Лабиринт Ночи

Глава 1

Вы когда-нибудь бывали на Марсе? Конечно, нет. Вы, верно, думаете, что жизнь здесь — чёртова экономическая стратегия в сеттинге научной фантастики. «Иди туда, куда не ступала нога человека». Вокруг красный песок, поселения под прозрачными куполами. Счастливые люди в белых скафандрах.

Херня всё это, скажу я вам.

Вот первое разочарование. Люди не живут под куполом. Мы ютимся в маленьких комнатках в пяти метрах от поверхности планеты, где толща грунта защищает от излучения. Места там не больше, чем в ракете, на которой вы прилетели. Солнца вы больше не увидите. Ну разве что вас выпустят наружу. И нет, просто так из города не выйдешь. Прогулка по Марсу — привилегия.

Привилегия, которой я бы с радостью поделилась, будь у меня возможность. Потому что то, что вы сейчас услышите, должно отвратить вас от посещения Марса. То, что я расскажу, должно стать концом экспансии в этой части солнечной системы. И заставить вас в ужасе отворачиваться от неба, когда в нём сияет красная звезда.

О нет, вы не подумайте, перед вами не нео-луддитка, что требует остаться на Земле и не лезть выше тропосферы.

Но от Марса держитесь подальше.

Подальше, подальше…

Чёрт, мысли путаются. Я бы предпочла писать по старинке, в текстовом документе, но у меня нет компьютера. А нейроимплант фиксирует всё, что приходит мне в голову.

Держитесь подальше. Не прилетайте. Никогда.

Вот второе разочарование — небо не красное. Оно голубое, совсем как на Земле. Но ветер здесь дует сильнее горных бурь. Он холоднее шторма в Ледовитом Океане и кошмарнее завываний на Озере Скелетов.

Марс сухой. Безжизненный. Но эти безжизненность и пустота не идут ни в какое сравнение с тем, что я увидела в Лабиринте Ночи, который таиться в глубинах Марса.

Я прилетела сюда колонисткой. Как и многие, убежала на самый дальний человеческий форпост. Земля превратилась в сплошной цифровой ГУЛАГ. Ни тайн, ни секретов. Что бы ни подумал, что бы ни сделал, тебя найдут по цифровому следу. Человек стал машиной, а машина — человеком.

Но Марс, Марс — это свобода.

Не могу собраться с мыслями…

Это всё оно, оно не даёт мне сосредоточиться. Оно в моём сознании, грызёт мозг как жук-короед…

Рейнджеры рассказывали разное. О циклопических костях в кратере Эберсвальде. О тенях несуществующих пирамид на равнине Исиды. Люди шептались о пугающем эхо в Лабиринте Ночи и о криках, что раздавались словно изнутри планеты.

Я отнеслась к этому со скептическим пониманием. В конце концов, люди в марсианской колонии — социальная группа, сообщество и, с недавних пор, прото-этнос. Свой язык, своя культура. Свои легенды и свои страшилки в неверном свете энергосберегающих ламп.

И запреты, куда же без них. Их обрушивали на новоприбывших как средневековые табу — нельзя приближаться к Олимпу. Нельзя вставать в тень невидимых пирамид Офир Хазмы. Если слышишь крик о помощи из черноты Лабиринта Ночи, не подавай руки и не играй в спасателя. Иначе произойдёт то, что невозможно описать и вообразить.

Сколько же прошло времени? Мой нейроимплант барахлит. Как давно я здесь… Земной день? Марсианский сол? Неделя? Месяц? Всю жизнь?

Конечно, я не собиралась нарушать табу. Ни один человек в здравом уме и близко не подойдёт к Олимпу — мёртвому вулкану на нагорье Тарсис. И если уж ты стал свидетелем необъяснимого явления, то к чему рисковать? Что касалось криков о помощи, то по одному колонисты в каньоны не ходили.

Опять эти крики из глубины. Чуждые звуки, каждая волна которых омерзительна человеческому уху.

Я приняла решение уважать суеверия, какими бы они ни были. Лишь высказала желание снарядить вылазку, если не к самому Лабиринту Ночи, то хотя бы к каньонам Офир Хазмы, что простирались на триста километров к востоку от горы Олимп. Ведь на них, как я поняла, запрет не распространялся.

— Мы-то не против, — сказал Анджей Ким, неофициальный глава поселения, — но жители Чан Ю этого не позволят.

Это было странно, ведь всё, что лежало за пределами марсианских городов, относилось к закону о нейтральных водах. На них не распространялось право собственности. Ни частной, ни корпоративной, ни, упаси боже, государственной.

— Так-то оно так, — ответил Анджей. — Но Земля далеко, а Чан Ю в сотне километров. И, — он помолчал, — они как-то наладили поставку огнестрела.

Иными словами, подытожил Анджей, у каждого из трёх поселений, двух корпоративных и одного государственного, Чан Ю, было что скрывать от земного начальства, общественности, порабощённой цифровизацией, и друг от друга. Никто не лез в чужие дела. И если Чаньцы решили, что к Офир Хазме нельзя приближаться, то так тому и быть.

Впрочем, меня терзало любопытство. Я человек не военный, в космонавтику попала через гражданскую авиацию. Но я привыкла повиноваться приказам. И дело тут не в отказе от личности (значение которой переоценено), а в том, что ты никогда не знаешь общей картины. И, даже если понимаешь, как лучше, ты можешь недооценить интуицию вышестоящих властей.

Но Анджей Ким не был мне начальником. А жители Чан Ю не были товарищами по центру управлениями полётов.

Я не планировала нарушать покой соседей или провоцировать конфликт среди марсианской пыли. Моей целью было лишь добраться до Лабиринта Ночи.

Было ли это придурью — внезапным интуитивным порывом? Когда сознание зацикливается и не успокаивается, пока не получит желаемое? Или же, ступив на поверхность Марса, я была обречена спуститься в Лабиринт?

Я чувствую, я чувствую, что оно здесь. Внизу, сверху, внутри, снаружи, справа, слева. И в тех направлениях пространства, для которых нет слов в языке трёхмерных созданий.

Как бы в марсианском городе не уважали личное пространство, в маленькой коммуне невозможно хранить секреты. Меня отговаривали, запугивали. А однажды вечером я обнаружила себя зажатой в узком коридоре с электрошокером у горла. Попытки отбиться были тщетны.

— Люди пропадают на Марсе, Ирма. То один, то другой. Кто-то заблудится в буре, кто-то сорвётся в бездну, изучая кратеры. И до ближайшего следователя четыреста миллионов километров.

Не буду скрывать, я впервые испугалась за свою жизнь. Живя на Земле, я привыкла, что всевидящее око коллективного разума лишило приватности не только простых обывателей, но и преступников. Здесь же, в полугоде полёта от Земли, воцарился Дикий Запад — территория беззакония.

— Так что будь осторожна, нарушая правила, — прошипел Анджей, убирая шокер и сменяя выражения лица словно маску.

— Буду, — сказала я, — но и ты оглядывайся.

Думаю, он распознал мой блеф. Годами мои жизнь и карьера зависели от умения не влезать в конфликты и не проявлять агрессию, что сделало меня абсолютно беззащитной.

...Возможность попасть в Офир Хазму представилась в середине месяца Карка по марсианскому календарю.

Надо выбираться. Плевать на Анджея и его клику. Плевать на Чаньцев. Мне нужно наружу, прочь из липких тоннелей, что изучают пришельцев мириадами чуждых глаз.

Мне приказали добраться до Лабиринта Ночи и найти пропавшего следопыта. Но бросить его там, если он нарушил запрет и подобрался слишком близко. Я попросила дать напарника, но Анджей Ким лишь развёл руками, мол, нехватка людей. Чушь и ложь.

Я потратила половину сола, марсианского дня, чтобы добраться до места, где бедолага в последний раз выходил на связь. Дрон-поисковик на солнечном парусе проработал лишь три часа и после рухнул мёртвой птицей в каньон, поэтому ещё сол я прочёсывала территорию вручную.

Я отдохнула в марсоходе и вновь отправилась на поиски. Темнело, и в голубом небе загорелись жуткие колючие звезды.

Стоило признать, что миссия по спасению провалилась. Если только пропавший не притащил мобильную оранжерею, он мёртв. Семидесятый погибший. И сороковой исчезнувший в красных песках.

Солнце медленно уходило за горизонт, и Олимп отбрасывал длинную тень. Я стояла недалеко от «входа» в каньон — места, где ветер выбил в породе циклопические ступени.

Каким бы сильным ни было желание посмотреть на загадочное и запретное место, у меня кончались запасы воды. В светлое время я могла бы увидеть белый силуэт скафандра, но ночью поиск становился невозможным.

Я передала запрос на признание следопыта пропавшим без вести и уже была готова повернуть назад, когда услышала несущийся откуда-то неподалёку крик.

Это был истошный вопль о помощи, когда человек от боли теряет рассудок. Я замотала головой, пытаясь увидеть зовущего, но скафандр закрывал мне половину обзора.

Бросить поиски можно. Бросить умирающего — нельзя.

Я вновь и вновь пыталась понять, где кричит человек, а в это время на Тарсис опустилась чёрная марсианская ночь. Ещё раз осмотрев территорию вокруг спуска, я пришла к выводу, что пропавший соскользнул со ступеней и лежит метрах в ста внизу.

Я отладила мощный бело-лунный фонарь на шлеме, вбила в край каньона страховку и стала спускаться, надеясь, что хватит длины троса.

Чёрные стены сомкнулись над головой, а я всё спускалась и спускалась.

Крики становились громче и, в тоже время, они меняли направление. Будто следопыт, потерявший рассудок, уползал дальше вниз.

Через десять минут я уже искренне хотела, чтобы он замолчал, чтобы с чистой совестью повернуть назад.

Краем глаза я заметила движение и вздрогнула всем телом.

Это были колонисты, бравые космонавты из города Чан Ю. Луч фонаря выхватил их нелепые фигуры в белоснежных скафандрах. Они стояли на краю каньона, сложив руки в странном жесте. Я попыталась пробиться на их радиоволну, но не уловила ничего кроме помех и едва слышного мычания.

Что это за религиозный культ? Что за извращённый богомерзкий обряд они совершали? Меня осенило — человек, поиски которого я так необдуманно вела, был жертвой, а каньон — культовым местом.

Я замерла и выключила фонарь. Мычание стало громче.

Чёртовы сектанты и их обряды. Я попыталась вернуться назад, но белоснежные скафандры выстроились в ряд. Трое сжимали контрабандные пистолеты. Даже если это не огнестрел, а травмат, достаточно было слегка задеть шлем или рукав, чтобы обречь меня на гибель.

— Что вам нужно? — спросила я.

Тишина. Не поняли вопроса? Или не услышали?

В это мгновение по каньону пронёсся крик столь отчаянный, что я содрогнулась всем своим естеством. Шеренга сектантов попятилась назад. Крик становился громче и менее похожим на человеческий. Он был то слишком высоким, то слишком низким, то оборачивался тишиной, вырываясь за пределы воспринимаемого диапазона.

А потом ступени ушли из-под ног, и я провалилась во тьму.

Когда я пришла в себя, то умирала от жажды. Трос, на котором я повисла как тряпичная кукла, был натянут на максимальную длину. Во тьме я схватилась за него и попыталась посмотреть на небо, но не увидела ничего, кроме черноты. Даже если бы каньон невообразимо расширялся вниз, я бы могла разглядеть узкую полоску усеянного звёздами неба.

Но сверху была только тьма.

Я посветила фонарём вниз и поняла, что до дна всего два метра. Как бы не отстёгивала крюк, он не поддавался, и мне пришлось обрезать торс. Странным образом трос оказался прикреплён не к моему поясу, а к середине спины. Меня пронзила резкая боль. Я рухнула на дно каньона, и долгое время не могла пошевелиться.

Представьте себе древний, исполинский храм в южной Азии. А теперь представьте, что он в тысячу раз древнее и в сотню раз больше. Представьте, что бы вы чувствовали в его тени.

Именно это я испытала, ступив на дно каньона в Лабиринте Ночи. Я провела рукой по поверхности — даже во тьме было понятно, что она слишком ровная. И как бы не светила фонарём, я не могла увидеть ни стен, ни верха.

Мой мозг обхватила раскалённая рука ужаса. Я была без нужного снаряжения, всё осталось в марсоходе. Воды нет. Воздуха максимум на три часа. На четыре-пять, если экономить.

Сознание пронзило горькое понимание — здесь меня не найдут.

Да и существовал ли следопыт? Я даже не получила точных данных о нём, только последнее местоположение. Была ли это уловка, чтобы заманить меня в запретное место? Но зачем? Странное дело, но я не помнила, как получила приказ выдвигаться к Лабиринту. В голове всплыл разговор с Анджеем, но я никак не могла вспомнить его слова. О чём именно мы разговаривали? Куда именно он приказал мне направиться?

Не стоило даже и думать о том, чтобы забраться по гладкой стенке — даже будь у меня альпинистское снаряжение, мне не удалось бы забить рукоятку в цементированный миллионами лет кремний.

Я сделала невообразимое усилие, чтобы подавить панику. Эти три часа лучше провести, выбираясь наружу, чем сидя во тьме и тишине марсианского тоннеля.

Не могу сказать, сколько я шла. Часы перестали функционировать вместе с сетевой навигацией. То и дело я направляла луч фонаря вверх, надеясь выхватить кусок ночного неба или, на худой конец, потолок циклопической пещеры.

Но свет рассеивался во тьме, оставляя меня один на один с нарастающим ужасом.

Я не могла взять в толк, действительно ли я на дне каньона. По данным топографии Офир Хазма и Лабиринт Ночи представляли собой исполинский лабиринт с бесконечным ответвлениями и тупиковыми дорогами. Однако я шла по гигантскому залу, где только гладкий пол под моими подошвами давал ощущение пространства. Стены же и потолок терялись во тьме.

Что если Лабиринт Ночи состоял из нескольких ярусов? Что если я провалилась через расщелину в скальной породе, и дно каньона находится надо мной? Но тогда каким образом я повисла на тросе? Длина его не бесконечна, и я уже спустилась метров на двадцать, когда увидела зловещие в фигуры в скафандрах.

И что, если я медленно, но верно продолжала забираться всё глубже в недра Марса?

Разум человека способен выдержать многое. И одиночество, и стресс. Чего психика выдержать не способна, так это неопределённости. Какой бы долгой и страшной не была дорога, зная расстояние, её можно пройти. Разум человека выдержит даже самые травмирующие воспоминания, но оказывается на грани помешательства, если обнаруживает, что из его памяти пропало пара часов.

Как именно я оказалась подвешенной на тросе на глубине каньона? Если моя догадка верна, то я преодолела несколько сотен метров, чтобы достичь дна яруса, который теперь высился надо мной в невообразимой тьме.

Ровная дорога резко пошла на спуск. Мне приходилось идти как можно медленнее, чтобы не покатиться кубарем в темноту.

В ушах раздалось чавканье, и я с ужасом принялась оглядываться вокруг себя. Звук сменился шлепками. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Я никак не могла определить источник звука, а высокотехнологичная электроника в скафандре вырубилась.

Вопль из самых недр планеты сбил меня с ног.

Я называю это воплем, но в человеческом языке нет слова для описания этого чужеродного отвратительного звука, несущегося из нижних ярусов Лабиринта Ночи. Я хотела зажать уши, но мои ладони упёрлись в шлем. Я была оглушена этим выворачивающим наизнанку шумом.

На мгновение мелькнула мысль, не повернуть ли назад. Быть может, я всё же смогу взобраться наверх, но от возвращения меня удерживала липкая волна страха.

В этой чужеродной тьме кто-то был. Там, откуда я пришла, находилось нечто настолько отвратительное, что всё моё естество противилось возвращению.

И я продолжила спуск.

Шлепки прекратились. Прошло ещё двадцать минут в полной тишине.

Тоннель закончился. Я стала шарить по полу в поисках пути дальше. И моя догадка, что я провалилась на нижний ярус под каньоном, получила подтверждение.

Под моими ногами находился проход вниз. В ещё один подземный ярус. Я нагнулась и стала светить туда фонарём.

Бездна посмотрела на меня мириадами инопланетных глаз.

Я называю звук — криком, а образы — глазами, но они были и тем, и другим в той же мере, в какой это место являлось тоннелем.

Сознание сопротивлялось, но тело мне не принадлежало. Руки зацепились за край, ноги инстинктивно пытались нащупать твёрдую почву.

Но то, что контролировало моё тело, не заботилось ни о целости костей, ни о сохранности скафандра. Упав, я покатилась по камням.

Воздух уже давно закончился. Почему я дышу? Почему я жива?

Третий ярус, четвёртый, пятый. Каждый из них был высотой несколько десятков метров, и в конце каждого из них я упиралась в гладкую исполинскую стену, внизу которой располагался маленький проход. Их можно было бы назвать шахтами, но это не даст вам понимания того, насколько чужеродной была архитектура в Лабиринте Ночи.

Раньше я мыслила категориями естественное и искусственное. Но мы, трёхмерные создания, осознающие своё существование лишь несколько тысячелетий, и представить себе не можем другую категорию. Не естественное и не созданное. Не живое и не мёртвое. Нечто иное, за гранью понимаемого. Как цвета, которые мы не видим, и звуки, которые мы не слышим.

Оцепенение спало, и я вновь обрела контроль над телом. Но я не смела даже думать, насколько глубоко под поверхностью Марса нахожусь.

Ускорив шаг, я тут же споткнулась. Моя нога застряла по колено в липкой чёрной массе. С усилием я освободилась, и чёрная жижа чавкнула.

И тогда я услышала хохот. Человеческий, хоть и совершенно безумный.

Я посветила фонарём. У основания стены сидел колонист с эмблемой города Чан Ю на скафандре.

— Мы — марсиане, мы — марсиане, это — наш дом, наш дом, — шептал он обескровленными губами.

— Что это за место? Как отсюда выбраться? — в отчаянии спросила я.

— Оно здесь, оно везде. Но спит, и будет спать... пока… пока не настанет час… и когда настанет час…

— Та тварь в тоннеле?

— Здесь только мы и Марс. Оно спит в недрах. Но мы ждём. Мы ждём, когда оно пробудится, — его лицо исказила кривая ухмылка, и он захохотал, а потом закричал и затих.

Я отпрянула, и луч фонаря скользнул по стене за его спиной.

Я уже пережила несколько периодов беспамятства и хотела бы, чтобы дар краткосрочной амнезии снова снизошёл до меня.

От спины колониста, там, где должны быть баллоны с воздухом, отходили омерзительные отростки. Они уходили вверх, покрывая стену чёрной паутиной. Когда умирающий делал вдох, отростки сокращались как живые.

— Оно спит! Оно спит! Но оно проснётся! Сколько пропало без вести? Они не пропали! Не пропали! — изрыгал человек слова и проклятия. — Они внутри, внутри, внутри!

Я в ужасе попятилась от него и, чем дальше оказывалась, тем более жуткую картину видела. Чёрная жижа стекала со стен и собиралась в лужи, а стены покрывали живые и дышащие отростки.

— Приходите, приходите! — хохотал человек, а отростки сокращались всё сильнее. — Чем больше людей придут, тем раньше Оно проснётся! Оно ждало, ждало, ждало!

Сколько же я уже брожу по этим тоннелям? Потеряла чувство времени. Мне нужно выбраться, но ноги продолжают нести меня вперёд. Я могла бы дотянуться рукой до спины и прощупать баллоны, но опасаюсь, что там зияет дыра, а от моей кожи в невообразимую высь уходит чужеродный отросток, который, словно пищевод, снабжает меня воздухом.

Хлюпанье становится громче, и я уже различаю силуэты колонистов, прикованных к стенам омерзительными отростками. Но их гораздо больше, чем то количество землян, что когда-либо посещали Марс. Во тьме сложно разобрать детали. Однако того, что видно, вполне достаточно, чтобы понять: многие из обречённых жертв Лабиринта Ночи — не люди.

Они живые и лежат здесь с невообразимой древности. Ещё с тех эонов, когда поверхность планеты была совсем иной.

Оно там, в глубине. Не живое, не мёртвое, не естественное и не созданное руками безумных мастеров. Оно спит и ждёт. Спит и ждёт.

Я продолжаю идти. И говорить. Говорить, говорить…

Оно спит, но проснётся. Оно мертво, но скоро оживёт. Я иду… иду…

...Иду…