Кошка и мошки

Глава 1

Подпространственный переход завершился тринадцать минут назад.

Корабль ещё не до конца успокоился после выхода: где-то в глубине корпуса мягко щёлкали компенсаторы, переборки едва слышно остывали после скачка, а в вентиляции стоял тонкий металлический привкус, который люди обычно не замечали. Люди вообще многое не замечали. Именно поэтому им требовались кошки, хотя сами люди, разумеется, считали иначе.

За иллюминатором горело местное светило системы Лакшми-4 — большое, тёплое, золотисто-оранжевое. Его лучи проходили через умное стекло, фильтровались до безопасного спектра и ложились на кровать ровным пятном, почти не уступавшим настоящему солнечному.

Тэя лежала в этом пятне на Ликином одеяле в позе существа, которое видело расцвет и падение трёх цивилизаций, а теперь вынуждено наблюдать, как четвёртая сама себя унижает рекламой влажного корма.

Свет грел спину. Хвост был аккуратно уложен вдоль лап. За стеклом медленно поворачивалась чужая система: тонкая дуга газового гиганта, две белые точки внутренних спутников и далёкая россыпь орбитальных маяков, выстроенных людьми с той странной самоуверенностью, с какой они расставляли миски, мебель и политические границы.

Мир, если не считать людей, почти достигал приемлемого состояния.

Почти.

Потому что Лика, ещё не снявшая после перехода мягкий страховочный воротник пилота, сидела на краю кровати и зачем-то открыла рекламный гиперлинк.

Тэя не знала, зачем Лика это делала. Возможно, у людей после подпространственных переходов временно ухудшалось мышление. Возможно, оно у них таким и было.

Голос в гиперлинке был густой, тёплый и масляный, словно диктор не продавал кошачий корм, а приглашал одинокую графиню провести вечер в закрытом клубе, где на входе проверяют не документы, а родословную.

— Нежные ломтики в изысканном соусе… — произнёс он. — Незабываемое удовольствие для вашей любимицы…

Тэя медленно приоткрыла один глаз.

О, великая Бастет, владычица дома, тепла, мурчания и приличного обращения с кошками. О, грозная Мафдет, карающая змей, скорпионов, вредителей зерна и людей, употребляющих слово “изысканный” применительно к содержимому пакетика. О, Сехмет, львиная ярость полуденного солнца, удержи мою лапу, ибо двуногие опять испытывают терпение богов.

Незабываемое удовольствие.

Для кого, хотелось бы знать?

Для кошки? Кошка не читает этикетку. Кошка не знает, что такое “Natural Selection”, “премиальный мусс” и “тонкие ноты ягнёнка в бархатном соусе”. Кошка знает три вещи: пахнет ли это мясом, можно ли это есть и почему двуногая прислуга до сих пор не открыла пакетик.

Но голос продолжал литься в каюту, сладкий и вязкий.

— Подарите вашей кошке особенный вечер…

Особенный вечер, подумала Тэя. Великолепно.

Сейчас Лика откроет две банки: одну мне, другую себе. Поставит свечи, если корабельная противопожарная система позволит ей совершить это безумие. Нальёт воды в бокал. Мы сядем друг напротив друга на фоне светила Лакшми-4 и будем молча наворачивать кошачий корм, изображая изысканный ужин на краю освоенного космоса.

Она — вилкой.

Я — как цивилизованное существо, мордой.

Где-нибудь на фоне должен играть саксофон. Потом Лика скажет: “Тэя, ты чувствуешь эти тонкие ноты куриной мехобвалки?” А я отвечу взглядом: “Чувствую, Лика. И чувствую также, что цивилизация зашла слишком далеко, вышла в подпространство и всё равно привезла с собой пакетики мокрой дряни”.

Из коридора донёсся топот.

Не шаги. Не бег.

Именно топот — частый, беспорядочный, радостный, как если бы мешок с костями, ушами, слюной и восторгом внезапно решил стать погодным явлением.

В каюту ворвался Ботинок.

После подпространственного перехода щенка по инструкции следовало держать в мягком фиксаторе ещё десять минут, чтобы его вестибулярный аппарат окончательно перестал считать себя отдельной формой жизни. Но Ботинок уже освободился. Как именно — оставалось загадкой, достойной отдельного расследования, но Тэя подозревала, что в деле участвовали зубы, энтузиазм и полное отсутствие уважения к инженерной мысли.

Щенок ещё не умел входить. Он умел только влетать, сносить коврик магнитного крепления, врезаться боком в ножку койки, восхищённо чихать и тут же забывать о столкновении. Его язык болтался наружу с выражением полной победы над разумом. Хвост работал отдельным мотором, способным, при должной настройке, корректировать курс малой шлюпки.

Ботинок увидел Тэю.

Мир для него мгновенно сузился до одного сияющего откровения: кошка.

Он рванул к кровати.

Тэя не изменила позы. Только второй глаз открылся.

О, Пахет, охотница ночных ущелий, свидетельствуй: я предупреждала.

Ботинок подпрыгнул, поставил лапы на край кровати и сунул вверх мокрый нос. Нос был полон любви, надежды, слюны и полного отсутствия дипломатического протокола.

Тэя без суеты подняла лапу и мягко, почти благословляюще, ударила его по носу.

Не когтями. Когти — это для врагов, святотатцев и ветеринаров.

Просто лапой.

Ботинок сел на задницу, потряс ушами и посмотрел на неё с восторгом существа, которому только что открыли новую форму общения.

Тэя закрыла один глаз.

Нет, щенок. Это не игра. Это нота протеста.

Гиперлинк тем временем сменился. Теперь диктор рекламировал собачий корм.

— ЭНЕРРРГИЯ! ЗДОРРРОВЬЕ! РРРРАДОСТЬ КАЖДОГО ДНЯ!

Ботинок немедленно вскочил.

Его глаза загорелись. Хвост вышел на опасные обороты.

Тэя медленно повернула голову к источнику звука.

О, все богини, имеющие отношение к порядку, тишине, тёплым крышам и праву достойных существ спать после завтрака. Собачья реклама — это не реклама. Это шаманский призыв мелкого хаоса.

Диктор в собачьем ролике говорил так, будто сам только что сорвался с поводка, пробежал восемь километров, принёс палку, обмочил клумбу, победил в соревнованиях по бессмысленной преданности и теперь требовал медаль из субпродуктов.

— ПОЛНАЯ ЖИЗНЬ! СИЛА! АКТИВНОСТЬ! ПРРРРИКЛЮЧЕНИЯ!

Ботинок издал короткий восторженный звук, поскользнулся на собственных лапах и врезался в ножку койки.

Тэя вздохнула.

Собаки, подумала она, вообще существа рекламной природы. Им действительно можно сказать “энергия” — и они поверят. Можно сказать “радость” — и они начнут радоваться. Можно сказать “приключения” — и они побегут искать приключения в мусорном блоке.

Кошкам же реклама не нужна.

Кошка сама себе бренд, аудитория, экспертный совет и органолептическая комиссия.

Но люди этого не понимали. Поэтому кошачий корм у них обязательно звучал как вечерняя программа для вдовствующих аристократок.

— Ммм… нежные кусочки… в утончённом соусе…

Тэя прикрыла глаза.

Утончённый соус. Бастет, прости их, они не ведают, что творят. Хотя нет. Ведают. Это хуже всего.

Особенно Тэю поражали специальные корма.

Для кастрированных. Для активных. Для молодых. Для старых. Для домашних. Для гуляющих. Для чувствительного пищеварения. Для блестящей шерсти. Для контроля веса. Для кошек, склонных к задумчивости у батареи. Для рыжих философов. Для серых неврастеников. Для тех, кто ночью орёт в коридоре, потому что увидел демона в тапке.

Тэя ясно представляла себе лабораторию.

Белые халаты. Хроматограф. Серьёзные люди вокруг миски.

— Образец четырнадцать-Б. Корм для стерилизованных домашних кошек старше семи лет, склонных к аристократической меланхолии.

— Цвет?

— Умеренно паштетный.

— Ароматика?

— Ноты куриной шеи, влажного картона и маркетингового отчаяния.

— Послевкусие?

— Уверенное. С намёком на премиум-сегмент.

— Влияние на мобильность?

— При добавлении ноль целых семь десятых процента субпродуктов мехобвалки наблюдается повышенная мобильность в направлении хозяйского дивана.

И ведь где-то это наверняка происходило почти так же.

Просто без честных слов.

И если двуногие уж так страстно желали угодить кошачьему вкусу, где, хотелось бы знать, были настоящие деликатесы?

Где были консервы с мухами?

Не “нежные ломтики ягнёнка в бархатном соусе”. Не “премиальный мусс из индейки для стерилизованных аристократов”. А честная банка, на которой крупно написано:

Мухи отборные. В собственном жужжании.

Лика открывает крышку — и из банки с торжественным звоном вырывается чёрное облачко. Мухи разлетаются по каюте. Ботинок немедленно подпрыгивает, лает в потолок, падает на ковёр и счастлив. Лика кричит. Где-то переворачивается кружка. А Тэя, наконец, получает настоящий интерактивный гастрономический опыт.

Вот это она понимала бы.

Вот это было бы “незабываемое удовольствие”.

Потому что кошке не нужен утончённый соус. Кошке нужен предмет охоты. Желательно дерзкий, быстрый, с нахальным жужжанием и полной уверенностью, что он бессмертен.

Можно было бы даже сделать линейку.

Мухи классические — для ежедневной охоты.

Мухи домашние крупные — для кошек с развитым инстинктом хищника.

Мухи с чувствительным пищеварением — для хозяев, которые слишком много читают этикетки.

Мухи премиум, выдержанные на иллюминаторе — для тех, кто ценит традиции.

И, конечно, специальная серия:

Natural Selection. Выживет не каждая.

Тэя представила рекламу.

Бархатный голос диктора:

— Подарите вашей кошке настоящий вкус охоты… Откройте баночку — и природа сама разлетится по вашей гостиной…

Пауза.

Потом человеческое, мучительное подражение:

— Ж-ж-ж… мяу.

Тэя подумала, что за такое она, возможно, даже простила бы людям колесо, гиперлинк и некоторые виды мягкой мебели.

Собачий ролик тем временем дошёл до финала.

— Потому что ваш пёс достоин лучшего! — радостно выкрикнул диктор.

Пауза.

И затем взрослый человеческий мужчина, тем же самым бодрым голосом, сказал:

— Гав!

Ботинок гавкнул в ответ и немедленно попытался найти собаку, которая, по его мнению, несомненно находилась внутри гиперлинка. Не обнаружив её, он обнюхал пол, стену, собственную лапу и, на всякий случай, ножку койки.

Тэя медленно подняла взгляд к потолку.

О, Мафдет. Запомни и это.

Потому что это была не собака. Не лай. Не голос живого существа, честно потерявшего разум от счастья.

Это был человек.

Взрослый человек. Возможно, с паспортом, банковским счётом, медицинской страховкой и правом голоса. Он стоял перед студийным микрофоном и своим человеческим голосом говорил “гав”, чтобы другие взрослые люди купили пакет мокрой дряни существу, которое в этот момент могло пытаться съесть носок.

Кошачий ролик вернулся услужливой подсказкой.

— Нежные ломтики…

— Нет, — сказала Тэя вслух.

Лика, сидевшая на краю кровати, не отреагировала. Ботинок, напротив, воспринял это как приглашение к диалогу и снова сунул мокрый нос к одеялу.

Тэя, не глядя, приложила его лапой по носу второй раз.

Ботинок сел. Подумал. Решил, что его любят. Завилял хвостом ещё сильнее.

Тэя не стала его разубеждать. Некоторые существа были слишком счастливы, чтобы их портить правдой.

Голос в гиперлинке тем временем снова стал бархатным.

— Потому что ваша кошка достойна лучшего…

Пауза.

И затем тот же диктор, понизив голос до почти интимного шёпота, произнёс:

— Мяу.

Тэя открыла оба глаза.

Нет.

Это было не кошачье “мяу”. Не мурчание. Не звук существа, сохранившего достоинство, тайну и право презирать весь мир с холодильника.

Это был человек.

Человек, которому кто-то сказал: “Мяукните ещё раз, но теплее. Нам не хватает доверия”.

О, Бастет. О, Мафдет. О, Сехмет, Пахет и все безымянные богини амбаров, храмов, тёплых крыш, ночной охоты, чистых мисок и справедливой мести. Когда придёт время суда над людьми, просто включите этот звук. Больше доказательств не потребуется.

Потому что без финального “мяу”, конечно, корм юридически оставался просто влажной серой массой в пакетике. А после “мяу” превращался в изысканное гастрономическое решение для русского голубого с безупречным вкусом.

Тэя представила кота, который сидит перед рекламой и оценивает:

Ломтики в соусе — допустим.

Для кошек с тонким вкусом — продолжайте.

Человек мяукнул — берём.

Ботинок попытался лизнуть её хвост.

Тэя медленно убрала хвост, как убирают святыню от варваров.

Люди, подумала она, всё-таки удивительный вид. Сначала они изобрели огонь, колесо, письменность, гиперлинк, подпространственный двигатель и доставку еды. Потом взрослый мужчина пришёл в студию и сказал “мяу”, чтобы другой взрослый человек купил пакетик мокрой дряни третьему существу, которое в этот момент, возможно, пыталось съесть скотч от коробки.

А рядом собака поверила в “гав” из рекламы и была счастлива.

Гиперлинк предложил посмотреть ещё один ролик.

Тэя вытянула лапу, чтобы закрыть его.

И замерла.

По каюте летела муха.

Огромная.

Сочная.

Зелёная.

Она сверкнула в луче Лакшми-4, как изумрудный осколок, созданный специально для того, чтобы древнее кошачье сердце вспомнило о настоящем смысле жизни. Не пакетик. Не соус. Не “мяу, но теплее”. Живая добыча. Настоящая. Дерзкая. С нахальным жужжанием и полной уверенностью в собственной неуязвимости.

И именно поэтому её появление было невозможно.

Корабль только что вышел из подпространства. Перед прыжком Лика прогнала санитарный цикл. Жилые отсеки были закрыты. Воздух шёл через фильтры. Внешние шлюзы не открывались уже сорок часов. Последняя стыковка была на стерильной станции, где даже люди пахли не людьми, а антисептиком и тоской.

Мухи здесь быть не могло.

А она была.

Тэя не дышала.

Всё внутри неё стало тишиной.

Хвост лёг ниже. Усы разошлись. Лапы мягко подобрались под тело. Зрачки расширились до состояния двух чёрных бездн, в которых отражалась только муха и её неизбежная судьба.

О, Бастет, подумала Тэя. Ты услышала.

Муха сделала круг у потолка, резко ушла вниз, пролетела над койкой и села на край панели рециркуляции.

Тэя медленно поднялась.

Золотистый свет Лакшми-4 скользнул по шерсти. Вся рекламная мерзость мира отступила. Все дикторы, пакетики, “нежные ломтики”, человеческие “мяу” и собачьи “гав” перестали иметь значение.

Была только охота.

Тэя шагнула по одеялу.

Муха потёрла передние лапки.

Смертница.

Тэя прыгнула.

И в этот же миг Ботинок, переполненный любовью, радостью, кормовой рекламой и полной неспособностью понимать прекрасное, подпрыгнул снизу.

Его пасть раскрылась.

Клац.

Муха исчезла.

Не улетела. Не спаслась. Не была поймана истинным хищником в честном поединке.

Она отправилась в ненасытное собачье пузо.

Тэя приземлилась на спинку кресла и застыла.

Ботинок стоял посреди каюты. Его глаза сияли. Хвост мотался так, что воздух за ним чуть заметно дрожал.

Он был горд.

Он был счастлив.

Он даже не понял, что только что совершил святотатство.

Тэя смотрела на него.

Если бы взглядом можно было вскрывать переборки, корабль лишился бы обшивки.

О, Мафдет, карающая врагов Ра. О, Сехмет, пьющая кровь непочтительных. О, все богини, которым когда-либо приносили жертвы в виде рыбы, молока и плохо защищённых амбаров. Дайте мне силы не уничтожить это слюнявое бедствие прямо сейчас.

Ботинок радостно икнул.

Тэя медленно занесла лапу.

И вдруг замерла.

Муха.

На корабле.

Она опустила лапу.

Здесь не было открытых окон. Не было подоконников с уличной пылью. Не было мусорных баков у подъезда, летних кухонь, дачных веранд, человеческих рынков и прочих благословенных мест, где мухи рождались, жирели и нагло считали себя хозяевами вселенной.

Здесь были фильтры. Рециркуляция. Санитарные протоколы. Герметичные отсеки. Пищевые блоки. Закрытые контейнеры. Сухие пайки. Биореактор, к которому Лика никого не подпускала, особенно Ботинка.

Мухи здесь быть не могло.

Тэя медленно повернула голову к панели рециркуляции.

Туда, где секунду назад сидела зелёная красавица.

Воздух у панели дрожал.

Совсем чуть-чуть.

Не так, как от тепла. Не так, как от вентилятора. Это было другое дрожание. Неправильное. В одном месте пространство будто плохо натянули, оставив крошечную складку.

Тэя прищурилась.

Складка мигнула.

Из неё высунулась тонкая чёрная лапка.

Потом вторая.

Потом блестящая зелёная голова.

Тэя перестала моргать.

О, Бастет.

Вторая муха с трудом протиснулась из пустоты, словно рождалась не из яйца, не из грязи и не из человеческой безалаберности, а прямо из складки мироздания.

Она вывалилась в каюту, на мгновение зависла перед панелью и зажужжала.

Ботинок услышал.

Тэя тоже.

Их взгляды встретились.

Ботинок увидел летающую вкусняшку.

Тэя увидела вещественное доказательство.

Они сорвались одновременно.

Точнее, Тэя сорвалась.

Ботинок обрушился.

Он поскользнулся, ударился боком о койку, рванул вперёд, клацнул пастью в двадцати сантиметрах от мухи, промахнулся, врезался мордой в стену, отскочил и тут же забыл, что произошло. Муха взмыла вверх.

Тэя пошла по стене.

В условиях корабельной гравитации это было не так сложно, как хотели бы думать люди. Главное — понимать угол, скорость, точку опоры и не быть щенком.

Тэя оттолкнулась от спинки кресла, цапнула лапами декоративную сетку воздуховода, пролетела под потолком и почти достала муху.

Почти.

Ботинок, исполнив на полу манёвр “падающий табурет”, прыгнул следом. До потолка он, разумеется, не достал. Зато достал Ликину кружку, стоявшую на низком столике.

Кружка перевернулась.

Лика, до этого смотревшая в гиперлинк с выражением человека, которого ещё не до конца отпустил подпространственный переход, подняла голову.

— Ботинок!

Ботинок замер в позе существа, которое не виновато, но готово любить всех участников процесса.

Муха сделала круг и снова метнулась к панели.

К дрожащей складке.

Тэя увидела, как воздух на мгновение расползся, открывая крошечную дырочку размером с насекомое. За ней не было каюты. Не было корабельного коридора. Там мерцало что-то чужое, зеленоватое, влажное и далёкое.

Червоточина.

Тэя не знала человеческого слова. Ей оно и не требовалось.

Она знала другое: в корпусе мира появилась мышиная нора.

Только для мух.

И из этой норы на корабль лезла добыча.

А значит, за добычей могло пролезть что-то ещё.

Муха попыталась нырнуть обратно.

Тэя ударила лапой.

Муха отскочила, завертелась в воздухе, и тут снизу снова щёлкнула собачья хлеборезка.

Клац.

Вторая улика отправилась вслед за первой.

Тэя медленно повернулась к Ботинку.

Ботинок облизнулся.

Лика поднялась с кровати.

Она увидела перевёрнутую кружку, Ботинка, полное счастье и Тэю на стене рядом с панелью рециркуляции.

Тэя смотрела на Лику с холодной надеждой.

Наконец-то явился кто-то с руками, инструментами и хотя бы зачатками причинно-следственного мышления.

Лика остановилась.

— Тэя, ты чего бесишься?

Тэя закрыла глаза.

О, богини. Они изобрели гиперлинк, но не изобрели уважение к специалисту.

— Слезь оттуда, — сказала Лика. — И не бей Ботинка. Он маленький.

Ботинок радостно подтвердил, что он маленький, полезный и, возможно, съел бы ещё что-нибудь.

Тэя спрыгнула на пол и подошла к панели. Села. Подняла лапу. Указала.

Лика смотрела.

Тэя постучала по панели.

Лика вздохнула.

— Там ничего нет.

Тэя медленно повернула к ней голову.

Лика, ты хорошее существо. Ты открываешь двери, насыпаешь еду, иногда чешешь там, где надо. Но сейчас ты стоишь перед пространственной аномалией, из которой лезут мухи, и говоришь “там ничего нет”. За такое в древнем храме тебя бы допустили разве что к переноске песка.

Ботинок сунул нос к панели.

Тэя шлёпнула его лапой по носу.

Ботинок сел.

Лика нахмурилась.

— Тэя!

Тэя шлёпнула по панели.

Потом по носу Ботинка.

Потом снова по панели.

Лика посмотрела на щенка.

— Она на тебя ругается.

Ботинок завилял хвостом. Ему нравилось участвовать в разговоре.

Тэя села ровнее.

Нет. Я не ругаюсь на щенка. Щенок — стихийное бедствие, но бедствие локальное. Я указываю на нарушение целостности реальности. Пожалуйста, напряги свой человеческий мозг.

Из складки воздуха высунулась третья лапка.

Тэя замерла.

Лика этого не видела. Она как раз подняла кружку.

Ботинок увидел.

Его пасть приоткрылась.

Тэя метнулась первой.

Она проскочила под Ботинком, толкнула его плечом, взлетела на боковую стену, прошла по ней три шага, оттолкнулась и ударила лапой точно перед складкой.

Третья муха вылетела из червоточины, заверещала своим мерзким жужжанием и понеслась через каюту.

Ботинок развернулся за ней.

Лика увидела только кошку, бегущую по стене, щенка, сносящего коврик, и зелёную точку, которая на секунду мелькнула перед лицом.

— Это что было?

Тэя испытала осторожную надежду.

Муха села на край стола.

Лика моргнула.

— Муха?

Да, Лика. Муха. На герметичном корабле. В закрытом жилом модуле. После подпространственного перехода. Видишь? Видишь? Слава Бастет, в черепной коробке двуногих ещё теплится свет.

Ботинок прыгнул.

Тэя прыгнула тоже.

Лика крикнула:

— Ботинок, нельзя!

Поздно.

Клац.

Третья муха исчезла.

Ботинок облизнулся и всем видом показал, что спас семью от неизвестной угрозы.

Лика уставилась на него.

Потом на Тэю.

Потом на панель рециркуляции.

— Так, — сказала она уже другим голосом. — Откуда на корабле муха?

Тэя села.

Наконец-то.

Мир оставался несовершенным, но в нём иногда происходили маленькие чудеса.

Лика подошла к панели, присела и провела пальцами по гладкому корпусу. Воздух снова дрогнул. Складка исчезла раньше, чем человеческий взгляд успел зацепиться.

Лика нахмурилась.

— Бортовой, диагностика рециркуляционного узла тринадцать.

Корабельный голос ответил ровно:

— Узел тринадцать функционирует штатно.

— Проверить герметичность.

— Нарушений герметичности не обнаружено.

Тэя тихо фыркнула.

Разумеется, не обнаружено. Нарушена не герметичность. Нарушена приличность пространства.

Ботинок снова сунул нос к панели.

Тэя ударила его лапой.

На этот раз чуть сильнее.

Ботинок отполз на полшага и посмотрел на неё с мягким недоумением. Как будто хотел сказать: “Но ведь там же вкусно”.

Лика приложила ладонь к панели.

Складка открылась.

На долю секунды.

Совсем крошечная. Не дырка даже, а шов. Неправильная морщинка в воздухе. Тонкая, дрожащая, светящаяся изнутри зеленоватым влажным светом.

Лика увидела.

И замолчала.

Тэя внимательно наблюдала за её лицом.

Вот оно. Момент, когда человек перестаёт считать кошку истеричкой и начинает понимать, что кошка всё это время была единственным взрослым на корабле.

— Бортовой, — медленно сказала Лика. — Зафиксируй локальную пространственную аномалию у панели рециркуляции тринадцать.

— Пространственных аномалий не обнаружено.

— Да чтоб тебя, — сказала Лика.

Тэя одобрительно моргнула. В некоторых ситуациях человеческая речь становилась почти выразительной.

Из складки появилась четвёртая муха.

Но эта была другой.

Не обычная зелёная мясная красавица, достойная короткой охоты и долгого воспоминания. Эта была темнее. Крупнее. По её крыльям пробегал металлический синий отблеск. Глаза были не два красноватых шарика, а шесть маленьких чёрных бусин, собранных вокруг головы, как украшение плохого вкуса.

Муха зависла в воздухе.

Ботинок вдохнул.

Тэя рванулась к нему.

— Нет! — крикнула Лика.

Ботинок прыгнул.

Чужая муха метнулась сама.

Она села Ботинку прямо на нос.

Ботинок замер.

Его глаза скосились к переносице. Нос задрожал. Пасть приоткрылась, но достать собственный нос он не мог. Это было одно из немногих ограничений, наложенных на него природой милосердно.

Тэя стояла в двух шагах.

Это было почти справедливо.

Почти.

Муха шевельнула крыльями.

Ботинок чихнул.

Не просто чихнул.

Он выдал такой взрывной, мокрый, полный жизни и глупости чих, что муха сорвалась с носа, Лика отпрянула, а Тэя на мгновение зажмурилась от отвращения.

Чужая муха полетела к потолку.

Тэя прыгнула.

На этот раз без сомнений.

Она прошла по стене, оттолкнулась от угла, перевернулась в воздухе и ударила двумя лапами сразу. Муха шлёпнулась о панель, отскочила, попыталась нырнуть обратно в складку, но Тэя прижала её к полу когтем.

Аккуратно.

Доказательства не едят.

Доказательства предъявляют глупым двуногим.

Лика подскочила к ней, схватила прозрачный контейнер со стола и накрыла муху.

В контейнере чужая тварь бешено забилась.

Ботинок попытался лизнуть контейнер.

Тэя ударила его по носу.

Лика не возразила.

Это был прогресс.

— Бортовой, — сказала она, глядя на существо под контейнером. — Анализ биоформы.

— Объект не соответствует известным корабельным загрязнителям, — ответил бортовой голос после короткой паузы. — Рекомендую изоляцию отсека.

— Да неужели, — сказала Лика.

Тэя села рядом с контейнером и обвила лапы хвостом.

В каюте наконец наступила правильная тишина.

Не мирная.

Рабочая.

Такая тишина бывает перед охотой, перед бурей и перед тем, как люди признают, что кошка была права.

Лика посмотрела на Тэю.

— Ты это пыталась мне показать?

Тэя медленно моргнула.

Нет, Лика. Я просто бегала по стенам, орала на пустой угол и била щенка по носу из любви к искусству.

Лика сглотнула.

— Хорошая девочка.

Тэя отвернулась.

Снисходительное обращение было неуместно, но в условиях кризиса она решила не обострять.

Складка у панели снова дрогнула.

На этот раз сильнее.

Из неё донеслось жужжание.

Много жужжания.

Ботинок тихо завилял хвостом.

Тэя медленно повернула к нему голову.

Не смей.

Ботинок переступил с лапы на лапу.

Очень хочется.

Не смей.

Хочется очень-очень.

Лика поднялась.

— Так. Ботинка — за дверь. Тэю — не трогать. Панель — вскрыть. Бортовой, ставь локальный карантин и подавай на узел аварийное поле.

— Подтверждаю.

Дверь отсека начала закрываться.

Ботинок, решив, что началась самая лучшая игра в мире, рванул было к панели. Тэя перехватила его у самого порога и влепила по носу коротко, точно, без лишних эмоций.

Ботинок выкатился в коридор.

Дверь закрылась перед его удивлённой мордой.

С той стороны немедленно послышалось жалобное сопение, потом короткий “гав”, потом звук, с которым щенок, вероятно, сел прямо у двери и начал ждать, когда его снова пригласят спасать вселенную.

Тэя подошла к Лике.

Лика уже доставала инструмент.

Складка воздуха пульсировала.

За ней шевелилось что-то зелёное, синее, блестящее, жужжащее и совершенно недопустимое с точки зрения санитарных протоколов.

Тэя опустилась на пол.

Хвост лёг ровно.

Усы разошлись.

Зрачки стали большими и чёрными.

О, Бастет. О, Мафдет. О, Сехмет. Свидетельствуйте.

Люди опять сделали вид, что контролируют ситуацию.

Но если из маленькой норы в мир полезут мухи, кто-то должен будет объяснить им правила.

И этим кем-то, разумеется, будет кошка.