Кротовый пёс

Курс на Мираж

1

– Что? Что там? – старпом, молодой совсем мужчина с русым мальчишеским вихром на темечке, тянул голову через плечо капитана, заслонившее от него псевдоэкран Информатория. Капитан же, огромный и широкоплечий как американский футболист, будто нарочно склонил седеющий ежик затылка еще ниже.

– Ну-у, – совсем по-детски заканючил старпом, – Игнат Афанасьевич, дайте посмотреть... Что там?

– Да ничего хорошего, Рома. – Капитан разогнулся столь быстро, что помощник уткнулся носом в его мощную спину, туго обтянутую черным синтесукном кителя. – Атмосфера поганая – кислорода всего три процента, остальное – углекислота и сернистый ангидрид в подарок. Вода есть. Не океаны, но озерки с ручейками присутствуют. Пару-тройку из них можно и реками назвать, при развитом воображении. Средняя температура на экваторе – пять градусов по Цельсию. Правда, выше нуля. Конечно, прожить здесь при желании можно, но я бы не хотел. И барчуки наши вряд ли захотят. Так что, думаю, надо лететь дальше. Как сам-то считаешь, Ромуальд Ксенофонтович?

– Ну дайте я все же взгляну, – старпом дотянулся наконец до инфополя и повернул псевдоэкран к себе. С минуту он вглядывался в картинку, висящую в воздухе, поводя над ней руками словно фокусник, отчего столбики диаграмм начинали прыгать, изображение мигать и меняться, масштаб – то увеличиваться, то вновь уменьшаться... Со стороны могло показаться, что старпом делает это бесцельно, играет с картинкой, как младенец с цветной погремушкой. Но капитан, наблюдая за манипуляциями помощника, едва заметно кивал, а порой и одобрительно хмыкал.

– Да, планета – не рай, – щелчком пальцев свернул изображение старпом. – Но это лучше того, что было раньше.

– Еще бы, – дернул тонкими губами капитан, изображая улыбку. – Здесь хоть подышать слегка можно. За два с лишним года из пары десятков каменных глыб – эта, конечно...

– На Калуге был кислород, – перебил командира помощник.

– А что еще было на Калуге? – глянул капитан исподлобья. Старпом потупился и замолчал, прекрасно понимая, что планета Калуга для человеческого обитания подходила не лучше, чем плавильные цеха древних металлургических гигантов.

– Куда теперь? – В голосе старпома послышалась непонятная надежда, будто капитан мог ответить: «Домой...»

* * * * *

Капитан, вице-адмирал Российского Космофлота Игнат Афанасьевич Юрецкий, не мог так ответить старшему помощнику, капитану-лейтенанту Бондаренко при всем желании. Потому что дома у пассажиров и экипажа звездного лайнера «Великий Устюг» не было. Ни еще, ни, что самое страшное, уже. Два с половиной года назад вспыхнуло Солнце. Неожиданно, нелепо, невообразимо рано! Никак не в двадцать третьем веке это от него ожидали... И по всему выходило, что звезда может стать сверхновой в любое мгновение. А межзвездных лайнеров у землян, в пределах досягаемости на тот момент, было всего пять. Каждый вмещал по штатному расписанию до тысячи пассажиров. Вместили по десять. Итого пятьдесят тысяч из тридцати миллиардов.

Юрецкий возглавил евразийское судно. Это оказалось двойным подарком судьбы: во-первых, повезло, что его вообще назначили, а во-вторых, что назначили именно на «Великий Устюг», ведь лишь этому лайнеру да австрало-антаркто-африканскому «Манчестеру» повезло успеть «сделать ноги» вовремя, до того как взбесившееся солнышко облизало горячим языком внутренние планеты, достав им аж до орбиты Сатурна.

В дальних межзвездных рейсах находились еще два лайнера – около тысячи человек на оба. Так что, получалось, что осталось от человечества всего двадцать одна тысяча особей – невеселенькое такое «очко».

Круизные межзвездные лайнеры возили богатых – очень богатых! – пассажиров по далеким безжизненным мирам всего лишь десять последних лет, когда открытие межпространственных Переходов обкатали на практике исследовательские корабли. Поначалу интерес к звездным путешествиям был очень большим, землянам приятно стало ощутить себя жителями Вселенной. Этот интерес сулил для космических компаний немалую выгоду, и лайнеры для туристов стали печь как блины. Успели «испечь» семь супергигантов, но вовремя остановились, заметив, как стремительно схлынул поток желающих. Пыльные камни далеких планет оказались ничуть не привлекательнее земных, только стоили дороже бриллиантов.

Во всей разведанной к тому времени части Вселенной не нашлось еще планеты, хотя бы отдаленно напоминающей Землю. Газовые гиганты – сколько угодно; голые булыжники – бери, не хочу; мерзлые ледышки – да хоть заешься! А вот такой, чтобы можно было жить, не прячась под толстыми стенами станций, чтобы можно было дышать полной грудью – и не стерильной смесью из баллонов, а живым воздухом с запахом моря, цветов и солнца, – такой пока не находилось. Такая была всего одна... до недавних пор.

* * * * *

– А почему вы назвали их барчуками? – спросил старпом уже в каюте – тесной до клаустрофобии, – какой-то бывшей подсобке, ставшей теперь их с капитаном жилищем. – Что это за слово такое?

– Да я и сам точно не помню, Рома. – Капитан поставил на откидной столик чашку с кофе. – Ты же знаешь, я старые книги читать люблю... любил то есть. Там и прочел. По-моему, это из средних веков что-то. Сословие такое наивысшее. Хозяева́! – сделал он ударение на последнем слоге и презрительно сощурился.

– Да уж... – вздохнул старпом. Щеки его вдруг зарумянились, он почувствовал это и с вызовом бросил: – Вы ведь тоже... не из плебеев!

– Да брось ты, Рома, я ведь не тебя имею в виду, – невозмутимо отхлебнул из чашки Юрецкий. – Все мы тут... сливки общества. Вот только прокисшие слегка.

– А что вы хотели? – Бондаренко неожиданно распалился, покраснев еще больше. – Полторы десятитысячных процента от всего человечества! Это даже не капля в море, это... молекула. И вы хотели, чтобы их составили рабочие? Инженеры? Писатели и поэты?..

– Рома, брось, я сказал! – Капитан снова поморщился и отставил чашку. – Хватит. Понимаю я прекрасно, о чем ты сейчас... Да, мой сын был инженером. Проектировал вот эти железяки, – он топнул по полу. – А сейчас проектировать нечего. Сейчас нужно уметь хорошо этими железяками управлять. И ты это умеешь. Поэтому взяли тебя, а не Мирослава.

– Меня взяли потому, что мой отец – командующий Космофлотом! – выкрикнул старпом и вскочил с полки, заменяющей и постель, и кресло. – Космолетчиков на Земле были тысячи, и половина из них не хуже меня умела летать...

– Отставить! – рыкнул капитан, вдарив волосатым кулачищем по столешнице так, что металлопластик вогнулся и кофейные чашки скользнули в углубление, чокнувшись боками. – Мне не нужна была тысяча помощников! И полтысячи тоже! Больше одного все равно бы не дали. Мне и дали одного. А чей он сын – мне безразлично, если он классный спец. А то, что твой отец выбрал тебя, – Юрецкий понизил наконец голос и виновато кашлянул, – так его можно понять... И это не твоя вина. И не его. Твой отец мог полететь и сам, но он передал это право тебе. А потому не стыдись, что ты его сын. Оправдай лишь его надежды. И мои тоже.

Экипаж «Устюга» так и не успел допить кофе. Входные створки испуганно вжикнули и вжались в пазы переборок. В каюту вкатился массивный студенистый шар – в миру именовавшийся Президентом Евросоюза Тадеушем Перепенько, – заняв собой абсолютно все свободное пространство. Лысая верхушка шара, многослойно развесив по груди складки подбородков и щек – отчего казалась привинченной к телу на манер боеголовки, – малиново-пурпурно сверкала, источая по указанным складкам обильные водопадики пота.

– Караул! – тоненько квакнул президент несуществующего Союза и заколыхался, разбрызгивая пот по каюте. – Диверсия! Уничтожены два кибермедика! Остался один... Всего оди-и-ин! – Кваканье человека-шара закончилось жалобным визгом.

Капитан и старпом переглянулись. Бондаренко побледнел:

– Я ведь только сегодня делал им профилактику...

– Успокойтесь, Ромуальд Ксенофонтович, я знаю, – поднялся, с трудом уклоняясь от живого студня, и одернул китель капитан. – Я все проверил и сделал отметку в журнале.

– Да какой журнал?! – Президент заколыхался так, что бурдюк его живота, шмякнув все же по вице-адмиралу, вновь усадил того на место. – Какая профилактика? Там все разбито вдребезги!

– Пойдемте, посмотрим. – Юрецкий дождался, пока господин Перепенько полностью перельется в коридор и лишь затем вновь поднялся с полки, брезгливо отряхивая залитый президентским потом китель.

Несмотря на пугающие формы, Тадеуш Перепенько шустро катился по коридорам и переходам подобно путеводному клубку из древних сказок. Капитан со старпомом едва поспевали за ним. Перед самым входом в медблок президент резко затормозил и отпрянул в сторону, словно боясь вновь увидеть так напугавшую его картину.

Юрецкий вошел в блок первым и замер. Из-за его спины тревожно выглядывал ставший совсем белым, как собственная форменная рубашка, Бондаренко. Перед офицерами на изящных, вычурно гнутых треногах лежали три голубовато-серых саркофага. Точнее, на треногах лежали лишь два из них – третий лишь опирался на подставку треснувшим, как яичная скорлупа, основанием, развалив по полу медблока электронную начинку подобно внутренностям вспоротого бегемота. Да и второй из трех кибермедиков выглядел не лучше: крышка его была откинута, смята, словно по ней долго и тщательно били молотом; тем же молотом, видимо, прошлись и по пульту управления, и по блоку питания... И только третий аппарат выглядел целым и работоспособным. Впрочем, он как раз и работал сейчас, еле слышно гудя и празднично моргая цветными индикаторами.

– Там кто-то есть? – процедил сквозь зубы капитан, кивнув на уцелевший саркофаг.

– Есть, есть, – зафыркал Перепенько, все-таки вкатившись в медблок. – Великий Князь, как же! – Он саркастически выделил слово «Великий» и злобно зыркнул на членов экипажа, бывших подданных бывшей Российской Империи. – Дошло до того, что этот жирный боров влез туда без очереди, буквально отпихнув меня!

Несмотря на трагизм ситуации, Юрецкий с трудом удержался от смеха. Великий Князь Игорь Илларионович был, конечно, мужчиной крупным, но отнюдь не жирным, будучи раза в два легче Перепенько, и представить его отпихивающим эту груду сала было весьма забавно.

А упомянутая груда дернулась, заколыхалась и снова визгливо заквакала:

– Да, да, да! Все хотят регулярно обновлять свои организмы, все хотят стать моложе. И таких желающих почти десять тысяч! Хорошо еще, что детям это не нужно... А поделите-ка десять... ну, пусть девять тысяч на три, сколько получится? Три тысячи! – Жирошар воздел к потолку руки. – Три тысячи на аппарат! По три сеанса в сутки. Надо почти три года, чтобы всех обслужить. Всех и не успели... – Тут господин Перепенько запнулся, вспомнив, видимо, что сам «омолаживался» уже дважды. И, забивая ненужные воспоминания, заверещал, как поросенок на бойне: – А сейчас остался один аппарат! Всего один! Значит, надо уже ждать девять, десять лет! А я не доживу! У меня гипертония! У меня слабое сердце! – Он и впрямь схватился за сердце и закатил глаза к потолку. Закончил тираду очень тихо, жалобно квакнув: – Я так хочу жить...

– Успокойтесь, пан Перепенько, – так же тихо сказал Юрецкий, обводя тревожным взглядом последствия погрома. – У нас много и обычных лекарств...

– Но они не продлевают жизнь! Они не омолаживают организм, они только лечат! – возмутился президент. – Вы что, издеваетесь?

– Если лечат, значит, продлевают, – рассеянно ответил капитан, погруженный в свои мысли.

– Нет, ну вы слышали? – вскинул ручки-сардельки пан Тадеуш. – Вы, русские, все... – тут он все-таки удержался, не стал говорить то, что рванулось из засаленных недр души, и закончил более, на его взгляд, дипломатично: – ...такие наивные! «Лекарства продлевают жизнь...» Чего там они продлевают? Год-два – и мне все равно каюк... – Президент Евросоюза всхлипнул.

– Хорошо, а что вы хотите? – Юрецкий вернулся уже из плена отвлекающих мыслей и жестко глянул в глаза Перепенько. – Кибермедиков нам все равно не восстановить.

– По крайней мере расследуйте это дело, найдите преступника, отдайте все силы охране оставшегося аппарата...

– Надеюсь, вы сейчас пошутили? – капитан аж скрипнул зубами. – Нас всего двое, и мы управляем кораблем, ведем наблюдения, ищем планеты, следим за исправностью систем...

– Ха-ха-ха... – похлопал по кисельному пузу VIP-толстяк. – Вот так вы следите за исправностью систем, – обвел он пухленькой ручкой покореженное оборудование. – А преступника вычислить – проще простого! Это наверняка молодой человек, которому еще жить да жить без всякого омоложения, и это наверняка тот, кто не любит нас, немолодых, но влиятельных и сильных. – С этими словами Перепенько повернулся к молчавшему все это время Бондаренко и так посмотрел на него, что из белого старпом мгновенно стал красным.

2

Следующие четыре года обернулись для «устюжан» сущим кошмаром. Нездоровая атмосфера растерянности и страха, наполнявшая лайнер с самого момента старта, стала до отвращения липкой и душной. Надежды на скорое обретение новой родины просыпались звездной пылью в космическую черноту отчаяния. Каждая из вновь обнаруженных планет оказывалась очередной пустышкой, брезгливо отвергающей саму возможность существования на ней органической жизни.

Звездолет вывалился из очередного Перехода и внимательно «обнюхивал» окружающее пространство подобно охотничьему псу. Прямо по курсу призывно пылала звезда – так похожая на утраченное Солнце, что у капитана на мгновение сдавило грудь.

– Планеты? – бросил он помощнику, не отрываясь от обзорного экрана.

Бондаренко откликнулся не сразу. Закусив губу, он колдовал над псевдоэкраном Информатория. Густая русая челка все время норовила упасть ему на глаза, и он то и дело раздраженно дул на нее и тряс головой. Наконец старпом выпрямился, всей пятерней, словно расческой, прошелся по непослушным волосам и, с трудом сдерживая радость, выдохнул:

– Есть! Как минимум, пять...

И тут прожужжал сигнал вызова, а по входному люку в рубку замельтешили мягкие розовые волны света.

– Кто там?! – рыкнул капитан.

– Дядя Игнат, можно к вам? – зазвенел мальчишеский голос.

– Не сейчас... – начал было Юрецкий, но Бондаренко, склонив голову, посмотрел на него так укоризненно, что капитан махнул рукой.

– Давай, заходи, Фимка! – весело крикнул старпом. Он моментом разблокировал с пульта люк, и не успели створки разойтись окончательно, в рубку протиснулся худенький большеголовый мальчишка лет восьми. Волосы его были рыжими, но с таким благородным бронзовым отливом, что вряд ли кому-то приходило на ум ляпнуть парнишке какую-нибудь глупость по поводу цвета этих волос. Разве что фамилия паренька – Пламенеев – говорила уже все сама.

Мальчик по-взрослому протянул руку:

– Здравствуйте, господин капитан!.. Здравствуйте, господин старший помощник!

– Здравствуй, Серафим, – пожал протянутую руку Юрецкий.

– Здорово, юнга! – хлопнул по мальчишеской ладошке старпом.

Фимка посмотрел на обзорный экран:

– Там планеты, да? – В голосе его слышалось любопытство, но отсутствовало сплавленное с надеждой нетерпение, что искрилось во взгляде того же Бондаренко.

– Докладывайте, – как бы поддерживая вопрос мальчика, приказал капитан. – Только коротко. Основные показатели... комфортности.

Бондаренко вновь прильнул к псевдоэкрану.

– Первая... – глухо и напряженно стал комментировать он поступающие данные. – Диаметр пять тысяч километров, температура поверхности выше двухсот сорока по Цельсию... Атмосфера...

– Дальше! – перебил капитан.

– Вторая. Диаметр – шесть и две, атмосфера... отсутствует. Третья. Диаметр – восемь и пять тысяч кэмэ, температура... разброс от минус пятидесяти до плюс... тоже пятидесяти, – голос Бондаренко еще более напрягся и почти перешел в шепот. – Атмосфера – азот шестьдесят, кислород – тридцать...

– Дальше! – отрывисто бросил капитан.

– Ч-что? – Бондаренко оторвался от экрана и растерянно заморгал.

– Дальше, – невозмутимо сказал Юрецкий. – Четвертая, пятая...

– Но...

– Дальше. Потом каждую рассмотрим подробно.

– Четвертая, – старпом неохотно провел ладонью над инфополем, переключаясь с пакета данных по третьей планете. – Диаметр – пятьдесят восемь тысяч... Газовый гигант. Пятая – аналогично, только диаметр – восемьдесят.

– Все?

– Да. Нет... Есть шестая! – Бондаренко вновь прильнул к экрану. – Диаметр – четыре и восемь, атмосфера сильно разряжена, кислород присутствует... Один и два десятых процента. Температура – от минус ста пятидесяти...

– Хватит. Спасибо.

Бондаренко замолчал. В рубке стало тихо. Так тихо, что Юрецкий услышал вдруг шорох звезд – как шелест крупных влажных снежинок в начале марта того далекого-далекого года на той несуществующей ныне планете... Тогда он сказал, нежно снимая губами снежинки с ресниц Людмилы: «Теперь мы всегда будем вместе». Людмила и сама была снежинкой – в белом свадебном платье, легкая, воздушная, только совсем-совсем не холодная... И вот она тоже растаяла, его нежная Снежинка, сгорела в безумном солнечном урагане. Выходит, он обманул ее, не сдержал данного слова? Выходит, так. Но он скоро вернется к своей Снежинке. Совсем скоро. По меркам Космоса – всего лишь через мгновение, за которое тает снежинка в горячих губах. Нужно лишь выполнить миссию. Обязательно нужно. Ради Людмилы, ради Мирослава, ради миллиардов сгоревших сердец.

Пальцы Юрецкого привычно нащупали бугорок на груди – выступающий через ткань рубашки медальон со льдинкой мемокристалла, – ограненное счастье, оцифрованную любовь, замороженные воспоминания. Но памяти капитана не нужны были костыли – ярче всякого кристалла она охотно возвращала ему живые, не бальзамированные кодеками лица, настоящие, не поддающиеся консервированию чувства.

Юрецкий и Фимка – он же Серафим Харитонович Пламенеев, восьми лет отроду, – смотрели на обзорный экран. Лицо капитана было совершенно спокойным, даже равнодушным, Фимкины же глазенки становились все больше и больше, словно копируя растущий диск такой же голубой, как они сами, планеты.

– А там живет кто-нибудь? – выдохнул наконец мальчишка.

– Посмотрим... – начал было капитан, но торжественный звук внешней связи заставил обоих вздрогнуть.

«Старею...» – устыдился Юрецкий невольной реакции тела. Он рубанул ладонью по воздушной проекции инфополя, заглушая наружный обзор, а из псевдоэкрана выплыло, словно призрак, объемное изображение совершенно лысого человека в адмиральском кителе. Человек слегка прищурился, словно от яркого света, осмотрелся и, остановив взгляд на капитане, кивнул:

– Приветствую, Игнат Афанасьевич!

– Рад тебя видеть, Рудольф, – кивнул в ответ Юрецкий. – Слушаю.

Рудольф Эберлем, капитан «Манчестера», второго спасшегося лайнера, был по национальности немцем, но жил до катастрофы в Антарктиде, в бывшем ее европейском секторе. Впрочем, настоящим домом для него всегда оставался космос. Юрецкий действительно обрадовался, увидев старого знакомого после стольких лет разлуки, но на пустопорожние разговоры времени не было – межпространственная связь в режиме реального времени сжирала столько энергии, сколько не потреблял сам звездолет при прыжке на то же расстояние. Таковы уж парадоксы межпространственной физики. И раз капитан «Манчестера» пошел на подобные траты, значит, дело было действительно экстренным, того стоящим.

– Мы нашли ваш буй, – сказал Эберлем. – Планета Нерай.

Юрецкий мысленно хмыкнул: они ведь так и назвали тогда, четыре года назад, неуютную, но в принципе годную для жизни планету. Нерай. Да, не рай – это точно... Но заявочный буй, на всякий пожарный, он тогда все-таки сбросил.

– Понравилась?

– Нам больше ничего не остается. – Эберлем досадливо сморщился. – Основной генератор отдал небу душу.

Брови Юрецкого поползли вверх, капитан «Манчестера» заметил это и предвосхитил незаданный вопрос: – Диверсия. Zum Teufel! Мятеж. Стадо полоумных баранов... Уже полстада.

– Аналогично.

– Тоже мятеж? – теперь поползли вверх брови Эберлема.

– Пока нет. Самотек. – Юрецкий чуть дернул губами. – Ладно. Просишь уступку прав?

– Прошу. Выхода нет...

– Да понял, не причитай. Уступаю.

– Нашел что-то получше? – в голосе Эберлема мяукнула зависть.

– Успокойся. – Губы Юрецкого снова дернулись. – Летаем пока. Куда нам спешить?

– Ну-ну, – и впрямь успокоился капитан «Манчестера». – Спасибо, Игнат. До связи.

– До связи.

Призрак антарктического адмирала растаял. Юрецкий снова включил внешний обзор. Голубая планета занимала уже полнеба.

– Ух ты! – вырвалось у Фимки, сидевшего во время переговоров молча, словно мышка. – Мы будем там жить?

Капитан, нахмурившись, смотрел на экран. Не дождавшись ответа, мальчишка тоже сдвинул брови и, подражая капитану, стал сверлить взглядом ставшую совсем огромной планету. Теперь она не нависала, а казалась приветливо распростертой пред долгожданными гостями. Серьезности Фимке хватило ненадолго. Увидев плывущую под ватными шапками облаков густо-зеленую пену, парнишка взвизгнул:

– О-ей! Это лес?! Дядя Игнат, это лес?

Капитан продолжал молча хмуриться. А Фимка уже снова визжал:

– У-ю-ю! А что это, синее такое?! Глядите, оно до самого края! Это море? Это так называется? Разве бывает столько воды?!

Пшикнули, раздвинувшись, створки люка и в рубку шагнул Бондаренко.

– Зонды готовы... – начал старпом, но, взглянув на экран, восторженно замер. – Да это же Земля, – осипшим вмиг голосом выдавил он. – Настоящая Земля... Копия...

– Или всего лишь мираж, – жестко оборвал помощника капитан. – Не обнадеживай раньше времени себя и мальчишку! Запускай свои зонды, раз готовы.

Бондаренко захлопал глазами. Казалось, еще чуть-чуть – и из них брызнут слезы. Он выглядел сейчас точь-в-точь как нахохлившийся в кресле рядом Фимка.

– Есть запускать зонды, – нарочито официально процедил сквозь зубы старпом и вскинул над инфополем тонкие пальцы, словно пианист, собирающийся выплеснуть аккорды бушующих чувств.

К облакам тотчас сорвалась яркая, ртутно блеснувшая капля. Через пару мгновений она вспыхнула, брызнула в стороны капельками поменьше, и вот уже едва видимые искорки разлетелись над планетой и вскоре утонули в сугробах облаков.

Бондаренко опустился наконец в кресло. На Юрецкого он старался не смотреть, хотя и сам уже удивлялся, чем же его так обидели слова капитана.

Юрецкий же, казалось, и не заметил переживаний старпома.

– Зря усаживаешься, – буркнул он, так и не отведя взгляда от обзорного экрана.

Бондаренко поднялся. Чуть медленнее, чем следовало бы, получив приказ командира. Но никакого приказа пока еще и не звучало. А капитан повернулся вдруг к Фимке и спросил:

– Кто там у вас сейчас главный?

Фимка недоуменно моргнул и посмотрел на старпома, словно ища поддержки. Но Бондаренко молчал. Он все еще переваривал непонятную обиду, ставшую, впрочем, уже не такой острой. Да и помочь мальчику он все равно не мог; так же, как и капитан, он практически не касался внутренних дел пассажиров.

Фимка потеребил бронзовые пряди, поскреб затылок, шмыгнул носом и неуверенно пробубнил:

– А я знаю? Жиряй вроде... Или князь... Или геносек этот беззубый... Поймешь их там! Орут только да дерутся.

– Кто такой Жиряй? – нелепо, словно боясь чихнуть, вздернул брови капитан.

– Ну, этот... Толстый такой. Перепенько.

– А что за геносек? И почему беззубый? – невольно заулыбался Бондаренко.

– Этот, как его... – Мальчишка вновь запустил руку в волосы. – Чурдун Адольф Акакиевич. Я, говорит, геносек партии! А беззубый – так выбили ему зубы-то.

– Кто?.. – незнакомым голосом спросил Юрецкий, и плечи его задрожали.

Фимка осатанело зашурудил пятерней в темно-рыжих вихрах, сморщил нос и старательно, по слогам, выговорил:

– Об-бос-сы-ция... кажись. Поленумом каким-то.

И тут Бондаренко просто взорвался хохотом. Только что дулся, а тут – как прорвало! Отрывисто, будто залаял, зашелся смехом и Юрецкий, а Фимка, недоуменно переводя взгляд с одного космолетчика на другого, тоже вдруг захихикал, а потом и загоготал, тонюсенько подвывая.

Капитан перестал смеяться первым. Плечи его еще чуть подрагивали, но голос снова стал ровным.

– Придется вам, господа, навестить эту компанию.

– Как-кую к-компанию? – старпом боролся, как мог, с рвущимся из груди смехом, но продолжал еще спорадически всхлипывать.

– Беззубого генсека и остальных... кандидатов, – хмыкнул капитан и положил ладонь на Фимкино плечо: – Оппозиция, говоришь? – Но тут же руку убрал, будто устыдившись чего-то, окончательно стал серьезным, одернул китель и командным тоном продолжил: – Доложите Великому Князю и пану Перепенько...

– А Чурдуну? – встрял продолжающий хихикать Фимка.

– И Чурдуну, – Юрецкий так посмотрел на мальчика, что тот враз съежился и замолчал. – Доложите им, что был проведен сеанс прямой связи с лайнером «Манчестер», в ходе которого мной была осуществлена уступка прав на планету Нерай.

– Зачем? – вмиг перестал давиться смехом Бондаренко.

– Что значит зачем? – сдвинул брови капитан. – Я командир этого судна, и решения здесь принимаю я!

– Зачем нам докладывать этим?.. – уточнил старпом. Он и впрямь не понял сути приказа. То, что капитан уступил относительно пригодную для жизни планету, его ничуть не волновало, особенно теперь, на орбите настоящего рая. Но зачем о такой ерунде, не имеющей в данной ситуации никакого значения, докладывать сумасбродным, спятившим от безделья и страха пассажирам, пусть и самого высокого пошиба?

– Отставить! – рыкнул Юрецкий. – Выполняйте, капитан-лейтенант!

«А как же киберзонды?» – чуть не вырвалось у Бондаренко, но, увидев глаза капитана, он быстро прикусил язык, козырнул и отчеканил: – Есть!

– И ты с ним. – Юрецкий подтолкнул сжавшегося в комочек Фимку вслед шагнувшему в проем люка старпому.

Оставшись в одиночестве, капитан подошел к экрану внешнего обзора, провел рукой по заветному бугорочку на рубашке, опустил отсутствующий взгляд на проплывающие облака и погрузился то ли в мечты, то ли в воспоминания.

* * * * *

– Почему?! Почему вы улетели?! – ворвавшийся в рубку Бондаренко, расхристанный, красный, совершенно очумелый, заорал в лицо капитану, брызжа слюной и тряся поднятыми кулаками.

Юрецкий будто и не слышал помощника. Равнодушно повернулся к обзорному экрану, дал команду Информаторию на поиск ближайшего Перехода и перевел кресло в режим «Отдых». Кресло чуть распухло, спинка его плавно опустилась почти горизонтально, раздувшись в изголовье подушкой, подлокотники опустились и превратились в мягкие валики, под ноги выехала дополнительная секция и немного их приподняла. Юрецкий откинулся в податливо-уютную мякоть и закрыл глаза. Рука его привычно поползла к бугорку на рубашке, но на полпути дрогнула и медленно легла на подлокотник.

– Обнаружен внепространственный Переход, – по-вологодски мягко окая доложил Информаторий женским голосом. – Координаты входного портала...

«Интересно, так специально настроили, под название судна, или случайно совпало?» – в тысячный раз подумал Юрецкий и, не раскрывая глаз, скомандовал:

– Войти в портал. Осуществить переход. По выполнении доложить.

Сзади раздался стон.

– Успокоился? – все так же, с закрытыми глазами, спросил капитан.

– Зачем вы... улетели? – Тихий голос старпома плакал, страдал, корил, умолял.

– Там нечего было делать, Рома, – спокойно ответил Юрецкий. Он вновь привел кресло в рабочее положение и развернул его к помощнику. По щекам того текли слезы. В глаза лучше было не заглядывать вовсе.

– Но как же так? – прошептал Бондаренко. – Ведь я же видел!..

– Что ты видел? Зелень лесов? Синь океанов? Белизну облаков? Ты это хочешь сказать?

– Д-да... И кислород – тридцать процентов...

– Не все то золото, что блестит, – сказал капитан.

– Что? Какое золото? Там ничего не блестело...

– В старину так говорили, – пояснил Юрецкий. – Это значит, что зрению не всегда стоит доверять. И не только зрению, первым порывам и чувствам тоже не стоит давать волю. Часто желаемое мы принимаем за действительное. Признайся, ведь ты же очень хотел, чтобы Мираж оказался похожим на Землю?

– Мираж? Вы так ее назвали?.. – Бондаренко помолчал. – Да, хотел... Очень хотел! И все-таки, что там было? Я не верю, что это лишь только мираж...

– Зелень – это гнилые ядовитые болота. Нижний слой атмосферы, помимо кислорода, содержит такую смесь гадостей, что без скафандра и полминуты не протянешь. Океаны – вода, это точно, вернее, водный раствор солей тяжелых металлов и большей части таблицы Менделеева. Единственное, что там земного, – это облака. И то лишь перистые, те, что очень высоко.

– Я хочу посмотреть, – упрямо сказал старпом.

– А смотреть не на что. Я очистил кристалл.

– Зачем?!

– Потому, что там не на что смотреть! – повторил, повысив голос, капитан.

– Я... не верю... – Бондаренко часто заморгал и опустил глаза.

– Смотри, – капитан демонстративно поднялся и отошел в сторону.

Старпом добрел до своего кресла, нерешительно в него опустился. С минуту глядел на синевато мерцающее облачко инфополя, опустив плетьми руки, и лишь сжимал-разжимал пальцы, словно разминал их перед двухчасовым фортепьянным концертом. Наконец, тряхнув головой, Бондаренко вознес ладони над инфополем. Псевдоэкран повис в воздухе бархатно-черным овалом. Старпом сделал над его матовой чернотой несколько сложных пассов, беззвучных и оттого выглядевших нелепо – будто рассеянный пианист забыл поднять крышку с клавиш. Пальцы дернулись еще раз и удивленно замерли, растопырившись над экраном. Бондаренко судорожно сглотнул, медленно, все еще ожидая подвоха, набрал код, отвел кулису кристаллоприемника. Скупо блеснули алмазные грани. Удерживаемый невидимым гравитационным коконом, кристалл покоился в центре сферической камеры ридрайтера. Там, где ему и полагалось быть.

– Кристалл... чист, – прошептал Бондаренко. Он сидел, уставившись на блестящую в глубине Информатория льдинку – словно пытаясь растопить ее взглядом, – целую вечность, упакованную в полминуты, а потом резко, всем телом, дернулся в сторону капитана: – Вы стерли всю информацию!

Юрецкий кивнул:

– Я тебе, Ромуальд Ксенофонтович, именно это уже и сказал.

– Но зачем?! – взвился с кресла старпом.

– Сядь, – сказал капитан столь неожиданно мягко и тихо, почти нежно, что Бондаренко вновь опустился в кресло помимо своей воли.

Юрецкий тоже сел и развернул кресло к помощнику.

– А зачем оно нам? – все так же мягко спросил он.

– Там же... – задохнулся старпом, – там же все! Все собранные данные, все координаты, весь наш маршрут!

– Маршрут подразумевает начальную и конечную точку, как минимум, – криво дернул губами капитан. – Нашей начальной точки больше нет... Зачем нам ее координаты? Хотя... – Юрецкий поморщился, как от внезапной зубной боли, – я найду при желании эту точку безо всяких кристаллов. Вот этот Информаторий, – приложил он ладонь к сердцу, – приведет меня к ней. Но это лирика... – Он снова положил руки на подлокотники. – Теперь точки промежуточные. Да, по ним мы собрали много данных. Но что толку с этих данных? Одна планета, где еще хоть как-то можно протянуть... если не покидать надолго корабль, и ту мы уступили. – Юрецкий заметил, как дернулся Бондаренко и поднял руку: – Хорошо, я уступил, хотя это и не меняет сути дела. Еще – Мираж, как напоминание о разрушенной мечте... Оно нам надо? А конечной точки пока и вовсе нет. И неизвестно – будет ли. И не все ли равно, куда, а тем более, откуда лететь, чтобы ее найти? Так зачем нам нужна вся эта информация, которая ничего не стоит? Ответь мне, Рома, зачем?

Бондаренко молча рассматривал пол под ногами.

– Ну, чего молчишь? – положил ему руку на плечо капитан.

– Да, вы правы, – процедил сквозь зубы старпом. – Извините. Просто я так устал... И я так мечтал!

– Рома, брось, – пальцы капитана крепко сжали плечо помощника. – Если ты устал, то мне тогда вообще пора на свалку. А что будет с ними? – Юрецкий мотнул головой в сторону люка. – Не с теми, которые зубы себе ломают, за остатки власти ими цепляясь, не с теми, кто жизнь свою никчемную продляет, соседа из кибермедика выдергивая, а с такими как Фимка? Что будет с этими пацанятами, которые во лжи и нечистотах еще не погрязли, которые людей за грязь держать пока не привыкли? Да что я тебе рассказываю, чего нравоучения читаю, неужели ты сам этого не понимаешь?

– Я понимаю, – кивнул старпом. И тут же нахмурился: – Но если мы все же найдем пригодную планету, то на ней все опять будет по-старому... Перепеньки и чурдуны быстро восстановят привычное жабье болото, а из Фимки и его друзей сделают подходящих для этого болота головастиков и лягушат, которые и сами потом в жаб превратятся...

– Наконец-то ты и впрямь начал что-то понимать, – снял руку с плеча помощника капитан.

3

Несмотря на тридцать сеансов омоложения за двадцать шесть лет полета, Перепенько сильно сдал. Из некогда жирного шара он превратился в жуткую ходячую мумию – омерзительное подобие иссохшего головоногого моллюска. Желтовато-серая кожа свисала по всему исхудавшему телу морщинистыми грубыми лоскутами, отчего издали могло показаться, что пан Тадеуш обернут рваными холщовыми мешками. Только вот не было на межзвездном лайнере «Великий Устюг» холщовых мешков, а пан Перепенько стоял и вовсе голый в медблоке у самого входа, ибо намеревался как раз начать очередной сеанс омоложения. Намеревался, но не начал. Потому что третий, последний кибермедик выглядел теперь не лучше, чем два его собрата двадцать лет назад. Над останками аппарата замерла сутулая фигура с длинной палкой в руках. Свет в медблоке злоумышленник притушил заранее, да еще и в глазах у Перепенько потемнело, так что он не сразу узнал погромщика. Говорить он тоже толком не мог, выдавил лишь:

– Что это?

– Это лом, – раздался в ответ насмешливый старческий голос. – Небось, и не знаешь, что это такое?

– Знаю! – способность внятно говорить неожиданно вернулся к пану Тадеушу, а вот способность здраво рассуждать – пока нет. – Но откуда на лайнере лом? – почему-то его сейчас заинтересовал именно этот вопрос.

– Как же без лома в таком хозяйстве? – продолжал насмехаться старик. – На моем корабле все есть.

– На твоем... корабле? – в мозгу бывшего толстяка почти явственно раздался щелчок. – Так это ты, грязная русская сволочь?!

Неизвестно, откуда в дряхлом полутрупе взялось столько силы, только Перепенько, растопырив костлявые руки с висящей у локтей семафорными флажками кожей, метнулся к Юрецкому, выдернул по пути из раскуроченного саркофага нечто длинное и тонкое, блеснувшее в полумраке металлом и вонзил это с размаху в грудь капитану. Юрецкий пошатнулся, удивленно посмотрел на торчащую из груди спицу, натужно зарычал и опустил лом на лысину Перепенько. Раздался влажный хруст, а следом звонкий лязг упавшего лома. Удивительно, но высохший толстяк продолжал стоять с раскроенным надвое черепом. Один его глаз залило кровью, но другим он продолжал смотреть на капитана с такой ослепительной злобой, отчего легко можно было поверить, что подпитываемый ее силой монстр будет жить вечно, даже и вовсе без головы.

– Хватит, – выдохнул капитан и толкнул Перепенько плечом. Колени того подогнулись, он рухнул сначала на них, будто прося пощады, а потом медленно завалился набок.

Юрецкий, сгорбившись, с минуту стоял над поверженным врагом, все сильнее и сильнее сгибаясь, пока тоже не упал на залитый кровью пол медблока.

* * * * *

– Зачем? Зачем? Зачем? – словно заведенный, повторял Бондаренко. Он сидел на полу, вытянув ноги, а голова капитана покоилась на старпомовских коленях. Юрецкий умирал, но был в сознании, говорить еще мог и даже пытался шутить:

– Столько раз и отвечать?

– Зачем вы это сделали, Игнат Афанасьевич?!

– Убил этого урода? – сглотнул капитан.

– Зачем разбили медиков?! Ведь и те два – тоже вы...

– Чтобы не жила по два века плесень... Чтобы паразитов было меньше... А молодые... чтобы они построили свой мир.

– Где? Где они его будут строить?

– Дай мне воды... – Капитан часто задышал. Старпом осторожно снял с себя китель, свернул несколько раз, переложил голову Юрецкого на импровизированную подушку. Вода в медблоке имелась, посуда тоже. Наливая стакан, Бондаренко не сводил глаз с капитана. Тому стало совсем плохо, он закрыл глаза, царапнул ногтями по полу. Старпом, расплескивая воду, бросился к капитану, поднес стакан к белым губам. С губ по подбородку потекла струйка, потом губы дрогнули, приоткрылись. Сделав пару глотков, Юрецкий открыл глаза, поднял руку, чтобы принять стакан.

– Лежите, лежите, что вы! – испугался старший помощник. – Я все сделаю, вам нельзя...

– Мне сейчас все можно, – допив воду, сказал капитан почти прежним голосом. – А ты послушай сказку.

– Какую сказку? – шепотом спросил Бондаренко. Ему показалось, что капитан бредит.

– Поучительную... Я читал ее очень давно и в очень старой книге... Один человек водил свой народ по пустыне. Сорок лет. Они искали Обетованную землю, новую родину. Этот человек знал, где есть такая земля, и до нее было не так далеко... Но он привел туда людей только через сорок лет.

– Но зачем?! – не выдержал Бондаренко. – Если он знал... Глупая сказка.

– Чтобы умерли старики, бывшие когда-то рабами и трусами. Чтобы дети выросли сильными, храбрыми и свободными. Чтобы именно они вошли в Обетованную землю и начали там новую жизнь... – Капитан снова закрыл глаза. Дыхание его вновь стало частым. – Обещай мне... – через какое-то время, не поднимая век, сказал он. – Обещай, что приведешь туда людей... Но только, когда умрет последний старик... Обещай! – Глаза Юрецкого распахнулись, нашли лицо Бондаренко и выжидающе застыли.

– Обещаю, – ответил старпом, чтобы не волновать умирающего. Хотя он по-прежнему принимал его слова за бред. Какая Обетованная земля? За двадцать шесть лет – одни только камни и миражи.

– Возьми это, Рома... – Рука капитана поползла к воротнику рубахи, но не смогла до него добраться, упав на грудь, где топорщилась ткань над медальоном. – Сними... Возьми себе...

Бондаренко осторожно выполнил просьбу. Он держал цепочку с серым цилиндриком на ладони, не зная, что делать с ней дальше.

– Храни его, прошу. – Голос Юрецкого снова окреп. – Но не открывай раньше, чем умрет последний старик. Обещай!

– Обещаю, – вновь ответил старпом. Теперь он убедился окончательно, что капитан бредит. И все же дал себе слово выполнить обещание. Тем более что не собирался открывать медальон вовсе. Зачем ему чужие воспоминания? Он даже не видел никогда жену Юрецкого.

– И последняя просьба... – Капитан снова закрыл глаза, но говорил ровно и четко. – Отправь капсулу с моим телом в сторону Земли. Я обещал вернуться.

Повисшая тишина сжала уши старпома тисками, прихватив каким-то образом и само сердце. Он коснулся руки командира, словно собираясь пожать ее, затем медленно встал, выпрямил спину, вскинул голову и отдал честь.

* * * * *

Последний старик – Великий Князь Игорь Илларионович – умер лишь через четырнадцать лет после гибели капитана Юрецкого. Теперь и сам Ромуальд Ксенофонтович Бондаренко – капитан нынешний – был настоящим стариком. Потеряли прежнюю зоркость глаза, гибкость – пальцы, быстроту реакции – тело. Но память ни разу еще не подводила его. И о данном Юрецкому обещании он помнил, хотя и не знал до сих пор, как его можно исполнить. Правда, теперь он уже не считал слова капитана бредом – став и сам стариком, он понял, что перед смертью человек может сказать только то, что волнует его по-настоящему. Даже в бреду. Поэтому он снял с шеи медальон Юрецкого, поднес к близоруким глазам, повертел в подрагивающих пальцах, раскрыл, вынул блестящую льдинку и опустил ее в кристаллоприемник Информатория.

Псевдоэкран вспыхнул сочной зеленью травы и листьев, запестрел лепестками цветов, зажурчал прозрачным ручьем, забелел облаками на ярко-синем небе. Бондаренко все ждал, когда же появится любимая женщина погибшего капитана. И лишь через несколько долгих минут он догадался, что она не появится – он понял наконец, что сейчас видит! Бондаренко застонал и вцепился скрюченными пальцами в подлокотник. Морщинистое лицо посерело, со лба скатилась капля холодного пота. Сердце единственного на лайнере старика не выдержало нового испытания и начало обратный отсчет, отстукивая последние удары.

На остатке сил – скорее, на одной лишь воле – капитан дотянулся до инфополя и включил сигнал экстренного сбора экипажа.

Когда бронзоволосый мужчина в форменном кителе офицера Российского Космофлота влетел в командную рубку, Бондаренко был еще жив. Он не мог умереть, не выполнив данного когда-то обещания, не исполнив до конца офицерского долга. Вцепившись взглядом в склонившееся над ним лицо, он скрипнул зубами, разжал непослушные синие губы и тихо, но четко скомандовал:

– Старпом Пламенеев! Курс – на Мираж!

Кротовый пёс

В чипе, вживленном в мою черепушку, было по меньшей мере одно несомненное достоинство – я всегда оставался на связи. Я не мог потерять или забыть зарядить свой «мобильник», не мог его ни разбить (разве что вместе с башкой), ни утопить (что я в тот момент в некотором смысле и делал). Впрочем, когда я, надев техножабры, барахтался среди разноцветных рыб под теплым слоем вод рягского Единого моря, и меня даже там достал вызов базы, я в этом достоинстве слегка разочаровался. Ну в самом-то деле, первый раз за три года выбрался в отпуск, а тут!.. И недели не позагорал. Но в то же время сознательной, если можно так выразиться, частью рассудка я понимал: просто так в этой дали меня бы трогать не стали. А раз уж тронули – значит, причина нешуточная.

И как назло качество связи оказалось отвратным. Все же «кротовые норы», по которым не только курсируют «дыролазы», но и проходит сверхдальний сигнал – штука еще весьма и весьма малоизученная, и что за наводки случаются порой внутри них, никто до сих пор внятно объяснить не может. Вот и сейчас вместо членораздельной речи я с трудом разобрал лишь обрывки фраз: «...рочно ...дуй на Коле... ...робные ...укции на месте... ...вини, ты бли... ...ех». И все. И не переспросить, потому что для ответа моей собственной мощности не хватит, для этого я должен находиться ближе к ретранслятору, или вещать с передающей станции. Впрочем, особо переспрашивать ни к чему, и так все понятно. Ясно же, что «дуй на Коле» не означает, что я должен оседлать некоего быстроногого Николая. Даже по этим обрывкам я без труда восстановил исходный текст: «Срочно следуй на Колеф. Подробные инструкции на месте. Извини, ты ближе всех». Надо же, соизволили извиниться! Я едва не растрогался. «Ближе всех» – ишь ты! Если уж дело такое срочное, могли бы отправить кого-нибудь на «дыроколе»!..

Ну ладно, это я уже, конечно, ворчу. Полет на «дыроколе», который сам «выгрызает» пространство до точки назначения, дороже путешествия на «дыролазе», что использует естественные МП-туннели, раз в двадцать, и это для обычного пассажира. А с учетом того, что я как-никак сотрудник «дыролазного флота», то счет и вовсе идет по другому прейскуранту. К тому же, на самом деле глупо посылать кого-то с Земли, если от Ряги до Колефа есть прямая «нора», а на Ряге сижу я, «кротовый пёс».

Собраться мне было недолго. От курорта, где я загорал, до космодрома каждые два часа шныряли челноки, так что я с запасом успевал на ближайший «дыролаз» до Колефа. Правда, грузовой – пассажирский ожидался лишь через два дня, – но с внутриведомственными корочками место и в грузовике мне было гарантировано.

До «норы» мы ползли почти сутки. Экипаж на меня повышенного внимания не обращал, но и неприязни я у ребят к своей особе не заметил – даже кормили. Ну а мне ничего не оставалось, как слушать их сплетни. Я, убаюкиваемый неспешным разговором, начал уже задремывать, когда вопрос второго пилота, заданный командиру, заставил меня насторожиться.

– А что там с «Абрелой»? Ты слышал, Мироныч?..

– Хрен поймешь, – после короткого молчания буркнул командир. – Как всегда темнят. Вроде авария. Но, говорят, «Абрела» до Колефа доползла.

– А ребята-то хоть все живы?

– Говорю ж, темнят. Прилетим – сами узнаем.

– На «Абреле» Миха Чебиков, – вздохнул штурман. – Земляк мой, из Кич-Городка. Жалко будет, если...

– Не каркай! – оборвал его командир. – Жалко у пчелки в попке, как мой внук говорит.

– Так твоему Гераске три года всего! – удивился второй пилот. – Откуда такое знает?

– В этом садике «раннего развития» и не такому научат, – проворчал командир.

Разговор экипажа свернул на семейные темы, и я перестал к нему прислушиваться. А вот упоминание о происшествии с «Абрелой» меня не на шутку заинтересовало и даже встревожило. Этот «дыролаз» обычно ползал с Мипры до Колефа и обратно. Рутинные грузовые рейсы; экипаж, как и у этого грузовика, три человека: командир корабля, второй пилот, штурман. А заинтересовало меня упоминание о нем по той простой причине, что происшествие с «Абрелой», если оно и впрямь имело место, могло как раз и быть той самой причиной, по которой меня выдернули из пучин рягского моря.

Я ни разу до этого не был на Колефе, но космодромы, по большому счету, на всех планетах одинаковы, поэтому я слегка удивился тому, что грузовой терминал оказался столь многолюдным. Экипаж тут же взяли в клещи медики, грузовик облепили технари с аппаратурой, дожидались своей очереди таможенники, шныряли вокруг и подозрительные личности – скорее всего, охочие до жареного репортеры. Вероятно, тут и впрямь недавно произошло что-то неординарное, оттого и прибытие нашего корабля вызвало повышенный ажиотаж. Меня тоже чуть было не взяли в оборот медики, но я сунул под нос молодому конопатому парню карточку штатной медслужбы и, воспользовавшись его замешательством, успел проскользнуть к выходу. И сразу увидел человека в темных очках, державшего инфотабличку с крупными, ало горящими буквами: «Митрофан Коновалов». Мне бы удивиться, что ко мне не обратились через встроенный чип, но увиденные собственные имя с фамилией оказали гипнотическое действие, и я подошел к мужчине.

– Едем, – взял тот меня под руку, – время не ждет.

Прямо возле выхода нас дожидался пыльный, непонятного цвета мобиль, в котором сидели еще двое – мужчина и женщина. Они тоже оказались в темных очках, хотя небо было пасмурным. Мало того, женщина еще зачем-то натянула на голову капюшон комбинезона, но я чужими причудами всегда интересовался мало.

Меня посадили на заднее сиденье, к широкоплечему, с гладко выбритым черепом человеку. Женщина пересела вперед и, не оборачиваясь, протянула за плечо руку:

– Можно взглянуть на ваши документы?

Я подал ей карточку. Женщина провела по ней карманным сканером, вернула мне и выскользнула из мобиля.

Все это мне показалось забавным, напомнив киношные шпионские игры, однако о том, что происходит что-то неладное, я начал подозревать позже, когда мы уже тронулись, так и не получив ответа на вопрос о цели моего прибытия. Правда, я сначала подумал, что меня встретили некомпетентные в ситуации люди. Специалисты заняты проблемой – вот и отправили на космодром простых охранников. Но когда мобиль, набрав чересчур, на мой взгляд, высокую скорость, свернул не к городу, а в ту сторону, где до самого горизонта простиралась лишь каменистая пустыня, я уже встревожился не на шутку.

Будто подслушав мои тревожные мысли, водитель резко свернул к обочине и остановил мобиль. Повернулся ко мне, слепо уставившись черными стеклами очков.

– Господин Коновалов, – так же бесцветно, будто и голос его закрывали очки, произнес он. – Вы ведь не богатый человек?

– Мне хватает, – не понимая, к чему тот клонит, осторожно ответил я.

– А вашей жене? Вашей дочери?

– При чем тут мои жена и дочь? – почувствовал я неприятный холодок в животе. – И вообще, мы с женой в разводе, я плачу на дочь алименты и... – Тут во мне вспыхнуло наконец раздражение: – Какого лешего вы задаете мне эти вопросы?! Куда вы, черт побери, меня привезли?! Вы... вы что, не из «дыролазов»?..

– Да, мы не из Туннельного Флота. Мы просто хотим сделать вам предложение. Сугубо деловое.

«Да что это за нелепица?!» – едва не выкрикнул я вслух. И в самом деле, будто плохое кино про шпионов. Это там то и дело нанимают «псов», вроде меня, чтобы внедряться в чужие мозги и выведывать государственные тайны. Но это же кино, бред сивой кобылы! На самом деле так просто этого не сделать. Что я, собственно, и озвучил:

– Если я совершу несанкционированное внедрение, то мигом вылечу со службы, и это еще будет самое безобидное наказание. Чип зафиксирует все, так что...

– Не надо никуда несанкционированно внедряться, – перебил меня «водитель». – Просто «сотрите» Сергея Калачева, если он еще там. Неважно, кто останется, Камнев или Чебиков, хоть оба сразу, главное, чтобы не Калачев. Пятьдесят тысяч вас устроит?

– Пятьдесят тысяч чего? – почему-то спросил я, хотя собирался узнать совсем о другом: кто такие, черт возьми, те люди, о которых говорил этот сумасшедший? То, что он был явно не в своем уме, уже почти не вызывало сомнений. Хотя... Чебиков, Чебиков... Что-то в этой фамилии мне показалось знакомым, где-то я ее слышал совсем недавно...

– Разумеется, аров, – прервал мои размышления «водитель». – Или вы предпочитаете рублеры?

– Да погодите же! – затряс я головой, словно надеясь проснуться. – Я ничего не понимаю! И я не знаю никакого Сергея Калачева! Кто это, черт вас дери?!

– Скоро будут, – произнес вдруг сидевший рядом со мной бритоголовый.

– Сейчас поедем, – кивнул «водитель» и снова обратился ко мне: – Вы все знаете, не стройте из себя дурака. Так что, вы согласны?

– А если нет?

– Вы не получите пятидесяти тысяч аров. Правда, в этом случае вам не придется больше платить алименты. Так что считайте сами, что для вас выгодней. А теперь – выходите, нам пора.

Обескураженный, пытающийся и в то же время боящийся понять, как связан мой отказ с отменой алиментов, я выбрался на дорогу. Мобиль, взвизгнув турбиной, тут же сорвался с места и быстро скрылся из виду.

– Чебиков... – восстановилась враз память. – «Абрела». Миха Чебиков из Кич-Городка! – И еще: «Выплата алиментов несовершеннолетним детям прекращается при достижении ими совершеннолетнего возраста или в случае их преждевременной смерти»...

– Эй, вы, гады, постойте! – потрясая кулаками, бросился я вслед исчезнувшему мобилю.

А мой чип вдруг словно прорвало: «Коновалов! Митрофан Коновалов, ответьте! Вы живы?.. Митрофан Коновалов, не слышу вас!»

– Да здесь я, здесь! – завопил я, прыгая от бессильной злобы на месте, хотя вполне мог ответить и мысленно.

Флотский мобиль, черный с лиловой диагональю, затормозил возле меня уже через минуту. Еще секунд через двадцать прибыли и службисты.

«Кто?! Что?! Как?! Где?!..» – целый шквал вопрошающих воплей, словно собачье гавканье, обрушился на меня сразу со всех сторон.

Вот тут-то я и призадумался: а стоит ли рассказывать абсолютно все, особенно службистам? Очень уж не понравилась мне осведомленность давешнего «водителя» насчет моей семьи. А уж его замечание по поводу алиментов – тем более. Нет, решил я, пока не узнаю, кто такой этот Сергей Калачев, и каким боком он ко мне прислонился, откровенничать ни с кем не буду.

Врать я поначалу тоже не стал. Дескать, встретили меня на космодроме люди с инфотабличкой. Имя-фамилия мои – с чего бы мне подозревать подставу?

– Что они от вас хотели? – спросил кто-то из службистов.

– Да я и сам этого не понял, – почти не соврал я, и лишь слегка исказил очередность событий, добавив: – Сначала они вообще молчали, а когда привезли сюда вот, стали интересоваться моей специализацией.

– Что вы им ответили?

– Что ответил... Просто показал свою карточку.

– А попросить их самих предъявить вам документы вы не догадались?

– Представьте себе, не догадался. – Тут я был совершенно искренен.

– Хорошо, что было дальше?

– Они увидели погоню, высадили меня и смылись.

– И все? Почему они не забрали вас с собой?

– Вот уж не знаю, – развел я руками.

– А куда они поехали?

– Туда, – ткнул я в нужном направлении пальцем.

– Мы еще продолжим нашу беседу, – утешили меня службисты и попрыгали в мобили, которые, взревев сиренами, тут же испарились.

Оставшийся рядом со мной рыхлый, как весенний сугроб, представитель Флота почесал бесформенный нос и скорбным голосом промямлил:

– Я не мог с вами связаться – связь оказалась заблокированной.

– А встретить меня вы тоже не могли? – не особо дружелюбно отозвался я. В конце концов, из-за его нерасторопности я и попал в это переплет.

– Я встречал, – продолжал скрести свою «картофелину» поникший представитель. – Но там была такая суматоха! Пытался дозвониться – так связь эта пропала! Ну а потом службисты схватили Регину Калачеву... Впрочем, это уже не в нашей с вами компетенции, так что прошу прощения. Но только они следили и за мобилем, в котором она приехала на космодром. А съемка с камер наблюдения показала, что в этот мобиль посадили вас... В общем, такая вот цепочка событий.

«Хреновая цепочка», – подумал я, сообразив, что Региной Калачевой и была та женщина в капюшоне, что просканировала мою карточку. И то, что фамилия у нее та же, что и у одного из членов экипажа «Абрелы», не особо меня радовало. Заказчиком «моего дела» определенно была она, и «стереть» я тоже должен был именно Калачева – ее родственника: мужа? отца?.. Но зачем? И, самое главное, откуда? Впрочем, и зачем меня вызвали сюда мои коллеги, я тоже еще не знал. Поэтому решил начать именно с этого, более просто решаемого вопроса.

– А зачем я, собственно, здесь? И, кстати, долго мы еще будем торчать на этой дороге?

– Ах, да-да!.. – засуетился представитель, жестом приглашая меня сесть в черно-лиловый мобиль, где скучал равнодушный водитель.

Я сел на заднее сиденье, мой визави, пыхтя, пристроился рядом и, едва мобиль тронулся, сунул ладонь:

– Я – Порфирий... Комаров Порфирий Дормидонтович. Зам главы психослужбы Колефского отделения Туннельного Флота.

– А я – Митрофан Юрьевич Коновалов, – пожал я мягкую, влажную руку Порфирия. – Кротовый пёс.

– Простите?.. – потянулся к носу зам главы психослужбы.

– А вы что, сленга не знаете? – улыбнулся я. – «Специалист по психологическому внутриличностному внедрению» на флотском жаргоне звучит как «психо-иннер», сокращенно «псиннер» или просто «псина», только мне больше нравится «пёс». Ну, а почему «кротовый», думаю, и так понятно. А вот вы мне скажете наконец, зачем я вам тут понадобился?

– Э-э... – подергал Комаров кончик носа. – Вы ведь в курсе, что такое диссоциативное расстройство идентичности?

– Разумеется. По-простому это еще называют раздвоением личности.

– Ну-у... В данном случае это, если можно так выразиться, растроение.

– Перестаньте составлять шарады! Вы можете прямо озвучить суть проблемы? Это как-то связано с экипажем «Абрелы»? Кстати, что там случилось с этим грузовиком?

– Позвольте, а вы разве не в курсе? – выпучил на меня глаза зам главы психослужбы. – Когда вас сюда направляли, разве вам...

– Нет, – прервал я поток удивлений. – Мне ничего не объяснили. Так что жду объяснений от вас.

– Ну, – снова принялся чесать многострадальный нос Порфирий Дормидонтович, – вы, собственно, угадали. Проблема связана с экипажем грузового туннелехода «Абрела». Что именно произошло с грузовиком, пока никто сказать не может, идет расследование. Возможно, какой-то сбой оборудования или программного обеспечения, возможно, ошибка экипажа, но, скорее всего, некая флуктуация самого туннеля, ранее не наблюдавшаяся, а потому неизученная.

– Но экипаж все-таки выжил?

– Как вам сказать... Для этого, по большому-то счету, мы вас и вызвали. Да вы сейчас все сами увидите, мы как раз подъезжаем.

Здание Колефского отделения ТФ ничем не выделялось среди десятка других похожих на непомерно выросшие пивные банки административных башен города. За исключением вращающейся голографической эмблемы над крышей – объемной черной восьмерки, проткнутой в «талии» лиловой, напоминающей коктейльную, «соломинкой».

Безынерционный лифт за считанные секунды доставил нас на нужный этаж. Затем мы еще минут десять добирались до места, переходя с одной на другую бегущие дорожки и два раза поднявшись, а один раз спустившись на полупрозрачных, струящихся как речка эскалаторах. Вероятно, пока мы плутали по лабиринтам коридоров, меня успели просканировать и ввести данные в базу допуска, потому что через установленные одна за другой сразу три силовых мембраны я прошел вслед за Порфирием Дормидонтовичем беспрепятственно, с легким чпоканьем и неприятным покалыванием в области живота. Наверное, если бы я полез через них без допуска, именно в живот бы меня и вдарило.

Наконец мы очутились в просторной светлой комнате, где не было ничего, кроме висящей, казалось, прямо в воздухе белой, как эскимо без глазури, лежанки. Подойдя ближе, я увидел, что снежно-молочного цвета плита все-таки не левитирует, а покоится на двух прозрачных, толщиной в руку, стержнях, под углом уходящих в стену. Приглядевшись, я заметил, что внутри одного стержня струится какая-то жидкость – скорее всего, лекарство, потому что лежавший на этой чудо-постели человек больше всего походил на больного. Его глаза были закрыты, но глазные яблоки под мелко подергивающимися веками определенно двигались – видимо, мужчина находился в фазе быстрого сна и ему что-то снилось. Лицо его выглядело нездорово рыхлым и не казалось очень уж бледным, вероятно, только из-за контраста с почти абсолютной белизной ложа. Губы, тоже почти бесцветные, постоянно шевелились, словно мужчина разминал их перед продолжительным спичем или сосал леденец. Нос же больного был неопределенного размера и формы – не знаю почему, но я действительно не мог бы сказать, большой он у него или маленький, толстый или тонкий... По правде говоря, и само лицо этого человека, стоило мне попытаться зафиксировать его в сознании целиком, будто постоянно ускользало из фокуса, снова и снова распадаясь на отдельные фрагменты: бегающие под закрытыми веками глаза, шевелящиеся губы, не имеющий постоянный формы нос...

У меня возникло неприятное ощущение, подобное тому, как если бы я пытался читать написанное что-то мелким шрифтом, раскачиваясь при этом на лихорадочно трясущихся качелях. Даже стало слегка подташнивать, и я поспешил отвести взгляд от больного и посмотрел на зама главы психослужбы.

– Это кто? Один из них? А где остальные?

– Видите ли, – явно смущаясь, словно признавался в чем-то постыдном, проговорил Комаров, – это... они все.

– В каком смысле? Это все, что осталось от экипажа, вы хотите сказать?

– Нет, – дернул себя за нос так, будто намеревался его оторвать, Порфирий Дормидонтович. – Это и есть весь экипаж. Все трое. В этом и заключается, так сказать, наша проблема. Теперь уже и ваша.

Нарисованная Комаровым картина показалась мне вначале столь нереальной, что проще было поверить в помешательство зама главы психослужбы, чем в то, что он мне наплел, едва не лишившись при этом своего многострадального носа. Меня так и подмывало влезть к Порфирию в мозги, чтобы убедиться в шизофреническом происхождении этого бреда, но я понимал, что незаметно мне этот фокус не проделать: наверняка тут и датчиков понавешано, и у самого зама в голове поставлен, небось, не один защитный блок. Попадусь, как пить дать – и прощай, лицензия; здравствуй, «черная метка», с которой нормальной работы мне больше не светит.

А по словам Порфирия Дормидонтовича выходило, что экипаж «Абрелы», состоявший из трех человек при вхождении в «кротовую нору», на выходе из нее трансформировался уже в одного. Вернее, трансформация, судя по всему, произошла где-то внутри МП-туннеля, но сути это не меняло – случилось то, что случилось. На Колефе заподозрили неладное сразу, поскольку появление в пространстве грузовика диспетчеры засекли в расчетное время и в нужной точке, а вот на связь, что обязательно в подобных случаях, экипаж не вышел, и никаких маневров туннелеход не совершал, медленно дрейфуя по инерции в плоскости эклиптики, но в противоположную от Колефа сторону.

Срочно отправленные к аварийному «дыролазу» спасатели никаких повреждений ни снаружи, ни внутри грузовика не нашли, зато не досчитались двух третей экипажа, да и оставшаяся треть ни на одного из его членов была не похожа. Собственно, вообще на что-либо хорошее она похожа не была, эта кошмарная треть, и спасатели, грешным делом, едва не пустили в ход лучеры, приняв поначалу корчившееся на полу пилотской кабины чучело за ужасного и злобного пришельца. Как пояснил Комаров, сначала «дрожало», не фиксируясь взглядом, все тело, и впечатление на неподготовленного человека все это производило крайне отталкивающее, на грани полного физического и психологического неприятия. Спасатели даже не стали к нему прикасаться; набросили сверху простыню, а потом кинули жребий, кому вести «Абрелу» на Колеф.

По прибытии, с «одиночно-тройным» экипажем несчастного грузовика ситуацию удалось немного наладить. Тело, и самое главное, внутренние органы стабилизировали почти в неизменной форме. Вернее, изменения все еще продолжались, но уже с гораздо меньшей частотой и не хаотично, а плавно. С лицом дело пока обстояло хуже, но и тут наметился определенный прогресс.

– А с чего вы решили, что это именно... гм-м... экипаж? – не выдержал я. – Или что это весь экипаж? Вдруг это и правда пришелец, или кто-то из «абрелевцев», но единственно выживший? Попавший, не знаю, под какое-то неизвестное излучение...

– Пришельцев я, конечно, до этого не видел, – оставил вдруг в покое нос и даже заложил руки за спину зам главы психослужбы, – да, собственно, и никто другой тоже, насколько я знаю. Но только я их почему-то представляю себе несколько по-иному. Более разумно себя ведущими, так сказать. А тому, что это точно экипаж «Абрелы», есть несколько подтверждений. Анализы крови, дактилоскопия, стоматологические карты, наконец, – все говорит о том, что перед нами, циклично, хоть и не одновременно полностью меняя друг друга, находятся Андрей Камнев, Михаил Чебиков и Сергей Калачев. Мало того, с двумя из них нам даже удалось поговорить. Правда, совсем мало, и не особо, так сказать, связно. Весьма и весьма, на мой взгляд, похоже на тяжелейший случай диссоциативного расстройства идентичности. Так что вам теперь, как говорится, и карты в руки. Для начала внедритесь в их сознание неглубоко и ненадолго – только лишь чтобы окончательно убедиться, что это они. Заодно посмотрим их реакцию на вторжение, и если серьезных эксцессов не будет, то завтра начнете уже серьезную работу.

– Но какова все же будет моя конечная цель? – спросил я. – При диссоциативном расстройстве идентичности задача состоит в том, чтобы купировать фантомные личностные проявления и вернуть пациенту его родную, собственную личность. А как быть тут? Выбрать кого-то одного, а остальных «стереть»? Не будет ли это равносильно убийству? И какие критерии станут решающими при таком выборе?

– М-мм... – скривился, как от зубной боли, Порфирий Дормидонтович и снова потянулся к носу. – Не знаю, право слово, пока не знаю! Вот сходите, так сказать, на разведку, появятся хоть какие-то данные, тогда и начнем думать и решать. Да и то, полагаю, какое-либо решение мы сможем принять не после одного-двух ваших внедрений. Возможно, потребуется не один десяток. Если, конечно, они вообще будут возможными. Кстати, может, как раз и начнете?

– Начну, – кивнул я. – Но мне нужны хотя бы какие-то данные об этих людях. Их биографии, основные черты характера, привычки, пристрастия... Неплохо бы получить информацию о личной жизни, это бывает очень немаловажным фактором для удачного внедрения.

На самом деле я немного хитрил; внедрился бы я и без знания «личной жизни» этих несчастных, но хотелось хоть что-нибудь выведать о родственнице Сергея Калачева, и случай показался весьма подходящим.

– Вот вы сказали, – решил я сразу брать быка за рога, – что службисты следили за Региной Калачевой, а потом и взяли ее. Кто она, кстати, Сергею – жена, сестра, племянница?.. И в чем именно она замешана?

– Но это закрытая информация... – очень смешно, будто сильно захотев в туалет, начал переминаться с ноги на ногу Порфирий. – Я и сам-то лишь неофициально, так сказать...

– А я не ради удовлетворения собственного любопытства это спрашиваю. В конце концов, я штатный сотрудник, и неоднократно давал подписку. Вам ли не знать особенности нашей работы, Порфирий Дормидонтович?

– Ну ладно... – враз как-то сдулся зам главы психослужбы. – Но только строго между нами! А то и мне достанется.

Регина была женой штурмана «Абрелы» Сергея Калачева. На Колефе она появилась недавно, с год назад, а до этого ее носило по всем связанным туннелями планетам, которые успели освоить люди, и что именно она там делала, Порфирий Дормидонтович не знал. Зато на Колефе, как недавно выяснилось, она занималась сбытом запрещенки, точнее – пыльцы некоего цветочка, растущего только на Мипре. А поскольку грузовик «Абрела» курсировал в основном как раз между Мипрой и Колефом, то несложно было предположить, что этот бизнес являлся «семейным подрядом», почти как у старинного поэта Некрасова: «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу». Только тут, получается, «дровишки» возил муж, а жена «рубила бабло», как выражались то ли в конце двадцатого, то ли в начале двадцать первого века.

– Так что вам, – завершил свой короткий рассказ Комаров, – придется еще по возможности и допросить, так сказать, Калачева. Есть предположение, и в это хочется верить, что он и вовсе не был в курсе темных делишек своей супруги. Тем более ее, оказывается, видели на Мипре в день старта оттуда «Абрелы».

– То есть как? – изумился я. – Она что, тоже прилетела на этом грузовике?

– В том-то и дело, что нет. Она его здесь встречала. А когда, после того что случилось, туннелеход тщательнейшим образом перетряхнули, не оставив без внимания и груз, то обнаружили не числящийся ни в каких документах контейнер с пыльцой.

– И как же она обогнала «Абрелу»? На «дыроколе», что ли?

– Скорее всего, да. На чем же еще?

– Да уж! Прибыльный, должно быть, у этой дамочки бизнес.

– Еще бы! – осторожно потрогал нос, словно проверяя его наличие, зам главы психослужбы. – Но сколько веревочке не виться... Ну да ладно. Пусть этой «бизнесменшей» занимаются службисты, а нас, так сказать, ждет собственный крест. Не могли бы вы начать?

Упрашивать меня не было нужды. Собственно, для этого я сюда и прибыл, такова и была моя работа – внедряться в сознание «клиента» и становиться с ним на какое-то время одним целым. Правда, внедряться сразу в три сознания мне до сей поры не приходилось, не считая случаев настоящего диссоциативного расстройства идентичности, но там, как правило, личность всего лишь «раздваивалась», да и это было лишь кажущимся раздвоением – по сути, сознание оставалось одним.

Но пугаться трудностей я не привык. К тому же, случай казался весьма интересным. И если бы не случилось так, что связанные с ним обстоятельства коснулись меня лично, а точнее, что еще хуже, моей семьи, то я бы наверняка испытывал даже сходный с эйфорией азарт, который возбуждала во мне любимая работа. Такая уж у нас, «псиннеров», имелась особенность – мы получали от своего труда не только материальную выгоду в виде приличной зарплаты и премиальных, но еще и неосязаемое, но более чем ощутимое наслаждение – сходное в грубом приближении к сексуальному.

Однако сейчас весь кайф ломала тревога за семью. Ну и что с того, что она бывшая? Любить-то я жену с дочкой от этого меньше не стал. Как мне сказала при нашем разрыве Василина: «Не люби меня, люби мое...», показав взглядом на хмурую, недовольную тем, что ее зачем-то увозят от папы, Ярославу. «Во-первых не твое, а наше, – поправил я супругу, – а во-вторых, не любить тебя я не умею».

Зато не любить «псов» очень даже легко. Потому что жить с нами рядом, невольно осознавая, что к тебе в любую минуту могут залезть в мозги, попросту страшно. Хотя лично я даже под угрозой расстрела не стал бы этого делать по отношению к Василине, если бы, конечно, от этого не зависела ее жизнь... Впрочем, вот я уже говорю «если». Так что... Наверное, все правильно. «Псы» должны оставаться одиночками. Вероятно, не зря нас так мало – меньше полусотни на все обитаемые миры. А за дары судьбы, особенно столь редкие, приходится платить. Например, одиночеством. По-моему, вполне себе недешевая плата.

Но как бы то ни было, свою бывшую семью я очень люблю, и сделаю все от меня зависящее для ее благополучия и безопасности. Хотя в нынешнем деле от меня требовался для этого совсем пустячок – убить человека. Ладно, не убить, – стереть его личность; но если вы видите в этих понятиях большое отличие, объясните мне как-нибудь при случае.

Внедрился я на удивление легко. Даже слишком, словно меня ждали и заранее гостеприимно распахнули все двери. И сразу на меня хлынуло лето: запах соснового бора, земляники, свежескошенной травы... Вот передо мной блестит, неторопливо струясь, речная гладь Юга. Да, я уже знаю, что в данном случае Юг – это не название стороны света, и не мое географическое положение – напротив, я как раз нахожусь на севере, на Русском Севере, в Вологодской области, – просто такое имя носит эта неширокая река близ поселка Кичменгский Городок, в котором я родился и живу. Зовут меня Мишка Чебиков, и нет у меня в данный момент большей заботы, как вытащить из реки схватившую блесну щуку. Зубастая хищница оказалась неожиданно сильной, а мне всего девять лет, и моих силенок, на то чтобы одновременно удерживать в руках спиннинг и наматывать на барабан катушки леску, определенно не хватает... А рядом еще, восторженно попискивая, крутится соседская Варька, и опростоволоситься перед этой конопатой девчонкой – ну совсем невозможно!.. Но вот уже Варька вовсе не рыжая пигалица, а длинноногая огненноволосая красавица. Только писк у нее все тот же, девчачий, восторженный: «Мишуся! Ты на каникулы или уже насовсем?!» «Я закончил училище. Но я не насовсем, здесь же нет космодрома... Я за тобой». Потом – та же Варя, но уже горделиво-серьезная, с короткой стрижкой и круглым большим животом. Потом – совсем уже взрослая, величаво-степенная, но по-прежнему прекрасная и любимая... Варвара, «Варежка» – теплая, нежная, родная!.. И – почти вой тоски и боли: «Где ты, где?! Люблю! Хочу к тебе!»

Словно отброшенный этим воплем отчаянья, я, кувыркаясь, лечу вниз. Теперь воет не человек, а ветер, пытаясь сорвать с меня комбинезон, шлем, ранец парашюта. Но вот – хлопок, рывок, и я зависаю над раскинувшейся подо мной бескрайней степью. Я – Андрей Камнев, курсант летно-космического училища... Но внизу уже вовсе не степь, а каменное плато безжизненной Сорбы. И парашюта тоже нет, потому что у этой планеты отсутствует атмосфера. А капсула падает, падает, совершенно беззвучно, ведь двигатель так и не может включиться, а ветра, который мог бы скорбно завыть по мне, в безвоздушном пространстве не бывает. Но уже над самой поверхностью двигатель все же включается... Только теперь передо мной серовато-зеленые влажные глаза Марии: «Я люблю тебя, но ненавижу твою работу! Я не могу так больше. Выбирай – или она, или я!» И вот я снова лечу среди холодных звезд, а значит... «Если ты ненавидишь то, без чего я не могу жить, как же ты можешь любить меня?» Но боли уже нет. Острой, режущей, рвущей – нет. А к ноющей я уже давно привык.

А потом... Сначала мне показалось, что я «вылетел», потому что снова отчетливо почувствовал себя Митрофаном Коноваловым, одиноким «кротовым псом». Но нет, я видел вокруг себя вовсе не пустую светлую «палату», а кабину грузового туннелехода. Однако у меня было странное ощущение «невзаправдошности» происходящего, словно мне показывали учебный фильм, закадрово поясняя, что это именно кабина управления кораблем, что вот это – кресло штурмана, и что я, дескать, именно этот штурман и есть, а зовут меня Сергей Калачев. Я невольно подумал о преступном бизнесе и получил равнодушный ответ, что да, я иногда перевожу по просьбе жены пыльцу, но ничего дурного в этом не вижу, поскольку насильно я ее никого покупать не заставляю, зато сам хочу жить хорошо и красиво, потому что и сам я хороший и красивый. Сергей Калачев. Я – Сергей Калачев. Штурман «Абрелы». Перевозчик запрещенки. Муж Регины Калачевой, торговки пыльцой. Я – Сергей Калачев. Штурман...

«Да тебя что, заело?! – заорал я, теперь уже на все сто девяносто три процента ощущая себя только собой. – Сергей Калачев он!.. Огрызок ты теперь, а не штурман! А скорее всего, и всегда был огрызком».

– Что?.. Какой огрызок? – услышал я далекий гулкий голос, такой, будто говорили в железную бочку. Всяческие зрительно-слуховые эффекты не редкость при «выныривании», мне к этому не привыкать. А вот то, что сам я, оказывается, говорил вслух – не дело. Непрофессионально это. Все-таки выбил меня из колеи бандитский наезд, нервишки расшатались.

– Да это я так, – буркнул я, – между нами, девочками.

– Какими девочками? – насторожился Порфирий Дормидонтович, отчаянно схватившись за нос. – Там что, была женщина?

– Да шучу я, присказка это просто дурацкая. А почему вы так перепугались?

– Потому что... – деловито принялся тереть свою бесформенную «картофелину» Комаров, – потому что Регина Калачева сбежала... Только что звонили службисты, сказали, что скоро приедут.

– Сбежала?.. – не сразу смог врубиться в сказанное я. – Как это «сбежала»? У вас тут что, в сарае преступников держат?

– Ну... преступницей ее пока нельзя называть, это лишь после решения су...

– Да плевать мне на суд! – чувствуя, как меня заполняет ужас, вскипел я. – Моя семья... – Тут я осекся, вспомнив, что ничего не стал рассказывать о требованиях и угрозах, предъявленных мне бандитами.

Зато я прекрасно понимал, что эти угрозы могут оказаться вовсе не шуточными. Если уж эта самая Регина может себе позволить лично контролировать погрузку «товара», прокатившись для этого туда-обратно на «дыроколе»; если для нее ничего не стоит сбежать из хорошо охраняемой тюрьмы (ну, пусть еще не тюрьмы, но ведь не в сарае же ее и впрямь-то держали!), то я был уверен, что слетать на Землю и «привести приговор в исполнение» для нее пара пустяков. А еще вероятней, что она сама этим и заниматься не станет, у нее для этого «шестерки» имеются. Нет, рисковать я не мог. Тем более ради кого?! Да этот Калачев даже если и был когда-то человеком, что сомнительно, то теперь в нем и вовсе ничего человеческого не осталось! «Стереть» его будет даже благом; во всяком случае для оставшихся двух, вполне нормальных человеческих личностей. Будут пользоваться телом на пару – уж как-нибудь договорятся, я при «внедрении» понял, что это возможно, они, к счастью, не перемешались, как я полагал изначально. И Варвара будет по-прежнему любить своего Мишусю. Пусть и не всего, но все же.

«Не люби меня, люби мое», – вспомнилось вдруг. Ну да, будет любить не совсем его, а лишь его часть, но это лучше, чем потерять тех, кого любишь больше жизни.

Я не слушал, что мне, отчаянно дергая нос, говорил зам главы психослужбы. Я готовился к новому «внедрению». «Все, – думал я, – пусть все летит к чертям собачьим, пусть меня вышвыривают из «псов» как подзаборную моську, пусть!.. Лишь бы остались живы мои любимые. Для этого можно и убить. Ничего, как-нибудь проживу с этим. А и не проживу, так не велика беда. Тем более без любимого дела жить станет почти бесполезно».

«Постой! – вдарило мне по мозгам, словно железякой по уже упомянутой бочке. – А обязательно ли убивать, чтобы вылететь со службы?.. Ведь ты же сам недавно думал, что если залезть в мозги к Порфирию, то тебя сразу выпрут из «псов»! А если тебя выпрут, то возможности «стереть» Калачева у тебя попросту не будет. Регина определенно не дура, чтобы не понимать этого. А причину твоего «вылета» ей знать вовсе не обязательно. И уж тогда, видя, что ты не виноват в невыполнении требования, ей вряд ли покажется разумным лететь через пол-Галактики, чтобы просто так убивать ни в чем не повинных людей».

Понимая краем сознания, что мои рассуждения и доводы весьма шатки, я, чтобы не передумать, стремительно нырнул в сознание Комарова.

И оказался прав – в мозгах у зама главы психослужбы стоял блок. Вернее, нет, не у зама. Я все-таки успел коснуться его, на доли мгновения став его частью... Кто это был, не знаю. Но не человек – это точно. Уже в следующий миг я почувствовал мощнейший удар, причем сразу всеми органами чувств, плюс еще и еще чем-то – костным мозгом, селезенкой, аппендиксом, или вообще всеми клетками тела, а то и каждым их атомом. Я оглох, ослеп, скрючился от невыносимой боли и перестал дышать, а может быть и жить, на несколько бесконечных мгновений.

А когда снова смог видеть и слышать, в комнату вбежали одетые в черные комбинезоны, с лучерами наизготовку службисты. Двое из них бросились поднимать меня (оказывается, я лежал на полу), но я замотал, точнее, попытался это сделать, гудящей пудовой головой и, неимоверным усилием оторвав от пола казавшуюся одновременно чугунной и ватной руку, показал на псевдо-Комарова:

– Его!.. Он... Калачев.

И лишь прохрипев эти с огромным трудом давшиеся мне слова, я понял, что именно произнес. Вряд ли тот, кто «сидел» в Порфирии, осознавал себя Сергеем Калачевым, но именно он ранее выдавал себя за этого человека. За человека вообще! Не могу сказать, откуда я это знал – даже самый опытный «псиннер» не всегда осознает, как именно поступает к нему во время работы информация. А мне и вовсе некогда было что-либо осознавать. А теперь уже и нечем... Это я тоже понял на подсознательном уровне – просто ощутил вдруг, что я уже не «пёс». Тот удар, что я испытал, сжег мне не только чип, который нужен был лишь для усиления моих способностей, – он выжег из меня сами эти способности на корню.

Того, кто называл себя Порфирием Дормидонтовичем, скрутили. Я ожидал, что он начнет вырываться, но тот вел себя совершенно пассивно, я бы сказал – безвольно. Только постоянно моргал, настолько обескураженно, что мне даже захотелось поверить в эту талантливую игру. Или все-таки не игру?.. Что-то в облике Порфирия казалось мне не таким, необычным, делающим его непохожим на того, кого я привык видеть возле себя последние пару часов.

Наверное, если бы не моя «контузия», я увидел бы, в чем состоит разница, сразу. А тут мне понадобилась, пожалуй, целая минута, пока я сначала невольно не позлорадствовал: «руки-то ему держат, нос почесать нечем!», и лишь потом сообразил: у этого человека – или кем он там был – нос совершенно не походил на прежнюю бесформенную «картофелину». Нет, он тоже не являлся образцом совершенства, но был самым обычным – длинноватым, с небольшой горбинкой...

Я сразу понял, что Порфирий теперь без «довеска». Куда же делся «Калачев»? Отправился вслед за женой? Вернулся к своему экипажу?..

Я перевел взгляд на «кровать». У того (скорее, тех), кто лежал на ней, нос по-прежнему представлял собой неуловимое разумом нечто. Да, подумал я, носы при «слиянии» им определенно не удаются.

А кому, собственно, «им»? И что они вообще здесь делают? Устраивают с помощью Туннельного Флота каналы сбыта запрещенки – или просто показывают, что МП-туннели для этого очень удобны; устраивают в процессе туннельного перехода аварии, последствия которых не столько катастрофические, сколько пугающие неподвластностью человеческому рассудку – или просто дают понять, что туннели представляют собой непознанную, а то и непознаваемую опасность... Они пытаются также подставить «кротового пса», заставляя его убить человека (удивительно, что они оказались гуманистами, подсунув мне для этого не настоящее человеческое сознание, а информационную куклу – впрочем, настоящего Калачева, скорее всего, никогда и не существовало), чтобы показать всем «гнилое нутро» представителей «дыролазного флота». Наконец, они сами внедряются в ТФ – пытаются, во всяком случае...

У меня не возникло никаких других соображений, кроме того, что это было нужно для дискредитации как Туннельного Флота в частности, так и самой идеи дальнейшей эксплуатации «кротовых нор» в целом. Возможно, эта попытка могла бы показаться наивной, но ведь это, скорее всего, только начало, пробный камень...

Выходит, мы кому-то помешали? Подобрались, благодаря МП-туннелям, слишком близко туда, где нам не место? Да и сами туннели, вероятно, не естественное образование, а чья-то собственность, только сказать об этом прямым текстом хозяева постеснялись. А на одних «дыроколах» мы далеко не улетим, они не могут «дырявить» пространство куда угодно – им нужны маяки, которые мы ставим лишь там, куда смогли добраться с помощью туннелей. Не говоря уже о том, что если бы в конце двадцать первого века люди случайно не наткнулись на первую «кротовую нору», то на своих примитивных кораблях с атомными, а то и жидкостно-реактивными двигателями, мы бы еще неизвестно сколько лет, если не веков, ползали бы по Солнечной системе.

Что ж, не полюбились мы, выходит, чужим. «Не люби меня и мое не лапай!» – так что ли?

Переиначив слова Василины, я невольно вспомнил о жене. И подумал, что безумно благодарен судьбе за то, что она забрала у меня мой «псовый» дар. Ведь если причина и впрямь была только в этом, возможно, теперь «ее» и «мое» опять станет «нашим»?