёрышком самой мелкой птахи, как будто древняя посудина совсем ничего не весит.

Команда галеры – низшие рабы и их высокородные хозяева, ранее разделённые пропастью своих разнообразнейших статусов, – теперь превратилась в единое целое, ими всеми движет великий и непререкаемый инстинкт самосохранения, они не хотят позволить природе погубить их. Темнота окружила галеру со всех сторон, не видно ни малейшего ориентира на многие километры вокруг, только очередями из темноты разевают развёрстые пасти взметнувшиеся волны, перекатываются через палубу, стараются утянуть кого-нибудь в свои бездонные пучины. Корабль летает с волны на волну, проваливается в пропасти, вот только вместо стен над ним нависают тонны воды, в любую минуту могущие накрыть ничтожный кусок дерева, накрыть раз и навсегда.

Судёнышко даёт отчаянный крен, трещит по всем швам деревянная обшивка, ломаются вёсла, руки гребцов окрашиваются в алые цвета крови, до живого содрана кожа от усилий удержать непослушные куски обработанного дерева, чтобы придать галере направление, на котором она вырвется из водного плена, уйдёт от очередной угрозы. Налетевший новый порыв ветра приносит с собой и новую волну, она гораздо больше и круче всех своих предшественниц. Отчаянный крик, мольба о помощи, кому-то не повезло, тёмно-зелёная мутная вода заполучила в свои непроглядные просторы очередного злосчастного пленника, белые барашки пены станут которому вечным и единственным надгробием.

Неизвестно, куда продолжать движение: да, земля находится где-то неподалёку, совсем рядом, только темнота тщательно укрывает её от глаз борющихся за свою жизнь существ, которые прилагают последние усилия, собирают всю оставшуюся волю для продолжения борьбы, когда уже кажется, что выхода из тупика нет и не будет. Уже не щёлкают бичи надсмотрщиков, они сами сменяют на вёслах самых выбившихся из сил гребцов. Выжить, пристать к берегу, снова почувствовать под ногами твёрдую почву. Отчаяние, безнадёжность, ничтожные букашки слишком слабы, победу могучей стихии невозможно поставить под какое бы то ни было сомнение.

Радостный крик вперёдсмотрящего придаёт всем новых, невесть откуда взявшихся сил, с новой энергией терпящие бедствие налегают на вёсла, а ведь уже почти готовы были отступить, отдавшись буре на растерзание, уже были готовы взглянуть в глаза последним своим видениям.

– Маяк! – продолжает кричать вперёдсмотрящий. – Впереди маяк, он уже совсем близко!

Рёв ветра перекрывает радостная песня, исполняемая всеми членами команды, вёсла необычайно синхронно взметаются вверх и вновь уходят под воду, галера стремительно берёт прямой курс на маяк, она пронзает насквозь волны, уже не страшна буря, её как будто не стало, маяк светит своим огнём, прокладывает дорогу в прекрасный мир, он возвращает к жизни. Огонь маяка несёт тепло одним своим существованием, он несёт уверенность и счастье. Сквозь тучи и темень он освещает правильный путь, путь домой. Поэтому гремит и несётся над бушующими волнами песня радости и жизни.

*****

Лишь только тихие шорохи, перемежаемые лёгким потрескиванием, доносятся из динамиков связи. И ничего больше, ни единого звука. Лица двух членов экипажа в креслах перед экранами напрочь лишены проявления каких-либо чувств, на них написана только полнейшая усталость и безнадёжность. Уже который день они вот так сидят здесь, надеясь на чудо, которое вернёт их домой из холодного пространства космоса. Авария, пробоина в районе навигационного отсека, вышло из строя всё навигационное оборудование. Космонавты не могут запомнить наизусть все карты звёздного своего окружения: горящие точки за пределами корабля не могут ничем помочь, их много, но они не дадут возможности определить, где именно оказался корабль.

Может быть, это был простой камешек, осколочек вещества, странствующий по Вселенной после какой-нибудь планетарной или даже системной катастрофы? Иногда точное знание, если даже таковое имеется, оказывается попросту бесполезным, два живых существа, бросившие вызов холоду и молчанию, теперь просто ожидают, когда всё для них закончится, где оборвутся нити их жизней. Им грозит смерть от голода и жажды, корабль вскоре превратится в обломок прошлого, который станет новым галактическим странником без цели и намерений, увлекаемый по своей раз и навсегда предопределённой силами мироздания траектории.

Редкие переглядывания, слегка отрицательное покачивание головами. Слова не нужны, всё предельно ясно и без них. К отчаянию примешивается недоумение: такое же никогда не случается, это же простейший перелёт с одной базы на другую, такое дело вполне можно доверить рядовому студенту первого курса абсолютно любого из нынешних институтов. Курс рассчитывает программа-штурман, она же и управляет кораблём, ведёт его от одной точки к другой, от одного космического объекта к другому. Посадка благодаря полнейшей автоматике стала проста до невозможности. Вероятность такого неожиданного сюрприза, как случился здесь и сейчас, не просто мала, а исчезающе ничтожна. Кто бы мог подумать, что всё должно закончиться именно таким неприглядным образом? Горькое и вместе с тем непреложное напоминание о том, что безопасность должна быть безопасной, и в вопросе которой вероятностям нет и быть не может даже самого укромного уголка.

Куда лететь, каков правильный курс? Сейчас все направления стали равнозначными, повсюду только звёзды и чёрная краска пространства. Рука командира неуверенно ложится на консоль управления и тут же опускается вновь: разницы нет и не будет никакой, есть полное понимание этого ужасного факта, второй пилот неопределённо пожимает плечами, мол, какой смысл? Остаётся только ждать, ждать и надеяться на чудо.

Память исколота попытками вспомнить расположение звёзд, их относительное движение, начальный курс и потенциальный снос в результате рассинхронизации корректирующих импульсов, сейчас астропланшет стал самой обыкновенной и ненужной красивой игрушкой с заброшенной с детства полки – таким же бывает и глобус, если не знать, что и где на нём нанесено. Безвольный взмах руки, на память приходят кадры старинных фильмов, голос полицейского предельно вежливо оповещает бандита о том, что сопротивление бесполезно. Полностью аналогично тому безмолвие связи. Сейчас с пилотами говорит космос. Говорит парадоксально красноречивым молчанием.

Одна из звёзд мигает, постоянно меняя свой цвет. Глаза отказываются верить в нежданное явление, приписывая это галлюцинации. Долетались. Звезда, тем не менее, по-прежнему мигает, равномерные вспышки чередующегося красного, белого и жёлтого цветов в строго повторяющейся последовательности. Улыбка озаряет лицо второго пилота, он ободряюще сжимает плечо командира. Это же астромаяк, маяк автономного пилотирования, спаситель заблудившихся космолётчиков! Второй пилот вглядывается в мигание невесть откуда взявшегося звёздного друга, который пришёл на помощь в самый трудный, самый чёрный, самый отчаянный момент их жизни. Считывание информации единого кода навигации происходит уже на полном автомате тренированного годами практики разума.

Радость наполняет резко взметнувшиеся голоса в кабине, руки привычно колдуют над планшетом, совмещая карту неба, хранящуюся в памяти машины с тем, что видно на экране обзора. При таком раскладе можно посадить корабль даже без двигателей, и это не совсем такая уж и шутка.

Повседневные команды, уверенные размеренные движения, корабль меняет траекторию, ложится на курс сближения и посадки. Вот и вернулись домой. Сверкают глаза, в них отражается свет дружелюбного маяка, путеводителя судеб и жизней. А быть может, и не только.

Три света маяка, мерцающие ровным, неугасимым свечением, три цвета жизни, его путеводные ниточки: вера, надежда, любовь.

Надежда вела пилотов, она давала им стимул к жизни, стимул к продолжению поиска выхода из казавшейся безвыходной ситуации, она сулила радость возвращения домой. Вера, что они не пропадут на просторах – известных и неизведанных, – рука неодушевлённого помощника всегда протянется к ним, спасёт от бед и катастроф. Любовь к родным и близким, которые переживают за них, затерянных в бескрайних просторах и кажущихся такими далёкими, к встречающим с распростёртыми объятиями космических странников: именно благодаря семьям и друзьям они вернулись, ради такого окружения стоило бороться за свою жизнь, за своё возвращение.

Вот корабль закончил торможение, вскоре он уже будет сидеть в посадочном ангаре, пилоты будут дома. Вопреки грозному и страшному космосу, вопреки его воле они вернулись, они нашли единственно верный путь домой.

Но первым делом, когда они ступят на твёрдую поверхность гостеприимной базы, они посмотрят высоко в чёрное небо, где одинокий маяк равномерно посылает в окружающий мир три сигнала, три чередующихся цвета.

Маяк, который ведёт сквозь мрак, который, как и встарь, в древние времена, через пространство и время несёт собой неугасимый огонь жизни, передавая его душам, освещая самый радостный и самый желанный путь.

Равномерное мигание на миг будет заслонено силуэтом корабля, на поручень, за который держатся техники, обслуживающие маяк, ляжет ещё одна роза, ещё один корабль спасён от верной гибели.

Он снова останется один в вечном холоде, но его светлое огненное сердце согреет мысль о том, что он нужен сейчас – и будет нужен всегда. В благодарность он отсалютует всеми своими цветами сразу и снова вернётся к своим бесконечным обязанностям.