Короткий свет луча земного

Короткий свет луча земного…

Не привез тебе звездных цветов,

извини…

Просто нет во Вселенной цветов.

Нет цветов во Вселенной, куда ни плыви,

Нет цветов среди сотен холодных миров,

Так как нет там тепла и любви…

Мокрая листва монотонно шуршала над головой, полностью закрывая небо причудливым желто-зеленым узором. С недовольным шорохом раздвигались перед лицом и сдвигались за спиной кусты, не забыв меня обильно обрызгать. Жидкая ржавая грязь хлюпала под ногами. По мне было все равно. Я и без того был мокрым насквозь. Мокрая штормовка, мокрые штаны, прилипшая к спине рубашка, вода в ботинках… И на душе не лучше — пусто, холодно, темно…

«Уходи, — сказала она, — уходи, не звони, не ищи меня. Уходи». Кто никогда не слыхал этих слов, тот может считать себя счастливцем. Они падают на сердце, как топор, отсекающий что-то важное, что-то самое главное. Тем более если понимаешь, что сам во всем виноват.

Я ушел. Неделю честно не звонил, не искал. Но потом заметил, что в разговорах с ее подругами на языке постоянно вертится: «Ну как там она?» По дороге из института делаю изрядный крюк, чтобы больше была вероятность случайной встречи. Длинными, тоскливыми вечерами пальцы словно сами тянутся к телефонному диску…

И я проявил малодушие, сбежал сюда. Сбежал от себя, от ежечасных искушений, побороть которые оказался бессилен. Шальная ветка царапнула по веку и разочарованно откачнулась в сторону. Расфилософствовавшись, отвлекся от пути и вполне мог остаться без глаза. А впереди еще четыре километра, то есть еще полтора часа продираться мне через дремучий подлесок, коварный скользкий от дождя бурелом, форсировать топкие прогалины. Еще полтора часа… Сократил, называется, путь. По этим дебрям, наверное, век никто не ходил. Романтика романтикой, но ко всем прочим радостям мне только провалиться в берлогу недоставало…

Отодвигаю эн-тысячную по счету ветку и вижу прогал. Маленькую полянку, зеленый пятачок, зажатый сизыми елями, покрытый лужами, среди которых видны багряные острова перезрелой брусники. А в центре этой поляны стоит Он…

Призрак из мира детских полузабытых снов.

Вросшая в землю огромная, вровень с елями, автоматная пуля.

Космический корабль.

Как он попал сюда? Как переместился из моих снов, из несбыточных, бредовых мечтаний — корабль, забытый кем-то на Земле и с готовностью открывающий мне люки, чтобы я летел на нем, сражался со злом, помогал добру, открывал чудесные планеты и называл их любимыми именами…

Он всегда приходил в мечтах, когда мне было плохо; когда я считал, что никому не нужен; когда был уверен, что меня не ценят. Теперь он пришел наяву…

Я сошел с ума? Но если мой бред реален, как жизнь, — значит, он и есть жизнь? И я принимаю ее как есть. Ты называла меня рохлей и нытиком — увидишь, что я смогу сейчас. Ты говорила, что я неспособен принимать решения — я буду решать судьбы Галактики…

В капитанской рубке все так, как я видел уже десятки раз. Стоит нажать на этот рычаг — и черный снаряд поднимется с полянки, растворится в низком, свинцовом небе. Движение этого штурвала — и струи послушного огня ударят из дюз, разгоняя корабль в пустом пространстве. Нажатие этих гашеток — и скользнут защитные люки, обнажая жерла смертоносных аннигиляционных орудий.

Я сажусь в мягкое кресло командира. Бесшумно бегают огоньки по матовым стенам.

— Ожидаю ваших указаний, — почтительным баритоном говорит кибермозг корабля.

Указания будут, непременно будут. У моих ног лежат миры. Вы не принимали меня, не понимали, когда я был среди вас. — что же! Просто Земля слишком тесна для меня. Ничтожная планета, ничтожные проблемы, ничтожные чувства! Там, во Вселенной, мириады миров, там гибнут в огне могучие цивилизации, взрываются звезды, создаются галактики…

Я напряжен до предела, но в то же время каким-то спокойным внутренним взором иронически поглядываю и на себя старого, сделавшего глобальную проблему из тривиальной несчастной любви, и на себя нынешнего. Смешно будет, если не сумею управлять кораблем.

Мои руки ложатся на пульт, и россыпи экранных огоньков с готовностью замедляют бег, словно они миллионы лет ждали именно моего прикосновения.

Я задраиваю люк, включаю антирадарную защиту и медленно, осторожно поднимаю корабль. Земля отпускает его со стоном, от бортов отпадают комки грязи. Корабль встряхивается, как выходящая из воды собака. и легко устремляется ввысь. Меня слегка вдавливает в кресло. На экране заднего обзора уходят вниз, растворяются в туманной дымке ели.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что буду делать и куда направлю свой путь, но в одном я уверен твердо: она скоро будет забыта. Совсем, совсем скоро. Ведь теперь со мною будет такое, чего не испытывал никогда…

Эта уверенность держалась ровно неделю. Ровно неделю мне не хотелось ее увидеть. Я был счастлив — учился водить корабль, распознавать метеорные потоки и магнитные поля, сквозь светофильтры смотрел на Солнце, раскинувшее по пространству жемчужные крылья короны, ходил по плотным рыжим пескам Марса и любовался его крошечными лунами.

Впервые нехорошо мне стало на Ио. Под ногами подрагивала бурая, потрескавшаяся почва — казалось, что агонизирует какое-то исполинское животное. Зловеще мерцало алое вулканическое зарево на горизонте, а над головой нависал мрачный, косматый, в четверть неба, грязно-кофейный диск Юпитера…

Я погнал корабль дальше, дальше, сквозь световой барьер, сквозь пространство и время. Я видел, как бесшумно взрывалась голубая звезда, при жизни сиявшая ярче тысячи солнц. Она расширялась жутко, неотвратимо и бесконечно и выбрасывала во все стороны хищные щупальца протуберанцев. Один целился в мой корабль. Мне едва удалось уйти.

В системе потухающего красного карлика, древней холодной звезды, я обнаружил нечто искусственное — чудовищного металлического «ежа», сплетение каких-то конструкций величиною в сотню земель. Но когда я, охваченный любопытством, приблизил корабль к этой исполинской машине, оттуда ударили струи испепеляющего излучения. Затем из ее недр вышел звездолет зеркальный конус размером с Эверест…

Я от него отбился. Однако, удаляясь от искореженного, покрытого ожогами корабля, я пытался и не мог понять — зачем? Зачем мне навязали бой? Зачем я его принял? Все было… нечеловечески.

Были странные планеты. Громадные шары ядовитых газов, в глубинах которых таилась какая-то непонятная жизнь. Покрытые вечным льдом. Покрытые кипящей лавой и светящиеся тусклым кровавым светом. Затянутые отвратительными черными джунглями и болотами. На них не хотелось даже смотреть.

Я бродил меж звезд целый год. Целый год, пока не понял то, что должен был понять сразу: как можно найти что-нибудь там, где не растут цветы? Там, где нет улыбок, детского смеха, человеческого тепла?

Как можно найти хоть что-нибудь там, где нет любви?

И теперь я возвращаюсь. Я возвращаюсь домой.

Я посажу обгорелый корабль возле твоего дома. Я выйду из него и поднимусь на твой этаж. И если ты захочешь меня увидеть, я посмотрю тебе в глаза и тихонько скажу:

— Не привез тебе звездных цветов. Извини…

Опубликован в журнале «Техника-молодёжи», №11 за 1984 г.

Отдача

1. Небесный механик

«Перенестись к любой звезде можно было в одно мгновение, но для этого требовалось поместить около нее приемник… Преграда казалась непреодолимой, однако минуло всего полгода — и возник проект «Колумб».

Принципиальная идея его проста, как колумбово яйцо. На обычную ракету идет постоянная подкачка топлива через «прокол континуума», и ракете уже не нужно нести это топливо, теперь она может достичь околосветовых скоростей… А когда она доберется до Веги, заработают континуум-приемники в жилых отсеках, и первые люди выйдут из них под свет чужой звезды, за минуту перед тем простившись с провожающими на Земле».

«Курьер ЮНЕСКО». Из статьи, посвященной первой годовщине старта «Христофора Колумба»Шеф созерцал меня соболезнующим взором около минуты. Он имеет обыкновение делать так перед тем, как дать особенно нудное задание, так что я приготовился к худшему.

Но, как выяснилось, не к самому худшему. Минут пять я доказывал, что я ученый, что у меня две плановые темы и, кроме того, три внеплановые, что я не дрессированная собачка и что такие вещи пусть считают специалисты-рекламисты.

Шеф, разумеется, все это время на меня жалостливо поглядывал и ждал, пока я выговорюсь. Изложив свои соображения, я испросил разрешения приступать, поклонился и вышел.

Шеф ни при чем. Ему хуже, чем мне, но что поделать — указание свыше. Похоже, Международный космосоюз решил устроить шум. Еще бы — первый межзвездный корабль прошел дистанцию в один световой год!

Будут речи, праздничные тосты, цветы. Значок выпустят… И это, конечно, замечательно, только вот одному скромному небесному механику придется бросить все и выяснять, в какой конкретно момент эта звездная колымага будет находиться от Земли точно на таком расстоянии.

Причем с точностью до секунды. Это меня немного интригует: для праздничных целей хватило бы часовой точности, тогда и объем моей работы был бы на три порядка меньше.

Схожу, в самом деле, поговорю с шефом. Может быть, эта секунда — обычная перестраховка. Как всегда бывает: чем семь раз отмерять, мы отмерим раз семьсот, а рабочего и машинного времени не жалко, это же не наше время…

…Черта с два — перестраховка!

Выяснилось, что лорду Паркеру позарез надо дернуть за позолоченный рычаг и отправить на «Колумб» очередную порцию топлива как раз в ту знаменательную секунду. По его мысли, это должно символизировать и наглядно выражать…

Не знаю, что эта там символизирует у лорда Паркера, но у меня тут символика простая: сегодня я домой не попаду. И завтра тоже…

Проверил дисплей. Заказал кипу катушек по межзвездной и межпланетной среде, по навигации «Колумба», по космической ориентации. Абонировал прямую связь с Центрмозгом. Сходил к привратнику и выпросил у него полбанки кофе, благо кофеварка в лаборатории своя. Позвонил домой и объяснил ситуацию — ситуация неновая, дома отнеслись философически.

Все готово. Можно приступать.

2. Гамма-астроном

«Первый сигнал был получен 8 августа, через пять дней после старта „Колумба“. Гамма-телескоп французской станции „Генерал де Голль“ принял мощнейший, столообразной формы сигнал как раз из окрестностей Веги. Разумеется, это вызвало ажиотаж… В последующие годы подобные гамма-всплески, то очень сильные, то слабее, принимались еще несколько раз. Однако не удалось ни найти какую-либо периодичность, ни точно определить координаты источника, хотя никто не сомневался, что это либо Вега, либо одна из ее планет…»

Пол Дж. Роттер. «История проекта «Колумб»Я плохо представляю людей, способных притерпеться к пониженной тяжести. По-моему, существовать на Луне нормально могут только балерины, которые и на Земле-то все время порхают. Движения старожилов станции очень напоминают замедленно воспроизведенные па, а если двигаться по-земному, обязательно куда-нибудь врежешься, как это со мной неоднократно и случалось.

Тот день начался как обычно. Вкрадчиво завыл будильник. Спросонок я, откинув одеяло, стал выбираться из гамака по-земному и ушиб голову о потолочные плафоны. Пережив еще несколько мелких приключений, я оделся, умылся и добрался до столовой, никого в пути не задев, — очевидно, потому, что никого не встретил.

Столовая — сказано громко. На самом деле это кают-компания: круглое помещение средних размеров, где стоят холодильник, два стола и игральные автоматы. По идее, последние предназначены для веселого проведения досуга. Но если на лунной базе и бывает досуг, то он проводится наедине с книгами и видеомагнитофонами. Отдельные энтузиасты ухитряются играть в теннис, что в местных условиях выглядит экзотично. Автоматы бездействуют, но само их присутствие приближает нас к Земле.

В этой самой столовой собрался почти весь персонал — восемь человек из шести стран. Один из бортинженеров нес вахту, и еще не было моего помощника, флегматичного немца Карла. Опять всю ночь проторчал в обсерватории, подумал я. Сейчас приду, а он там за пультом сладко похрапывает, благо будильников в обсерватории нет. Сердиться на такую преданность делу невозможно, но режим есть режим…

— Привет, Пол! — узрев меня в дверях, Джо Ласкер приветственно вскинул руку. — Ты что же это не при параде?

Тут я углядел, что на колумбистах — а их на базе большинство, шесть человек, и все шестеро налицо, — на них на всех галстуки и более-менее парадные костюмы… Самые парадные, какие только можно достать в четырехстах тысячах километров от ближайшего ателье. Кое на ком даже ботинки. Значит, они ботинки сюда завезли!

— А что празднуем? — озадаченно спросил я. — Кто у нас именинник?

— Бери выше, Пол! — Джо ткнул пальцем в потолок, показывая, куда брать. — Сегодня знаменательный день. Сегодня наш «Кристо» уйдет от Земли на световой год.

— А, — сказал я и присел за стол, — я-то уж подумал, что-нибудь важное случилось.

— Что ты понимаешь в торжествах! — обиделся Георгий. Фамилию этого восточного красавца я запомнил весьма смутно, а выговорить никогда и не пытался. — Сам Энтони скажет речь. Вся Земля гулять будет! Даже дозаправку перенесли ради этого.

— Ну конечно, — сказал я, осторожно наливая в бокал соку. — Как же иначе. Глава Международного космосоюза, сэр Энтони Паркер, стоит в окружении увешанных орденами ветеранов космоса и бодро шпарит торжественную речь. Потом сэр Энтони Паркер отвечает на нарочито идиотские вопросы журналистов — на них ответил бы первоклассник, но считается, что публике все это в новинку! Потом сэр Энтони с важным видом дергает за рычаг континуум-камеры. И… на год нам обеспечен небывалый спрос на мыло «Колумб», стиральный порошок «Вега», пиво «Континуум»…

— Зачем такой сарказм, слушай? — удивился Георгий. — Свой день рождения любишь праздновать, наверное, а?

— Надо ведь меру знать. — Меня уже понесло. — Первый год полета отпраздновали. Теперь световой год, потом первый парсек… А кто-то сидел, мучился, считал, когда же это будет — ровно светогод. Чтобы сэра Паркера потешить.

— Завидно? — Джо понимающе усмехнулся. — Одним почет и слава, другие в тени сидят. Так?

На сей раз я промолчал. Все было именно так, но спорить о смысле программы «Колумб» с колумбийцами было бы просто глупо. Им легко говорить о выгоде прямых исследований — на них работает половина земных заводов ракетного горючего. Через континуум-камеры это горючее дважды в сутки перекачивается на звездолет… И одна такая перекачка дороже орбитального интерферометра, смету на который мы не можем выбить уже полтора года. Выгода! Дали б мне хоть десятую долю того, что сыплется в бездонную колумбову пасть, я бы эту Вегу знал, как свои пять пальцев, и уже сейчас, а не через полвека. С сигналами наверняка бы уже разобрался…

Я поднес ко рту бокал с соком, но отхлебнуть не успел. В кают-компанию пушечным снарядом влетел Карл, огляделся, увидел меня и закричал с надрывом, словно я был в парсеке от него:

— Пол! Сигнал!

Я поставил бокал на стол, расплескав половину, вскочил и, разумеется, опять ударился головой о потолок. Пока я плавно спускался, Карл уже унесся обратно. Я поспешил за ним, пробормотав на прощание: «Вот теперь день и в самом деле знаменательный».

Когда я добрался до обсерватории, Карл, потный и взволнованный, а потому на себя непохожий, лихорадочно щелкал тумблерами, отдавая приказы гамма-телескопам, ультра-телескопам, электронной памяти и калькуляторам, на экране осциллографа под самым верхним обрезом плыла толстая зеленая черта, а счетчик отчаянно визжал, указывая на недопустимую перегрузку приборов. Я потянулся включить фильтры, чтобы уменьшить напряжение на входе, и обнаружил, что все фильтры, даже аварийный, уже поставлены.

Надо признаться, что в первый момент я сильно растерялся:

— Что творится, Карл?

— Сигнал! — закричал Карл в ответ. — Сильнейший! Проверь «гейгеры»!

Я кинул взгляд на счетчики, но тут со щелчком включился селектор, раздался голос дежурного бортинженера:

— Лучевая атака! Персоналу в укрытие! Лучевая атака!

Я бросился было к двери, однако сообразил, что атака эта, видимо, и есть наш небывалый сигнал. Но спросил на всякий случай:

— Сигнал, Карл?

Он только успел открыть рот, как взвыла сирена, и ему пришлось ограничиться энергичными кивками.

…Наконец, запел бодрый горн отбоя тревоги.

— Такая мощность? — с сомнением сказал я Карлу. — Может, просто совпадение?

— Это его нормальная мощность. — Карл был очень доволен. — Я думаю, это его нормальная мощность, а раньше засекались боковые лепестки. Сейчас вот попали в главный луч, повезло.

Я прикинул энергию излучателя — получалось, что около Веги установлен этакий сверхмощный гамма-лазер со сверхточной фокусировкой. Вдруг показались очень правдоподобными досужие вымыслы газетчиков об искусственном происхождении сигналов. По спине пополз холодок: мне вдруг представились коварные вегяне (или вегийцы?), ведущие пристрелочный огонь по Земле.

И словно в ответ на мои мысли Карл заявил:

— Шеф, они пытаются вступить с нами в контакт!

Тут я совершенно некстати фыркнул, придумав наконец название для аборигенов Веги. Вегатерианцы. Карл воззрился на меня с изумлением: конечно, я вел себя недостойно такой великой минуты…

— Ты начитался популярных статей, — упрекнул я его. — По-твоему, это способ — лупить в партнера жестким излучением?

Карл пожал плечами: мол, что мы знаем о повадках инопланетян? — а потом зевнул.

— Знаешь, — сказал я, — иди-ка опать.

Он посопротивлялся, но я доказал: в ближайшие часы ничего не произойдет. Разве что знаменательное колумбово мгновение…

Карл сделал презрительную мину, еще раз зевнул, вздохнул и поплелся спать. А я ввел в машину новые сведения и поуютнее устроился в кресле возле дисплея.

Четвертый год мы мучились с этими сигналами. Пытались определить закономерности в их мощности, в промежутках между ними, но все втуне. Кое-кто кое-где, разумеется, написал громоздкие формулы, описывающие эти закономерности. Интерпретаций было слишком много, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Даже координаты «излучателя» до сих пор известны весьма приблизительно.

Я очень надеялся на сегодняшние данные. Через четверть часа машина, мирно погудев, выбросила карточку. Признаться, я взял ее не без некоего трепета/ Координаты на карточке не были координатами Веги. Они принадлежали точке, отстоящей от современного положения Веги на двадцать секунд. Я даже полез от удивления в каталог, хотя графу о Веге и так знал наизусть. Да, это не она и ни одна из близлежащих звезд… Это не она, и в то же время мне смутно припомнилось, что где-то я эти числа видел.

В конце концов, в наш век повсеместной электроники долго думать не надо. Я снова ввел координаты в машину, присовокупив просьбу: дать все имеющиеся сведения.

Машина ответила без промедления. На дисплее загорелись зеленые строчки: «Координаты космического корабля „Христофор Колумб“ по состоянию на 12 марта с. г.».

Я громко, от души расхохотался. Иногда сбой в машине или ошибка в программе дарят человеку вот такие секунды чистой радости… Потом решил позвонить Джо. Он у нас главный спец по «Колумбу», пусть скажет, не поставил ли кто на корму звездолета сверхмощное гамма-орудие.

3. Инженер-космолог

«Тело, покоившееся в передатчике континуум-камеры, после «прокола континуума» будет покоиться в приемнике, хоть бы приемник и передатчик двигались друг относительно друга с огромными скоростями. Тем самым нарушался один из краеугольных законов нашего мира — закон сохранения импульса. Импульс, пропорциональный разности скоростей приемника и передатчика, тело получало неизвестно откуда.

Но, как часто водится, теоретические трудности были заслонены практическими успехами континуум-физики. Бергер и Сидоров разработали формальную математическую теорию, переносящую импульс в параллельное пространство. На парадокс не обратили внимания».

Джозеф К. Ласкер. «Записки континуум-физика»Эта лучевая атака совершенно выбила меня из колеи. Я только вознамерился немного поработать после завтрака, а тут — трубный, охрипший от волнения голос Инджриха, сирена… На внеземной станции к таким вещам относишься серьезно. Я преодолел уже полпути до укрытия, когда сообразил, что слышу уже не сирену, а горн отбоя.

Но рабочее настроение пропало. По популярным книжкам можно составить представление, что стоит ученому приблизиться к открытию, как он бросает есть, спать, дышать и начинает работать в режиме бульдозера. Я так не могу. Значит, либо я не ученый, либо я не приблизился к открытию?

Последнее скорее. Какое там открытие! Классическая теория Бергера — Сидорова уверяет, что импульс переносится в параллельное пространство. Красиво, изящно — и принципиально непроверяемо. А вот некий инженер-космолог с лунной станции «Нинья» сочинил, что импульс компенсируется рождением из вакуума потока частиц с общим импульсом, противонаправленным данному. Тоже изящно, тоже остроумно — и тоже непроверяемо, пока наш остроумный космолог не посчитает точки образования частиц, их энергии, их массы и тип.

А на это не хватает ни моих талантов, ни сил станционной ЭВМ. Надо лететь на Землю, где теорий на этот счет, пожалуй, столько же, сколько доказательств у теоремы Ферма. И все изящные. И для проверки каждой нужен минимум Центрмозг.

Так я сидел и вместо работы предавался самоуничижению, когда позвонил Пол Роттер. По голосу понял, что он очень хочет рассказать нечто смешное.

— Джо, — сказал Роттер серьезным тоном, — как же быть с договором о демилитаризации космоса?

— Что стряслось? Кто-нибудь из моих подчиненных протащил на станцию рогатку?

— Он еще может шутить! Рогатка! Дело куда хуже. Кто поставил на корму «Колумба» мощнейшее гамма-лазерное орудие?

Тут Пол не выдержал, прыснул и начал рассказывать сагу о сигнале, который мы все приняли за лучевую атаку, и о машине, которая выдала ему координаты «Колумба». Потом принялся ругать программистов и бортинженеров, из-за происков которых, несомненно, все и произошло. А я внезапно уловил в его словах нечто очень важное.

— Стой, Пол, — прервал я его. — Значит, машина выдала, что излучение приходит от «Колумба»?

— Ну да! В том-то и дело! Я сперва..

У меня точно пелена упала с глаз. Я увидел, как в момент получения приемниками звездолета очередной порции топлива за его кормой возникает из вакуума поток жесткого излучения, как этот поток устремляется со скоростью света к точке, в которой была Земля в момент передачи. Еще я увидел вереницу уравнений, которые говорили, что все будет именно так…

— …Подумал, что это вегатерианцы ведут по нас огонь, — продолжал между тем расписывать свои переживания Роттер.

— Пол!! — завопил я в трубку. — Бросай все дела и немедленно беги ко мне!

…Потом мы сидели — я за столом. Пол у дисплея — и до хрипоты спорили друг с другом и с машиной, перебрасываясь, как мячиками, уравнениями теории, которую создавали на ходу. Это была уже не изящная, но голословная гипотеза, а настоящая теория — все так называемые «сигналы» оказались последствиями передач на «Колумб». А еще тысячи пучков излучения пересекли Солнечную систему незамеченными.

Когда мы вывели уравнение общей энергии пучка, Пол оторвался от экрана и внимательно на меня посмотрел. Энергия была огромной. Даже атака, которой утром подверглась станция, была лишь ударом бокового лепестка. Главный луч превратил бы нас в пар.

— Джо, — сказал Пол, — с «Колумбом» придется расстаться.

Я понимал это не хуже него, но сердце отказывалось верить, что придется бросить прекрасный корабль, в который вложено столько труда. Что звезды останутся закрытыми…

— Может быть, удастся рассчитать моменты, когда излучение будет проходить безопасно, — нерешительно пробормотал я. — Составим спецграфик. перенесем перекачки…

В глазах Пола мелькнул ужас.

Он вскочил и, конечно, подлетел к потолку.

— График! — закричал он с отчаянием. — Вы изменили график, перенесли перекачку — в самый момент светогода! Год, понимаешь? Год, ровно оборот Земли…

Он говорил еще что-то, но я не слышал. Каюта поплыла у меня перед глазами. Я кинулся к двери скорее в радиорубку!

…На расстоянии светового года от Земли возникнет пучок излучения мощностью в тысячи атомных бомб, направленный прямо к Земле. И через год… они встретятся! — планета и чудовище, порожденное нашей беспечностью!

Мы рванулись из каюты. Я обогнал неуклюжего Роттера и плавными лунными скачками понесся по коридору. Из какой-то каюты раздавался голос популярного телекомментатора по космическим проблемам. Сэр Энтони Паркер уже стоял в окружении ветеранов возле позолоченного рычага и готовился начать торжественную речь.

А я должен был успеть, я непременно должен был успеть!

Опубликован в журнале «Техника-молодёжи», №11 за 1984 г.

Неактуальные сказки (Москва-1987)

Древнее китайское проклятье, тысячекратным повторением которого за последние пятнадцать-двадцать лет нам проели плешь, на самом-то деле уже протухло и потеряло силу. Интересные времена закончились, только мы всё никак не можем в это поверить — ведь жить в неинтересные времена, конечно же, удобнее, да только как-то… неинтересно.

Современная Москва — город не хуже прочих. Слегка чище Рима, немного помпезнее Берлина, подороже Токио, побогаче Бухареста, потеплее Стокгольма… Короче — такая насквозь нормальная столица, что и сказать-то о ней особо нечего. Об эндемичной фауне — о людях, москвичах, недомосквичах и совсем уже менеджерах — это сколько угодно. Много можно сказать, и говорят. А вот сам Город, как субъект, куда-то делся…

Да, да, я уже слышу убойный аргумент: «Город никуда не девался, просто ваша молодость прошла» — что же, и от такой точки зрения тоже нет никакого вреда.

Троллейбус времени

Времена не выбирают,

В них живут и умирают,

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять,

Будто можно те на эти,

Как перчатки, поменять.

Ал. КушнерТроллейбус катился, поминутно дергаясь то вперед, то как-то даже назад, среди пышущих жаром домов, машин, дорог, между редких грустных деревьев, по серому асфальту. Солнце обильно обливало его теплом, это тепло свободно проходило сквозь сероватые стекла и накапливалось внутри, там, где было потно, душно и пахло химической гарью.

А. висел у задней кассы, старательно изображая, что не знает о ее существовании и вообще находится где-то далеко. Его, как и всех, раскачивало, причем так: падая вперед, он опирался мокрой подмышкой о чью-то лысеющую голову, падая назад, он упирался локтем в грудь некой молодой дамы. Голова бурчала, дама застенчиво поглядывала из-под полуопущенных ресниц, но А. наблюдал капельки пота на ее шее и не испытывал желания делать стойку, да и вообще пошлыми казались любые мысли, кроме: ванна, пиво, кондиционер.

Троллейбус, еще раз шатнув А. на лысеющую голову, остановился. Некто, распихивая окружающих локтями, чем вынудил голову плотнее прижаться к А.-евой подмышке, кинулся к двери. Постояв, но не открывшись, троллейбус снова поехал. Дама кинула очередной застенчивый взгляд. Две бабушки сказали некоему, что они о нем думают, и завязался вялый диалог о Москве и москвичах.

Между тем двери распахнулись, и под напором молчавшей дотоле, но грозно копившейся в узости прохода человеческой массы, и некто, и обе старушки, и лысеющая голова вылетели на раскаленный тротуар, под голубое небо и звон проводов, к мерцающему мареву стеклянных дверей и окон большой-пребольшой аптеки.

А. слегка отодвинулся от дамы, дама безразлично отвернула от него свои лицо и бюст, тем обнаружив, что могла это сделать давным-давно. В троллейбус вошли: прохлада, пыль и маленькая старушка с большими сумками, засим двери закрылись, и локоть А. пропутешествовал туда-сюда в пустоте свободного колебания.

Отодвинувшийся А. потерял преимущества отстраненности от кассы, и ему пришлось передать старушкин пятачок. Пятачок был 77-го года, изрядно потертый. «На паперти стояла», — машинально подумал А. и завершил мысль так: «В Можайске».

— Милай, — старушка явно решила, что с передачей пятачка между ними возникли доверительные отношения, — где мне на метро-то сходить?

— «Новослободская», — буркнул А. — Я покажу.

Старушка мелко-мелко закивала.

— Эта я знаю, — сообщила она. — Эта я всегда езжу. Мне теперь новую бы, «Савеловскую». А?

— Бабка, — решительно сказал А. — Нету такой. Есть вокзал. Вам вокзал?

— Не, милай, — обиделась бабка. — Что ж я глупая? Метро. Мужик мой прошлый год ездил, говорил. И на картинке… не знаешь, так и скажи, чего путать-то…

— Бабуся! — Уже раздраженно сказал А. — Напутал твой дед. И сама ты все путаешь, старая уже потому что, сидела бы дома.

— Вот же картинка! — Тоже раздраженная, старушка полезла куда-то в сумку, вытащила неопределенного цвета сумочку, из сумочки штопаный кошелек…

Троллейбус между тем медленно, раскачиваясь морским трамвайчиком, полз по мосту над железнодорожным пейзажем. В раскрытые окна украдкой вползал мазутный дух. Желтые здания, обрамлявшие пейзаж, слабо колыхались, ибо сильно нагретый воздух активно турбулировал.

Бабка наконец достала схему метрополитена, затертую на сгибах и с какими-то телефонами на обороте. А. раздраженно развернул бумажку. Да, на ней имела место излишняя лиловая ветка, извилистый полурадиус, притулившийся между желтым и зеленым щупальцами.

— Видишь же, старая, написано: откроется в 1989 году! — …Было снова жарко, так как внутренний воздух троллейбуса не турбулировал, и А. испытывал серьезное раздражение. — Ты что, неграмотная?

Остальные пассажиры в этой половине троллейбуса с интересом прислушивались к беседе. Дама, забыв обиду, косила глазом, чтобы якобы невзначай заглянуть в схему.

— Ну? — не поняла бабка. — Вот уже с тех пор и работает… Э, все вы тут трехнутые… Милай, — она обратилась уже к пожилому, расплывшемуся по сиденью гражданину в плохо сидящем костюме, — ты солидный, вот скажи…

— Не знаю ничего! — немедленно отреагировал гражданин, демонстрируя превосходные рефлексы сорокалетней давности. — Я в Чертанове живу, я здесь случайно.

— Стойте, люди! — А. возмутился, его уже заело. — Какой нынче год?

Дама стыдливо отвернулась. Трое в центре троллейбуса зареготали. Интеллигент без очков и шляпы возмущенно фыркнул, от передней кассы со знанием дела подвели итог: «Стакан с утра и рукавом занюхал» А. злобно уткнулся в окно, его трясло от всеобщей тупости.

Внезапно он почувствовал, что его кто-то робко трогает за плечо.

…За окном изнывающие от жары людские потоки текли мимо колоннадного здания метростанции, мимо каких-то вечных, но свежевыкрашенных заборов, мимо чахлых сквериков, удобренных окурками, мимо больших портретов каких-то смутно знакомых, но несомненно очень важных персон…

Трогавший был — интеллигент.

— Простите, — сказал он, смущаясь. — Я вот тут вдруг задумался над вашим вопросом… словом, а какой же сейчас год? Мне дико, но я никак не могу вспомнить…

От него ничем особенным не пахло. «Наркоман, — с ужасом подумал А. — Наширялся». Думать дальше ему помешало внезапное осознание того, что он тоже не помнит. Самое привычное на свете число тихо растаяло в груде исторических дат, цен на водку, сравнительных зарплат и физических констант; удалось только вычленить из неразборчивости небытия последнюю цифру, растворяющуюся семерку.

— Седьмой… седьмой, — пробормотал А., мучительно морщась. — Что же делается, а? Бабка, — взмолился он, — какой, ты говорила, год?

— Я-то?.. — задумалась бабка. — Да и не упомню, милок… как-то все живем… вот, — оживилась она, — три года, как внучка замуж вышла.

— Не то, — отмахнулся А. — Седьмой… что-то такое… вроде, помню… Может, тридцать седьмой?

— Нет, — вдруг сказал интеллигент. — Только не этот.

— Почему? — удивился А.

— В самом деле, почему? — Над плечом интеллигента возникла малоглазая физиономия костюмированного гражданина. Казалось, он помолодел. — Что вы имеете против данной конкретной даты?

— Я? Я — ничего, — как-то очень привычно, почти с готовностью испугался интеллигент.

…Троллейбус трясся мимо двухэтажных домиков, выкрашенных в желтые и бежевые тона. За ржавыми трубами какого-то бездействующего фонтана промелькнул чей-то бронзовый затылок. По тротуару шли три человека, несмотря на жару одетые в длиннополые, блестящие кожаные плащи. Троллейбус остановился напротив них, длиннополые переглянулись. Через улицу от них на транспаранте были изображены солдаты и танки, его пересекала красочная надпись:

НОВАЯ ЭПОПЕЯ О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ

— О войне, — ткнул пальцем в окно встрепенувшийся интеллигент. — Война началась в сорок первом!

Троллейбус дернулся и поехал, длиннополые смотрели ему вслед.

— Ты почем знаешь? — подозрительно спросил костюмированный гражданин, но тут лицо его перекосилось, он прижал громоздкую ладонь к правому боку, пробормотал, ни на кого не глядя: — Осколок… сволочь, — и опустился на свое место.

Длиннополые скрылись в туманном мареве.

— Товарищи! — вскричал А. и осекся, заметив, как округлились глаза нескольких пассажиров в передней части троллейбуса. Слева проплывал желтый дом с бородатой статуей в скверике. — Ну, граждане… господа… мужики! какой нынче год?!

Все молча обдумывали. Молчание затянулось неимоверно. «Космос, — роились в голове у А. сумбурные мысли. — Кто первый? Крякутный… тьфу, черт. Война…»

Слова были пустыми скорлупками, они ничего не значили. Война — продолжение политики другими средствами. Наполеон Тарле. Столетняя война Алой и Белой розы за испанское наследство. Война тарифов. Война миров. Военно-патриотическое воспитание. Военщина. Между землёй и небом.

— Скажите, — шепотом спросил он у интеллигента, — что это… Великая Отечественная?

Интеллигент пожал плечами.

— Я, знаете ли, литературовед, — пояснил он виновато. — Помню из одного стихотворения: «Роковой сорок первый»…

— Говорят, тысячелетие крещения Руси, — несмело подал голос маленький мужичонка с всклокоченной бородой. — Будет… или было? В общем, вот где-то вот. Туда-сюда. Тысячелетие, значит…

— Может, тысячный год? — встрепенулась дама.

— Тогда уж 997-й, — А. настаивал на своей семерке.

Из кривоватого переулка выехал на худощавой лошади дородный мужчина в каких-то рваных, но дорогих одеяниях и с длинными деревянными ножнами, шлепавшими лошадь по ребрам. Он проводил троллейбус внимательным взором, а затем рысью скрылся в другом переулке. Впереди что-то ослепительно засверкало. Над тем местом, где А. привык видеть громадную впадину, чашу бассейна, окруженного редкими деревцами, — золотым облаком громоздился неправдоподобный купол, под куполом белесо струились колонны и порталы.

— Это что же выходит — средневековье? — нерешительно пробормотал паренек в клетчатой кепке у передней двери.

Мужичонка с бородой выпростал из-за ворота рубашки серебряный крестик на грязной веревочке и победно оглядел окружающих. Худощавый, спортивного вида человек в полутемных очках, все это время спокойно изучавший какую-то зарубежную книжку, оторвался от нее и глянул в окно. Отряд всадников с собачьими головами у сёдел, мохнатыми ушанками на головах и каменными топорами в руках на рысях догонял троллейбус. За двумя насмерть перепуганными девицами (одна в клюквенных брючках и золотой цепью в носу, другая лысая, в юбке с вырезом до середины бедра) — за ними, значит, гнался и беззвучно орал монах, вертя паникадилом на манер пращи.

— Нет, это не средневековье, — констатировал человек в полутемных очках. — Чудовищная эклектика!

Среди всадников началось смятение, они сбились в кучу на проезжей части, машины огибали их, негодующе гудя. Монах остановился и призадумался; золотой купол начал подёргиваться и подтаивать.

— В средние века не было женских брюк, — разоблачал специалист. — У опричников не было таких топоров. И никакого храма здесь тогда тоже не стояло!

Троллейбус миновал площадь. Всадники и монах скрылись в сизом выхлопном тумане. Купол остался, но повис в воздухе грудой лимонного желе, утратив всякое правдоподобие.

— Какой, какой, какой же год? — все кинулись к специалисту. Дама в волнении сжала ему руку. Мужчина осторожно выпростал руку и ответил равнодушно:

Я историк средних веков, я их знаю. Какое время сейчас — никогда не интересовался.

…За жёлтыми и бежевыми грязными особняками, обрамлявшими улицу, возносились диковатые пирамиды и параллелепипеды из зеркального, синего и чёрного стекла, тут же беззвучно рушились в облаках чёрного дыма и ореоле чадной копоти, уступая место замшелым избам и известняковым саклям. В небе бесшумно носились туда-сюда стайки летающих тарелок. Наблюдаемые прохожие разделились на три группы: одни, одетые в малиновый плюш и зелёный бархат, тыкали вверх пальцами и гоготали; вторые, во фраках и кафтанах, разбегались по подъездам; третьи, смуглые и в одинаковых оранжевых скафандрах, на небо не смотрели — они деловито ломали асфальт, выкапывали ржавые трубы, переносили их через дорогу и там снова ломали асфальт, чтобы трубы закопать.

Огромные фасетчатые экраны над крышами замерцали и начали изображать полуголых (в колготках и кружевных бюстгальтерах) бородатых мужиков под багровым небом с двумя крошечными лунами; стайка существ с перепончатыми крыльями и зубастыми клювами копошилась среди мятых зелёных помойных ящиков; усатые военные в гусарских мундирах препирались с дородным майором, имевшим красную повязку, блестящую бляху, коричневую кобуру и вытаращенные глаза. Мохнатый парень в медвежьей шкуре вокруг бёдер и с головой бабуина на плечах культуриста тащил в подворотню девицу в розовом платье с оборочками — девица возражала вяло, явно для порядка…

Всё это колыхалось, плыло, постоянно меняло формы, расцветки и одеяния… троллейбус ускорял и ускорял движение, заклубился странный серебристый дым…

— Остановите! — закричали тогда, забарабанили по стеклу водительской кабины. Водитель сидел сгорбившись, безучастный. — Остановите!!! Когда мы? Когда мы, когда?

Тут водитель засмеялся и обернулся. Черты его лица расплывались и смазывались, словно по стеклу кабины текла вода.

— Но вы сам этого всегда хотели! — загрохотал он сквозь смех.

За окнами вспучивался млечный, туманный дым… в его разрывах появлялись: запекшаяся, выжженная равнина с оплавленными руинами… сад красных шевелящихся деревьев… сеть разноцветных звёзд… амфитеатр, полный миллионов неподвижно сидящих людей.

— Вам интересно, «когда»? А когда вам это стало интересно?

Дым распался на алмазные капли. Троллейбус стоял у подножия трибуны, уходившей в бесконечность, рассекавшей багровое небо. Вся она была забита сидящими впритирку людьми в серых балахонах, и у всех были одинаковые, застывшие серые лица с темными провалами вместо глаз.

— Вылезай! — захохотал водитель. — Приехали.

— Приехали…

— Приехали!

А. вздрогнул, водитель стоял над ним и тряс его за плечо. За окном солнце, сползая с золоченых луковиц Новодевичьего, бросало блики в тень крепостной стены. В салоне было пусто, только на полу возле кассы валялась затоптанная схема метрополитена.

Автор приносит благодарность всем троллейбусным маршрутам доисторической Москвы, принимавшим участие в написании этого рассказа.

Свидание

I

Он проснулся от какого-то навязчивого жужжащего звука, немного полежал с закрытыми глазами, чувствуя спиной неудобство: складки простыни за ночь слежались; жужжание стихало и стихло совсем, тут он понял, что оно, собственно, ему снилось, и только теперь, значит, он проснулся окончательно, а сообразив это, он вспомнил о свидании.

Свидание было назначено на десять, у конной статуи Долгорукого, простирающей засиженную голубями длань кукловода к суетным марионеткам на площади, и это было важное свидание, потому что она была самая привлекательная из всех, которые до сих пор и так далее, а раз он проснулся от жужжания, значит, будильник не сработал, значит неизвестно, сколько сейчас времени и не пошло ли все…

Тут он сообразил, что, обдумывая все это, он по-прежнему лежит с закрытыми глазами, и вскочил, одновременно их открывая, мельком обозрел бардачный сумрак комнаты, успел порадоваться: раз сумрак, значит, еще рано, но за окном висели угрюмые индустриальные тучи, и сизый туман смягчал силуэты соседних домов, и он вспомнил, что вот уже много лет Солнце появляется в этом городе только несколько раз в году, и поэтому, хоть он любит этот город и все такое, но время остается неизвестным.

И он запрыгал, натягивая узкие штаны, и заизвивался, вползая в тесную черезголовную курточку, перетяжеленную карманами, молниями и безотносительными металлическими висюльками, и умылся и побрился и почистил зубы за ту минуту, что кофескороварка варила отвратительный бурый продукт, из конспирации называемый жителями этого города «кофе», и поэтому ставший предметом вечной зависти бесхитростных провинциалов, и (это «и» относится уже к «нему», а не к «кофе») заскакал вокруг кухонного стола, хлебая обжигающий напиток, и схватил кошелек, и щелкнув замком, вылетел из квартиры; вслед прощально прогудел электронный страж, вводя в строй рецепторы и охранители (жители этого города доверяли друг другу меньше, чем гвельфы — эльфам… откуда взялись в голове неожиданные эльфы вместо очевидных гибеллинов, он не думал, потому что вообще не думал, потому что спешил).

Он сбежал по лестнице, потому что лифт, как всегда, не работал, лестница была темная, грязная, заваленная мусором, и ступени шатались, но больше ничего не оставалось делать, не сигать же в окно; на площадке шестого этажа два одутловатых переростка с зачесаными назад багрово-зелёными волосами, в черт-те-каких комбинезонах и тяжелых ботинках наскакивали на парня с простым и симпатичным (хотя тоже туповатым) лицом, в плебейских отечественных джинсах: парень держался крепко, переростки размазывали кровавые сопли, но не отступали; за парнем, видимо, что-то было, за подонками не было ничего, кроме жестокого, крысиного упорства, выработанного поколениями жизни в этом городе.

Он мельком подумал, не вмешаться ли, но не успел сообразить, на чьей стороне, как площадка шестого этажа осталась уже далеко вверху, а мимо него поднималась какая-то интеллигентного вида женщина средних лет с огромными сумками, и он рискнул, он спросил ее «который час», и немедленно услышал в ответ визгливое, что вот набрались с утра пораньше, понаехали и пьют, не то что, который час, — который год уже позабыли, живут, как свиньи, девять утра, а он уже вдребодан, и где достать-то успел; женщина еще долго разорялась, поднимаясь вверх, пока не завизжала, достигнув шестого этажа, но он уже не слушал, ибо, во-первых, узнал желаемое, а во-вторых, выскочил на улицу.

Был май; но деревья стояли с какой-то странной листвой, то ли недовылупившейся, то ли полуувядшей, бессильно поникшей и мятой, как всегда в этом городе, по крайней мере, сколько он себя помнил; он вдохнул приторный запах тумана и нырнул в копошащееся, потное чрево троллейбуса, где его прокидало три остановки, где он, налетая на чей — то локоть или наступая на чью — то ногу, бормотал вместо извинений различные другие слова, зависевшие от того, были ли у пострадавшего большие сумки или модные прикиды; первые определялись — «понаехало», вторые — «расплодилось», и все это напоминало классификацию диковинных морских жителей, и сам он выслушал о себе много чего, но не отвечал.

А затем он выскочил из троллейбуса прямо в радужную вязкую жижу, обрызгал какого-то зазевавшегося провинциала, рявкнул на него: «Смотри куда прешь, понаехало!» и слетел в метро, и это был словно иной мир: чистый, светлый, свежий, пока еще хранящий свою первозданность, но заполнен он был пришельцами сверху — расфранченными, потными, злыми, выдыхающими перегар смога, и все они старались затоптать чистоту грязными каблуками и забросать ее бумажками, и только провинциалы опасливо выбрасывали свой мусор в урну: поэтому их узнавали и обзывали по-всякому, а изящные механические уборщики сбивались с лапок, но все-таки устраняли всю грязь; к их корпусам был подведен ток высокого напряжения, иначе их давно забили бы ногами.

Часы в метро показывали без четверти десять, когда он поднялся в город у печального памятника некогда великому поэту, возвышавшемуся неясным столбом, закутанным в голубиные испражнения и окислы меди; у подножия догнивали унылые цветы, окруженные окурками, и какая-то женщина — видимо, ненормальная, — стояла, упершись лбом в гранит, и навзрыд рыдала, все проходили, пробегали мимо, презрительно ухмыляясь, как всегда в этом городе.

Он тоже проскочил мимо, быстро пошел, лавируя меж прохожих, к переходу, где затормозил в разношерстной толпе; все они кинулись бы, не обращая внимания на светофор, но поток машин был особенно плотен, быстр и яростен, машины с удовольствием смели бы нахала, и толпа сникала перед их разгулом, потому что машинная тупость была самоувереннее трусливой человеческой наглости, но вот светофор судорожно замигал и переменил цвет, теперь он покровительствовал пешеходу, и пешеход рванул, отпихивая наиболее слабых особей своего вида.

Толпа несла его с левого края, почти впритирку к ждущим носам машин, тускло поблескивающим радиаторами, тут его внимание привлекла одна допотопная «Волга»: она была черная, на капоте ядовито желтел большой круг, а внутри круга распустил три черных сектора-лепестка стилизованный цветок, и все это было (он случайно помнил, ему довелось пять лет проучиться в университете этого города) — знаком радиационной опасности, а на дверцах машины тем же ядовитым, желтым было начертано «ИСПЫТАНИЯ», и он разок оглянулся, заинтригованный, а когда его выбросило на противоположный тротуар, он проводил взглядом стадо машин, кинувшееся на зов новой светофорной измены, и обнаружил, что радиоопасная «Волга», единственная из всех, не выбрасывает клубов выхлопной мерзости, но тут поле зрения закрыл алый зад насекомого троллейбуса, потом и троллейбус затушевался в сизом тумане, стлавшемся над дорогой, и он снова заторопился, понесся, обо всем забыл, горя только одним желанием.

Мимо проплыла, перевизгиваясь и толкаясь, толпа раскрашенных женщин у какого-то артистического магазинчика; затем — готовая к свалке толпа обрюзгших мужиков и дегенеративных юнцов возле цветочного магазина; затем — непривычно тихая для этого города толпа возле гигантского гастронома, известного как Мекка провинциалов; еще толпы, толпы, толпы… подобно прочим опытным улицепроходцам, он спешил то по кромке тротуара, то по краешку проезжей части, перепрыгивая застойные лужи, увертываясь от крыльев мимолетящих машин, и вот выплыл зеленый Долгорукий, а у постамента — несколько изнывающих фигур.

Да, там была и она, вся такая, с призывными и нетерпеливыми и все, что надо, и даже умная в диапазоне от Ремарка до Маркеса, и даже от макраме до Мураками, хотя последнее сравнение и не могло прийти ему в голову, потому что про макраме помнили только его сорокалетние девствующие тётушки, а о Мураками он вообще никогда слыхом не слыхивал, однако оно пришло в голову (то есть сравнение-то), среди прочих таких же бессмысленных; и он устремился последним рывком, изобразив восхищенную улыбку и метясь приобнять и поцеловать, и тут его что-то мягко толкнуло в спину и рокотнуло, он упал прямо к ее ногам, оборачиваясь в падении и готовясь ударить обидчика, и в одну очень долгую секунду он увидел:

как ее тоже подхватило и бросило на мрамор под Долгоруким;

как остальных людей на площади разметало, подобно мусору;

как где-то за рядом грязных солидных домов, в которых магазины и ночные кабаки и еще много чего, поднялся, вращаясь, завиваясь, ревя, ослепительный столб — длинное, перекошенное Солнце, увенчанное пыльно-пылающей пульсирующей шапкой, и от всего упали резкие тени, такие удивительные в этом бессолнечном городе, и сизый туман рассеялся, и с солидных зданий медленно, тягуче, ломая лепку и кроша колоннады, поползли крыши, а затем здания прорезали трещины, поднялись облака гранитной крошки; все стало пепельно — серым, и только яростно светило сквозь мутную мглу вертикальное Солнце, и дома начали складываться вперед, на него, который лежал на площади под протянутой в мольбе рукой Долгорукого, и пламя становилось все ярче, а грохот все нестерпимее, —

II

…и он проснулся от бесконечного звона будильника и от бестактно лезущего в постель и в глаза солнечного зайччика, проникшего сквозь серую, с коричневыми узорами занавеску.

Он вспомнил свой сон, и непроизвольно содрогнулся, и машинально покосился на томик известного классика — современника, читаный перед сном, и вскочил с постели, бодро запыхтев от прохлады, а потом отдернул занавеску и, щурясь от бодрого солнца, похлопывая себя по плечам, выскочил на балкон, где изобразил несколькими движениями, что делает зарядку; исполнив таким образом свой экзистенциальный долг, он отступил в комнату, накинул халат и снова вернулся, уже просто — постоять и посмотреть, отогнать сонную дурь.

Небо было голубым, в небе было солнце; напротив, совсем близко, были балконы другого белого дома; в квартире, которую венчал один из этих балконов, он знал, жила милая девушка, и по прямой их разделяло всего-то метров тридцать, они часто улыбались друг другу и вообще-то между ними была (как думалось ему в лирические минуты) некая астральная общность, но все как — то не получалось познакомиться; а в тридцати метрах под ногами был дворик с песочницей, там сидели три одинаковые старушки и инструктировали группу заплутавших приезших — основная масса, человечья струя текла от станции электрички, что располагалась с другой стороны дома и оставалась вне поля зрения, но отчетливо слышны были: пыхтение поездов и шуршание множества одежд, шелест множества ног и тысячекратное дыхание…

Вспомнив о девушке напротив, он тут же вспомнил о другой девушке, которая действительно, здесь сон не врал, должна была ждать его в десять у памятника Юрию Долгорукому, а она была хоть и куда милее девушки напротив, но гораздо капризнее, потому что с девушкой напротив он еще не был знаком, а с этой два года не только знаком, но и, словом, опаздывать не рекомендовалось и он стал собираться.

Он смолол и собственноручно сварил себе кофе, зерна которого привез троюродный брат из Аравии, хотя и врал, что купил прямо в магазинчике за углом, но наверняка врал, ведь не было за углом никакого магазинчика, а зерновой кофе в этом городе на самом-то деле давно уже стал привилегией приезжих, способных выстаивать сюрреалистические очереди, но на каждого из приезжих приходилось совсем понемногу зерен, и они все-таки были недовольны; так что брат наверняка привез эти зёрна из Аравии, правда, неизвестно, как брат туда попал, в Аравию-то, но это всё были темы для тягостных ночных раздумий, а сейчас на дворе наблюдалось утро, так что он просто принял душ, и побрился, и побрызгался одеколоном, изготовленным друзьями-аспирантами Химико-Технологического института, а потом он выпил свой кофе (он любил негорячий) и съел бутерброд с сыром, привезенным бабкой из глубин Украины и, наконец, он оделся и выскочил, небрежно захлопнув дверь.

Лифт, мягко взвыв, пятисекундно свез его вниз; там, в подъезде, у батареи спал, положив голову на сумки, некий мужчина — видимо, опоздавший на последнюю электричку; он поправил сползший на кафельный пол полушубок, прикрывавший мужчининские плечи и заспешил наружу, где его встретил смешаный запах солнца, молодой зелени и множества людей, совершающих свое неотвратимое движение, и ему пришлось влиться в этот неспешный поток, лавировать, обгоняя степенных дядей в Монтане и от Версачи, дряхлых старушек с золотыми зубами и молодежь с маленькими глазками, погруженную в мечтания о грядущей крутизне вечерних соблазнов растленного города; его скорость и уверенность выдавали аборигена, вызывая нарекания паломников, но нарекания скользили мимо слуха, привычно и безвредно.

На остановке была давка, как на концерте в Лужниках, колышущаяся толпа выпирала на проезжую часть, подходившие один за другим троллейбусы казались смешными — будто кто-то наивный пытался большими красными губками высушить море; он махнул рукой, остановил жигуленок, быстро влез в него, сопровождаемый мерным осуждающим ропотом, жигуленок загудел и тихо двинулся, раздвигая бампером людей, осаждающих очередной троллейбус со всех сторон.

Вначале они ехали прилично, жигуленок даже рассказал анекдот, но чем ближе к центру, тем безнадежнее становились пробки, красный свет на светофорах горел долго-долго, и все это время через дорогу сплоченно текло, шелестело, несло, ругалось и вожделело, а зеленый вспыхивал на секунду, и этого хватало, чтобы в вихревом движении на тротуаре кого-то опрокинули, кого-то вытолкнули под колеса, вот и милиционер в сером кепи с огромной кокардой латиноамериканского образца, яростно оскалив зубы из-под козырька, уже крутил руки зазевавшемуся автовладельцу, сбившему даму с сосисками в обеих руках и регистрацией в зубах, рванувшуюся на красный свет…

…А они все ехали и ехали в этот город, и чем больше их было, тем меньше они производили у себя дома и тем больше они покупали, а чем меньше они производили и больше покупали, тем больше товара становилось в этом городе, где такой спрос, и тем меньше товара становилось вообще, и в частности у них дома, и — все больше и больше их ехало в этот город…

В конце концов где-то на Садовом он бросил безнадежно застывший жигуленок, расплатился с ним и стал пробиваться в пешем порядке, но и это было все труднее и труднее: солнышко припекало, над толпой вставали потные испарения, пахло морем, куртка прилипала к спине; сказывался пока еще столичный закал, ему удавалось продвижение, но два раза его чуть не занесло приливом в магазин, а один раз отлив больно шарахнул о какой-то из множества МХАТов, тупо и самодовольно раскорячившихся на пути; бульваром ему удалось добраться до площади, большая волна плотных гражданок, вожделеющих сладостей, перенесла его к кондитерскому, дальше стало сложнее, но он все же двигался.

Он так вспотел, что стал скользким, и просачивался между спин и боков, как лейкоцит в капиллярах, а когда разноцветная и разногудящая масса выплеснулась на проезжую часть, превратив автомобили в гладкие неподвижные валуны, захваченные прибоем, он приноровился прыгать с машины на машину, словно переходил болото по кочкам, и наконец-то, с получасовым опозданием, достиг цели, надеясь, что ее тоже задержало толпосотворение, и боясь, что ее затопчут, затискают, изжуют толкучие людские жернова.

Площадь была ловушкой, искатели вещей выдавливались на нее с улицы и из переулков и не могли двигаться больше никуда, только покачиваться и невнятно жаловаться на жителей города, на все правительства мира, на безвещье и малопищье своих малых родин. Толпа все сжималась, плечи вдавливались в животы, груди в головы, и он понял, что последует, и рефлекторным, звериным рывком выбрался наверх, прошел по вопящим головам, вскарабкался по выступающим на цоколе памятника буквам и прицепился к лошадиной ноге, нога была холодная и обгаженая птицами, но это было лучше, чем пот и теснота, и тут он увидел ее.

Она извивалась, и отчаянно пыталась сдвинуться где — то у фонтана, и взобралась на скамейку, и делала ему умоляющие знаки, но он уже ничего не мог; его хотел содрать, как неположенное, какой-то самочинный любитель порядка, он отлягнулся и перебрался на круп, сев в обнимку с князем, а когда он снова посмотрел, ее уже не было.

Тогда он оглянулся и понял, что толпа переставала быть собственно толпою, то есть множеством обособленных человеческих тел; всё слипалось во что-то одно, копошащееся, шевелящееся, ткани одежд расползались и сливались, пузырясь, руки мягко входили в чужую плоть, срастались, и вот уже осталось только море голов, миллионы волосатых голов на теле одного живого покрова, и все эти головы смотрели на него и что-то бормотали, а потом не осталось и их, а только вспучивающаяся, мохнатая, многоглазая масса, ровным слоем покрывшая улицы, выпирающая из окон, шарящая псевдоподиями по крышам, и странны были над всем этим колонны Моссовета, маленькая бело-зеленая церквушка, багряная вывеска «Арагви», кроны деревьев, бронзовый князь-основатель и он, оцепенело прижавшийся.

А потом мохнатый слой, закрывший этот бывший город, взял все, что было можно, и начал вытекать, оставляя пустые прилавки, пустые квартиры, пустые машины, пустые конторы, пустые коробки домов и прочих сооружений, и только один человек висел над бурлением отлива, но когда последняя чудовищная псевдоподия, шкворча и бормоча, оттаскивалась с площади, оставляя обрывки одежд, сумок и оберток, он потерял сознание и упал в отвратительную волосатую массу, стал задыхаться, —

III

…и проснулся от того, что одеяло досадно лезло в рот, и вообще под одеялом было жарко и душно, открыл глаза, разглядывая свой обыкновенный белый потолок, желтеющий обычным подтеком; ему было жутковато вспоминать странный сон, он по какой-то ассоциации припомнил стихи вечно молодого, но уже тридцать лет как скандального столичного поэта, а предыдущий сон тем временем забылся, пронесся алой тенью по дну сознания и пропал, он потянулся и сел, машинальным взглядом увидел, что осталось две минуты до того, как будильник поднимет тревогу, и выключил его.

Шторы развевались, как знамёна, за окном то шумел, то стихал сильный ветер, где-то вдали громообразно ворчало, он встал, подошел к окну, закрыл форточку, увидел дикое, свинцово-иссинее небо с рельефными изломами туч, повисшее над удивительно четкими в предгрозовом воздухе крышами и антеннами противолежащих домов, над тусклыми кронами деревьев, замерших в ожидании очередного шквала; очень далеко замерцало сиреневым, тревожным, и через несколько минут снова донесся ленивый рокоток, готовился дождь, но надо было на улицу, потому что — свидание.

Он вспомнил, что свидание было и в приснившемся кошмаре, и в каком — то там неуютном волоконце сонной памяти было еще одно свидание, но он даже не расстроился из-за таких предзнаменований, потому что его свидание было совсем другим, а она вообще была самой лучшей и единственной, и он много мог бы думать про это, но тут наступали какие-то щенячьи щемления в организме, поэтому он начал быстро собираться, хоть время еще было, но ему хотелось прийти заранее, и пока он шел в ванную, он сочинил, как она будет спешить ему навстречу, а он протянет ей розы.

Он почистил зубы, а возбуждение было таким, что он даже пытался в ходе этого процесса напевать, и ничего не вышло, но, прополоскав рот, он продолжил напевание и растянул его на все время своего туалета, а потом он сварил кофе, хоть и растворимый, но бразильский, и съел что-то, но не обратил внимание, что, оделся и взял зонтик, потому что явно намечался дождь, и тут же сочинил, как — дождь, и она бежит навстречу, и прячется под зонтик, и берет его, конечно же, под руку, потому что иначе под зонтом никак невозможно.

Можно было еще минут десять посидеть, почитать чего-нибудь, но ему не сиделось, он выскочил и даже не стал ждать лифт, побежал вниз, шагая через ступеньку, однажды оскользнулся на каком-то огрызке и чуть не упал, но это не испортило ему настроение, он выбежал на улицу, поздоровался с вечносидящими старушками, ответившими неопределенными доброжелательными звуками, отметил, что почему-то не душно, как обычно перед грозой, но небо нависло еще ниже, решительно готовилось что-то серьезное: на обращенных вниз пиках и склонах тучевых анти-гор появился лиловатый отсвет.

Он прокатился в троллейбусе, кто-то упал на него и принес бурчащие извинения, сам он наступил кому-то на брюки и тоже покаялся, в углу у кассы юная, предположительно разнополая, парочка взасос целовалась, причем предполагаемого парня все время деликатно стучали по плечу и просили передать на билетик; а потом он ехал в метро, и всклокоченный старичок в гимнастерке с тремя медалями пророчил стихийное бедствие от лиловых туч, старичка слушали весело и снисходительно, две пожилые дамы выступили оппозицией и веско заявили, что все дело во вчерашнем многотонном космическом запуске, затем какой-то в шляпе начал обличать неких террористов, но быстро смешался и перешёл на более привычные НЛО; а он прислушивался вполуха и сочинял, как идет смерч, и он хватает ее на руки и героически куда-нибудь уносит, или еще лучше никаких катаклизмов, а просто она идет рядом и улыбается, и глаза золотятся…

Вообще-то он сам себя не узнавал, какая-то скептическая часть сознания изрядно потешалась над солидным, деловым молодым человеком со множеством связей в прошлом и чёткими перспективами в будущем, которого обуревают мечтания, не сделавшие бы чести четырнадцатилетему — под ручку взять! — но странное дело, все остальные части сознания не реагировали на скептическую, и это было так же ново и непривычно для него, как непривычен был для этого города фиолетово — багровый цвет облаков, встретивший его при выходе из метро, поэтому он был погружен в себя, а люди вперили взор в облака, и его столкновения с прохожими участились, ведь и он, и прочие, хоть и по разным причинам, но одинаково не смотрели перед собой — однако на площади он замедлил шаг и огляделся.

Ее еще не было, но было много другого интересного: багровело небо, оттеняя красно-белый Моссовет, который, одевшись в царственный багрянец, начал почему-то вызывать в памяти иностранное, но богатое слово «мэрия»; красные блики, казалось, перебегали и по асфальту, и по крышам домов, даже извечно зеленоватый памятник показался кирпичным; все это не ассоциировалось с кровью, однако площадь была почти безлюдна, все на всякий случай спешили по домам, и было непривычно тихо, даже гром унялся, но тут же, как только он все это понял и увидел — снова зашелестел ветер, небо вдруг еще больше потемнело, стало сумрачно, из горловины переулка показалась она, спешащая, а на мостовую мягко упал багровый предмет.

Это был бутон розы; это была первая капля дождя, забарабанившего по площади, по улице, по оцепеневшему городу минуту спустя; бутоны тут же лопались, пускали корни, растрескивая асфальт, каждый из них оказывался в центре паутины трещин, паутины пересекались и множились, вверх потянулись колючие стебли и темно — зеленые листья, несколько бутонов укоренились на крупе коня и на голове всадника, мгновенно обвив их колючими побегами, дома зарастали на глазах, вместо стен, окон и колонн колыхался покров сотен распустившихся темно-багровых роз, побеги тянулись вверх, переплетались, закрывали город багровым, бордовым, глянцево — зеленым, колючим розовым лесом.

Опомнившись, он рванулся вперед, он хотел рвать руками эти стебли, отсекшие его от единственной, но стебли и листья расступились сами, потому что в них не было угрозы, и они встретились посередине исчезающего города, он взял ее за руку и что-то сказал, а она посмотрела на него и улыбнулась именно так, как он сочинял; одуряюще, сладко-призывно накатывались волны розового аромата, а листья и лепестки сомкнулись над ними и тянулись выше…

Подлинная история драконов

Вы знаете, что у драконов никогда не было крыльев? Кроме того, не было у них ни сияющей броневой чешуи, ни огненного дыхания, ни даже ядовитых кинжальных клыков и когтей. Реальный дракон смахивал на большую и толстую змею со слабенькими лапками, и единственным его физическим оружием служил длинный шипастый хвост.

Однако драконы умели мечтать. Они умели мечтать так сильно и страстно, как и не снилось ни одному иному плотскому существу. Они мечтали об алмазной чешуе, об огненном дыхании… Но прежде всего — конечно, о крыльях.

Причем их мечты обладали такой силой, что прямо влияли на сознание людей и прочих тварей. Страсть дракона искажала восприятие и порождала совершенную иллюзию. Все вокруг видели то, чем дракон так истово хотел стать — свободно парящее в небе сильное, крылатое, прекрасное и ужасное создание.

Далее надо усвоить, что драконы в целом не были ни хорошими, ни плохими. Сейчас их принято скопом считать то хитрыми, коварнейшими чудовищами; то наоборот — мудрым и возвышенным древним родом… то вообще какой-то невнятной «расой по ту сторону Добра и Зла». Но всё это опять-таки иллюзии, измышления позднейших баснописцев.

На самом же деле среди драконов попадались полные мерзавцы и благороднейшие личности; злобные тупые уроды и просветлённые мудрецы; вояки и трусы; распутники и однолюбы; чахнущие над золотом стражи сокровищ и отъявленные транжиры… и так далее. В этом смысле драконы не отличались от представителей другой разумной расы, делившей с ними Землю. Чтобы представить «моральный облик» среднего дракона, среднему человеку достаточно изучить свой собственный облик.

Именно это вызвало Великую Войну. Люди больше всего не любят и сильнее всего стремятся уязвить именно тех, кто на них похож. А если возникает ситуация «мы очень похожи, только те, другие, чуточку лучше» — нелюбовь перерастает в ненависть, а уязвление — в уничтожение. Если евреи были бы зелёными трехглазыми ящерами — Гитлер ограничился бы велосипедистами, и вся история Европы пошла бы по другому пути. Если мужчины (или женщины) были бы небольшими пушистыми осьминожками, легко умещающимися в дамской сумочке (или за мужской пазухой) — то вся история человечества…

Однако не будем отвлекаться. Так вот, драконы выглядели именно что «чуточку лучше». Их иллюзорное совершенство сыграло в данном случае роковую роль. Совсем как люди — но при этом ещё и крылья? Да по какому праву?

Наверное, если бы они показались людям в истинном своём неромантичном виде — всё могло бы обойтись. Но дракон не может не мечтать о крыльях. Это его убьёт вернее и мучительнее любой болезни или раны. Поэтому Война стала неизбежной.

Ради такого святого дела человечество выпестовало два типа драконоборцев. Первые — возвышенные герои, посвятившие жизнь служению. Они с малых лет готовились вступить в роковое сражение с сияющим, огнедышащим, ужасающим летучим Врагом… Разумеется, эти достойные люди крайне редко добивались успеха. Целясь в небо заговорённой стрелой или отражая потоки пламени зеркальным щитом, очень легко пропустить обыденный, но весомый удар упомянутого ранее шипастого хвоста. Имён подобных храбрецов история практически не сохранила.

Куда больше преуспели драконоборцы простые и практичные. Многолетний прогресс культуры и цивилизации породил деятелей, полностью невосприимчивых к любым мечтам, иллюзиям, высоким желаниям, идеалам и прочим посторонним вещам. Даже у австралопитеков имелся какой-то зачаток духовной жизни, намёк на стремление к чему-то странному — и в эту нишу властно врывались мечты драконов, творя в крошечном мозгу изумлённой обезьянки высокий образ Повелителей Небес.

Но в мозгу успешного человека нового типа никакая мечта поместиться не могла. Ей там не за что было зацепиться.

Значит, эти люди видели реальный облик драконов. И поступали с ними соответственно. Потом они, конечно, врали в кабаках и княжеских теремах, всячески приукрашивая силу поверженного врага. Однако истина всё равно пробивается наружу сквозь пласты легендарно-мифического бахвальства. Достаточно внимательно перечитать описание «подвигов» Сигурда и Беовульфа, чтобы в этом убедиться. О крыльях там нет ни слова, ибо в сознании такого рода персонажей «крылья» ассоциируются не с полётом, славой и красотой, но исключительно с куриным барбекю.

Столь успешные драконоборцы (в отличие от героев-неудачников первого сорта) вскоре сильно размножились и расползлись по лику Земли. Когда закончились почти все драконы — выяснилось, что иммунитет к мечтам очень полезен и в отношениях между представителями человеческого рода. Именно потомки людей, никогда не желавших странного, сейчас составляют основную (и самую успешную) часть населения планеты.

Но ведь это — невысокая цена за избавление от иллюзий, верно?

Только… неужели вам никогда не бывает жаль, что никто в подлунном мире уже не будет так сильно и страстно мечтать? Никто больше не напугает людей — но и не покажет им идеал гордости, полёта и стремительной красоты. Да, нет больше страшного морока — огненного дыхания, ядовитых клыков и кинжальных когтей…

И крыльев тоже больше ни у кого нет.