Конечная станция

Глава 1

"Рубикон перейдён…"

"Больной гегемон мира: по темпам агрессии, страны коалиции перегнали даже..."

"Эпоха дегенератов, наступившая в странах коалиции, прорывается..."

"Список военных провокаций - наш эксперт"

"Военные корабли стран коалиции бессовестно нарушают наши территориальные воды - кольцо ссужается"

"Генштаб ВС сделал последнее предупреждение"

"Его Превосходительство Господин Президент заявил: "Страны коалиции подготавливают глобальный удар..."

"Его Превосходительство Господин Президент направил яростный протест странам коалиции. Они должны жестоко ответить..."

"Его Превосходительство Господин Президент предупредил страны коалиции…"

"Я подарю вам рай!" - читайте сборник цитат и шуток Его Превосходительства Господина Президента...», цена такая-то...

Ну всё, понесло. Стоит поисковику выйти на слово Президент, и он будет гнать новости, только связанные с Его Превосходительством. Чего там... если просто по неосмотренною задать слово "Его", и поисковик уже зашкалит. Сегодня на имени Господина Президента можно делать неплохие деньги: писать картины, снимать документалки, выпускать книги... Вот, например: "Детство и юность покорение трущоб". А ведь писал даже не официальный биограф главы государства, а невесть кто. Конечно, там всё в возвышенном духе, героизм, проникновение в истину, и прочий понос, но всё высосано из пальца; и это пошло в печать, это выпустили, и вовсе не потому, что это духовно, или поддерживает правительственную линию, а потому что это читается, читается с упоением, жадно, в захлёб. В книжных магазинах полки заставлены, а в интернетовских – в первых рядах. Вообще складывается ощущение, что Его Превосходительство не существует, а существует некий мем о нём, такая совокупность выдумок и фантазий, но с чёткой линией восхищения, как о боге, которого никто никогда не видел, но все знают, что он крутой и посвящают ему свои панегирики.

Зарастро выключил смартфон, перевёл взгляд на окно вагона. Окно было полностью замызгано чем-то непонятным и мутным, причём замызгана была именно внутренняя сторона между стёкол. Стёкла были непроглядны, но за окном, итак, ничего не было видно, там стояла ледяная хмарь раннего декабрьского вечера. Толи окно замазали специально чем-то белесым, так сказать, необходимые предосторожности, бельмо на шкодливые шпионские глаза. И это, скорее всего, не установка сверху, а собственная инициатива работников депо. Тут никаких постановлений уже не надо, страна до умопомрачения обуяна паникой перед проникающими дегенератами, и каждый патриот, каждый законопослушный гражданин считает своим долгом обязательно принять надлежащие меры борьбы с названными врагами, и главное демонстративно в этом преуспеть.

А может всё банально просто и то всего лишь вагон настолько старый, что его уже буквально заливает во все щели каким-то белесым дерьмом с крыши. Нового же сейчас почти ничего не производят. Вот и скрепит старая коробка, расползается, и всё в ней исцарапано, и зашаркано, дерматин на сиденьях изрезан или полопался со временем, а поролон выжран клочьями чьими-то голодными жопами. Где-то его ещё старались заклеивать скотчем, а потом всем стало просто наплевать. Углы и щели густо забиты чёрной липкой патиной, и не в коем случае не притрагивайтесь к ней, если не хотите заработать дезинфекцию или сальмонеллу. Тут вообще ни к чему не желательно притрагиваться...

Вагон покачивало, с сердечным стуком колёса отбивали свои судьбоносные дам-дам дум-дум,.. дам-дам дум-дум,.. отбивали с убыванием, состав приближался к станции. Вероятно, за окном уже медленно проползает городская черта, но огней города не видно. Ничего не видно – хмарь. Хотя не так уж и поздно. Там, за окном, сейчас либо торчат из раннего снега чёрные приведения развалин заброшенных хозяйств, либо лежит индустриальный район, который делает себя невидимым для воздушного налёта, а может и жилые кварталы. Люди боятся ковровой бомбёжки. Они в самом деле верят, что их будут бомбить, гасят свет, наглухо задвигают чёрные драповые шторы, сидят в темноте и экономят, так как если не экономить на всём, то будет совсем плохо. Иногда, бывает, выбивает электроэнергию, но власти всегда стараются быстрее исправить поломки. Это единственные поломки, которые власти стараются исправить порасторопней, потому что электричество нужно для телевизоров, потому что народ должен смотреть свои новости, потому что по новостям скоро будут транслировать пламенную речь Его Превосходительства Господина Президента, и он сотый раз напомнит о том, что страны коалиции загнивают, у них демонстрации и забастовки, но дегенераты просачиваются, и надо плотнее смыкать ряды, и что очередная африканская страна стала нам союзницей и готова обмениваться секретными технологиями, и то, что в той-то или той-то губернии в этом году, или в прошлом, или три года назад собрали рекордный урожай брюквы. Хотя уже декабрь, но по новостям любят повторять старые новости месячной, а то и годичной давности. Господи, как я устал от новостей. Как мы все устали от новостей. Столько лет одни новости, только новости. Нет больше в стране любви, сострадания и красоты, об этом больше никто не думает, не модно это, не современно, забрали это у народа. Точнее, всё это есть, но всё это без остатка проектируется только на Его Превосходительство Господина Президента. Наш Прометей, герой на фронте политики, борец за счастье нации. После того, как Господин Президент подарил народу вакцину с вечной молодостью, он утвердил себе вечное правление. Старость труслива и осторожна, старость – это демпфер запальной молодости. А теперь горячим стал народ, вздорным. Исчезла в нём старческая сдержанность. Сто раз отмерять теперь уже никто не хочет. А они, интервенты, монополисты, наложили эмбарго на наши ресурсы, чтобы разорить нас, чтобы задушить, но этого им мало. Они подогнали корабли к нашим границам, затянули туже кольцо блокады, готовятся к захвату, хотят поработить нас, присвоить себе наши ресурсы, поделить нашу землю... Поработить нас - об этом говорят с экрана на полном серьёзе, и это в двадцать первом веке.

А недавно вычитал интересную штуку из рубрики науки, что в странах коалиции успешно осваивается всеми видами индустрии дешёвый, синтетический и экологически чистый энергоисточник и уже через десяток лет выброс углекислого газа в атмосферу снизится до нуля процентов. Писавший эту новость, либо скрытный дегенерат, либо круглый болван, который, сам того не ведая, раскрывает народу главную государственную тайну, а именно оглашает реальные причины бедственного состояния нашего государства. Для тех, кто имеет разум, да поймёт, что нет никакого эмбарго, нет никакой блокады и кораблей коалиции, нарушающих наши территориальные воды, нет и земля наша им тоже ни к чему... Они используют синтетический энергоисточник и внедряют его во все сферы производства. Им наши ресурсы просто не нужны! Но наш Прометей шантажирует их, потрясая ядерной бомбой, с угрозами пытается толкнуть им то, чего им у нас покупать не хочется...

- Сударь, что вы уставились на меня! - завизжал голос.

- Что?.. - не сообразил Зарастро.

- Что вы смотрите на меня?

- А?..

Зарастро вдруг уловил себя на том, что всё это время целился на сидящую напротив женщину, точнее на одну из перламутровых пуговиц на её пальто. В раздумьях, он сконцентрировался на яркий блестящий объект, как на объект медитации.

Дама была женщиной манерной, одной из тех, кто любит педикюр и слово "гламур", в губах обязательный ботокс, кожа не к зиме слишком смуглая, не то подзагорелая в соляриуме, не то припудрена чем-то тёмным, а взгляд выпаливал крайнюю возмущённость. В ней было что-то птичье. У таких женщин всегда есть что-то птичье, и острый нос, как клюв, высоко вздёрнутые брови и круглые выпученные глаза, что-то такое от глупой курицы, склочной и суетливой. Своей напыщенностью она пыталась показать, что происходит де из семьи состоятельной, так сказать, золотого среднего класса. Ещё бы, только люди имеющие лишние деньги могут позволить себе билет на купейный вагон. Остальные, малоимущие, давно уже пользуются плацкартном. Однако Сумочка у дамы, ну кто бы подумал, от неподражаемой Гермес Тедди Блейк, со свисающей от ручки кармашком для ключика, скорее всего африканская подделка, которую дама приобрела на южном морском курорте ещё до объявления блокады. Сумочка старая, уголки потёрты и в одном месте ручка уже чинилась. Нищает средний класс, катастрофически нищает. Дама прижимала к груди собачку, вертлявого пекинеса. Прижимала она его так, словно то было невесть какое сокровище, которое Зарастро намерен отобрать. Пекинес гневно обнажил мелкие острые зубки и гавкнул на Зарастро в такт хозяйке.

- П-простите, мадам, я задумался... Я не имел ввиду ничего такого... - начал отпираться Зарастро.

- Задумался он! Извращенец! - визжала дама. Пекинес гавкнул следом.

- Мне очень неловко, правда, приношу мои извинения...

- Нужны мне ваши извинения! Что я на них куплю?!

Зарастро начал скучать. Он опустился на спинку вагонкойки и закрыл глаза. Дама продолжала причитать, но Зарастро не слушал. Он не хотел больше отпираться и что-то доказывать. Он устал доказывать и отпираться, он по опыту знает, что в этом нет толку. Обозлённый стал народ, собачатся по любому поводу. Они не хотят ничего слышать, они хотят только мстить, мстить за свою затхлость и слабоумие, за свою загубленную жизнь, за непроглядное и уже уничтоженное будущее своих детей. И мстят ближним, мстят каждому, сугубо от злости, слепо, выплёскиваясь из недр инстинкта.

Но наш Прометей знает кому надо мстить действительно, и мстит, время от времени гремя по новостям маленькими победами в заварушках у маленьких соседей. И тогда толпа начинает захлёбываться от восторга, радуется чужой беде, словно своему личному успеху, чувствует свою общность, даже любовь друг к другу и к ближнему, и счастлива, как после наркотика, который вдруг ввели в вену. Месяца два на главной площади у президентского дворца, с неистовым патриотизмом будут греметь концерты, будут проводиться несанкционные митинги в честь поддержки главы нации, и потрясая гневными кулаками, с пеной у рта, толпа будет реветь: «Отомстили! Уж, отомстили!» А потом снова всё зачахнет, промокнет и отяжелеет от дождей, зальётся грязью. И лишь на телевидении, на многочисленных телешоу продолжится расцветать ненависть, вплоть до того, что одержимый воодушевлением ведущий торжественно восклицает: «Вы хотите превентивного ядерного удара по недружественным странам?! – Да! – неистуют в ответ опьянённые зрители. – Вы точно хотите превентивного ядерного удара?! – ДА!» Мы сошли с ума. И ни одна новость, ни одно мнение с той, другой стороны, которую прозвали коалицией, не просачивается к нам через кольцо блокады. Блокады нашей же цензуры. Уже несколько лет, как мы отключены от мирового интернета... Господину Президенту переживать нечего. Не многие читают рубрики науки, и даже те, из которых читают, не каждый получит четыре складывая два плюс два... Господи, хоть бы жахнули уже. Не мучили бы народ неопределённостью. Жахнули бы от души, покончили со всей этой эпидемией бешенства и медленным умиранием. Ожидание невыносимо...

Тяжёлые колёса загрохотали стальной дробью, вагон закачало, полки затрещали, состав жёстко скакал по стрелкам. Зарастро приоткрыл глаза. Дама уже успокоилась и влезла носом в свой смартфон. Лицо таких женщин имеет только одно выражение: ты птица не моего полёта, я для тебя недосягаема - и не мечтай. Краем глаза она заметила Зарастро взгляд, потому что, внутренне чему-то улыбаясь, она растянула ботоксовые губы в утиный клюв. Её пекинес сжался комочком у её попки, стараясь просочиться под хозяйку, нервно трясся и всё ещё недоверчиво скалился на Зарастро.

За белесой размазнёй на окне начали изредка проскакивать отдельные огни. Сейчас в купе может быть кто-то подсядет и Зарастро придётся потесниться, а то и вовсе полезть на верхнюю полку спать. Там уже сложена стопка постельного белья, а в углу смотан матрас. А в плацкарте уже и такого не выдают. Но скорее всего никто не сядет. Теперь в ту сторону едет не каждый, бояться, что туда будут бить в первую очередь. Все только бегут оттуда, бегут в провинции, на периферию, в глубинки. Люди настолько напуганы, что бросают нажитые места, квартиры, особняки и бегут из городов, бегут инженеры и профессора, медики и учёные, бегут специалисты и образцовые работники, бегут те, у кого на побег ещё нашлись средства - тот самый "золотой класс", на котором держится вся индустрия. И за их спинами, за ещё неостывшими следами вся эта индустрия низвергается в коллапс. Перестаёт выпускаться даже то, что вчера ещё казалось неиссякаемым. Экономика катится под откос. Блестяще раскрученная машина пропаганды набрала такие обороты, что превзошла саму себя, а теперь обескураженно пожинает неожиданный побочный эффект. Хотя такой ли он неожиданный? Их предупреждали, неоднократно предупреждали. Экономисты, настоящие экономисты, а не дворцовые лизоблюды. Они сумели предсказать до какой беды приводит слишком завышенные дозы наркотика под названием патриотизм. Однако сдавать пары уже поздно - любое послабление выведет, до предела напряжённое население, из-под контроля и последствия могут оказаться более чем непредсказуемыми. Впрочем, меры принимаются. Беженцы и переселенцы официально получили статус "дезертиры" и объявлены приспешниками дегенератов. Но людей это не останавливает, они изворачиваются и покупают лицензии на освоение малонаселённых мест, для укрепления стратегического потенциала оных. Да-да, ведь коррупционная система тоже раскручена по полной. Таким образом вчерашние предатели одной печатью на бланке с золотым гербом превращаются в пламенных патриотов, вступившие на нелёгкую военную службу во благо отечества. Глупцы. Ежели жахнет, ну выживете вы в своих норах в горах и лесах, но через месяц туда долетит радиоактивный дождь, наступит ядерная зима и вы начнёте медленно умирать, вариться в собственном соку, свернувшись клубочком на своих провонявших койках. Если жахнет, то уже не выживет никто, кроме ваших тараканов...

- Сударь, что там происходит?

- Что, мадам? - неожиданно спохватился Зарастро.

- Мы уже долго стоим на какой-то станции и почему-то не двигаемся. А вы смотрите в окно... Что там происходит? - повторила дама. - Окно мутное, я ничего не могу разглядеть?

Действительно, состав задержался на станции дольше положенного времени. Самой станции не разобрать, как и надписи названия населённого пункта, однако напротив окна светилось большое прямоугольное табло, вероятно рекламная вывеска, на её фоне мелькали чьи-то тени, с улицы доносились голоса. Но удивительно, что Зарастро даже не заметил, как перестали стучать колёса, бренчать стальными тарелками амортизационные буфера, ничего не колотило не трещало, и по вагону уже давно замерла невероятно прозрачная тишина, так что отчётливо было слышно, как за стенкой скрепит койка и бубнят и где-то, совсем в другом конце, зашёлся сухим кашлем хронический астматик.

- Я тоже, мадам, ничего не вижу, - сказал Зарастро.

- Ну так сходите, спросите - чего там! Вы же мужчина, в конце концов.

Зарастро не хотел выходить из купе. Чего ради? Сказать НЕТ этой склочной курице, и сказать надо зычно, с напором, пусть глубже просядет на своём сиденье, утонет там со своим пекинесом. Сейчас с людьми нужно говорить именно так – приказывать, даже не указывать, а именно приказывать, лаять, брезжа слюнною, - чтобы место знали, чтобы не высовывались. Сегодня в обществе нет равных, а есть иерархия, пирамида власти, или ты над ним, или он над тобой... И Зарастро стало противно, что он такой же, что он тоже часть этой ненавистной пирамиды, что вот он тут сидит и думает, что рычать надо на всех, и на дам надо рычать, и на пекинесов. Собачиться, как все! Собачиться злейшей собакой среди таких же собак! Тошно! И только поэтому, он не стал отнекиваться и рычать.

Своего пекинеса дама уже взяла в охапку. Он всё ещё оттопыривал верхнюю губу и скалил маленькие зубки. Зарастро показалось, что на этот раз пекинес заискивающе улыбается. За хозяйку старается, подхалим.

Зарастро поднялся и вышел, запоздало вспомнив о своём чемодане и пальто, что повесил у дверей на крючке. На сегодняшний день никому доверять нельзя. Даже от такой солидной дамы вполне ожидаемо, что она может тронутся соблазном и опуститься до вагонной воровки. Но возвращаться Зарастро не стал. Подозревать и контролировать, это тоже условие этой кривой пирамиды.

В коридоре к окнам прижимались какие-то серые личности, молчали, утопая в смартфонах, набирали себе дозу духовной информации. Из тамбура тянуло табаком. Из некоторых приоткрытых купе, из душных внутренностей, на него таращились любопытствующие глаза.

Дверь на перрон была отперта и на Зарастро ударил залп морозного воздуха. Зарастро вдохнул полной грудью. Хорошо-то как. Было тихо, только далеко, за домами, на неведомой улице гудела машина. Перрон был толсто покрыт свежим снегом, местами уже утоптанным. Они стояли на третьем пути. Но первые привокзальные были свободны. На улице темно, не горел ни единый вокзальный фонарь, перрон освещался только светом из окон вагонов. Однако чистый снег скупо обелял пространство, выталкивая из бледной своей плоти мрачные громады жилых построек. Рядом находилось здание вокзала. Над карнизом, поверх большой двустворчатой двери висела вывеска с названием населённого пункта, но света от вагонов там уже было недостаточно и название казалось чёрной кляксой на сером фоне. Высокие ажурные окна вокзала были наглухо заколочены фанерой, на ней рваными клочьями теснилась бахрома частных объявлений.

А ведь и тут не было никакого указания свыше, никто не советовал и не выдавал резолюций, вот, мол, заколотить все окна. Всё делается стихийно, но планомерно, так сказать, выделить драматизм времени. Необходимые инструкции подаются по всем доступным СМИ, с телеэкранов и интернета. Подаются не принуждённо, напутственно, как обязательным аккомпанементом любой информации, тем гуще пополняя информационным смогом и без того уже до предела загаженную тревогой атмосферу страны. Ну да, войны сегодня ведутся ракетами, и никакая фанера не остановит взрывную волну ядерного удара, зато людям сделано напоминание. Чего плохого в том, что граждане лишний раз перестрахуются?..

Большое светящееся рекламное табло оказалось большим портретом Его Превосходительства Господина Президента. Лицо главы государства светилось лёгкой, такой едва поддёрнутой улыбкой. Вероятно, фотограф пытался придать этой улыбке сходство с улыбкой незабвенной Моны Лизы, но на выбритой до блеска и пожелтевшей от сытости, голове Его Превосходительства эта улыбка читалась не ласковее хитрой ухмылки людоеда. И тем зловещее и как нельзя кстати гласила размашистая подпись под вислыми щеками нового миссии: "Я подарю вам рай!". О-о, это не ставшая притчей во языцех шутка, это уже прямой намёк фанатика сектанта своей одураченной пастве. Могилу — вот что он подарит. Как же тошнит от этой физиономии. Везде эта физиономия с тонущими в жире маленькими поросячьими глазами. Даже тут на перроне при всей этой повальной ксенофобии перед авиаударами, администрация вокзала не проявила осторожность, не обесточила светящееся табло, с полным пониманием того, что портрет президента уж точно не обозначен в планах воздушных атак неприятеля и, разумеется, никак не выдаёт никаких стратегических объектов. Окна заколотят, с фонарей повыкручивают все лампочки, но портрет пусть горит, пусть режет через ночь своё сияние Его Превосходительство Господин Президент! Вы что? Это икона! Обесточить такое, всё равно, что затушить лампадку!..

По перрону, скрепя снегом побежал молодой работник вокзала в жёлтой рабочей куртке.

- Сударь! - позвал Зарастро. - Сударь, не подскажете, чего стоим?!

Работник обернулся, коротко задержался чёрным силуэтом на фоне светящегося лица Господина Президента, пожал плечами.

- Сигнала нет! - буркнул работник и побежал дальше.

Из глубины вагона донеслось писклявое поскуливание пекинеса. Заскулил он не так, как если бы на него опустилась широкая задница хозяйки, а тоскливо, жалея свою собачью жизнь. В такт ему подхватили местные городские собаки, заработал древний инстинкт, завыли, словно волки на луну, предупреждая друг друга о недобром. С чего бы это? Но мгновение спустя всю эту ночную собачью какофонию, с небольшим разгоном, смёл новый, неистово рвущий уши, протяжный вой заводской сирены. Вой, который не спутаешь ни с одним другим, вой нагнетающий ужас и заставляющий суетиться, тот самый вой, который знаком из фильмов о войне - воздушная тревога.

Учение - подумал Зарастро. Им мало демагогии с экранов телевизоров, им мало намёков с замазанными или заколоченными фанерой окнами. Они хотят лишить людей и послетрудового отдыха, хотят заставить срываться с места, выскакивать из кресел и кроватей и бежать в подвалы в подземку. Они дрессируют людей, бесконечным вездесущим запугиванием дрессируют, как собак. Лежать! Сидеть! Фас!..

И вдруг мир стал белым. Яркий свет вонзился во все пределы, проник во все бреши, залил болью глаза. Зарастро мгновенно прижал ладони к лицу и зарычал. Даже с плотно закрытыми глазами он продолжал видеть, и мир теперь был кроваво красным с бешено пульсирующими разводами. Каждая вспышка пульса болезненно била по стенкам глазных яблок. Лицо и руки окатило теплом. Пару секунд позже боль спала и Зарастро рискнул раздвинуть пальцы, жмурившись, осторожно посмотрел через щель. Свет медленно отступал, как отступает от берега вода после нахлынувшей волны, и теперь снова стали проясняться заснеженные очертания перрона и вокзальных строений. Не ослеп, и это уже хорошо.

Подымающаяся ядерная сфера, словно мировая лампа, яростно освещала город. Снег рефлектировал до режи в глазах. Железнодорожный работник, серой мышью, бросился через пути за потухшую рожу Его Превосходительства, за здание вокзала, куда-то в чёрную тень. Его пример, как команда, и Зарастро сорвался с места, слетел со ступеней вагона в выбеленную пустоту. Ноги воткнулись в заснеженный перрон. Тут главное, не смотреть в сторону огненного шара, яркость которого равна яркости звезды Сириус. Световая вспышка обескуражила и забрала время. Много времени. В первые четыре секунды эта вспышка расплавит всё вокруг в радиусе двух километров. Зарастро мигом проскочил перрон и спрыгнул на рельсы второго пути. Через десять секунд огненная волна сметает и сжигает уже в радиусе пяти километров. Зарастро, ведомый инструкцией на случай апокалипсиса, не раздумывая забился в угол между бетонным парапетом и рельсами, вжался в тень, хотя понимал, что толщина бетона не обеспечит достаточной защиты и в целом смысла хоронится нет - свою смертельную дозу облучающей радиации он уже получил в первый же миг взрыва. Но звериный инстинкт требовал самосохранения и Зарастро втирался в бетонный угол, впрессовывался в снег в холодный щебень, в землю, и туда, куда не могло пробиться тело, рвалась душа, как вода сквозь камни и песок, всё дальше – в глубину. Ещё секунда, другая и придёт плазменный тайфун. Зимний холод немного остудит пламя, но тем больше будет ударная сила. Тайфун сдует вагонный состав, как игрушечный, и здание вокзала со всем своим фанерным щитом разлетится в огне, словно пылающий спичечный домик. А надежда молит - если эпицентр взрыва был дальше десяти километров, то не сварюсь заживо и может протяну дней шесть. И жаль, что пальто в купе оставил, достанется спине калёным воздухом. Сирена всё ещё продолжала надрываться. Зарастро до боли зажал уши руками, не из-за сирены, а чтобы уберечь барабанные перепонки от приближающейся звуковой волны, и глаза он крепко зажмурил, дабы не дать им опалиться. Перед ним всё ещё плыли кровавые разводы, но в зажатых ушах стало тихо, лишь было слышно, как внутри человека гудит жизнь биллионов живых клеток, как пульсирует кровь под дикими ударами сердца и где-то, на задворках слуха, умирала сирена, сражённая-таки электромагнитным импульсом. А в голове колотила мысль: "Они всё-таки решились на это! Безумные, они всё-таки решились!"

Pforzheim 2018